*3522. Античная философия. Общий обзор

[Мудрый Философ]

9TRtndCn33o&feature

Содержание темы

1 страница

#01. Мудрый Философ. Античная философия. Общий обзор
#02. Википедия. Античная философия
#03. Δημόκριτος. История философии
#04. Δημόκριτος. Греческая философия
#05. Δημόκριτος. Источники. История философии у древних
#06. Δημόκριτος. Новые пособия
#07. Δημόκριτος. Возникновение греческой философии: мнимое восточное её происхождение
#08. Δημόκριτος. Исконные источники греческой философии
#09. Δημόκριτος. Характер и ход развития греческой философии
#10. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №2
2 страница
#11. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №3. Часть 1
#12. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №3. Часть 2
#13. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №4
#14. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №5. Часть 1
#15. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №5. Часть 2
#16. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №6
#17. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №7
#18. Мудрый Философ. Курс лекций "Античная философия". Лекция №8.
#19. Философский штурм. Античная философия: логическая схема развития
#20. М.В.Черников, профессор. Философия. Античная и библейская мировоззренческие парадигмы: сопоставительный анализ
03 страница
#21. Русская историческая библиотека. Источники античной философии
#22. Новая философская энциклопедия. АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ
#23. Новая философская энциклопедия. ДОКСОГРАФЫ
#24. Filosof.historic.ru. Проблема изложения античной философии: концептуальный и исторический подходы
#25. Filosof.historic.ru. Источниковедческие и общекультурные барьеры
#26. Filosof.historic.ru. Хронологические рамки
#27. Filosof.historic.ru. Периодизация античной философии
#28. Вanauka.ru. Античная философия
#29. Filosof.historic.ru. Три этапа исторического развития античной философии. Введение
#30. Filosof.historic.ru. Пребывание (μονη). Начало античной философии
04 страница
#31. Filosof.historic.ru. Мудрецы и ученые
#32. Открытая реальность. Классический период
#33. Filosof.historic.ru. Расширение философской проблематики, дисциплинарное членение и техническое оснащение философии
#34. Filosof.historic.ru. Интеллектуальный кругозор античной философии на этапе пребывания
#35. Filosof.historic.ru. Заключение
#36. Filosof.historic.ru. Основные понятия и проблемы античной философии. Введение
#37. Filosof.historic.ru. Бытие и становление. Знание о бытии и истине
#38. Filosof.historic.ru. Цель. Благо. Благо и космос
#39. Filosof.historic.ru. Сущность
#40. Filosof.historic.ru. Единое и многое
05 страница
#41. Filosof.historic.ru. Предел и беспредельное
#42. Filosof.historic.ru. Деятельность-действительность и возможность-способность
#43. Filosof.historic.ru. Число как сущее
#44. Filosof.historic.ru. Единица и двоица
#45. Filosof.historic.ru. Мера. Математическое и идеальное число
#46. Filosof.historic.ru. Число и величина
#47. Filosof.historic.ru. Разум. Структура познавательных способностей
#48. Filosof.historic.ru. Воображение и промежуточные сущности
#49. Filosof.historic.ru. Созерцание. Теория и праксис
#50. Filosof.historic.ru. Природа, искусство и техника
06 страница
#51. Filosof.historic.ru. Иерархия наук
#52. Filosof.historic.ru. Космос и движение
#53. Filosof.historic.ru. Материя
#54. Filosof.historic.ru.Двойственность в материи
#55. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 1. Возникновение философии у греков
#56. Античная философия. Лекция 2. Почему возникла философия?
#57. Елена Павлова. Восточная и Античная философия: сравнительный анализ

[Википедия]

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BD%D1%82%D0%B8%D1%87%D0%BD%D0%B0%D1%8F_% D1%84%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D0%BE%D1%84%D0%B8%D1 %8F
Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Античная философия — философия античности. Подразделяется на древнегреческую и древнеримскую (конец VII в. до н. э. — VI в. н. э.), от раннеклассической философии до 529 г., когда указом императора Юстиниана была закрыта последняя философская школа в Афинах. Традиционно первым античным философом считается Фалес, а последним — Боэций. Античная философия сформировалась под влиянием и воздействием предфилософской греческой традиции, которую условно можно рассматривать как ранний этап самой античной философии, а также воззрений мудрецов Египта, Месопотамии, древневосточных стран.

Содержание

1 Периодизация по смене основных проблем
2 Хронологическая периодизация
2.1 Ранняя классика (Архаика)
2.2 Классика
2.3 Эллинистическая философия
2.4 Римская и позднеантичная философия
3 Литература

Периодизация по смене основных проблем

Выделяют следующие периоды:

Натурфилософский (главная проблема — проблема устройства мира, проблема первоначала). Соседство-соперничество нескольких школ;
Гуманистический (смена проблематики от природы к человеку и обществу). Школа софистов, Сократ;
Классический (период большого синтеза). Создание первых философских систем — весь круг философских проблем. Платон, Аристотель;
Эллинистический (центр перемещается из Греции в Рим). Соперничают разные философские школы. Проблема счастья. Школы Эпикура, скептиков, стоиков;
Религиозный (развитие неоплатонизма). В сферу философских проблем добавляется проблема религии;
Зарождение христианской мысли, монотеистической религии.

Хронологическая периодизация

Предфилософская традиция (VIII—VII вв. до н. э.)

Акусилай · Гомер ·
Гесиод · Лин · Мусей · Орфей · Ферекид · Эпименид
Натурфилософия (VII—V вв. до н. э.)

Милетская школа (Фалес · Анаксимандр · Анаксимен)

Пифагорейцы (Пифагор · Алкмеон Кротонский · Архит · Тимей Локрский · Филолай)

Элеаты (Ксенофан · Парменид · Зенон Элейский · Мелисс)

Школа Гераклита (Гераклит · Кратил)

Школа Анаксагора (Анаксагор · Архелай · Метродор Лампсакский)

Атомисты (Левкипп · Демокрит · Метродор Хиосский)

Вне школ (Эмпедокл · Диоген Аполлонийский)
Софисты (V—IV вв. до н. э.)

Старшие софисты (Протагор · Горгий · Тисий · Антифонт · Продик · Гиппий Элидский · Ксениад)

Младшие софисты (Фрасимах · Калликл · Критий · Ликофрон · Алкидам

Классический период (V—IV вв. до н. э.)

Сократ

Платоники (Платон · Спевсипп · Ксенократ из Халкидона · Полемон · Крантор · Кратет Афинский · Клеарх)

Мегарская школа (Евклид из Мегары · Стильпон · Диодор Крон · Евбулид · Клиномах)

Киники (Антисфен · Диоген Синопский)

Киренаики · (Аристипп · Арета Киренская · Аристипп, сын Ареты · Феодор-Атеист · Гегесий · Аникерид · Эвгемер)

Элидо-Эретрийская школа · (Федон из Элиды · Плистен из Элиды · Менедем)

Другие сократики (Главкон из Афин · Кебет · Критон · Симмий · Симон-кожевник · Эсхин)

Перипатетики (Аристотель · Теофраст · Эвдем Родосский · Стратон · Аристоксен · Дикеарх · Клеарх)

Эллинистическая философия

п·о·р
Ранняя классика (Архаика)

VIII—VII вв. до н. э. — предфилософская традиция. Не являясь по сути философией, предфилософская традиция заложила основы философского познания в дальнейшем. Особняком среди раннеклассической философии находятся софисты. Представители:
Гомер
Гесиод
Орфей
Лин
Мусей
Эпименид
Ферекид
Акусилай
VII—V вв. до н. э. — ранняя классика, или греческая натурфилософия. Первые греческие натурфилософы не касались или почти не касались вопросов этики и эстетики, уделяя внимание в первую очередь космогонии и космологии и заложив основу для последующего развития точных наук. Основные школы:
Милетская школа
Фалес
Анаксимандр
Анаксимен
Пифагорейцы
Пифагор
Алкмеон Кротонский
Архит
Тимей Локрский
Филолай
Элеаты
Ксенофан
Парменид
Зенон Элейский
Мелисс
Школа Гераклита
Гераклит
Кратил
Школа Анаксагора
Анаксагор
Архелай
Метродор Лампсакский
Атомисты
Демокрит
Левкипп
Метродор Хиосский
Вне школ
Эмпедокл
Диоген Аполлонийский
Софисты
Старшие софисты
Горгий
Протагор
Антифонт
Продик
Гиппий
Ксениад
Младшие софисты
Фрасимах
Калликл
Критий
Ликофрон
Алкидам

Классика

V—IV вв. до н. э. — Сократ и сократики. Классическая греческая философия традиционно начинается с имени Сократа, который первым обратился от натурфилософских вопросов к проблемам добра и зла, этики поведения человека. Ученики Сократа породили ряд «сократических» школ, крупнейшими из которых стали платоники и киники. Представители:
Сократ
Платоники
Платон
Спевсипп
Ксенократ
Полемон
Крантор
Кратет Афинский
Клеарх
Мегарская школа
Евклид из Мегары
Стильпон
Диодор Крон
Евбулид
Клиномах
Киники
Антисфен
Диоген Синопский
Киренаики
Аристипп
Арета Киренская
Аристипп, сын Ареты
Феодор-Атеист
Гегесий
Аникерит
Эвгемер
Элидо-Эретрийская школа
Федон из Элиды
Плистен из Элиды
Менедем
Другие сократики
Главкон из Афин
Кебет
Критон
Симмий
Симон-кожевник
Эсхин
IV—III вв. до н. э. — Аристотель и перипатетики. Деятельность Аристотеля и крупнейших представителей его школы — перипатетиков — логически завершила и подытожила достижения классики. Представители:
Аристотель
Теофраст
Эвдем Родосский
Стратон
Аристоксен
Дикеарх
Клеарх

Эллинистическая философия

IV—I вв. до н. э. — философия периода эллинизма, которая была представлена как новыми школами, так и новыми представителями старых (платоников, перипатетиков и киников). Основные школы:
Скептицизм — Их философия не оформилась в самостоятельную школу
Пиррон
Энесидем
Агриппа
Ксанф
Эпикуреизм
Эпикур
Метродор Лампсакский
Стоики (Ранняя и Средняя стоя)
Зенон Китийский
Клеанф
Тимон
Хрисипп
Зенон Тарсийский
Кратет Малльский
Панетий Родосский
Посидоний
Средняя и Новая Академия
Аркесилай
Лакид из Кирены
Эвандр из Фокиды
Карнеад
Клитомах
Филон Ларисский
Антиох из Аскалона
Киники — философия киников не оформилась в самостоятельную школу
Менипп Гадарский
Бион Борисфенит
Кратет
Гиппархия
Метрокл из Маронеи
Перипатетики
Критолай
Кратипп
Вне школ
Филон Александрийский

Римская и позднеантичная философия

I в. до н. э.—V в. н. э. — римская философия начала активно развиваться под сильным влиянием греческой к середине I в. до н. э. Наряду с римлянами, к римской философии относятся также греки — представители римских школ. Основные школы:
Эклектизм
Цицерон
Римский эпикуреизм
Каций
Лукреций
Поздняя Стоя
Музоний, Руф Гай
Сенека
Эпиктет
Марк Аврелий
Калиетес
Максим Клавдий
I в. до н. э.—V в. н. э. — греческая философия периода влияния Древнего Рима также развивалась под сильнейшим влиянием классики, а позже — зарождавшегося христианства. Основные школы:
Неопифагореизм
Аполлоний Тианский
Средний и поздний платонизм
Плутарх
Клеанф
Цельс
Скептицизм
Фаворин
Секст Эмпирик
Перипатетики
Александр Афродисийский
Фемистий
Неоплатонизм
Аммоний Саккас
Плотин
Кастриций
Порфирий
Ямвлих
Клавдиан
Прокл Диадох
Зенодот
Дамаский
Симпликий
Христианская философия
Климент Александрийский
Ориген
Августин Блаженный
Боэций

Литература

Фрагменты ранних греческих философов. / Подгот. изд. Лебедев А. В. Отв. ред. И. Д. Рожанский. — М. : Наука, 1989. — Ч. 1. — 575 с. — ISBN 5-02-008030-6
Асмус В. Ф. Античная философия. — М.: Высшая школа, 1999.
Буряк В. В. Античная философия: Учебник. — Симферополь: ДИАЙПИ, 2009. — 256 с. — ISBN 978-966-491-084-9.
Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. — М.: Прогресс, 1988. — 221 с.
Гайденко П. П. , чл.-корр. РАН, профессор. Античная философия: космоцентризм. — Глава из учебника: Введение в философию. Авторский коллектив под руководством И. Т. Фролова. 3-е издание, перераб. и доп. М.: Республика, 2003. — 623 с. — ISBN 5-250-01868-8
Гуторов В. А. Античная социальная утопия. Вопросы истории и теории. — Л. : Изд-во Ленингр. ун-та, 1989. — 288 с.
Лосев А. Ф. История античной философии в конспективном изложении. — М, 1989.
Лосев А. Ф.. История античной эстетики. Последние века. — В 2 кн. — М.: Искусство, 1988.
Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии. — М.: Аграф, 1997.
Надточаев А. С. Философия и наука в эпоху античности. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990. — 286 с.
Солопова М. А. Античная философия // Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин, заместители предс.: А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, уч. секр. А. П. Огурцов.. — 2-е изд., испр. и допол. — М.: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9
Хлебников Г. В. Античная философская теология. — М.: Наука, 2007.
Целлер Э. Очерк истории греческой философии. Перевод С. Л. Франка. — СПб.: Алетейя, 1996.
Античная философия: Энциклопедический словарь — М.:Прогресс-Традиция, 2008. — 896 с. — ISBN 5-89826-309-0 (ошибоч.)
Античная философия: Проблемы историографии и теории познания. — М., 1991. — 133 с.

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/1.htm
Задача философии — исследовать последние основания познания и бытия и постигнуть всё реальное в его связи с этими основаниями. Попытки разрешения этой задачи образуют предмет, на который направлена история философии. Но они образуют предмет истории философии, лишь поскольку они соединяются в более крупные комплексы, в связные ряды развития.

История философии должна показать, какие внешние причины привели человеческий дух к философским исследованиям, в какой форме люди впервые осознали задачи этих исследований и как принялись за их разрешение, как мышление с течением времени овладевало все более широкими областями, прибегало к все более новым постановкам вопросов и ответам на них, и как из многообразного повторения этого процесса проистекли все философские теории и системы, которые известны нам с большей или меньшей полнотой. Словом, она должна изобразить развитие философского мышления, начиная с его первых зачатков, в его исторической связи, со всей полнотой, которую допускает состояние наших источников.

Так как при этом дело идёт о познании исторических фактов, и так как факты, которых мы сами не наблюдали, могут быть нам известны только из памятников прошлого, то история философии, подобно всякой другой истории, должна начинать с собирания прямых и косвенных источников, с проверки их происхождения и их достоверности, с установления фактов на основании источников. Но даже эта задача не может быть всецело разрешена, если не принять во внимание всю историческую связь, через которую только и может быть точнее определено и сполна удостоверено все единичное; и тем более понимание сложного исторического процесса возможно, лишь если мы будем не просто собирать отдельные факты в их отношениях одновременности и последовательности, но вместе с тем постигать и их причинную связь, — если мы будем объяснять каждое явление из его причин и условий и вскрывать его влияния на одновременные с ним и следующие за ним явления.

Гипотезы и системы, с которыми имеет дело история философии, суть непосредственно создания отдельных личностей, и, в качестве таковых, они должны быть объяснены отчасти из опыта, который явился поводом к их построению, отчасти из образа мыслей и характера их авторов, из убеждений, интересов и стремлений, под влиянием которых они были установлены. Но если бы даже наши источники давали нам возможность осуществить это биографическое и психологическое объяснение гораздо полнее, чем мы фактически можем это сделать, этого все же было бы недостаточно; ибо они открывали бы нам только ближайшие причины исторических явлений, оставляя, напротив, без внимания их более отдалённые причины и более широкую взаимозависимость.

Воззрения отдельных лиц — хотя и не у всех в одинаковой мере — все же зависят всегда от представлений, стремлений и чувств тех кругов, в которых питается их дух и под влиянием которых он развивается; и точно так же историческое влияние этих воззрений обусловлено тем, что они соответствуют потребностям своего времени и встречают признание своей эпохи. С другой стороны, эти воззрения не ограничиваются только их авторами; они распространяются и сохраняются в школах и посредством письма, из них образуется научная традиция; позднейшие мыслители учатся у более ранних, находят в их изучении повод к дополнению, дальнейшему развитию и исправлению их выводов, к постановке новых вопросов, к отысканию новых ответов и методов.

Таким образом, философские системы, как бы своеобразны и самостоятельны они ни были, представляются все же всегда звеньями более широкого исторического течения; их можно сполна постигнуть лишь в связи с ним; их историческое влияние обусловливается — затрудняется или поощряется — этой связью и направляется ею по тому или иному пути; и чем далее мы прослеживаем это отношение, тем более все единичное сливается в общий комплекс исторического развития, и возникает задача не только постигнуть это целое из отдельных, обусловливающих его моментов, но точно так же объяснить эти моменты из их взаимной связи, т. е. вывести единичное из целого.

Это, конечно, не может быть осуществлено посредством априорного построения исторических процессов из понятия той жизненной области, историю которой мы исследуем, или из идеи той цели, которая должна быть осуществлена этой историей. Напротив, чисто историческим путём, опираясь на источники, необходимо исследовать условия, под влиянием которых совершался исторический процесс, причины, по которым он возник, сцепление единичных фактов, которое получилось в его итоге.

Эти причины и условия, поскольку дело (идёт об истории философии, могут быть сведены к трём основным классам: к общему культурному состоянию каждой эпохи и каждого народа, к влиянию прежних систем на позднейшие и к индивидуальному своеобразию отдельных философов. Если ограничиться при объяснении философских теорий только последним классом условий, то получается тот биографический и психологический прагматизм, о котором мы говорили выше. Если исходить из соображения, что философия не есть изолированная область, а образует лишь одно из звеньев в общей жизни народов и человечества, — что в своём происхождении, дальнейшем развитии и общем характере она обусловлена религиозным и политическим состоянием, уровнем общей духовной культуры, развитием остальных наук, — то мы придём к попытке постигнуть её из этих её общих культурно-исторических условий.

Если придавать решающее значение непрерывности научной традиции, внутренней связи и историческому взаимодействию философских школ и систем, то история философии представится замкнутым в себе процессом, с внутренней закономерностью движущимся вперёд от определённой исходной точки; и наше понимание этого процесса будет зависеть от того, насколько полно нам удастся открыть в каждом позднейшем явлении логическое следствие предшествовавшего, и, следовательно, в целом — как это пытался сделать Гегель — открыть развитие, совершающееся с диалектической необходимостью. Но если этот момент и приобретает тем большее значение, чем более самостоятельной философия становится в своей области, то все же направление и характер философского мышления всегда обусловлены также остальными факторами.

Только эти факторы в отношении своего влияния и значения не всегда распределены одинаково; напротив, временами сказывается с большей силой то творческое вмешательство выдающихся личностей, то зависимость позднейших систем от предшествовавших, то развитие общих культурных условий. Историк должен исследовать, какую роль в созидании исторических результатов следует приписать каждому из этих элементов в каждом данном случае, и на основе такого исследования он должен нарисовать картину исторического процесса и взаимозависимости явлений, из которых последний образуется.

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/2.htm
Вопрос о причинах, которыми определяется мир и человеческая жизнь, занимал человеческий ум уже с самых ранних эпох и в самых различных местах. Но этот вопрос вызывался первоначально не столько влечением к познанию, сколько чувством зависимости от высших сил и желанием обеспечить себе их благоволение; и путь, на котором искался ответ на этот вопрос, был не путём научного исследования, а путём мифологической поэзии.

Лишь у немногих народов из этой поэзии с течением времени возникли теологические и космологические умозрения, пытавшиеся достигнуть более широкой картины возникновения и устройства мира; но пока эти умозрения ещё исходят из мифологического предания и удовлетворяются развитием и преобразованием мифических воззрений, их можно признать только предшественниками философии, а не философскими теориями как таковыми. Философия начинается лишь там, где ощущается и удовлетворяется потребность объяснять явления из естественных причин. Эта потребность могла возникнуть самостоятельно в различных местах, когда даны были предварительные условия для неё; и действительно, мы встречаем у индусов и китайцев системы учений, которые достаточно удаляются от теологических представлений этих народов, чтобы иметь право называться их «философией».

Но сильнее и с более длительным успехом, чем у обоих названных народов, идея рационального познания вещей проявилась у эллинов, и только от них одних идёт непрерывная научная традиция вплоть до нас. Основатели греческой философии суть вместе с тем родоначальники нашей философии; знакомство с ними имеет поэтому для нас не только исторический, но и весьма существенный практический научный интерес; но и исторический интерес греческой философии настолько же превышает интерес всего, что дают остальные науки о древнем мире, насколько сама греческая философия своим духовным содержанием, своей научной завершённостью, своим богатым и последовательным развитием превосходит остальные стороны античной жизни.

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/3.htm
Среди источников, которым мы обязаны нашим знанием древней философии, первое место, в качестве непосредственных источников, занимают сохранившиеся сочинения философов и отрывки из их утраченных произведений, поскольку они подлинны. Поскольку можно определить происхождение и время составления неподлинных произведений, ими можно пользоваться как аутентичными свидетельствами о точке зрения и взглядах кругов, в которых они возникли. К косвенным источникам принадлежат, кроме самостоятельных исторических работ о личности, жизни и учениях философов, также все труды, в которых они попутно упоминаются.

Среди последних наиболее богатый материал дают, во-первых, компиляции, которые сохранили для нас отрывки из более древних писателей, как, напр., работы Афинея, Геллия и Элиана, («Подготовление к Евангелию») Евсевия (около 330 г. по P. X.), четыре книги («Изборник изречений и наставлений») Иоанна Стобея (между 450 и 550 г. по P. X.), которые, поскольку они сохранились, разделяются в наших рукописях на «эклоги» и «Florilegium», и «Библиотека» Фотия (ум. 91 г.); во-вторых же, такие научные работы, авторы которых для обоснования своих собственных мнений подробнее останавливаются на взглядах своих предшественников; этим приёмом впервые, насколько нам известно, широко пользовался Платон, и ещё гораздо более обстоятельно — Аристотель, позднее же ряд писателей, как Филодем, Цицерон, Сенека, Плутарх, Гален, Секст Эмпирик, Нумений, Лорфирий, Ямвлих, Прокл, Филон Александрийский и христианские учителя церкви, напр. Юстин, Ириней, Климент, Ориген, Ипполит, Тертуллиан, Августин, Феодорит и др.

Критическое обозрение учения своих предшественников, которое дал Аристотель в первой книге своей «Метафизики», послужило толчком к самостоятельной обработке истории философии, которую представил Феофраст в 18 книгах своих «Учений физиков» (называемых также «историей физики») и в многочисленных монографиях; тогда как Евдем исследовал историю арифметики, геометрии, астрономии и, быть может, также историю теологических идей. На «историю физики» Феофраста опираются, как показал Дильс (Diels, Doxographi Graeci, 1879), обзоры учений различных философов, которые дал Клитомах (около 120 г. до P. X.) в связи с написанной Карнеадом критикой философских систем и которые, по-видимому, составляли главный источник для позднейших скептиков; на то же сочинение Феофраста опирается и обработка («Мнений философов»), которая была составлена неизвестным автором, быть может, Посидонием, в первой половине I века до P. X. и которою пользовались уже Цицерон и Варрон.

Извлечение из этой книги в значительной мере сохранилось для нас в Псевдо-Плутарховых «Placita philosophorum» («Мнениях философов»), в эклогах Стобея и в (IV, 5 и сл.) Феодорита (ум. 457). Автором этого извлечения Феодорит признает Аэция; время его составления, по-видимому, приходится на первую треть 2-го века по P. X., время составления Плутарховых «Placita» — на середину того же века. Из сокращения Феофрастовых черпал, по-видимому, около 150 г. по P. X., автор Псевдо-Плутарховых и из подобных же извлечений черпали два доксографа, использованные Ипполитом («Опровержение ересей»), кн. I, прежде называвшиеся «Philosophumena» Оригена и Диоген Лаэрций.

Дальнейшие следы этой литературы можно найти у отцов церкви Иринея (около 190 г.), Климента (ок. 200 г.), Евсевия (ум. около 340), Епифания (ум. 403), Августина (ум. 430); последние, одноимённый труд Сосикрата следует, по-видимому, отнести к эпохе Цицерона. К академической школе принадлежал Аристипп (около 210 г. до P. X.), который писал («О физиологах»); из этой же школы произошёл труд Клитомаха («О философских школах»), быть может, тождественный с упомянутым на стр. 24 произведением.

Из стоической школы вышел Эратосфен (284–204), знаменитый учёный, хронологические определения которого имели значение и для истории философии; к нему во многих отношениях примыкал его товарищ по школе Аполлодор (около 140 г. до P. X.) в своих «Хрониках», — богатом источнике для позднейших писателей (отрывки из них собраны F. Jacobi, 1902); напротив, остаётся спорным, в какой мере носили исторический характер работы Клеанфа и Сфера об отдельных философах и сочинение Панэтия о философских школах.

Эпикур также, по-видимому, в своих суждениях о прежних философах был чужд историческим задачам; из его школы нам известны некоторые работы, ставившие себе эти задачи: не заслуживающее доверия сочинение Идоменея (около 270 г. до P. X.) о последователях Сократа, («Сводка учений») и жизнь Эпикура, написанные Аполлодором (около 120 г. до P. X.), («Порядок философов») Филодема (около 50 г. до P. X.), из которой, по-видимому, заимствованы два найденных в Геркулануме списка академических и стоических философов. Младшими современниками Филодема являются магнесийцы Деметрий и Диокл, из которых первый писал об одноимённых лицах, и стоик Аполлоний Тирский, которому приписывается биография Зенона; немного старше их Александр Полигистор, который написал историю философских школ и объяснение пифагорейских символов.

Начиная с 1-го века нашей эры неоднократно излагались в неопифагорейской школе жизнь и учение Пифагора, но некритически и без исторического понимания: так, в 60–80 г. по P. X. Модератом и Аполлонием Тианским, около 130 г. — Никомахом. Много указаний по истории философии дают сочинения Фаворина; отрывки из критического обзора философских систем, составленного перипатетиком Аристоклом (около 180 г. до P. X.), сохранились у Евсевия.

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/4.htm
Из новых работ о греческой философии мы упомянем здесь лишь относящиеся к последним двух столетиям, и притом лишь те, которые либо имеют особое значение для истории нашей науки, либо же служат полезными пособиями для её изучения в настоящее время. Среди них, в качестве основополагающей работы, следует прежде прежде всего назвать «Historia critica philosophiae» Брукерa (Brucker, 1742 и сл.; древней философии посвящены т. 1 и 2), выдающееся учёное и критическое исследование, хотя точка зрения исторической оценки не возвышается над уровнем времени; наряду с ней соответственные отделы из «Bibliotheca Graeca» Фабрициуса (Fabricius, 1905 и сл., значительно дополненное издание Harless’a, 1790 и сл.).

В конце 18-го и в начале 19-го века история философии во всем её объёме была изложена в трёх обстоятельных работах: в «Geist der speculativen Philosophie» Тидемана (Tiedemann, 1791–97), в «Lehrbuch der Geschichte Philosophie» Буле (Buhle, 1796–1804) и в «Geschichte der Philosophie» Теннемана (Tennemann, 1798–1819; т. I, редактированный Wendt’oM, 1829). Каждая из этих работ имеет свою ценность; долее всех сохранила заслуженную репутацию работа Теннемана, несмотря на то, что её исторические суждения односторонне определяются точкой зрения Канта.

Наряду с ними следует отметить, как существенные для древней философии, труды Мейнерса (Meiners, «Geschichte der Wissenschaften in Griechenland und Rom» 1781 и сл.) и Филлеборна (Fiilleborn, «Beitrage», 1791 и сл.). Вскоре после этих работ стало обнаруживаться влияние послекантовской философии и нового духа, который проник в изучение классической древности. Шлейермахер своими исследованиями о различных греческих философах (Werke zur Philosophie, 2 и 3 т.т.), в особенности же своими введениями и примечаниями к переводу Платона («Platons Werke» 1804–1828), за которыми после его смерти последовала сжатая, полная своеобразных воззрений «История философии» («Geschichte der Philosophie», 1839, Werke, zur Philosophie т. 2 стр. 1), представил образец исторических исследований, более глубоко проникающих в своеобразие древних философов и внутренний механизм их мышления; такое же значение имел Бёк (Bockh) своими классическими трудами о филолае (1819) и Платоне (помимо других работ, опубликованных между 1807–1865 г. и напечатанных в т. 3 «Kleine Schriften», особенно «In Plat. Minoem», 1806; «Untersuchungen iiber das kosmische System der Plato», 1852).

Лекции Гегеля по истории философии (изданные после его смерти в 1833 и сл. 1840 и сл. в т. 13–15 «Собрания сочинений»), правда, подчёркивают несколько односторонне диалектическую необходимость возникновения позднейших учений из предшествовавших; но они имели большое значение для научного понимания и исторической оценки философских систем. К Шлейермахеру примыкают по своему общему направлению ценные труды Риттерa (Ritter, «Geschichte der Philosophie», т. 1–4, 1829 и сл., 1836 и сл.) и Брандиса (Brandis, «Handbuch der Geschichte der griechisch-romischen Philosophie», 3 части в 6 томах, 1835–1866).

Занять посредствующее место между учёным изысканием и умозрительным историческим пониманием, приобрести, на основании источников, с помощью критической проверки и исторического синтеза, понимание значения и связи единичных фактов — таковая задача, которую ставит себе моя «Греческая философия» (Е. Z е 11 е г, «Philosophie der Griechen», 1 изд. 1844–1852; 3 изд. 1869–1882; ч. 1, 5 изд. 1892; ч. Па, 4 изд. 1888; ч. III. 4 изд. 1903).

Более короткое изложение, с точки зрения школы Гербарта, дал Штрюмпелль (Striimpell, «Gesch. der theoretischen Philosophie der Griechen» 1854, «Gesch. der praktischen Philosophie d. Griechen», 1861). Изображение греческой философии в её связи со всеми другими областями жизни есть руководящая мысль работы Гомперца (Gomperz, «Griechische Denker», т. I: Die Vorsokratiker, 1896, 2 изд. 1903 (есть русск. пер.: Гомперц, Греческие мыслители, т. I. 1911, изд. Д. Е. Жуковского); т. И: Socrates und Platon, 1901, 2 изд. 1903; т. Ill: Aristoteles und seine Nachfolger, 1909). У Дёринга (Doring, «Gesch. d. griech. Philosophie» (2 т. 1903) античная философия по своему основному характеру рассматривается, как учение о благе.

Древнейшую философию до Платона рассматривает Кюнеман (Е. Kiinehmann, «Grundlehren der Philosophie», 1899), с неокантианской точки зрения — Кинкель (W. Kinkel, «Gesch. d. Phil.», Tl. I: «Von Thales bis auf die Sophisten», 1906). Среди негерманских учёных, содействовавших изучению греческой философии в новейшее время, следует особенно подчеркнуть имена Кузена (V. Cousin, 1792–1867; «Fragments philosophiques», «Introduction l’histoire de la philosophie» и «Histoire generate de la philosophie») и Грота (George Grote, 1794–1871; относящиеся сюда части его «History of Greece», в особенности т. VIII, «Plato» (1865) и незаконченный труд «Aristotle», 1872).

Для досократовского периода существенное значение имеют -работы Таннери (Tannery, «Pour l’histoire de la science hellene», 1887; есть русск. пер.: Таннери, «Первые шаги древнегреческой науки», СПБ. 1902; в приложении переведены избранные отрывки из древних философов) и Бёрнетa (I. Burnet, «Early greek philosophy» 1892).

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/5.htm
Старое предание утверждает, что некоторые из самых выдающихся греческих философов, Пифагор, Демокрит, Платон и др., заимствовали свои научные теории от восточных народов. Уже во времена Геродота египтяне пытались внушить грекам, что они (египтяне) суть родоначальники греческой религии; а с 3-го века до P. X. мы встречаем мнение, которое, быть может, было впервые высказано восточными народами, но вместе с тем было охотно воспринято и развито греками, — что вся греческая философия или, по крайней мере, многие из наиболее влиятельных её учений и систем ведут своё происхождение от Востока.

То же самое притязание выставляли иудеи александрийской школы, начиная со 2-го века до P. X., в отношении пророков и священных писаний своего народа; и христианские учёные, начиная с Климента и Евсевия вплоть до конца средних веков, верили им. В настоящее время эти иудейские басни, правда, всеми оставлены; напротив, предположение о восточном происхождении греческой философии, как таковой, постоянно находит себе защитников; в качестве ревностных его приверженцев в середине прошлого века выступили Рёт (Roth, «Geschichte der abendlandischen Philosophie», т. I. 1846, 1862; т. II. 1858) иГладиш (Gladisch, в ряде сочинений, начиная с 1841 г.; ср. «Philosophie der Griechen», I, стр. 27 и сл.). В последние десятилетия снова неоднократно делались попытки вывести учения отдельных греческих философов из взглядов восточных народов, напр., учение Гераклита — из Египта, учение Пифагора и Демокрита — из Индии; а в последнее время проявляется стремление обнаружить вавилонские влияния в греческой философии.

Конечно, предки эллинов принесли со своей прежней родины, вместе с древнейшей формой языка, и некоторые религиозные и нравственные представления, которые родственны представлениям остальных индогерманских народов; и на своей новой родине они в течение многих веков испытывали влияние своих восточных соседей, и лишь под этим воздействием из древнепеласгийской народности возник позднейший эллинский народ.

Их ближайшими учителями, по-видимому, были преимущественно финикийцы, более отдалёнными же — вавилоняне и египтяне. Восточные культы и боги слились с древнегреческими или заняли место рядом с ними; о восточных наставниках и образцах свидетельствуют древние царские дворцы и могилы, крепости и гидравлические постройки догомеровской эпохи, как и первые начатки пластического искусства; от финикийцев греки получили свой алфавит и у них они научились искусству письма; вместе с мерами, весами и монетами к грекам проникли с востока и начатки арифметики и землемерного искусства, вместе с усовершенствованием мореплавания — начатки астрономии.

Напротив, нельзя доказать, что они заимствовали оттуда же свои философские учения и методы (если оставить в стороне единичные явления позднейшего времени). Как бы часто мы ни встречали такое утверждение у писателей александрийской и послеалександрийской эпохи, однако никто из этих писателей не может при этом сослаться на достаточно достоверные сведения, основанные на фактах; наоборот, здесь обнаруживается удивительное явление: свидетельства в пользу этого утверждения все более смолкают, чем более мы приближаемся по времени к этим мнимым предшественникам, и становятся тем обильнее, чем более мы от них удаляемся; странно также и то, что по мере знакомства греков с более отдалёнными восточными народами возрастают в числе и мнимые учителя их древнейших философов.

Такое положение вещей явственно свидетельствует, что позднейшие указания не опираются на историческое воспитание, что они суть не свидетельства, а только догадки. Если, с другой стороны, пытаются вывести зависимость греческой философии от восточных умозрений из факта их внутреннего сродства, то и эта видимость исчезает, раз только мы будем понимать то и другое в их исторической определённости и не приписывать ни грекам, ни восточным народам того, что было вложено в их учения лишь позднейшими толкованиями. Тогда оказывается, что сходство между ними ограничивается такими пунктами, для объяснения которых нет надобности в допущении, что греческие философы черпали свои учения целиком или отчасти из восточных источников.

Это допущение, однако, не только недоказуемо, но против него говорят весьма сильные положительные основания. Восточные народы, с которыми греки приходили в соприкосновение вплоть до эпохи Александра, — согласно всему, что нам известно — имели, правда, мифологии и мифические космогонии; но ни один из них не обладал философией, ни один не пытался дать естественное объяснение вещей, которое могло бы служить греческим мыслителям источником или образцом для их собственных объяснений.

И если бы даже у них можно было найти кое-что по философии, то уже трудность взаимного понимания полагала бы великие преграды перенесению этих учений к эллинам. С другой стороны, греческая философия носит всецело национальный характер; в ней, и именно у её древнейших представителей, не обнаруживается ни одно из явлений, которые в других случаях всегда встречаются, когда народ заимствует своё знание из-за границы: в ней нет никакой борьбы между местным и чужим, нет употребления непонятных формул, нет ни следа несамостоятельного заимствования и подражания воспринятому; и в то время, как у восточных народов наука была всецело монополией класса жрецов и потому зависела от его уставов и традиций, — не только греческая философия с самого начала выступает с полной свободой и самостоятельностью, но у греческого народа вообще отсутствует собственное сословие жрецов и иерархия, — более всего отсутствует именно в первичную эпоху его истории.

Если, наконец, мы выслушаем самых старых и достоверных свидетелей, то Аристотель (Metaph. I, 1. 981 в 23) хотя и приписывает египтянам первое открытие математических наук, но нигде не упоминает об египетских или каких-либо иных восточных философских учениях, как ни тщательно он разыскивает все следы позднейших учений у более ранних авторов; в эпоху Геродота даже сами греческие жрецы ещё не думали о том, что философское знание могло перейти от них к Грекам; Демокрит (у Климента, Strom. I, 15, 69 стр. 356 и сл. Р, I 153 и сл.) утверждает, что и в геометрии египетские учёные не превосходили его по знаниям, а Платон (Государство IV, 435 Е; Законы V, 747 С) приписывает египтянам и финикийцам (любовь к наживе), эллинам же — (любовь к знанию).

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/6.htm
Подлинные причины возникновения греческой философии заключаются в счастливой одарённости греческого народа, в возбуждающем действии на него географического положения и истории, в пути, по которому развивалась его религиозная, нравственная, политическая и художественная жизнь вплоть до той эпохи, когда мы встречаем в Греции первые попытки научного творчества.

Ни один народ древности не обнаружил наличия в нем с самого начала такого богатства и многосторонности дарований, как эллины; ни в одном народе практическая умелость и энергичная действенная сила не сочеталась с таким тонким чутьём красоты, с таким живым и глубоким влечением к знанию, здоровый реализм — с таким обилием идеализма, зоркое восприятие единичного — с таким характерным влечением к упорядоченной и живой связи между всем единичным, к созиданию прекрасного и гармоничного целого. Этому прирождённому богатству благоприятствовало, далее, географическое положение, которое доставляло греческому развитию многообразные источники и вспомогательные средства, но вместе с тем приносило эти дары лишь тем, кто умел добывать их собственной деятельностью.

Расположенные на мосту, соединяющем Азию с Европой — на островах и извилистых берегах с умеренно-плодородной почвой, — греки были вынуждены находиться в живейших сношениях между собой и с своими соседями; часть этих соседей, пока они превосходили греков своим могуществом и культурой, оказывала продолжительное влияние на них (см. стр. 32); но греки умели также вовремя освободиться от этого влияния, вытеснить или эллинизировать чужестранцев, открыв, с помощью грандиозной колонизации, широкую арену для деятельности собственной национальности. Так в небольших общинах эллинских городов, рука об руку с ростом торговли и благосостояния, уже рано развились основы культуры, которая и сама по себе, и по своему историческому влиянию, является единственной.

Те воззрения на природу, из которых исходило богопочитание доэллинской эпохи, были этически углублены и художественно преобразованы; боги были возвышены до значения нравственных сил, идеалов человеческой деятельности и человеческих отношений; и если религия, как таковая, и в мистериях, и в публичном культе не вышла за пределы антропоморфического политеизма, то она все же содержала в себе жизнеспособные зародыши, которые достаточно было только развить, чтобы вывести их за эти пределы.

И так как в религии дело шло скорее о культе, чем об учении, так как в ней не было однородной и общепризнанной догматики, а была лишь мифология, сохранившаяся в самых многообразных вариантах и остававшаяся постоянно в текучем состоянии благодаря живой фантазии народа и его поэтов, и главное, — так как не существовало строго организованной, снабжённой внешней властью касты жрецов, — то религия в общем и целом не препятствовала свободному движению и прогрессу мышления у греков, несмотря на покушения, которым подверглись Анаксагор, Протагор и Сократ (Аристотель вряд ли может быть отнесён сюда); и во всяком случае встречавшиеся здесь препятствия совершенно несравнимы с теми, которые мышлению приходилось преодолевать в восточных царствах и в средние века.

В большинстве греческих городов древние аристократии — часто после более или менее длительного, в общем весьма полезного для культуры господства «тиранов» — были вытеснены или ограничены более демократическими учреждениями; и именно в тех частях эллинского народа, которые более всего совершили для его науки — в ионийских и италийско-сицилийских городах, как и в Афинах — гражданская жизнь получила самое свободное развитие. Но не менее важным для возникновения и развития греческой науки было то уважение к порядку и закону, то подчинение отдельных лиц целому, без которого не могли бы существовать республиканские устройства.

Из свободы, в которой жизнь развивалась во всех своих проявлениях, научная мысль черпала ту независимость и смелость, которая восхищает нас уже в древнейших греческих философах. Чутье к порядку и закону, развившееся в практической жизни, требовало и в теоретическом миросозерцании, чтобы все единичное было объединено в целое и подчинено законам этого целого. Ясно, сверх того, настолько живая подвижность и многообразные запросы гражданской жизни должны были содействовать формальному упражнению мышления и речи, и какое значение должен был, в свою очередь, иметь этот прогресс для научной деятельности.

Сходную услугу оказывала науке и поэзия, которая в течение четырёх веков, предшествовавших первому возникновению греческой философии, получила богатое развитие в формах эпоса, лирики и дидактики: она подвела итоги теологическим, космологическим и этическим воззрениям греческих племён в изображениях и изречениях, которые современникам и потомству представлялись выражением общепризнанной истины; и она определила текст для зачинающейся философии предпосылки, из которых последняя исходила и положительно, и полемически.

Из научных стремлений" которые шли параллельно с философским миропостижением, наибольшее значение имели для последнего в раннюю эпоху, с одной стороны" тесно связанные с ним математические и астрономические изыскания, и, с другой стороны, — анатомические и физиологические наблюдения мыслящих врачей.

[Δημόκριτος]

http://www.bm-info.ru/pages/8.htm
Будучи созданием эллинского духа, греческая философия отличатся его характерными чертами; её развитие идёт параллельно общему развитию эллинского духа, она постепенно приобретает все большее значение и, со времени падения политической независимости Греции, становится руководящей силой в жизни греческого народа.

Укрепившись в практической жизни, мышление, при первом пробуждении научной потребности, обращается к рассмотрению мира, частью которого чувствует себя грек и в которой он уже из своей религии научился почитать первичное откровение божественных сил. И научная мысль работает с тем наивным доверием к самой себе, которое вполне естественно для едва начинающегося изыскания, не ведающего предстоящих ему трудностей и не разочарованного заблуждениями, и которое особенно понятно в эллинском народе, чувствовавшем себя так привольно и отрадно в мире и состоявшем, в общем и целом, в непринуждённых отношениях даже со своими богами.

Поэтому греческая философия в первом своём периоде по своему предмету есть философия природы; ибо основной интерес её направлен на вопрос о происхождении и основаниях вселенной, вопрос же о природе и задаче человека затрагивается лишь в отдельных случаях и более в популярной, чем в научной форме. Она есть далее, по своему методу, догматизм, т. е. она пытается достигнуть познания объективного мира, не отдав себе предварительного отчёта о задаче и условиях научного познания.

Наконец, по своим выводам, она реалистична, и даже в известном смысле, хотя только бессознательно, материалистична; и лишь в конце этого периода Анаксагору уяснилось различие между духовным и телесным началом. Но уже вскоре, в связи с изменениями, происшедшими в состоянии и потребностях греческого народа с персидских войн, научный интерес начинает уклоняться в сторону от всех этих натурфилософских изысканий.

Софисты своим скептицизмом и эристикой разрушают веру в познаваемость объектов и требуют, вместо этого, практически полезного знания, служащего интересам субъекта; но лишь Сократ впервые заложил основание не только для этой философии, но и для философии вообще.

Сократ, Платон и Аристотель возводят греческую философию на её высшую научную вершину. Размышление над задачами и условиями знания ведёт к развитию логики; физика дополняется, с одной стороны, этикой, и с другой стороны — метафизикой («диалектикой» Платона, «первой философией» Аристотеля); образование, разделение и сочетание понятий образует прочное ядро научных приёмов; нечувственная сущность вещей, которая есть предмет отвлечённого мышления, их идея или форма, противопоставляется их явлению как высшая действительность; дух отличает себя, как мыслящее существо, от своего тела; и если человек признает своей задачей развивать эту высшую часть самого себя и с помощью её властвовать над низшими своими частями, то и творческая деятельность природы, согласно этому мнению, направлена на то, чтобы проявить в материи форму как цель своих творений.

Эти воззрения выходят за пределы не только прежней философии, но и всей прежней точки зрения эллинского миросозерцания; здесь явственно разрывается та гармония между внешним и внутренним, то наивное единство духа с природой, которые составляли первичную предпосылку для классической красоты эллинской жизни; однако отчасти этот поворот был сам подготовлен развитием греческого народа, отчасти же и в этой фазе заметны черты, отличающие древнюю философию от новой. Через философию понятий (Begriffsphilosophie) Сократа и его последователей совершается в научной области прогресс, аналогичный прогрессу пластического искусства и поэзии в 5-ом веке в художественной области: из многообразия явлений выделяются неизменные формы вещей, в качестве их сущности, и в них усматривается истинный объект как художественного воплощения, так и научного познания: наука и искусство встречаются в своём устремлении к идеальному.

И этот идеализм даже у Платона не имеет современного, субъективного характера: формы вещей не суть создания мышления, ни человеческого, ни божественного; напротив, они стоят перед созерцающим их духом, в качестве прообразов вещей, с пластической объективностью. Далее, хотя сократовская, и ещё более платоновская этика выходит далеко за пределы древнегреческой точки зрения, но все же, как в своём эстетическом, так и в своём политическом характере, она всецело остаётся верой греческой нравственности; и если Аристотель вместе с Платоном возвышается над последней своим предпочтением научной деятельности, то все же его учение о добродетели имеет подлинно греческий характер; в согласии с общими воззрениями, он также исповедует связь этики с политикой, аристократическое презрение к материальному труду и заработку и противоположность между эллинами и варварами, сильнейшим выражением которой является его защита рабства.

Платону и Аристотелю одинаково недостаёт более отчётливого понятия личности, и её права находят себе у них, и в особенности У Платона, недостаточное признание. И не только Аристотель с живейшим интересом вновь обращается к естествознанию, но и Платону его идеализм не препятствует восхищаться красотой и божественностью видимого мира; оба сходятся в убеждении, что природа действует целесообразно, оба проникнуты эстетическим созерцанием и поклонением природе; и в этих чертах мы отчётливо распознаем отголосок воззрений, древнейшим продуктом которого была греческая религия природы.

Но с конца 4-го века в философии, как и в общем умонастроении греческого народа, начал совершаться глубокий переворот, под влиянием условий, созданных завоеваниями Александра Великого. Интерес к естествознанию и к чисто теоретическим изысканиям вообще начинает явственно падать; наряду с академической и перипатетической школами — и вскоре решительно вытесняя их — выступают, в лице стоиков и эпикурейцев, философы, которые переносят центр тяжести своих исследований на этику; в физике, напротив, они примыкают к досократовским системам, усваивая и развивая из них лишь те элементы, которые имеют значение для нравственного и религиозного миросозерцания.

Сама этика носит у стоиков и эпикурейцев, с одной стороны, характер индивидуализма, и с другой стороны, — характер отвлечённого космополитизма: как ни далеко расходятся между собой в остальных отношениях этические учения обеих этих школ, они одинаково требуют возвышения над границами национальности, независимости от всего внешнего, удовлетворения мудреца его внутренней жизнью. И в этом с ними сходятся и их современники скептики, которые только пытаются достигнуть той же цели на ином пути — на пути совершенного отказа от знания.

Из взаимного общения этих школ между собой и с более старыми школами, под влиянием неоакадемического скепсиса и вместе с тем в борьбе против него, во втором веке до P. X. возникает тот эклектизм, который сильнее всего овладел академической школой, но нашёл доступ и в стоическую, и в перипатетическую школы; скептицизм приобретает в школе Энесидема новое средоточие, а у неопифагорейцев и связанных с ними платоников эклектические тенденции эпохи в связи со скептическими ведут к созданию полу восточной философии, основанной на откровении; и эта философия развивается на почве отчасти греческого, отчасти иудейского эллинизма.

В первые века после P. X. это мировоззрение получает все большее распространение, и в середине третьего века Плотин развивает его в широкую систему неоплатонизма, которая отчасти вытесняет, отчасти впитывает в себя все другие системы. С разрушением неоплатоновской школы в 6-ом веке греческая философия, как самостоятельное явление, исчезает с арены истории; отныне, смешавшись с чужеродными элементами и поставленная в услужение новых форм духовной культуры, она продолжает жить только в средневековой и новой науке.

Нельзя не видеть, что это развитие уводило греческую мысль все далее от её первоначальных исходных точек. Тем не менее, глубокие и значительные черты показывают, что и позднейшие создания греческой мысли все ещё произрастают на греческой почве. Какую бы резкую противоположность между разумом и чувственностью ни устанавливала стоическая этика, её лозунгом остаётся все же жизнь в согласии с природой! в физике стоики возвращаются от платоно-аристотелевского дуализма к гераклитовскому гилозоизму, в своём телеологическом миропонимании они сближаются с антропоморфизмом народной религии, а в своей теологии они считают себя обязанными защищать воззрения, с которыми в действительности наука уже давно порвала.

С другой стороны, Эпикур со своей механической физикой стоит в самом резком противоречии к народной вере и к телеологическому объяснению природы; но его эстетическая потребность влечёт его к новому, хотя и весьма скудному учению о богах; и если его этика исключает политический элемент древнегреческой морали ещё гораздо решительнее, чем стоическая этика, то его практический идеал — гармония чувственной и духовной жизни — стоит гораздо ближе к исконному эллинскому воззрению.

Но и скептические школы не особенно удаляются от этого воззрения в своих практических принципах; и с другой стороны, они принимают невозможность знания, как естественную судьбу людей, со спокойствием, которое нелегко доступно христианской эпохе. Но даже то явление, которое громче всего возвещает переход греческого мира в христианский — неопифагорейское и неоплатоническое умозрение — все же ясно свидетельствует о своей связи с античным миросозерцанием.

Как бы глубоко оно ни принижало видимый мир перед лицом невидимого, оно все же считает его исполненным божественных сил, в своём роде совершенным проявлением высшего бытия; оно защищает красоту мира против христианского презрения к природе, его вечность — против допущения творца; и та иерархия сверхчеловеческих существ, через которую божественные силы доходят до мира, и с помощью которой люди должны возвышаться до Божества, есть метафизическое отражение народного политеизма, последними защитниками которого были эти философы.
239

[Мудрый Философ]

EUFrLmi6C88

[Мудрый Философ]

uKdAqG3w__0

[Мудрый Философ]

GW-5pR4PAU4

[Мудрый Философ]

ySE5WMtcot8

[Мудрый Философ]

Zw_QdGTEa2M

[Мудрый Философ]

sAo2LAf8kOc

[Мудрый Философ]

A2zvTz-4IuU

[Мудрый Философ]

XJhOjfhz0q0

[Мудрый Философ]

62k77T_6vRk&index

[Философский Штурм]

aTe9V51ftRY

[М.В.Черников, профессор]

iMEVJfIKiUg

[Русская историческая библиотека]

http://rushist.com/index.php/philosophical-articles/2098-istochniki-antichnoj-filosofii
Античная философская литература сохранилась плохо. Все труды философов первого периода погибли, от них уцелели лишь фрагменты, и то благодаря тому, что они приводились в трудах тех более поздних античных авторов, которым удалось пробиться сквозь тьму веков. Труды большинства античных философов второго периода также целиком до нас не дошли. Исключение составляют лишь произведения Платона и Аристотеля. Такая же картина наблюдается и в третьем и в четвертом периодах, однако там число философских трудов, дошедших до нас целиком, больше. Например, удивительно, что полностью сохранилась философская поэма античного материалиста Лукреция Кара «О природе вещей». Таким образом, информация, полученная из вторых рук, составляет большую часть наших источников в случае греко-римской, как, впрочем, и древневосточной философии. Но информация, полученная из поздних источников, кишит противоречиями, ошибками и модернизациями. Такая информация в основном принадлежит так называемым доксографам, т. е. «описывателям мнений», неспособным на сколько-нибудь серьезный анализ. Впрочем, имеются и более надежные источники наших знаний о древнейшей греческой философии.
http://rushist.com/images/rome/lucretius.jpg
Тит Лукреций Кар

Это прежде всего сочинения Платона и Аристотеля. В «Метафизике» Аристотеля содержится первый очерк истории античной философии, правда, лишь в одном аспекте – в аспекте аристотелевского учения о первопричинах. Мысли Платона и Аристотеля следует скорее относить к логической, чем к эмпирической концепции истории философии. Начало подлинной доксографии можно найти, пожалуй, у Теофраста, ученика Аристотеля, который описывает учения философов по проблемам в своем труде «Мнения физиков», хотя, к сожалению, этот важнейший источник дошел до нас в небольшой части, причем в отличие от Аристотеля, Теофраст не подгонял историко-философский материал к своей концепции.

Хотя труд Теофраста не дошел до нас целиком, он был использован такими поздними античными авторами, как Псевдо-Плутарх, Арий Дидим, Филодем, Цицерон, Александр Афродисийский, Симпликий, Ипполит, Сотион, Диоген Лаэрций и другими. В конце II в. до н. э. неизвестный автор сделал извлечение (эпитомэ) из труда Теофраста. Оно тоже погибло, но прежде успело стать основой для труда другого неизвестного философа-стоика середины I в. до н. э. Этот труд получил условное название «Ветуста плацита» – «Древние изречения». На него опирались такие наши источники, как Цицерон, Филон, Филопон, Аэций, Макробий, Аммиан, автор «Гомеровских аллегорий», Цельс, Варон, Энесидем, Тертуллиан и др. В свою очередь на Аэция опирались античные писатели Стобей, Теодорит, Немесий, Псевдо-Плутарх – автор работы «Плацита». А эта работа послужила источником для Евсевия, Псевдо-Галена, Афенагора, Ахилла, Кирилла, аль Харастани.
http://rushist.com/images/rome/cicero.jpg
Марк Туллий Цицерон

Самостоятельный источник по античным философам первого периода составляет работы Секста Эмпирика (II – III вв.). Имеют значение и сочинения некоторых раннехристианских писателей II – V вв. – Иринея, Ипполита, Климента, Оригена, Епифания, Арнобия, Августина и др.

Имея дело с доксографическими источниками, следует учитывать, что смысл терминов со временем изменялся. Уже Аристотель не всегда правильно понимал некоторые термины более ранних античных философов.

[Новая философская энциклопедия]

http://www.iph.ras.ru/elib/0203.html
АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ – исторически первая форма европейской теоретической мысли, ставшая основой развития и культурным горизонтом для всех последующих форм мышления, возникавших в рамках интеллектуального пространства средневековой, новой и современной Европы. Хронологически история античной философии охватывает период св. 1200 лет, с 6 в. до н.э. по 6 в. н.э. Географически перед нами – восточная половина Средиземноморья, где в течение указанного периода времени успели смениться полисная демократия Древней Греции времен независимости, эллинистические монархии, возникшие после распада империи Александра Македонского, Рим республиканский и Рим императорский. Все это время языком античной философии был греческий, хотя безусловно важно постепенное оформление латыни как философского языка (Лукреций, Цицерон, Сенека). Кроме того, для позднего периода, когда античная философия сосуществовала с христианским вероучением, принципиальной особенностью был ее «языческий» характер – соответственно, христианские мыслители 2–6 вв. оказываются за рамками курса истории античной философии (см. Патристика).

Условная дата начала античной философии – 585 до н.э., когда греческий ученый и мудрец Фалес из Милета предсказал солнечное затмение, условная заключительная дата – 529 н.э., когда эдиктом христианского императора Юстиниана была закрыта Платоновская Академия в Афинах – последняя философская школа античности. Условность этих дат заключается в том, что в первом случае Фалес оказывается «родоначальником философии» (впервые так его назвал Аристотель в «Метафизике», 983b20) задолго до появления слова «философия», а во втором случае история античной философии считается завершенной, хотя несколько выдающихся ее представителей (Дамаский, Симпликий, Олимпиодор) продолжали свою научную работу. Тем не менее эти даты позволяют определить то пространство, внутри которого возможно схематичное изложение разнообразного и разнородного наследия, объединяемого в понятии «античная философия».

Источники изучения. 1. Корпус философских текстов античности, сохранившийся в средневековых рукописях на греческом языке. Лучше всего сохранились тексты Платона, Аристотеля и неоплатоников – философов, представлявших наибольший интерес для христианской культуры. 2. Тексты, ставшие известными ученым только в Новое время благодаря археологическим раскопкам; наиболее важные находки – эпикурейская библиотека папирусных свитков из Геркуланума (см. Филодем из Гадары), каменная стелла с высеченным на ней эпикурейским текстом (см. Диоген из Эноанды), папирусы с «Афинской политией» Аристотеля, найденные в Египте, анонимный комментарий 2 в. н.э. к платоновскому «Теэтету», папирус из Дервени 5 в. с толкованием Гомера. 3. Античные тексты, сохранившиеся только в переводе на другие языки: латынь, сирийский, арабский и еврейский. Отдельно можно упомянуть античные историко-философские тексты, которые одновременно являются и перво- и второисточниками по античной философии. Наиболее распространенные жанры античной историко-философской литературы: философские биографии, компендии мнений, в которых учения философов группировались тематически, и школьные «преемства», совмещавшие первые два метода в рамках строгой схемы «от учителя к ученику» (см. Доксографы). В целом от античности до нас дошла сравнительно небольшая часть текстов, и та выборка, которая сохранилась в силу исторических обстоятельств, может быть признана репрезентативной с оговорками. Исследователям часто приходится обращаться к методам реконструкции источников для восстановления более полной картины философской мысли древности.

Для удобства первоначального обозрения историю античной философии можно разделить на следующие периоды: ранняя греческая философия; софисты и Сократ; Платон и Аристотель; эллинистическая философия; философские школы в эпоху Римской империи; неоплатонизм.

РАННЯЯ ГРЕЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ, ИЛИ «ДОСОКРАТИКИ» (6–5 вв. до н.э.). Основные философские центры: Иония (западное побережье Малой Азии), Сицилия, Южная Италия.

Содержательно для этого периода характерен интерес к космологии и натурфилософии: размышление о начале, причине и составляющих элементах видимого космоса, об источнике его движения и жизни, т.е. о его природе (ср. традиционное название всех сочинений периода: «О природе»). Представления о человеке уже осознаются как собственно философская проблематика, однако включаются в контекст учения о космосе как его дополнительный раздел; учение о человеке постепенно обретает черты самостоятельности и развивается от физиологии (человек как элемент космоса) и психологии (псюхе человека как одушевленный элемент космоса) к рационалистической этике, обосновывающей правила поведения в обществе в связи с некоторым идеалом (благом, счастьем).

Главнейшие философы 6 в.: Фалес, Анаксимандр и Анаксимен (т.н. Милетская школа), Пифагор, Ксенофан, Гераклит. Философской поэмой Парменида и позже учением Зенона Элейского и Мелисса, объединяемых вместе в Элейскую школу, подводится первый итог и дается первая критика ранних космологий: как обосновать учение о космосе и его начале (будь то вода, как у Фалеса, или огонь, как у Гераклита)? Как можно мыслить множество и движение? Что значит «быть»? После монистической онтологии элеатов, представляющей собой экспликацию понятия бытия и положившей начало метафизической традиции в античной философии (основная линия преемства: Парменид – Платон – Аристотель – Плотин), собственно натурфилософская традиция была возобновлена уже в плюралистических системах 5 в. В них множество и движение были уже исходными постулатами: Эмпедокл учил о четырех «корнях»-первоначалах, Анаксагор, Архелай и атомисты – о бесконечном их множестве, причем движущее начало в одних системах представлялось отделенным от материальных элементов (Эмпедокл, Анаксагор), в других, как в атомизме Левкиппа-Демокрита, самим первоэлементам-атомам приписывалось вечное движение. Уже в этот ранний период греческая философия вполне сформулировала два универсальных тезиса, которые позволяют говорить о ней как о своеобразной школе мысли: «из ничего ничего не бывает» (т.н. «закон сохранения бытия») и «подобное познается подобным». Первый образует фундамент классической античной онтологии и космологии, которая в противоположность христианскому учению не является креационистской (креационизм «Тимея», давший основание Нумению во 2 в. н.э. назвать Платона «греческим Моисеем», не допускает творения из ничего). Второй тезис образует фундамент классической теории истины и служит критерием для согласования учения о душе (познающем субъекте) и учения о бытии (познаваемом объекте). Независимо от понимания природы души, истинное познание возможно лишь при условии «подобной» природы познающего и познаваемого (напр., Демокрит считает познание возможным потому, что и предметы, и душа состоят из атомов).

Для этого периода принят также термин Досократики (предложен Дильсом), хотя его условность очевидна: Демокрит, виднейший из досократиков, пережил Сократа на 40 лет. См. также Орфизм, Пифагореизм.

СОФИСТЫ И СОКРАТ: ЭЛЛИНСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ (2-я пол. 5 в. до н.э.). С этого времени основным философским центром Греции становятся Афины. Для данного периода характерен перенос внимания с натурфилософских проблем познания мира на этико-социальные проблемы воспитания человека. Софисты не составляли единой «школы», но вместе их позволяет объединить общее для них стремление к публичным диспутам, профессиональной педагогике, особое внимание к риторике как форме выражения любых идей. Частным образом и по официальному приглашению они посещали различные города (полисы) Греции и за плату давали уроки по различным дисциплинам, которые ныне принято называть «гуманитарными». Воспитание (пайдейа̲) как вторая природа человека и как основа человеческого общежития – направляющая идея софистики. Среди их излюбленных приемов была демонстрация зависимости норм морали и законов общежития от волевого решения человека (терминологически закреплено оппозицией «природа – закон»), отчего в историко-философском отношении их взгляды считают релятивистскими. Релятивизм софистов был произволен от общериторических установок и не был формой теоретизирования (ср. упражнение Горгия «О небытии», пародирующее трактат Мелисса «О бытии»). Противопоставление природы и закона (номос – фюсис), отражая одну из наиболее ярких особенностей периода, послужило основой для социального реформаторства софистов. Наиболее известные софисты: Протагор, Горгий, Гиппий, Антифонт, Продик.

Современник софистов Сократ близок к ним своим интересом к «социальной философии» и педагогике, но отличался иным пониманием своего учительства. Он говорил, что «ничего не знает» и потому не может никого учить, больше любил не отвечать на вопросы, а задавать их (см. майевтика), призывал не добиваться успеха и не искать выгоды, но заботиться прежде всего о своей душе, он не судил о вопросах религии (ср. зачин книги Протагора «О богах», где говорится, что вопрос о существовании богов слишком темен), но говорил, что бог («демоний») есть в каждом и что сам он иногда слышит его голос. Сократ полагал, что проверить, нашли мы истину или нет, можно, если посмотреть после всех рассуждений на себя самих: если мы рассуждали о том, что такое добро, но сами добрее не стали, значит, мы не узнали главного; если же мы стали лучше и добрее (ср. Калокагатия), значит, мы достоверно узнали истину. В Афинах Сократ собрал вокруг себя кружок постоянных слушателей, которые не составляли школы; однако некоторые из них (Антисфен, Евклид, Аристипп, Федон) основали собственные школы после его трагической смерти (см. Сократические школы, киники, Мегарская школа, Киренская школа, Элидо-эретрийская школа). Для всей последующей истории Сократ стал философом как таковым, одиноко противостоящим «софистам» в своем стремлении к истинной мудрости.

ПЛАТОН И АРИСТОТЕЛЬ: КЛАССИКА АНТИЧНОЙ МЫСЛИ (4 в. до н.э.). Самый выдающийся из многочисленных слушателей Сократа – Платон стал родоначальником тысячелетней традиции платонизма, самого влиятельного философского учения античности. В 387 им была основана философская школа (Академия), история существования которой завершится вместе с историей самой античной философии. Среди учеников, а впоследствии сотрудников Академии – Евдокс Книдский, Гераклид Понтийский, Ксенократ, Филипп Опунтский, Спевсипп, Аристотель. После смерти Платона (347) Академию возглавил Спевсипп, после Спевсиппа – Ксенократ. Самым знаменитым учеником Платона был Аристотель, пришедший в Академию в 366 в возрасте 18 лет и остававшийся в ней до смерти учителя. В 335 Аристотель основывает в Афинах свою школу – Ликей, или «Перипат» (последователи Аристотеля – перипатетики, см. Перипатетическая школа). Среди сотрудников Ликея – Теофраст, Евдем Родосский, Дикеарх, Аристоксен. После смерти Аристотеля в 322 Ликей возглавил Теофраст. Аристотелизм стал вторым важнейшим духовным течением античности, оказавшим существенное влияние на последующую философию Востока (арабская философия) и Запада (схоластика). В случае с Платоном и Аристотелем мы впервые в истории античной философии можем говорить и о значительном корпусе сохранившихся текстов, и о масштабных философских системах, охватывающих широкий круг вопросов космологии, физики, логики, онтологии, этики. При этом ни у Платона, ни даже у Аристотеля мы не находим изложения учения в систематическом виде, однако система в смысле устойчивых понятийных координат имманентно присутствует во всех их главных сочинениях. По жанру основная часть произведений Платона представляет собой диалоги (см. Диалог философский), основная часть наследия Аристотеля – исследовательские трактаты («прагматии») и записи к лекциям.

Созданный Платоном и Аристотелем образ философа и философии оставался значимым и привлекательным в течение всего периода античности, а их философский язык – понятным не только ученикам и экзегетам, но и оппонентам. Сама терминологизация понятия философии как «стремления к мудрости» произошла именно в платоновской Академии. Платон в «Теэтете» дал одно из самых известных в античности определений философии как «уподобления богу» и сам же истолковал его: «Уподобиться богу – значит стать разумно справедливым и разумно благочестивым» (Theaet. 176b2–3); «здесь-то и проявляются истинные возможности человека, а также ничтожество его и бессилие. Ибо знание этого есть мудрость и подлинная добродетель, а незнание – невежество и явное зло. Прочие же мнимые возможности и премудрости оборачиваются грубостью в делах государственного правления и пошлостью в искусствах» (176с2–d1). Аристотель в «Метафизике» заметил, что философия начинается с удивления: «И теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу таким образом продвигаясь далее, они задавались вопросом о более значительном» (Met. 98b12). В «Никомаховой этике» сказано, что философия «несет с собой удивительные наслаждения» (1177а25). Самую постоянную и удивительную радость (удовольствие) по сравнению с возможными другими доставляет созерцательная философская жизнь, похожая на ту, которой живет бог, мыслящий вечно: «Если богу всегда так хорошо, как нам иногда, то это достойно удивления; если же еще лучше, то это достойно еще большего удивления» (107b14). И Платон, и Аристотель уделяли много внимания педагогической теме «обращения» к философии, у Аристотеля было сочинение «Протрептик», ставшее образцом для последующих произведений этого популярного впоследствии жанра.

В 7-м письме Платон предложил «совершенно ясное и безопасное» испытание для распознания подлинного философа: нужно описать, что из себя представляет «философия в целом, какие сложности она с собой несет и каких требует трудов», и тогда те, «кто ведет праздный образ жизни и не имеет сил упорно трудиться», «увидав, как много нужно изучить наук, как огромен труд, каким размеренным должен быть образ жизни и каким высоконравственным, они, решив, что это трудно и для них невозможно, оказываются неспособными ревностно заниматься философией, некоторые же убеждают самих себя, что они уже довольно наслушались и впредь им вообще нет никакой нужды в философских занятиях» (Epist. 340d8–341а3). Подлинный же философ, услышав о предстоящих трудностях, «считает, что слышит об удивительной открывающейся перед ним дороге и что теперь ему нужно напрячь все силы, а если он не будет так делать, то не к чему и жить» (340с3–4).

Лексикон классической греческой философии. Платон в диалогах обсуждает комплекс проблем, связанных с его представлением о мировом целом как разделенном на две сферы – умопостигаемую (идеи) и чувственную (вещи): добродетель, справедливость, идея, бытие, душа, природа, имя, знание, философия, любовь-эрос, красота, благо, закон (этот ряд в сокращении воспроизводит закрепившиеся со времен издания Трасилла вторые тематические названия платоновских диалогов: «Федон, или О душе», «Тимей, или О природе» и т.д.). Платоновский мир идей, или эйдосов, – самая знаменитая черта его философского учения. Этот вечно тождественный, умный, неделимый, статичный мир противостоит вечно становящемуся, но никогда не сущему телесно-чувственному и всегда изменчивому во времени миру становления, в который люди погружены в силу того, что их бессмертные души заключены в бренные тела. Можно ли быть подлинным философом в далеком от совершенства мире, почему люди должны искать в себе силы стремиться к этому, несмотря на все сопряженные с удаленностью идеала трудности? К этим вопросам Платон возвращается вновь и вновь.

Если схема философских метафор платоновского учения указывает на три уровня реальности: трансцендентное Единое-благо подобно солнцу освещает мир идей; идеи распространяют свет бытия на чувственный телесный космос и выступают как образцы («парадигмы») для вещей; вещи «подражают» идеям и лишь отображают истинные виды, представляя собой их «тени» (ср. «миф о пещере» из «Государства»), то для Аристотеля подобный схематичный образ выглядит иначе: «подлунный» мир природы и «надлунный» мир небесных божеств, венчаемый неподвижным перводвигателем, который движет все сущее как предмет желания. Перводвигатель-бог-нус выступает как чистая форма и конечная цель для всего, что соединено из формы и материи. Телеологизм, устремленность к совершенной цели – наиболее характерная черта философского мировоззрения Аристотеля. Словарь важнейших терминов его философии в основной своей части может быть извлечен из 5-й книги «Метафизики», в которой собраны тридцать значимых для его «первой философии» понятий, среди них: начало (архе), причина, элемент, природа, необходимое, единое, бытие, сущность, тождество, возможное и способное, количество, качество, предел, часть, целое, род. Для физической («второй») философии такими понятиями являются: движение и покой, изменение, время, элемент, качество, рост; в психологии – душа, энтелехия, чувственное восприятие, фантасия, логос, ум-нус; в этике – добродетель-арете, благо, счастье; в политике – справедливость. Примечательно, что только два сочинения Платона и Аристотеля по-гречески называются одинаково – «Политика» и посвящены проблеме оптимального государственного устройства, центральной для их философских учений. Эллинская философия классического периода видела в человеке прежде всего гражданина своего государства, счастье которого (цель нравственной философии) неразрывно связано со счастьем его сограждан. Социальная тема звучит в самом определении человека, который, по Аристотелю, «по своей природе есть существо общественное («политическое»)» (Polit. 1253a2–3). В этом одна из существенных особенностей классики по сравнению с эллинистическим периодом.

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ (2-я пол. 4 в. – 30-е гг. 1 в. до н.э.). Название периода связано с социально-политическими обстоятельствами: формированием эллинистических монархий после распада империи Александра Македонского (323) и смертью последнего эллинистического монарха – царицы Египта Клеопатры (31 до н.э.). Главнейшие философские центры: Афины и Александрия (с Мусейоном и грандиозной Библиотекой). Важнейшие философские школы: Стоя (основана Зеноном из Кития; см. Стоицизм), Сад (основана Эпикуром; см. также Эпикуреизм), Академия (с 3 в. – скептическая, см. Скептицизм), Перипат, а также сократические школы: киническая, мегарская, киренская. Основные акценты в философских учениях: схематизация всего философского поля, четкое деление философии на три части: логику, физику и этику – с перенесением центра тяжести на этику, интересам которой были подчинены остальные дисциплины (ср. замечания эпикурейцев и скептиков о том, что они занимаются науками о природе для достижения невозмутимости духа – атараксии). Этику всех трех основных эллинистических школ традиционно характеризуют как эвдемонистическую и индивидуалистическую, главные понятия ее – арете-добродетель и эвдаймония-счастье, центральный вопрос и интерес – счастье отдельного человека, теоретически (или даже практически, как у киников) поставленного вне рамок государства. Все школы этого периода ищут индивидуальные рецепты счастья, представляя его как некоторое состояние спокойствия и крепости духа (ср. апатию стоиков и атараксию скептиков и эпикурейцев). Несмотря на некоторые общие схемы, эллинистический период античной философии отличается большим разнообразием школ и течений, которые культивировали не одни только моральные дисциплины, и в первую очередь это относится к стоицизму – самому заметному течению эллинизма, ставшему наряду с платонизмом и аристотелизмом одним из тех учений, которые определили облик философской античности для последующей традиции. В частности, учение стоиков о мировом уме-логосе и о промысле оказало влияние на становление христианской философии.

Особенности античной философской школы. В отличие от непостоянных групп слушателей, собиравшихся вокруг софистов, четыре главные школы античной философии (первой из которых была Академия) – постоянно действующие учебные заведения, в которых осуществлялась преемственность руководства. Как правило, новые схолархи избирались путем голосования, реже назначались предыдущим схолархом. Свои названия школы получали от места, где собирались члены школы, – как правило, это были гимнасии (Академия, Ликей) или другие общественные места (Стоя), где можно было слушать лекции или вести беседы. В 4–1 вв. до н.э. обнаруживается совпадение трех понятий: школы как идейного течения, школы как места преподавания и школы как постоянно действующего учреждения с определенным образом жизни его членов. При этом каждая из названных школ была открыта для широкой публики, за преподавание плата обычно не взималась. Школы содержались либо на личные средства схоларха, либо на дары «меценатов». Среди тех, кто посещал школу, различались просто слушатели и группа учеников (называемых «друзьями», «приверженцами»), которые жили поблизости или даже в доме учителя. И в Академии, и в Ликее, и в Саду Эпикура было принято собираться на общие трапезы. В Академии Платона и Ликее Аристотеля читались разные курсы лекций: более сложные для учеников (внутренний кружок адептов школы, «эзотерические» курсы) и популярные курсы для широкой публики («эксотерические» курсы). Наиболее распространенные жанры философской литературы периода – диалоги, диатрибы, протрептики, парафразы, рассуждения на заданную тему.

ПОЗДНЕАНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ: ФИЛОСОФСКИЕ ШКОЛЫ В ЭПОХУ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (1–3 вв. н.э.). Основные философские центры периода – Александрия, Рим, Афины. Основное содержание – возрождение философских школ древности. После призыва схоларха Академии Антиоха Аскалонского «следовать древним» оформляется разрыв между академиками-скептиками (эллинистическая Академия) и платониками-догматиками (начало традиции среднего платонизма), возобновившими разработку проблемной стороны учения Платона; после возвращения в научный обиход библиотеки Аристотеля Андроником Родосским формируется новая перипатетическая традиция; в трудах Нигидия Фигула, Евдора Александрийского и Модерата развивается новая версия пифагореизма (см. Неопифагореизм).

Существенно изменился характер философского преподавания: вместо школы как общины единомышленников, с единым укладом жизни и постоянной близостью учителя и ученика, ведущих устный диалог, школа становится профессиональным институтом, а философию начинают преподавать профессиональные педагоги, получающие жалованье от государства (императора). В 176 н.э. император Марк Аврелий учреждает (выделяет государственные субсидии) в Афинах четыре философские кафедры: платоническую, перипатетическую, стоическую и эпикурейскую, что четко ограничивает главные философские течения периода. Основное внимание в разных школах уделялось одному – восстановлению авторитетного корпуса текстов для той или иной традиции (ср. издание Андроником текстов Аристотеля, Трасиллом – текстов Платона). Начало эпохи систематического комментирования: если предыдущий период можно обозначить как эпоху диалога, то этот и следующий этап в истории античной философии – период комментария, т.е. текста, созданного по поводу и в соотнесении с другим, авторитетным, текстом. Платоники комментируют Платона, перипатетики – Аристотеля, стоики – Хрисиппа (ср. Эпиктет, «Руководство» § 49; «Беседы» I 10, 8 – о стоической школьной экзегезе, в отличие от платонической и перипатетической, представленной сохранившимися текстами, мы можем судить только по намекам). По замечанию перипатетика Александра Афродисийского (2 в. н.э.) · обсуждение «тезисов» было в обычае у древних философов, «они давали уроки свои именно таким образом – не комментируя книги, как это делают ныне (тогда еще не было книг такого рода), а выставляя тезис и приводя доводы за и против, тем самым они упражняли свою способность находить доказательства, основанные на посылках, принимаемых всеми» (Alex. Aphrod. In Top., 27, 13 Wallies).

Разумеется, устные упражнения не могли быть отброшены, – но теперь это упражнения по объяснению письменных текстов. Разница хорошо видна в новой школьной постановке вопроса исследования (не о предмете, а о том, как понимали предмет Платон или Аристотель): напр., не «вечен ли мир?», а «можно ли считать, что по Платону мир вечен, если в «Тимее» он признает демиурга мира?» (ср. «Платоновские вопросы» Плутарха из Херонеи).

Стремление к систематизации и упорядочиванию наследия прошлого проявилось также и в огромном количестве доксографических компендиев и биографических историй, созданных как раз в этот период с 1 в. до н.э. (наиболее известный – компендий Ария Дидима) до нач. 3 в. (наиболее известные – Диогена Лаэртия и Секста Эмпирика), и в широком распространении школьных учебников, предназначенных корректно и доходчиво посвящать как учащихся, так и широкую публику в учение великих философов (ср. особенно платонические учебники Апулея и Алкиноя).

ПОЗДНЕАНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ: НЕОПЛАТОНИЗМ (3–6 вв. н.э.). Завершающий период истории античной философии характеризуется доминированием неоплатонизма, синтетически усвоившего элементы аристотелизма, неопифагореизма и стоицизма при сохранении традиционной платонической догматики (средний платонизм). Новый синтез имел существенные отличия от предшествующей традиции платонизма, что дало основание ученым в 19 в. ввести в обиход термин «неоплатонизм». Сами неоплатоники называли себя платониками и полагали, что находятся в русле единой традиции, идущей от «божественного Платона». Основные философские центры поздней античности связаны с деятельностью школ неоплатонизма: Рим (Плотин, Порфирий), Апамея в Сирии (где учили Амелий, ученик Плотина, и Ямвлих, возглавивший школу после Амелия, – Сирийская школа), Пергам (Пергамская школа, основанная учеником Ямвлиха Эдесием), Александрия (Александрийская школа: Гипатия, Гиерокл, Гермий, Аммоний, Иоанн Филопон, Олимпиодор), Афины (Афинская школа: Плутарх, Сириан, Прокл, Дамаский, Симпликий).

Плотин считается основателем неоплатонизма, потому что в корпусе его сочинений («Эннеады») содержатся все основные понятия неоплатонической философии, которые выстроены им в стройную онтологическую иерархию: сверхбытийное начало – Единое-благо, вторая ипостась – Ум-нус, третья – Мировая Душа и чувственный Космос. Единое недоступно мысли и постигаемо только в сверхумном экстатическом единении с ним, выразимом не обычными языковыми средствами, а негативно, через отрицание (ср. апофатическая теология). Переход от единого к другим уровням бытия описывается в терминах «излучение», «раскрытие», позднее основной термин – «исхождение» (проодос), см. Эманация. Каждая нижняя ступень существует благодаря обращенности к высшему началу и подражает высшему тем, что творит следующее за собой (так ум выступает как начало для души, а душа – для космоса). В дальнейшем эта схема будет подвергнута уточнению и тщательной разработке. В целом для позднего (пост-ямвлиховского) неоплатонизма чрезвычайно характерны систематизм, схоластицизм, мистицизм и магия (теургия). Примечательно отсутствие социально-политической проблематики, так важной для самого Платона; неоплатонизм – это всецело метафизика и теология.

Среди авторитетных для неоплатоников текстов помимо текстов Платона (комментарии на платоновские диалоги составляют основную часть наследия этой традиции) были сочинения Аристотеля, Гомер и «Халдейские оракулы». Комментарии на Аристотеля – вторая по объему часть сохранившегося наследия неоплатонизма; ключевой для комментаторов-неоплатоников стала проблема согласования учений Платона и Аристотеля (см. подробнее Аристотеля комментаторы). В целом курс философии Аристотеля рассматривался как пропедевтика («малые мистерии») к изучению Платона («большим мистериям»).

В 529 эдиктом императора Юстиниана Афинская Академия была закрыта, и философы вынуждены были прекратить преподавание. Эта дата принимается как символическое завершение истории античной философии, хотя изгнанные из Афин философы продолжали работать на окраинах империи (напр., комментарии Симпликия, ставшие для нас одним из главнейших источников по истории античной философии, были написаны им уже в изгнании).

ФИЛОСОФИЯ – ΦΙΛΙΑ ΣΟΦΙΑΣ. О том, что такое философия, сами античные философы говорили столь же часто, сколь часто им приходилось приступать к начальному философскому курсу. Подобный курс в неоплатонических школах открывался чтением Аристотеля, Аристотель начинался с логики, логика – с «Категорий». Сохранилось несколько «введений в философию» и «введений к Аристотелю», предваряющих школьные комментарии к «Категориям». Порфирий, впервые предложивший рассматривать сочинения Аристотеля как пропедевтику к платоновским, в свое время написал специальное «Введение к Категориям» («Исагог»), которое стало базовым учебником для неоплатоников. Комментируя Порфирия, неоплатоник Аммоний перечисляет несколько традиционных определений, в которых можно различить платоновские, аристотелевские и стоические темы: 1) «познание сущего поскольку оно сущее»; 2) «знание дел божественных и человеческих»; 3) «уподобление Богу, насколько это возможно для человека»; 4) «подготовка к смерти»; 5) «искусство искусств и наука наук»; 6) «любовь к мудрости» (Ammonius. In Porph. Isagogen, 2, 22–9, 24). Наилучшим образом прояснить смысл этих поздних школьных определений, в которых продемонстрированы устойчивость и вместительность традиции, скрепившей собой разнообразные учения более чем тысячелетнего периода в одну «историю античной философии», могли бы все имеющиеся в нашем распоряжении античные философские тексты.

Прекратив свое существование, античная философия стала значимым фактором развития европейской философской мысли (ближайшим образом повлияв на формирование христианского богословия и средневековой схоластики) и остается таковым вплоть до сегодняшних дней. Язык античной философии не утратил живости звучания. В то время как одни термины навсегда остались техническими терминами только философии греков (арете, атараксия, майевтика, демиург, диэреза, калокагатия, анамнесис, гомеомерия, нус), другие пополнили словарь философов позднейших эпох и приобрели дополнительно содержание (ср. автаркия, пневна, логос, энтелехия, эпохе, эйдос, эфир). В названиях ряда современных научных дисциплин слышны греческие корни – это не просто присутствие греческого языка в научном лексиконе, это также указание на истоки формирования этих наук, имевших свою особую историю в рамках античности (среди них – логика, физика, этика, психология).

Энциклопедии и словари:

1. Pauly Α., Wissowa G, Kroll W. (hrsg.). Realencyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, 83 Bände. Stuttg., 1894–1980;

2. Der Neue Pauly. Enzyklopaedie der Antike. Das klassische Altertum und seine Rezeptionsgeschichte in 15 Bänden, hrsg. v. H.Cancik und H.Schneider. Stuttg., 1996–99;

3. Goulet R. (ed.). Dictionnaire des philosophes antiques, v. 1–2. P., 1989–94;

4. Zeyl D.J. (ed.). Encyclopedia of Classical Philosophy. Westport, 1997.

Подробные изложения истории античной философии:

1. Лосев А.Ф. История античной эстетики в 8 т. М., 1963–93;

2. Guthrie W.К.С. A History of Greek Philosophy in 6 vols. Camhr., 1962–81;

3. Algra K., Barnes J., Mansfeld J., Schofield M. (eds.), The Cambridge History of Hellenistic Philosophy. Cambr., 1999;

4. Armstrong A.H. (ed.). The Cambridge History of Later Greek and Early Medieval Philosophy. Cambr., 1967;

5. Grundriss der Geschichte der Philosophie, begr. v. Fr. Ueberweg: Die Philosophie des Altertums, hrsg. v. K.Prächter, völlig neubearbeitete Ausgabe: Die Philosophie der Antike, hrsg. v. H.Flaschar, Bd. 3–4. Basel–Stuttg., 1983–94 (тома 1–2 готовятся к печати);

6. Reale G. Storia della filosofia antica, v. 1–5. Mil., 1975–87 (англ. пер.: A History of Ancient Philosophy. Albany, 1985);

7. Zeller E. Die Philosophie der Griechen in ihrer geschichtlichen Entwicklung, 3 Teile in 6 Bänden. Lpz., 1879–1922 (3–6 Aufl.; Neudruck Hildesheim, 1963).

Учебные пособия:

1. Целлер Э. Очерк истории греческой философии. СПб., 1912 (переизд. 1996);

2. Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981;

3. Он же. Курс лекций по древней и средневековой философии. М., 1991;

4. Богомолов А.С. Античная философия. М., 1985;

5. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. I. Античность (пер. с итал.). СПб., 1994;

6. Лосев А.Ф. Словарь античной философии. М., 1995;

7. История философии: Запад – Россия – Восток, кн. 1: Философия древности и средневековья, под ред. Н.В.Мотрошиловой. М., 1995;

8. Адо Пьер. Что такое античная философия? (пер. с франц.). М., 1999;

9. Canto-Sperber M., Barnes J., Brisson L., Brunschwig J., Vlastos G. (eds.). Philosophie grecque. P., 1997.

Хрестоматии:

1. Переверзенцев С.В. Практикум по истории западноевропейской философии (Античность, Средневековье, Эпоха Возрождения). М., 1997;

2. Vogel С. de (ed.). Greek Philosophy. A collection of texts selected and supplied with some notes and explanations, vol. 1–3. Leiden, 1963–67;

3. Long Α.Α., Sedley D.N. (eds. and trs.). The Hellenistic Philosophers, 2 v. Cambr., 1987.

Пособия по истории греческой культуры и образования:

1. ЗелинскийФ.Ф. Из жизни идей, 3-е изд. Пг., 1916;

2. Он же. Религия эллинизма. Пг., 1922;

3. Марру А.-И. История воспитания в античности (Греция), пер. с франц., М., 1998;

4. Йегер В. Пайдейа. Воспитание античного грека, пер. с нем. М., 1997.

Литература:

1. Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука. М., 1927 (переизд. 1993);

2. Он же. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930 (переизд. 1993);

3. Он же. Эллинистически-римская эстетика I–II вв. н.э. М., 1979;

4. Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху античности. М., 1979;

5. Богомолов А.С. Диалектический логос. Становление античной диалектики. М., 1982;

6. Гайденко П.П. Эволюция понятия науки. М., 1980;

7. Зайцев А.И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–VI вв. до н.э., Л., 1985;

8. Доброхотов А.Л. Категория бытия в классической западноевропейской философии. М., 1986;

9. Anton J.P., Kustas G.L. (eds). Essays in Ancient Greek Philosophy. Albany, 1971;

10. Haase W., Temporini H. (eds.), Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt. Geschichte und Kultur Roms im Spiegel der neueren Forschung, Teil II, Bd. 36, 1–7. В.–Ν. Υ., 1987–98;

11. Mansfeld J. Questions to be settled before the study of an author or a text. Leiden–N. Y.–Köln, 1994;

12. Irwin T. (ed.). Classical Philosophy: Collected Papers, vol. 1–8. N. Y, 1995;

13. The Cambridge Companoin to early Greek philosophy, ed. by A.A.Long. N. Y, 1999.

Продолжающиеся издания:

1. Entretiens sur l'Antiquité classique, t. 1–43. Vandoevres–Gen., 1952–97;

2. Oxford Studies in Ancient Philosophy, ed. J.Annas et al., v. 1–17. Oxf, 1983–99.

Библиографии:

1. Marouzeau J. (ed.), L'Année philologique. Bibliographie critique et analytique de l'antiquité gréco-latine. P., 1924–99;

2. Bell A.A. Resources in Ancient Philosophy: An Annotated Bibliography of Scholarship in English. 1965–1989. Metuchen–N. J., 1991.

Средства Internet:

1. http://cailimac.vjf.cnrs.fr (разнообразная информация по классической античности, в т.ч. последние выпуски Марузо);

2. http://www.perseus.tufts.edu (классические тексты в оригинале и переводе на англ.);

3. http://www.gnomon.kueichstaett.de/Gnomon (библиографии работ по античной культуре и философии);

4. http://ccat.sas.upenn.edu/bmcr (Bryn Mawr Classical Review – обзоры литературы по античности).

М.А.Солопова

[Новая философская энциклопедия]

http://www.iph.ras.ru/elib/1004.html
ДОКСОГРАФЫ (новолат. Doxographi, от греч. δόξα – мнение, воззрение и γράφω – описываю) – термин, введенный в сер. 19 в. Г.Узенером для обозначения древних авторов, работавших не в жанре «жизнеописаний» (биографы), а в жанре «взглядоописаний» философов, и закрепившийся в науке благодаря классическому труду Г.Дильса «Греческие доксографы» (1879), в котором сохранившиеся (в основном фрагментарно) образцы доксографической литературы были впервые собраны и критически изданы. Доксографами в собственном смысле называют только авторов сборников типа Δόξαι (лат. Placita), в которых «мнения» философов группировались по тематическим рубрикам и излагались в проблемно-систематическом порядке, противопоставляя их прежде всего авторам «Преемств» (греч. Διαδοχαί, лат. Successiones), т.е. историй философских школ, дававших наряду с биографиями целостные описания отдельных философских систем. Но поскольку авторы «Преемств» пользовались первоисточниками доксографов, такие описания называют также «доксографией». Термин «доксография» шире, чем термин «доксографы»: напр., можно говорить о «доксографии» у Аристотеля, но неправильно называть его «доксографом». Наконец, доксографию как описание взглядов какого-либо философа (часто в терминах другой философской системы) противопоставляют дословным цитатам из его сочинений – фрагментам, вместе они составляют два основных класса источников для реконструкции учений тех философов, сочинения которых утрачены. Термин «свидетельства» (testimonia) часто употребляется для обозначения косвенных свидетельств – совокупности доксографических и биографических сообщений, и в этом смысле противопоставляется фрагментам.

Систематическая доксография зародилась в 4 в. до н.э. в Ликее (так же, как и биография, – Аристоксен); ее теоретической основой было методологическое требование Аристотеля предпосылать собственному исследованию предмета изложение и критику «мнений предшественников». Теофраст составил первый доксографический компендий – «Физические мнения» были если не единственным (вопреки Дильсу), то все же основным источником по досократовской мысли для последующих доксографов. В 1 в. до н.э. материал Теофраста был использован в «Мнениях философов» (Placita philosophirum, т.н. Аэтий) – единственном (не считая зависящей от него «Истории философии» Псевдо-Галена) сохранившемся доксографическом компендии. Помимо фрагментов «Физических мнений» Теофраста и компендия т.н. Аэтия в корпус «Греческих доксографов» входят: эксцерпты из 1-й книги «О природе богов» и 1-й книги «О благочестии» Филодема; 1-я книга «Опровержения всех ересей» («Философумены», до сер. 19 в. неправильно приписывались Оригену) епископа Ипполита Римского (170–236); сохраненный Евсевием отрывок из «Стромат» Псевдо-Плутарха (ок. 150) и др.

Доксография имеет важное значение для реконструкции досократовской, в меньшей мере – эллинистической философии (напр., Милетская школа известна только из доксографии). Часто это не просто описание, а перевод на язык той философской школы, к которой принадлежат доксографы.

Литература:

1. Diels H. Doxographi Graeci. В., 1929 (на русском языке краткое изложение теории Дильса в кн.: Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902, с. 19–30);

2. Маковельский А.О. Досократовская философия, ч. 1: Обзор источников. Казань, 1918;

3. McDiarmid J.В. Theophrastus on the presocratic causes. – «Harvard Studies in Classical Philology», 1953, 61, p. 85–156;

4. Giusta M. I dossografi di etica. Torino, 1964.

А.В.Лебедев

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st001.shtml
«Пир» Платона. Заключительная часть. Справа — титул книги. Папирус из Оксиринха. Ок. 200 г. до н.э. Приступая к античной философии, европейский историк философии безусловно чувствует себя дома, потому что само слово философия и понятие философии появились в первой европейской стране — в Греции VI в. до н.э.; здесь же были постепенно разработаны основные разделы философского знания, понятийный аппарат и логический инструментарий философского рассмотрения. Наконец, основные институты, в которых продуцировалось, сохранялось и передавалось философское знание, более того — культивировался философский образ жизни,— они также суть европейские установления.
http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/pic/st001_02.jpg
В той же античности стало нормой рассматривать и другие философские традиции. Греки никогда не ставили непреодолимых барьеров между свой и чужой — варварской — мудростью. И хотя поздний греческий автор сочинения «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диоген Лаэртий замечает: "...большая ошибка — приписывать варварам открытия эллинов" (I 3), тем не менее начинает он свой труд указанием на то, что "занятия философией, как некоторые полагают, начались впервые у варваров: а именно у персов были их маги, у вавилонян и ассириян — халдеи, у индийцев — гимнософисты, у кельтов и галлов — так называемые друиды и семнофеи..." (II). Готовность рассмотреть и вместить чужую мудрость — европейская черта, прекрасная примета подлинной духовной широты подлинного философа.

Таким образом, принципиальное понимание философии европейской античности сегодня, когда европейские ценности приобрели общечеловеческое значение и планетарное распространение, оказывается свидетельством и гарантом самотождественности современного человека. Это понимание может проявиться двояким образом. Восстанавливая античные концепции бытия и человека, мы в рамках данных концепций можем ставить и разрешать определенные вопросы, используя изобретенные в античности же инструменты философского рассмотрения, — примерно так же, как мы можем решать определенные задачи геометрии Евклида. Помимо этого, мы можем исторически корректно восстанавливать процесс возникновения самих этих концепций, прослеживать изменение понятий и эволюцию философских институций, — другими словами, мы можем создать определенную модель исторического развития того установления духовной жизни, которое мы называем античной философией.

И для той, и для другой цели античная философия — как, впрочем, и вообще европейская философия — благодарная и безусловно подобающая сфера хотя бы по той причине, что обе эти задачи уже античная философия постоянно ставила перед собой, предлагая различные возможности их решения.

Когда Платон в «Теэтете» рассматривает тезис Протагора "человек есть мера всех вещей", только очень поверхностный взгляд усмотрит здесь просто критику тезиса Протагора; гораздо скорее перед Платоном стоит более серьезная и сложная задача: рассмотреть границы и возможности того взгляда на мир, который обусловил формулировку данного тезиса, осознать те правила интеллектуальной игры, которые он задает, и — насколько возможно — войти в эту игру, но не забыть при этом о подлинной реальности. Когда представители последней философской школы античности — неоплатоники — постоянно соотносят свои философские построения с Платоном и стремятся полно и адекватно истолковать его диалоги, они заняты примерно тем же: приняв определенные правила игры, они осознанно подчиняются им и работают, следуя этим прекрасным правилам.

Однако когда тот же Платон в ряде диалогов рассуждает о возникновении и развитии государства и появлении в нем образованности и культуры, когда Аристотель по разным поводам собирает мнения предшествующих мыслителей с целью показать, как возникло и развивалось то или иное понятие или дисциплина, когда его ученик Теофраст собирает "мнения физиков", а Евдем — сведения по истории математики и астрономии, — мы здесь сталкиваемся с намерением выстроить исторического характера модели определенных духовных реалий, — как бы скептически мы ни относились к историзму античности.

Поэтому изложение античной философии строится на основе сочетания двух подходов: с одной стороны, речь идет о построении определенной модели возникновения и развития первой европейской философии — античной; с другой — выстраивается система основных категорий, понятий и концепций, разработанных античными философами, которая позволяет охватить единым взглядом Их мировосприятие в целом. Два разных подхода взаимно дополняют друг друга, потому что изложение исходит из того, что философия — это любовь к мудрости (φιλο-σοφια), которая специфическим образом проявляется как в сфере умозрительной, так и в сфере реального исторического бытия конкретной культуры — европейской.

Литература:
Шичалин Ю.А. Проблема изложения античной философии: концептуальный и исторический подходы./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.16-17

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st002.shtml
Античная философия представляет собой не некое первозданное неисследованное пространство. Наоборот, она есть с самого своего возникновения сфера постоянной рефлексии. Поэтому изложение ее сталкивается с целым рядом препятствий, для неискушенного ума неожиданных.

В самом деле, с первыми изложениями предшествующей философской традиции мы сталкиваемся уже в самой античности, и уже в античности этих изложений много; вместе с тем, дошедшие до нас тексты античных философов представляют собой достаточно неравномерную выборку из значительно большего числа созданных в античности, причем выборку, произведенную как античностью, так и средними веками и Возрождением. Вот почему перед нами неизбежно встает проблема источников.

Другое — неожиданное, на первый взгляд, — затруднение состоит в том, что несмотря на неполноту наших источников мы знаем античную философию достаточно хорошо, и поэтому затруднительным оказывается ее исследование: действительно, трудно заставить себя исследовать то, что хорошо известно, и трудно этому известному удивиться; а без удивления нет не только философии (об этом мы знаем от Платона и Аристотеля), но, как оказывается, и истории философии, потому что история философии в такой же степени философская дисциплина, как и историческая.

Ещё от Аристотеля мы знаем, что история греческой философии начинается с Фалеса. Упоминавшийся уже Диоген Лаэртий, например, который опирается на достаточно длительную традицию, выделяет ионийскую, италийскую, платоновскую, аристотелевскую, стоическую и эпикурейскую школы, а ряд философов рассматриваются Диогеном отдельно — вне этих школ. Но мы знаем также, что такое деление на школы, в частности выделение четырех ведущих школ античности — Академии, Перипата, Портика и Сада — до известной степени отражает реальное положение в эпоху эллинизма, тогда как более ранний период оказывается представлен в данной классификации совсем условно, а на более поздний она естественным образом вообще не распространяется.

Ряд ранних философов были в 1903 г. объединены в собрании «Фрагменты досократиков», составленном знаменитым Германом Дильсом и впоследствии дополненном его учеником Вальтером Кранцем; шестое издание Дильса-Кранца вышло в 1951-1952 гг. и выдержало еще ряд репринтов, а сам термин досократики постепенно приобрел несвойственный ему смысл исторического понятия, за которым невольно начинают усматривать самостоятельную историческую реальность, некий особый, самобытный феномен.

Точно так же в XIX в. возникает понятие неоплатонизма, заменившее собою также условное понятие александрийской школы. Но те, кого мы называем неоплатониками, сами себя считали просто платониками — последователями учения Платона и почтительными

толкователями его сочинений: более всего они опасались упреков во введении новшеств, неведомых Платону и другим божественным мудрецам древности.

Возникшее в том же XIX в. понятие эллинизма, войдя в обиход, также обросло целым рядом ассоциаций, никак не предполагавшихся в исходном греческом слове: оно стало Противопоставляться эллинству и обозначать синкретическую культуру на просторах империи Александра Македонского, распавшейся на отдельные монархии. О том, что само слово (ελληνισμος) означало "подражание грекам" и "использование чистого греческого стиля речи", при размышлениях об эпохе эллинизма вспоминается редко.

Поколения философов, историков философии, филологов работали с этими категориями, далеко не всякий раз задумываясь об их историческом содержании. Сами древние вообще не были озабочены тем, что мы называем исторически корректным изложением истории философии: в такой форме задача просто не ставилась. Поэтому проблема классификации исторических фактов, разделения истории на периоды, именования того, с чем мы имеем дело, не должна превращаться в самоцель. Но наличие такой проблемы нужно иметь в виду, и при чтении того или иного изложения античной философии необходимо пытаться найти за схемами и терминами то, что характеризует автора схемы и термина, а что — историческую реальность. Сама же уверенность в том, что совершенно определенная историческая реальность действительно существовала и что при этом она доступна нашему познанию, — совершенно необходима историку философии.

Литература:
Шичалин Ю.А. Источниковедческие и общекультурные барьеры./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.18-19

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st003.shtml
Несколько независимых друг от друга античных свидетельств единодушно утверждает, что первым назвал философию философией, а себя философом Пифагор. Но, говоря об истории античной философии, мы безусловно должны иметь в виду ее предысторию. В связи с этим обратим внимание на несколько важных моментов.

Европейская цивилизация относится к числу письменных цивилизаций. Более того, греки впервые изобретают алфавитное письмо. Это произошло, вероятно, в IX в. до н.э., а уже в VIII в. великий Гомер создает первые великие письменные памятники — поэмы «Илиаду» и «Одиссею». Даже если мы не будем вместе со многими античными авторами возводить к Гомеру все науки, включая философию, факт создания этих поэм был безусловно конституирующим для всей греческой культуры, а сами они символизировали единство греков — первого европейского народа — на протяжении всей античности.

В 776 г. были учреждены всегреческие спортивные состязания — Олимпийские игры; второе значение вслед за Олимпийскими играми имели Пифийские игры. Для историка философии это небезразлично, поскольку в 582 г. на Пифийских играх были введены мусические состязания, в том числе состязания в мудрости. Так называемые семь мудрецов были названы здесь, и таким образом их мудрость получила всегреческое признание. Среди мудрецов — много законодателей и крупных государственных деятелей. Сама письменная фиксация законов началась в этот период — во второй половине VII — начале VI в. После 594 г. в Афинах проводит реформы и издает законы Солон. В середине — второй половине VI в. ведущим центром греческой цивилизации становятся ионийские города на. побережье Малой Азии. Один из крупнейших — Милет, родина Фалеса, предсказавшего солнечное затмение 25 мая 585 г., Анаксимандра; издавшего около 546 г. первое у греков прозаическое сочинение, Анаксимена, научившегося писать стилем простым и безыскусственным, и Гекатея, автора многочисленных прозаических сочинений по географии, этнографии, мифологии.

Пифагор перебрался с Востока в Италию и основал свою школу в 532г. до н.э. Ниже мы рассмотрим начало философии подробнее, сейчас же ограничимся этой датой в качестве исходной и зафиксируем один очень важный для понимания всей античной философии момент: возникновение у пифагорейцев прообраза философской школы. Приняв это к сведению, мы через тысячу с небольшим лет обнаруживаем завершение античного этапа европейской философии в 529 г. н.э., когда император Юстиниан издал Эдикт о закрытии языческих школ, и вскорости последний схоларх Академии Дамаский покидает Афины и с несколькими учениками и единомышленниками, в числе которых Прискиан и Симпликий, устремляется на Восток.

В 499 г. до н.э. Милет начинает ионийское восстание против персов, закончившееся разрушением города и захватом в 494 г. Примерно в это же время в результате заговора Пифагор перебирается из Кротона в Метапонт, где и умирает. В конце 60-х годов V в. в связи с развитием демократии в Южной Италии и Сицилии разгоняются аристократически ориентированные пифагорейские кружки и пифагорейцы лишаются политической власти: их дома сжигают, а самих изгоняют и убивают. В связи с тем же развитием демократии в городах Запада и в Афинах начинает интенсивно развиваться красноречие, появляются первые учебники и первые учителя красноречия — софисты. Среди них — Протагор из Абдер, выдвинувший тезис "человек есть мера всех вещей" и осужденный в Афинах за безбожие в 411 г. до н.э. и тогда же умерший в возрасте 70 лет; его младший современник Гиппий из Элиды, который специально занимался всем кругом дисциплин, необходимых для воспитания благородного юноши; Горгий из Леонтин, изобретатель показательных речей, приезжавший в Афины в 427 г. до н.э. испросить для родного города помощь против Сиракуз.

В 399 г. до н.э. афинские демократы казнят Сократа. После его казни во множестве возникают школы учеников Сократа в Афинах, Мегарах, Кирене, Элиде; среди них далеко не первой по времени возникновения, но безусловно первой по значению была школа, основанная Платоном около знаменитого гимнасия Академия в пригороде Афин. Школа Платона, возникшая после 387 г. до н.э., представляла собой самое заметное явление в духовной жизни Афин 366 г. до н.э., когда в Академии появляется Аристотель, будущий основатель Ликея.

Аристотель основывает свою школу через двенадцать лет после смерти Платона, вернувшись в Афины в 335 г. до н.э., и через тринадцать лет умирает. За год до него умирает его ученик Александр Македонский, а через пять лет после его смерти Афины захватывает македонский военачальник Кассандр и отдает город в управление ученику Теофраста Деметрию Фалерскому. После десятилетнего счастливого правления Деметрий был, тем не менее, осужден на смерть, когда Афинами в 307 г. до н.э. овладел Деметрий Полиоркет, но ему удалось бежать в Александрию. В 306 г. до н.э. афиняне издают закон, запрещающий под страхом смертной казни открывать новые философские школы. И хотя через год этот закон был отменен, в Афинах так и остались четыре уже существовавшие к тому времени школы: Академия, Ликей, Портик и Сад.

Около 280 г. до н.э. в Александрии Птолемеем Сотером при участии уже упоминавшегося перипатетика Деметрия Фалерейского основываются знаменитые Музей и Библиотека. При Аттале Первом и Атталидах расцветает Пергам, чья библиотека уступала только Александрийской. Третьим центром эллинистической учености становится Родос.

В 156 г. до н.э. в Рим прибывает посольство из Афин, в составе которого — академик Карнеад, перипатетик Критолай и стоик Диоген из Вавилона. Римлян поражает диалектическая сила и риторическая отделка их речей, а также их моральная независимость. Римляне все больше входят в сферу греческого культурного влияния: греческая школа постепенно начинает определять все формы речи, мысли и письма римлян, о чем свидетельствуют уже сочинения Марка Порция Катона, написанные как раз в это время.

В 86 г. до н.э. Сулла во время похода против Митридата захватывает Афины. Среди прочих разрушений — гимнасий Академия с оливковой рощей и принадлежавший Платону дом с библиотекой. Но Афины остаются еще какое-то время центром философии: Цицерон — первый римский философ — в 79 г. до н.э. едет обучаться платоновской философии именно в Афины к Антиоху Аскалонскому, слушателем которого был также Марк Теренций Варрон, написавший во второй четверти того же I века «Науки в девяти книгах», где впервые представлен круг "семи благородных искусств" (грамматика, риторика, диалектика; арифметика, геометрия, астрономия, музыка) вместе с медициной и архитектурой. К этому же времени получает распространение дошедший до нас корпус так называемых эсотерических (т.е. созданных для нужд школы) сочинений Аристотеля, изданных Андроником Родосским.

Одним из главных центров философии на рубеже двух эр продолжает оставаться Александрия: здесь представлены основные философские школы эллинизма, в частности энергично развивается объединяемый с пифагореизмом платонизм. Значительный корпус текстов этого периода дошел от Филона Александрийского. В то же время Рим, став центром мира, приобретает значение и центра философии. В первой трети I в. н.э. Трасилл, придворный астролог Тиберия, издает дошедший до нас корпус сочинений Платона, разбитых на тетралогии.

В 65 г., вскрыв себе вены по приказу Нерона, погибает римский философ-стоик Сенека. В 66 г. Нерон прибывает в Афины, где в это время у некоего Аммония из Александрии учится платоник и пифагореец Плутарх Херонейский. В 89 г. Домициан изгоняет философов из Италии: среди изгнанных из Рима — стоик Эпиктет. От всех троих дошли представительные тексты (в особенности обширен корпус сочинений Плутарха), по которым мы можем судить о стоицизме, платонизме и пифагореизме этого времени.

Вскоре после 120 г. умирает Плутарх и рождается Апулей, который учился в Афинах ок. 150 г. Между этими двумя датами пифагорейцы Никомах Геразский и Феон Смирнский восстанавливают математику в числе дисциплин, необходимых для философа-платоника. В середине века в Риме умирает философ-платоник Фаворин, с которым был дружен Плутарх; в Пергаме преподает платоник Гай, в Смирне — платоник Альбин, которых слушает философ-врач Гален, в Афинах — платоник Кальвен Тавр; к этому же времени относится «Учебник Платоновской философии» Алкиноя (вероятно, стоика) и «Анонимный Комментарий к "Теэтету"» Платона. На это же время приходится расцвет философа-платоника Максима Тирского, неопифагорейца Нумения из Апамеи, тогда же набирает силу Перипатетическая школа в Афинах.

Около 176 г. император Марк Аврелий, философ-стоик, уже начавший в это время писать по-гречески свои «Размышления», стал выплачивать жалованье профессорам четырех философских кафедр в Афинах (платоников, стоиков, перипатетиков и эпикурейцев). В это время создаются «Халдейские оракулы», а на рубеж двух веков приходится деятельность "второго Аристотеля" — Александра Афродисийского.

В 243 г. Плотин покидает Александрию и присоединяется к войску императора Гордиана в Месопотамии, надеясь попасть с ним на Восток и приобщиться мудрости персидских и индийских мудрецов; однако в феврале-марте 244 г. Гордиан был убит солдатами узурпатора Филиппа Араба, и Плотин водворяется в Риме) тысячелетие которого было отпраздновано в 247 г.; после десяти лет устных бесед в кружке учеников Плотин под влиянием Амелия начинает записывать свои сочинения. В 263 г. Порфирий приезжает в Рим из Афин, где он учился у ритора Лонгина, писавшего и философские трактаты. Диадохи платоновской школы в Афинах — Теодот и Евбул. В 268 г. Лонгин уезжает в Пальмиру к царице Зенобии, к нему присоединяется Амелий; Порфирий уезжает в Сицилию — по совету Плотина, отговорившего его от самоубийства; убит император Галлиен, покровительствовавший Плотину и намеревавшийся дать ему землю в Кампании для основания там города философов Платонополиса. Через два года — одинокая смерть Плотина.

В 301 г. Порфирий, в возрасте 68 лет, пишет «Жизнеописание Плотина» и издает его .сочинения в виде Книги (платонической Библии), состоящей из шести разделов, в каждом из которых по девяти трактатов. Ученик Порфирия Ямвлих ближайшие четверть века ведет школу платоновской философии в Сирии (вероятно, в Апамее). В оппозиции к нему — Феодор Азинский и его последователи. Под его влиянием находится школа в Пергаме и — через учеников и последователей — император Юлиан, приблизивший к себе, в частности, Максима Эфесского и Приска. После гибели Юлиана в 363 г. мы находим Приска в Афинах в 390 г., где последнюю четверть века жил также ученик божественного Ямвлиха — Ямвлих Младший. Здесь платонизм ямвлиховской разработки попадает в благодатную среду: начиная с Плутарха Афинского, его ученика Сириана наступает последний расцвет языческой Академии, давшей совершенный плод в лице Прокла.

Латинский Запад также оказывается в сфере влияния плотинопорфириева платонизма. Его представители: Марий Викторин — посредник между языческим платонизмом и Августином (который получил переводы Викторина на латинский язык сочинений Плотина и Порфирия в июне 386 г.); Макробий, около 400 г. написавший Комментарий ко «Сну Сципиона» Цицерона; Марциан Капелла, в V в. составивший знаменитый компендий семи благородных искусств. Но античная философия продолжала развиваться на Востоке.

Прокл родился 8 февраля 412 г. В возрасте 19 лет он прибывает в Афины и начинает учиться у Плутарха, который через год умирает; Прокл продолжает обучение у Сириана и, после смерти последнего, в возрасте 25 лет становится главой Академии — диадохом Платона. После полной прекрасных трудов жизни он умирает 17 апреля 485 г.

Другой ученик Плутарха, Гиерокл, ввел новый — находившийся под влиянием Плотина, Порфирия и Ямвлиха — платонизм в Александрию, где он начинает преподавать около 420 г. Другой представитель Александрийской школы — ученик Сириана Гермий. Один из наиболее выдающихся толкователей Аристотеля в Александрии, преподававший также курсы Аристотеля в Александрии, — сын Гермия и ученик Прокла Аммоний; между 475 и 485 гг. его слушал Дамаскии.

Дамаский возглавляет Академию, вероятно, около 515 г. Эдикт Юстиниана о закрытии языческих школ воспоследовал, как было сказано, в 529 г. Но философию продолжают преподавать, а тексты Платона и Аристотеля комментировать в традиционном духе еще достаточно долгое время. После 530 г. читает лекции и пишет свои комментарии Симпликий — возможно, в Харране (в Месопотамии, недалеко от Эдессы). В 564 г. написан один из комментариев преподававшего в Александрии Олимпиодора; в конце VI — начале VII вв. преподают Элиас и Давид. Вероятно, последний схоларх александрийской школы — Стефан Византийский. После восшествия на трон императора Ираклия в 610 г. Стефан Византийский перебирается в Константинополь, где преподает философию Платона, и Аристотеля, квадривиум, алхимию и астрологию. Но здесь — как у Кассиодора и Боэтия на Западе — мы скорее видим уже, как античная философская школа обосновывается в средние века.

Литература:
Шичалин Ю.А. Источниковедческие и общекультурные барьеры./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.19-24

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st004.shtml
Попытка дать периодизацию и систематизировать — одна из первых, предпринимаемых человеческим разумом при встрече с незнакомым материалом: чем приблизительнее его знание, тем легче он укладывается в схему. Вместе с тем, обозримая и легко схватываемая схема безусловно нужна излагателю любого осмысленного материала. При написании истории — в том числе истории философии, не говоря уже об изложении философии как таковой, — меньше всего можно достичь абсолютной объективности; более того, неразумно даже задаваться такой целью. Определенный схематизм при общем изложении неизбежен. Поэтому важно сразу указать существо предлагаемой схемы, а также искать такую схему, которая по возможности не чужда излагаемому материалу, а в идеальном случае заимствуется из него. И нужно сказать, что античность опять-таки прекрасно соответствует исполнению данного разумного требования.

В философии позднего платонизма для описания любого процесса развертывания, раскрытия, эволюции некоего начала была продумана и разработана триада пребывание-выступление-возвращение. Прекрасные образцы этой тончайшей разработки мы находим у схолархов Платоновской Академии в V и VI вв. Прокла и Дамаския. Для того чтобы нечто могло проявляться и развиваться, оно должно устойчиво пребывать. Именно полнота бытия-пребывания (μονη) всякой реальности, которая является ее благом, провоцирует исхождение, выступление, продвижение вперед (προοδος), сопровождающееся раскрытием возможностей и дробным воспроизведением пребывающего; но чтобы это продвижение не ушло невозвратно в дурную бесконечность и не рассталось навсегда со своим благом, необходимо обращение к нему, возвращение к исходной полноте (επιστροφη), стремление обрести ее если не во всей ее жизненной проявленности или безусловности ее неточного бытия, то по крайней мере в полноте ее познания. Так и античная мысль, её специфическое качество и направленность, названные философией, обретя однажды собственную полноту и раскрыв все богатство своих отдельных возможностей, неизбежно вновь устремилась к себе самой — к своим истокам и к своей полноте: завершив тем самым свой путь и таким образом вновь представ в виде полноты своего бытия-пребывания, она дала возможность развиться этой новой полноте уже в пределах средневековой мысли и вновь вернулась к себе в эпоху Возрождения. Такого рода выступления и возвращения мысли неизбежно происходят и в каждом ее более частном движении, обеспечивая до наших дней единство европейской философии и культуры в целом.

Первый этап античной философии был завершен Платоном; философия эллинистического периода знаменовала продвижение вперед, а поздняя философия — начиная с I в. до н.э. — устремилась в едином, хотя и разнообразном, возвратном порыве обрести первоначальную полноту и собрать все то, что было ею до сих пор сделано, чем она до сих пор была. Поскольку Платон символизирует полноту пребывания и тем самым завершает первый период, вполне естественно, что последней философской школой, достигшей полноты возвращения, был поздний платонизм. Все прочие школы помещаются в промежуточной области — между Платоном и поздним платонизмом. Так — от Платона и к Платону — развивалась античная философия начиная с Аристотеля.

Обратим внимание на то, что, когда речь идет об античности, мы очень редко говорим об анонимных направлениях: мы всегда сталкиваемся с личностями и именами. "Направления" появляются, когда мельчают личности и портятся имена. Античная философия — это двенадцать веков крупных личностей и славных имен.

Пифагор, учреждая первую философскую школу, очерчивает принципиальный характер и круг возможностей философии. Эти возможности по видимости слишком велики и кажутся на деле нереализуемыми. В поле зрения школы Пифагора — все предшествующие и новые авторитеты, тексты и идеи, которые собираются и продуцируются в великом множестве; а также новые дисциплины: грамматика и риторика; учение о числе, геометрия и музыка; учение о человеческом теле — медицина, а также о человеческом социуме — политика, которой пифагорейцы энергично занимаются и в практическом плане; и кроме того — начало и цель всего — языческое богословие. Мы с трудом и неполно восстанавливаем историю раннего пифагореизма, но даже если бы в сознании живших после него греков Пифагор остался только как изобретатель философии и создатель первой философской школы, — ив таком случае он совершил бы самое важное, поскольку таковым оказывается само открытие этой сферы совершенно нового применения человеческого ума и новой организации жизни, сферы, которая мгновенно начинает разрабатываться и наполняться конкретным содержанием.

Первый дошедший до нас представительный корпус философских текстов — корпус сочинений Платона. Мы можем вместе с Платоном проявлять подлинно философское недоверие к человеческому записанному слову, но, изучая философию и ее историю, никогда не пренебрежем им. То, что у Пифагора и пифагорейцев только обозначено, уже сформулировано у Платона. Философия явственно опознана как любовь к мудрости, к богу и к самому себе. Задача философа — бежать из этого мира, но, поскольку он находится в нем, — культивировать добродетели и выполнять законы. Для этого необходимо правильное воспитание — физическое и мусическое; изучение определенного круга наук: по овладении грамотой — арифметики, геометрии, астрономии и музыки, а также диалектики. Кроме того, необходимо правильное государственное устройство, а за неимением такового — создание в себе его совершенного образа, поскольку справедливость столь же хранит государство, сколь и отдельную человеческую душу. Все науки уже названы, они явственно используются Платоном и дают результаты. Но по текстам Платона мы не можем их восстановить и учить им, хотя и можем воспитать свою душу так, чтобы — оттолкнувшись от текстов Платона — обратиться к названным им наукам и учениям и с их помощью снова вернуться к текстам Платона.

Другой наиболее представительный корпус философских текстов, дошедший до нас от античности, — корпус сочинений Аристотеля. Здесь впервые не только рассуждения о науках, их необходимости, пользе, последовательности их изучения, но и пособия, по которым можно учиться тому, о чем идет речь: риторике, поэтике, диалектике, или топике, аналитике; физике, науке о небе, первой философии; этике, психологии, биологии; наконец политике. Философия представляет собой конкретный набор конкретных дисциплин, большая часть которых изложена самим Аристотелем. Правда, логика так и осталась аристотелевской логикой, физика — аристотелевской физикой; но ведь и геометрия платоника Евклида осталась Евклидовой геометрией и, несмотря на то что появились неевклидовы, не перестала быть наукой.

Нельзя сказать, что какая-то из этих наук не была предположена Платоном. Но в полноте платоновского представления об универсуме еще не было места для такой дробности, какую мы находим у Аристотеля. Именно поэтому мы и говорим о том, что Аристотель — начало исхождения, отступления, отхода от изначальной целостности, обнаружение большей дробности и свидетельство определенного ущерба этого целого, ущерба, который как раз и компенсируется великолепным развитием философии, которое Аристотель демонстрирует.

Едва ли случайно, что философия III-I вв. до н.э. представлена преимущественно — почти исключительно — фрагментами: именно таким и должно быть наиболее адекватное представление об эпохе исхождения, дробления, частичного воспроизведения образца, сохраненного в своей безущербной полноте (Платоновский корпус), тогда как уже его первое совершенное подобие (Аристотелевский корпус), сохранив существо своей внутришкольной определенности, утеряло полноту и внешнюю представительность.

Значительно превосходят по объему оба эти корпуса текстов тексты комментаторов того и другого, созданные в последние пять веков, отпущенные античной философии. Все остальное — за редкими исключениями — либо вторично, либо дошло до нас во фрагментах. Задумаемся над этим очевидным фактом: самый большой корпус текстов, дошедший до нас от античности, — комментарии к двум наиболее представительным текстам предшествующего периода.

Таким образом, десять веков античной философии распределяются примерно так.

Первые двести лет, или эпоха пребывания (μονη), — формирование того устойчивого целого, в котором европейская мысль уверенно опознает свое начало и начало своей философии; завершается этот период организацией первой постоянной философской школы — платоновской.

Следующие триста лет, или эпоха исхождения (προοδος), — дробление и развитие этого начала, разработка отдельных философских дисциплин и одновременное существование нескольких философских школ; завершается этот период стремлением обнаружить общий исток у разных философских школ, обретением и изданием потерянных текстов Аристотеля и новым изданием текстов Платона.

Третий период, или эпоха возвращения (επιστροφη), длившийся в общей сложности пятьсот лет, отмечен стремлением философии — как и античной культуры в целом — вернуться к своим истокам, максимально осознать специфику своей школы и развить школьную организацию путем освоения и интерпретации текстов ее основателей.

Первыми исчерпывают свои возможности эпикурейцы: ко второму веку нашей эры мы решительно теряем их из поля зрения. Между тем, эпикурейская школа в Афинах продолжала существовать, стоявшие во главе ее осознавали себя преемниками Эпикура — диадохами — и получали поддержку от римских императоров.

Во втором веке пришел черед стоиков: после Марка Аврелия мы не знаем ни одного представителя этой школы и самих стоических школ, хотя стоическое влияние заметно и в неоплатонизме, и в христианстве.

К концу III в. окончательно угасают перипатетики. Вместив все эти традиции, пифагорейски окрашенный платонизм оказывается единственным репрезентантом античной философии, которая некогда была им открыта и развита в своей полноте. Вдобавок платонизм вмещает все достижения античной общеобразовательной школы и потому оказывается для средневековья — а значит, и для всей последующей европейской философии (но также и для мусульманской культуры) — репрезентантом всей античности.

Замечательно, что в середине 50-х годов III в. н.э. сходная схема истории предшествующей философии была предложена Плотином. Начиная свой пятый по хронологии трактат «Об уме, идеях и сущем» (V 9), Плотин приводит знаменитое сравнение:

„Получается так, что все люди сначала опираются на чувства, а не на ум, и, прилежа в первую очередь к чувственному, одни, постоянно пребывая в нем, живут в уверенности, что оно — начало и конец, и что ежели понять, что огорчающее и доставляющее удовольствие в этом мире суть соответственно зло и добро, — так того и довольно, почему они и проводят жизнь, к удовольствию стремясь, а огорчения избегая. Те из них, кто притязает на собственное учение <эпикурейцы>, даже объявили такое воззрение мудростью, — поистине, грузные птицы, которые, будучи обильно нагружены тем, чем снабжает земля, не могут взлететь, хотя от природы они и снабжены крыльями.

Другие же <стоики> к дольнему почти не привязаны, поскольку лучшая часть души подвигает их от удовольствия к прекраснейшему; однако же, будучи неспособны увидеть горнее и не имеющие потому возможности утвердиться в чем-нибудь ином, они, провозглашая "добродетель", свергаются к практической деятельности и к "предпочтительному" в том самом дольнем мире, от которого они поначалу попытались подняться.

Однако третий род божественных людей <платоники> благодаря большей мощи и зоркости взора увидели — как раз в силу своей зоркоглазости — горнее сияние, и вознеслись туда, так сказать, сквозь тучи и здешнюю мглу, и стали обретаться там, презрев все здешнее, — ради того, что там — подлинное их обиталище, — совсем как тот, кто возвратился в милую землю отца из долгого странствия" (V 9, 1, 1-21 Henry-Schwyzer).

Таким образом, три основные философские школы античности рассматриваются Плотином и другими поздними платониками на фоне иерархии бытия и знания а также типов жизни, причем в данную последовательность включаются и прочие философские школы: Аристотель как ученик Платона и воспитанник Академии явно располагается ниже Платона, так сказать, в преддверии, но несомненно выше стоиков и, разумеется, эпикурейцев; а Пифагор, Орфей и прочие божественные теологи, древнейшие основатели таинств и священнодейств, соотносятся с высшей ступенью иерархии. Ниже об этой иерархии пойдет речь специально, а сейчас рассмотрим каждый из периодов подробнее.

Литература:
Шичалин Ю.А. Периодизация античной философии./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.24-28
назад содержание далее

[Вanauka.ru]

http://banauka.ru/4294.html
2.5.

История античной философии охватывает более тысячи лет. В ее развития выделяют три основные периоды.
Первый - период раннегрецької философии - охватывает эпоху от возникновения философского мышления в начале УИ в. до н.э. до времен Сократа /конец В вв. до н.э./ Философов этого периода называют досократиками. Сюда относятся такие философы как Фалес, Анаксімен, Анаксимандр, Гераклит, Пифагор, Парменид, Зенон Елейський и др.
Второй период имеет название классического. 3 философов этого периода первым следует назвать Сократа. Сюда относятся также софисты Протакор, Горгий. Суть второго периода заключается в переориентации философской сознания с космогонической проблематики на тему человека. Кроме названных мыслителей, представителями данного периода является Платон, Аристотель, Демокрит, а также последователи Сократа - кіренаіки, мегарики и кіники.
Третий период Истории античной философии связан с эпохой эллинизма и Римской империи. Он начинается примерно с конца IV в. до н.э. и заканчивается В-УИ ст.н. е. Философия елліністично-римской эпохи существует в виде нескольких основных философских направлений - это епікурійці /учредитель Эпикур/, аскетики /Піррок/, стоики /Цицерон, Сенека, Марк Евреміт, Эпиктет/.

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/ite...04/st027.shtml

При рассмотрении периодизации античной философии были выделены три ее этапа: пребывание-исхождение-возвращение. Эта триада была разработана античными неоплатониками для рассмотрения любого процесса, прежде всего — вневременного движения в пределах чистого бытия и вообще любой внечувственной реальности. Но когда мы имеем дело с конкретным историческим бытием, данная триада предполагает развертывание ее вневременной структуры во времени: в реальной истории мы сталкиваемся с определенной последовательностью, и только в этой исторической последовательности (линейный характер которой, впрочем, не следует преувеличивать) раскрывается структура того целого, которое мы в данном случае рассматриваем как историю философии европейской античности.

Намеченная в предшествующем разделе эволюция основных идей и концепций ранней греческой мысли представила читателю один важный аспект понимания первого этапа античной философии. Теперь нам предстоит рассмотреть все три этапа в целом, уделяя преимущественное внимание не столько эволюционному моменту в развитии философских идей, сколько тому механизму, благодаря которому греческая культура ко времени Платона вместила полноту своего духовного самоопределения, начиная с Аристотеля, сумела раскрыть ее, дробно воспроизвести и развить в отдельных аспектах, а на завершающем этапе — преимущественно в философии позднего платонизма — вновь вернуться к исходной собранности и целостности.

Понятно, что при таком подходе, предлагаемом в данном разделе, преимущественное внимание уделяется институциональному аспекту античной философии: как самому институту философской школы в целом, так и тем его моментам, которые обеспечивают специфические формы порождения, передачи и распространения философского образа мысли и жизни в античности — жанрам философской литературы, способам преподавания в философской школе, межшкольной и внутришкольной полемике, формам диспутов, постепенному формированию техники и инструментария философского исследования. Понятно также, что в данном случае особенно важно всякий раз фиксировать, как сама античность осознает и формулирует те или иные аспекты своего философского самоопределения, и ставить свидетельства такого рода рефлексии во главу угла нашего рассмотрения.

Литература:
Шичалин Ю.А. Три этапа исторического развития античной философии.Введение./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.98-99

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/ite...04/st028.shtml

Диоген Лаэртий (I 12) и ряд других авторов сообщают, что "философию философией, а себя философом впервые стал называть Пифагор". С точки зрения эволюции философских в современном понимании идей пифагорейская философия была рассмотрена в разделе II как одна из составляющих некоего общего и начавшегося ранее историко-философского процесса. Здесь же вопрос о начале древнегреческой философии формулируется так: каков исторический смысл предания, согласно которому Пифагор первым назвал философию философией, а себя — философом? Для современного сознания этот вопрос может быть поставлен и таким образом: почему в одно и то же время в Греции VI в. до н.э. возникают институт школы, философия и наука — три феномена, которые в античности были неразрывно связаны друг с другом?

Прежде всего обратим внимание на то, что имена философия и философ, а также глагол философствовать появляются в совершенно определенной исторической ситуации и создаются для того, чтобы противопоставить уже существующим некую новую позицию человеческого разума, новое отношение к божеству, к миру чувственно воспринимаемому и к миру человеческого знания. Первые философы φιλοσοφοι, т.е. "почитатели мудрости", самим своим именем противопоставлены прежде всего мудрецам σοφοι помимо этого, исторически философы-пифагорейцы противопоставили себя представителям недавно возникшей и развивающейся ионийской науки ιστοριη. Рассмотрим оба эти духовные и интеллектуальные движения ближе.

Литература:
Шичалин Ю.А. Пребывание (μονη). Начало античной философии./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.99

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st029.shtml

В разное время называлось разное число мудрецов: традиционное число "семь" в применении к мудрецам носит явно фольклорный характер, что вполне соотносится и с традиционными состязаниями в мудрости, которые в Греции были институализованы: мы уже обращали внимание на то, что начиная с 582 г. до н.э. они проводились в честь Аполлона во время и в рамках Дельфийских игр. Создание такого института было очевидным образом вызвано тем, что возникла новая интеллектуальная элита, нуждавшаяся в общегреческом признании. Агоны мудрецов — состязания в мудрости на общегреческих играх — были единственным институтом, который начал реально формироваться в территориально разбросанной Греции начала VI в. до н.э. и давал новой элите возможность закрепить определенные формы культивирования интеллектуальной деятельности, достаточно независимые от непосредственных практических нужд.

Кем были мудрецы? — Законодателями, государственными и политическими деятелями. Элиан («Пестрая история», 3, 17) замечает, что "Солон [был во благо] афинянам, Биант и Фалес оказали большую помощь Ионии, Хилон — лакедемонянам, Питтак — митиленцам, Клеобул — родосцам". О большинстве мудрецов дошли совсем незначительные сведения, но о некоторых мы знаем немного больше. Таковы прежде всего Солон и Фалес.

Знаменитый афинский законодатель Солон известен нам по целому ряду стихотворных фрагментов: он использовал традиционные для литературы того времени элегию и ямб. Диоген Лаэртий в первой книге своего сочинения сообщает, что практически все мудрецы писали стихи. Писание стихов представителями новой интеллектуальной элиты подтверждало их умение использовать традиционные формы проявления мудрости. Но помимо этого они же — из первых прозаиков. Законы были первыми представительными прозаическими текстами, сопоставимыми с множеством стихотворных текстов, которые до сих пор оставались у греков преимущественной сферой применения письменности.

До какой степени непростым было овладение прозой, можно судить на примере того же Солона, который, по сообщению Плутарха, поначалу и законы хотел изложить в стихах. Плутарх сообщает («Солон», З): „Некоторые говорят, что Солон и законы пробовал изложить стихами, и приводят такое начало его поэмы:

Будемте прежде молиться владыке Крониону Зевсу:
Этим законам судьбу да пошлет он и славу благую.

Однако текст его законов был прозаическим, и Аристотель об этом тексте замечает: "...так как законы не были написаны просто и ясно,.. то неизбежно возникало много споров... Некоторые думают, что Солон нарочно сделал законы неясными, чтобы решение дел зависело от народа. Однако это предположение неправдоподобно, а скорее этот факт объясняется тем, что он не умел в общей форме выразить наилучшее" («Афинская политая» 9, 2).

Несмотря на очевидные трудности, с которыми сталкивались первые составители прозаических текстов, конец VII века - VI век до н.э. оказывается временем активного законотворчества или — если использовать слова Аристотеля — временем, когда греки впервые опознают это специфическое умение: в общей форме выразить наилучшее. Для этого нужны были именно проза и оказавшееся непростым умение ею пользоваться независимо от условности стихотворных жанров.

Другая сфера применения исключительных интеллектуальных способностей мудрецов на. первых порах могла обходиться традиционными стихотворными жанрами или же вообще ограничивалась практическими советами. Так, говоря о Фалесе, Геродот упоминает его роль в государственных и военных делах: он предлагал ионийцам держать один булевтерий в Теосе — центре Ионии (I 170—A4), помог Крезу переправить войско через реку Галис (I 75-A6); помимо этого, Геродот рассказывает о предсказании Фалесом солнечного затмения (I 74-A5). Ряд источников говорит также об "открытии" Фалесом Малой Медведицы. Фалес, вероятно, ничего не писал, а если и писал, то «Астрономию для мореходов» в стихах (Диоген Л. I 23). Фалес занимался также торговлей и путешествиями(Подробнее о Фалесе было рассказано в предшествующем разделе.).

Эта вторая сфера применения исключительных интеллектуальных способностей, связанная со знанием астрономии и географии, стала решительным образом развиваться после распространения в Греции папируса, что происходит в том же VI в. до н.э. Сочетание алфавитного письма с наиболее удобным в то время писчим материалом способствовало возникновению "научной" прозы и "науки".

Если прежде для фиксации и широкого распространения даже самых необходимых сведений использовались преимущественно стихи (прекрасный пример такого рода сводки практических советов на все случаи жизни — «Труды и дни» Гесиода), то теперь в руках у тех, кто хотел установить и зафиксировать определенные факты, были удобный писчий материал и проза. Переход к прозаической фиксации сведений по географии, метеорологии, астрономии происходит как раз между Фалесом и Анаксимандром. Это и был переход от эпохи мудрецов к ионийской науке.

Целый ряд авторов свидетельствует, что Анаксимандр — первый в целом ряде областей: он "первым открыл равноденствие, солнцевороты, [изобрел] часы и [установил], что Земля находится в самом центре [космоса] (12А2), "первым соорудил гномоны для распознавания солнцеворотов, времени, времен года и равноденствия" (А4), первый занялся географией, начертил географическую карту (А6) и сконструировал глобус (А1); наконец, он "первым из известных нам эллинов осмелился написать и обнародовать речь о природе" (А7). Оставим на совести Аристотеля это название сочинения Анаксимандра о природе, но зафиксируем несомненный факт: Анаксимандр первым написал прозаическое сочинение, в котором "сделал суммарное изложение своих воззрений" (Диоген Л., II 2). Как и писание прозой первых законов, писание первого прозаического научного сочинения — дело трудное и абсолютно непривычное: Анаксимандр явно использовал в своем сочинении глубокомысленные поэтические метафоры.

Даже о Геродоте многие ученые спорят: был ли он историком в нашем понимании, или же первоначально он был, скорее, географом и этнографом. Однако следует сказать, что четкое разделение на отдельные научные дисциплины было менее всего свойственно ионийской ιστοριη. Скорее общим пафосом этого взгляда на мир, впервые старавшегося опереться преимущественно на разум, было стремление исчерпать его мысленно в его временном и пространственном протяжении. Важно было дойти до предела в пространстве и во времени, т.е. дойти до края мира в пространстве и мысленно вернуться к его началу во времени. На краю Земли мысленный взор мог, например, вместе с Гомером и представлениями египтян предположить Океан, или водную стихию, окружающую Землю реку; но мог создать иное мысленное представление о том объемлющем (το περιίχον), в пределах которого помещается наш мир. Оно же оказывалось началом, из которого мир некогда возник.

В качестве такового могло выступать некое беспредельное начало, что, вероятно, и предположил Анаксимандр, считавший его вечным и нестареющим (12В2, ср. А9); заметим, что эти же эпитеты имело у орфиков Время (Орфические фрагменты, 66 Kern, в издании А.В. Лебедева, с. 48), которое "всему отец" (Пиндар, II Олимпийская ода, 17). Или же таким началом мог быть воздух, также понимаемый как некое беспредельное (А5), о чем учил Анаксимен, составивший прозаическое сочинение на ионийском диалекте, написанное, согласно Диогену Лаэртскому (II 3), "слогом простым и безыскусственным"; сгущаясь, воздух становится ветром, облаком, водой и землей, а разрежаясь — огнем (А5).

В дальнейшем ионийская ιστοριη преимущественно развивает рационалистически достоверный аспект географических, этнографических и собственно исторических построений. Ближайшая фигура, соотносимая с Анаксимандром и Анаксименом, — Гекатей Милетский, автор «Генеалогий», «Описания Земли» в двух частях, посвященных Европе и Азии, далее — Геродот. Исследование реальной Земли и действительно бывшего исторического прошлого оказывается безусловно продуктивнее отвлеченных спекуляций о строении мира и его происхождении-возникновении.

На этом пути рационалистического исследования мира разум осознает свою самостоятельность и преисполняется известным презрением к мифологическому прошлому и традиционным взглядам на мир, а значит, — и презрением к традиционным авторитетам и недостаточно обоснованным мнениям. Геродот осмеивает представления Гекатея об очертаниях Земли так же, как сам Гекатей осмеивал своих предшественников. К тому же, в поле зрения новой генерации эллинских интеллектуалов попадает множество других традиций: Египет и Восток служат для них богатой питательной почвой, так что еще в античности многие "открытия" первых ученых рассматривались как простое заимствование. Геродот замечает, что "полос, гномон и двенадцать частей дня эллины узнали от вавилонян" (II 109), а именно эти открытия приписывали Анаксимандру. Современные исследователи усматривают влияние на Анаксимандра зороастризма.

Такое необыкновенное расширение кругозора развивает свободомыслие. В то же время процесс рационализации и секуляризации традиции происходит в городах, получивших письменные законы: теперь каждый мог толковать их и отстаивать свое понимание [= защищать свою позицию] в суде. О том, что эти две сферы — наука и законодательство — вместе определяли мировоззрение, можно судить по единственному фрагменту Анаксимандра, согласно которому возникающие и гибнущие вещи этого мира "выплачивают друг другу правозаконное возмещение неправды [= ущерба] в назначенный срок времени" (В1).

Обратим внимание на то, что благодаря деятельности мудрецов-законодателей и представителей ионийской науки в обиход греческой культуры первой половины — середины VI в. до н.э. вошли новые письменные тексты, одни из которых претендовали на исключительное значение и авторитет в городской жизни (записанные законы), другие ("научные" прозаические сочинения) грозили путем расширения кругозора и использования рационалистических моделей мира заменить, а посредством рационалистической критики отменить, т.е. лишить доверия, уже существующие традиционные авторитеты. К ним принадлежит прежде всего Гомер, а также Гесиод, в «Теогонии» изложивший происхождение богов и мира, а в «Трудах и днях» — историю человеческого общества и практические советы на всякий день и случай. Когда угроза сокрушения традиционных авторитетов осознается как безусловно реальная, на сцену выходят пифагорейцы.

Литература:
Шичалин Ю.А. Мудрецы и ученые./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.99-103

[Открытая реальность]

http://openreality.ru/school/philosophy/antique/classic/

Вершина развития античной греческой философии приходится приблизительно на время от второй половины V до конца IV в. до н. э. Это период наибольшего расцвета классической греческой рабовладельческой демократии, опирающейся на политическую форму города-государства - полисы.

Войны с персами приводят к тому, что центром эллинского мира становятся города континентальной Греции. Ведущую роль среди них во второй половине V в. до н. э. завоевывают Афины, которые, кроме того, становятся гегемоном морского союза, соединяющего почти все главные греческие города и колонии. Развитие Афин связано с деятельностью Перикла.

Этот выдающийся политический деятель был практически «первым мужем» Афин от начала второй половины V в. до н. э. вплоть до его смерти (429 г. до н. э.). Его имя связано с наибольшим экономическим, политическим и культурным расцветом Афин. Основой политического строительства Афин было полное равенство рабовладельцев перед законом. Рабовладельческая демократия давала возможность широкому кругу свободных граждан участвовать в делах полиса.

Развитие созданных господством рабовладельческой демократии новых выборных учреждений - народного собрания и суда, игравшего большую роль в борьбе классов и партий свободного населения, - породило потребность в подготовке людей, владеющих искусством судебного и политического красноречия, умеющих убеждать силой слова и доказывать, способных свободно ориентироваться в различных вопросах и задачах права, политической жизни и дипломатической практики.

Некоторые из наиболее выдвинувшихся в этой области людей - мастера красноречия, юристы, дипломаты - становились учителями политических знаний и риторики. Однако нерасчлененность тогдашнего знания на философскую и специально научные области, а также значение, которое в глазах образованных людей греческого Запада успела в 5 в. до н. э. получить философия с ее вопросами о началах вещей, о мире и его возникновении, привели к тому, что эти новые преподаватели обычно учили не только технике политической и юридической деятельности, а связывали эту технику с общими вопросами философии и мировоззрения.

Потребности в широком образовании свободных граждан удовлетворялись деятельностью первых профессиональных учителей по общему образованию. Они учили не только риторике, политике и судопроизводству, но и всем другим областям и ответвлениям знаний, которые человек мог практически использовать и которыми должен был владеть, если хотел, чтобы его считали «мудрым». Сократ с определенной долей иронии говорил об этих учителях, что, уча мудрости, они сами должны быть мудрыми. Отсюда и выводится их название - софисты (софос - мудрый).

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st031.shtml
Два наиболее мощных интеллектуальных течения предшествующего периода — ионийская наука и пифагорейская философия — были приостановлены искусственно: ионийцы попали под владычество персов, а пифагорейцы потерпели от противников их политического аристократизма. Таким образом, примерно к началу V в. до н.э. прекратилось естественное развитие одной традиции, а к его середине — другой, что нисколько не означало прекращения развития науки и философии как таковых, но предполагало появление новых интеллектуальных центров. Таким центром все более оказываются Афины, хотя и города Великой Греции безусловно продолжают сохранять свое значение. Преимущественно с этими областями и связана деятельность софистов — платных учителей красноречия, впервые для европейской философии оценивших и показавших исключительную роль языка и актуализовавших самостоятельную роль политической проблематики, не связанной непосредственно с конкретной (практической) политической деятельностью.

Литература:
Шичалин Ю.А. Расширение философской проблематики, дисциплинарное членение и техническое оснащение философии./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.111

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st037.shtml
Со смертью Платона завершается первый этап развития античной философии, который мы назвали этапом пребывания, т.е. формирования устойчивого образца, послужившего точкой отсчета для всего последующего развития европейской философии и утверждением той полноты, которая в дальнейшем — в период исхождения — претерпела развитие в отдельных своих частях, получила их более детальную разработку, хотя и не воспроизводилась более как таковая вплоть до определенной ступени третьего этапа — возвращения. Очертим тот интеллектуальный горизонт, который был освоен античной философией к этому времени.

В результате развития философии от пифагорейцев до Платона была практически очерчена оппозиция двух сфер: сакральной и профанной, небесной и земной, вечной и преходящей. С первой отчетливо связывается подлинное бытие и подлинное знание, со второй — мир становления и мнения. Философия посредничает между тем и другим мирами, поскольку сами подлинные философы — "божественные мужи"(Этих божественных философов, безусловно, немного: божественный Пифагор, почитатель божественного Орфея, божественный Парменид, божественный Эмпедокл, божественный Сократ и наконец божественный Платон. Из всех перечисленных Сократ, безусловно, ничего не писал, но Платон, написавший "за него" множество текстов, как Пифагор и пифагорейцы писали "за-Орфея", в «Пире» говорит о "божественных речах" этого Силена, полного "божественными изваяниями") , и ими (или за них) создаются "священные тексты", подлежащие изучению и толкованию адептами-учениками. Отношение "учитель—священный текст—ученик" предполагает все более четкую организацию института, который позволяет воспитывать, начиная с юности, подлинного почитателя мудрости путем обучения его определенному набору дисциплин, прежде всего — математических, которые позволяют отвлечься от мира становления и подводят к миру подлинного бытия.

Для человека этот переход возможен потому, что его душа — божественного происхождения, но только осознать это и культивировать её божественность могут очень немногие. Странное промежуточное положение души, безусловно бессмертной и далеко не столь безусловно связанной с этим телом — для философа, безусловно связанной с этим телом и далеко не столь безусловно бессмертной — для обывателя, души, постоянно ведущей безмолвнуюбеседу с самою собой, души, испытывающей необъяснимую бессознательную тягу к прекрасному и благому и постоянно свергающейся от этих прекрасного и благого к безобразному и злому, делает ее первым и постоянным предметом заботы философа. Душа посредством чувств воспринимает здешний мир, а посредством рассуждения строит истинные или ложные умозаключения о нем; но она также приобщена и к божественному уму, а через него — к созерцанию подлинного бытия и к подлинному знанию.

Именно овладение подлинным знанием и позволяет философской душе понять, что эта проявляющаяся в человеке тяга к прекрасному есть след ее божественного происхождения. Культивируя прирожденное душе стремление вернуться к своей духовной родине, восходя от зримой красоты тел к незримой красоте поступков и наук, душа благородного юноши под руководством опытного наставника перестает подчиняться воздействию страстей: она учится управлять ими и вести себя в соответствии с требованиями разума. Тогда она постепенно начинает понимать природу блага, которая превосходит даже природу прекрасного, блага, ради которого можно пожертвовать жизнью, потому что жизнь во зле пагубна для души. Подлинный наставник не придумывает для ученика некие искусственные правила жизни, а показывает ему, что достойное поведение человека, развившего соответствующие добродетели, позволяет ему жить в согласии с общим устроением мироздания. Властвуя над вожделениями, подлинный философ достигает здравомыслия-воздержности; умеряя пылкое начало души, которое без призора ведет к бесчинству и дерзости, он обретает подлинное мужество; культивируя разумное начало, достигает мудрости, а умея совместить все эти добродетели и должным образом применять каждую, обретает справедливость.

Подлинным и наилучшим образом такая душа могла бы проявиться при некоем идеальном государственном устройстве, которое само отражало бы структуру души и в полноте позволяло бы проявиться справедливости. Оно было бы соотнесено с высшим благом, которое безущербно изливается из своей вышебытийной полноты, но вместить которое каждое из сущих может только в меру своей сознательной приобщенности к нему. Мир подлинного бытия, который в то же время — а сказать вернее — вечно соответствует подлинному знанию и сам есть надмирный ум, вмещает это благо во всей его доступной бытию-уму полноте. Душа вечно устремлена к этому миру надмирного ума, она вечно воспроизводит его и стремится вместить его в уделенной ей мере, но в этом воспроизведении она не в силах оставаться на уровне ума и потому создает его совершенное подобие: прекрасный космос. Так у мира ума-образца — умопостигаемого космоса — появляется его прекрасное подобие — чувственно воспринимаемый космос. То, что в умопостигаемом космосе дано в единораздельной цельности бытия и ума, в вечности, являющейся жизнью ума, в здешнем мире воспроизводится во времени, которое есть жизнь души и зримым образом проявляется прежде всего в движении небесного свода.

Этот макрокосм целиком воспроизводится в микрокосме, каким является человеческое существо, одно из множества живых существ. Наделенный умом, душой и телом, человек тем самым причастен ко всем уровням иерархически устроенного универсума. Для его сознательного постижения философ культивирует систему наук, которые определяют поведение и душевный склад (этику) человека, его место в социуме и структуру этого социума (политику), правила владения языком, рассуждения о любом предмете и умение убеждать (грамматику, логику и риторику), понимание строения здешнего подвижного мира в целом (физику и астрономию), знание невещественного мира неподвижных математических сущностей (арифметику, геометрию и музыку); наконец, они обеспечивают философу постижение божества, даваемое первой философией, той наукой, которая, как пишет Аристотель, "могла бы быть или только или больше всего у бога": "все другие науки более необходимы, нежели она, но лучше — нет ни одной" («Метафизика», I 2, 983 а 9-11).

Таким образом, философия стала общим именем для всякого рационального знания, помнящего о своем божественном первоистоке. И поэтому когда все указанные науки постепенно вошли в поле зрения философии и стали предметом ее компетенции, тогда и вся предшествующая история постепенно и разнообразно развивающейся мысли могла быть воспринята как история философии: к философам мог быть отнесен и мудрец Фалес, и "ученые" Анаксимандр и Анаксимен, и запоздалый поклонник Дельфийского бога Гераклит, и стремящиеся культивировать прежнюю ионийскую науку в век софистического просвещения Анаксагор или Диоген Аполлонийский, и ученик софистов Демокрит, и др. В обретенной полноте философского ведения всем им нашлось свое место, и все они разместились на одной плоскости перед испытывающим их философским умом.

При этом иерархическое превосходство божественных мужей, являющих высшую мудрость, над поклонниками и толкователями этой мудрости, философами, и всех их над теми, кто путем составления руководств и специальных рассуждений по отдельным наукам разрабатывал техническую сторону человеческого знания, — перестало осознаваться и на какое-то время забылась. Эллинство сменилось эллинизмом; божественная мудрость повывелась, философия без нее в значительной степени потеряла свой исконный смысл, а философское ремесло, став на долгое время предметом презрения и насмешек, влачило жалкое существование в пределах, отведенных ему новой эпохой.

Литература:
Шичалин Ю.А. Интеллектуальный кругозор античной философии на этапе пребывания./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.125-127

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st061.shtml

Рассмотрев данный исторически конкретный и конечный период, отпущенный античной философии, мы констатируем наличие в этой ее истории целого ряда преходящих моментов, характеризующих ее временный аспект. Таковы прежде всего разнообразные мнения, высказываемые разными античными мыслителями: одно мнение сменяет другое, и эта их смена наиболее ярко проявляется в той полемике, которую каждый мыслитель и каждая школа вели со своими предшественниками и современниками.

Но помимо этого мы обнаруживаем, что с самого возникновения античной философии — первой европейской философии — она стремится обеспечить себе самое возможность существования и развития. Таким условием оказывается институт школы, который постепенно оснащается всеми необходимыми инструментами приобретения, сохранения и передачи знания, приобретающего все более четкую дисциплинарную структуру. Отдельные дисциплины возникают уже в рамках первой философской школы — пифагорейской; и хотя каждая дисциплина получает в дальнейшем самостоятельное развитие, однако философия постоянно держит весь этот набор дисциплин в поле своего зрения.

Как мнения, так и знания в ходе исторического развития античной философии фиксируются в специально создаваемых текстах определенного рода и получают разработку в ходе школьного обсуждения этих текстов и содержащихся в них мнений. В одних текстах воспроизводится сам этот процесс обсуждения — так возникают диалоги, диатрибы, затруднения (апории) и их разрешения. В других сводится то, что уже достигнуто в определенной области знания, — так появляются рассуждения, трактаты и учебники. Помимо этого из уже существующего множества текстов постепенно выбираются те, которые становятся предметом постоянного и систематического толкования, что создает предпосылку для формирования комментария, одного из первых жанров философской литературы, получившего, однако, наибольшее распространение в поздней античности. Сводка уже существующих мнений дается в доксографических компендиях, для опровержения мнений пишутся полемические сочинения, для побуждения к знанию и приобщения к нему — увещания и наставления. Так античная школа оснащается набором литературных жанров, в рамках которых воспитывается пестуемая школой мысль ученика.

История философии — наука конкретная и практическая, поскольку она опирается на изучение текстов, написанных определенными людьми в определенном месте и в определенное время; но вместе с тем эта наука в высшей степени абстрактная и теоретическая, поскольку она должна отвлекаться от исторически преходящих моментов и рассматривать самое мысль, что невозможно без рассмотрения того, на что обращена подлинная мысль: речь и дело идет о бытии. Поэтому изучение истории философии всегда включает в себя работу филологическую и историческую, но никогда не сводится к ним.

С другой стороны, историк философии не может механически переложить эту филологическую и историческую работу на плечи узких специалистов — историков и филологов. Та область фактов, которая является предметом специфического интереса историка философии, должна всякий раз опознаваться и выделяться философской мыслью исходя из ее специфической направленности на себя самое и на свое бытие. И с этой точки зрения занятие историей философии есть занятие философией.

История античной философии дает нам первый прекрасный образец того, как в европейской культуре интерес к конкретным текстам совмещается с интересом к мысли и бытию как таковым;

это оказалось возможным благодаря тому специфическому образу жизни, который культивировался философской школой. Как нераздельны, согласно античным платоникам, бытие, жизнь и ум в умопостигаемом космосе, так в истории оказались нераздельны священные и авторитетные философские тексты, философская школа и философия как таковая.

Литература:
Шичалин Ю.А. Заключение./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.193-194

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st062.shtml
Из дошедших до нас исстари способов организации духовной деятельности многие — лишь отжившее и архаическое предание; между тем несколько духовных дисциплин, обновляющихся и всегда живых, являющихся теми основами, на которых зиждется европейское миросозерцание, — это христианство, право и философия. Философия начинается в античности. Вместе с тем философия — любовь к мудрости, не зависящей от времени и исторического способа ее представления, т.е. к мудрости вечной. В платоническом сочинении «Определениям о мудрости говорится, как о подлинном, первом и последнем, абсолютно истинной умозрительном беспредпосылочном знании вечно сущего. Поэтому всякие истинные философские размышления можно рассматривать как проявления единой непреходящей philosophia perennis: она дает познание не только и не столько случайного и мимолетного, но прежде всего непреходящего, его начал и причин, и есть систематическое исследование явлений и сведение их к немногим первым принципам, т.е. знание истины.

Того, кто уже знает истину, Европа начиная с античности называет мудрецом. В отличие от мудреца фигура философа определяется стремлением к подлинному знанию, любовью к тому, что действительно есть за видимыми символами мира. Философ уступает мудрецу в том, что еще только идет, еще только ищет, еще не достиг конечной цели; зато несомненно превосходит его, поскольку может и должен дать себе отчет в том, как совершается этот путь и как всякий раз находится ответ на самые главные вопросы. Иными словами, философ не только движется к знанию, но знает о самом этом движении и о своем знании и незнании. Таким образом, философ в своей любви к вечной мудрости и движении к ней — всегда по-разному, но неизбежно — связан с временем и с историей.

Это движение во времени не бесконечно, не беспредельно, ибо иначе оно не имело бы смысла, конца. Его можно сравнить с движением не по бесконечной прямой, но внутри конечного совершенного круга во все более точной его аппроксимации конечными отрезками (образ Николая Кузанского). И если мы что-то действительно поняли, значит мы уже внутри круга бытия и знания. Говоря иначе, мы уже внутри истории. Любовь, философский эрос, т.е. нескончаемое стремление, возносящее душу к высоте и простоте знания первых начал, врачует душу, избавляет ее от смерти, неведения, зла; любовь философа обретает здесь свой подлинный предмет, и его порыв успокаивается на этой высоте и в этой простоте. Эту любовь нельзя изъять и отмыслить из философии и из всего мирового целого, потому что она — путь жизни, в самом себе представляющий свою цель. Цель же первой европейской философии, античной, как формулирует ее, следуя Платону, александрийский платоник Евдор, — уподобление богу, насколько это возможно для нас.

В следующем ниже изложении поневоле приходится ограничиться главным, т.е. прежде всего теоретической философией, обходя молчанием практическую философию (этику, политику, риторику, теорию государства и права), которая также строится по образцу и канону строгого умозрения: ойкос-дом устроен так же, как полис-государство, как и мир-космос, ибо в них проявляется все тот же правящий миром разум-логос, закон-номос и порядок-таксис, мерно, точно и неизменно являющиеся во всем сущем.

Конечно, это только один из многих возможных срезов многомерного и разноликого целого, называемого античной философией, притом видимой из современной культуры, хотя и с любовью к античной. Но для того чтобы стать философом, нужно жить в своем времени и нужно вместе с ним, т.е. синхронно, одновременно, мыслить вместе с древними; другими словами, нужно быть внутри общей нам с древними европейской истории. Поэтому необходимо всякий раз самому заново читать тексты древних философов, самому вживаться в их контексты и самому стремиться не только к их современному истолкованию, но и к их подлинному пониманию.

Подобное движение мысли уже само есть философствование. Поэтому если нам удалось понять Плотина или Прокла, значит, они — наши современники, и являвшийся и открывавшийся им умопостигаемый космос явлен и открыт нам (хотя, может быть, и по-другому, поскольку способы явления истины зависят от эпохи и ее исторически определенной культуры). Мысля вместе с древними последние основания сущего, т.е. культивируя совершенно определенный — философский — способ собственного исторического бытия, мы вместе с тем открываем нечто неизменное, выходящее за пределы культуры и истории, вневременное, то, что можно поэтому назвать Абсолютом.

Абсолют же, по-видимому, является четверояким образом: в знании- επιοτημη, точном умозрительном ведении истины, чему соответствует гносеологическое различение разума и рассудка, рассудка и воображения; в гармоническом уложении структуры идеального умопостигаемого космоса, чему соответствует онтологическое различение бытия и становления; в моральном законе, чему соответствует нормативное различение норм и фактов; и наконец в любвифилии к истине, к себе и к другому как к существу, в котором истина отражается, чему соответствует энологическое (εν — единое) различие единого и многого или тождественного и иного.

И все это собирается вместе в едином радостном деле — деле философии.

Литература:
Никулин Д.В. Основные понятия и проблемы античной философии. Введение./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.195-19

[Filosof.historic.ru]

В основании всякой самой изощренной теории и самой утонченной культуры лежит изначальное простое видение или понимание того, что есть нечто данное, самостоятельное, открытое нашему взору. Но и удивление: мы видим, что нечто есть, но как оно может быть — остается непонятным. Именно философу, как говорит Платон, "свойственно испытывать такое изумление το θαυμαζειν. Оно и есть начало философии" («Теэтет» 155c-d). С ним согласны и Аристотель («Метафизика» I 2, 982bll-983al4), и Прокл, и Олимпиодор.

Подобным "ясным чудом" для античной философии выступает понимание того, что в мире и вне мира текучих преходящих вещей есть нечто устойчивое и неизбывное. Все усилия были сосредоточены на попытках выяснить, как это может быть и как это следует мыслить. С одной стороны, "все течет" (παντα ρει — выражение приписывается Гераклиту) — и река, и камень, и человек; с другой же стороны — в этом течении неизменно присутствует проблеск, явление неизменного и устойчивого, нечто всегда равное себе, то, что всегда есть и, стало быть, вечно, не возникает и пребывает как самостоятельное. То, что всегда изменчиво, именуется становлением (γενεσισ), а то, что всегда неизменно, — бытием, сущим (ον, ουσια, το ειναι) (Платон, «Тимей» 28а слл.; Аристотель, «Метафизика» III 4, 999Ь6; IX 9, 1051b29).

Установления этого различия — у истоков греческой, а значит, и европейской философской мысли. Что такое становление? Становление — это движение к бытию («Определения» 411а). Значит, прежде всего становление определяется исходя из бытия, поэтому у него нет собственной сущности, оно пусто и ничтожно. Кроме того, оно никогда еще не есть, но только собирается быть, тянется к бытию. Само бытие трактуется трансцендентно, т.е. как запредельное по отношению к возникновению; между тем и другим для греческой мысли — непереходимая граница. Но никогда не достигая бытия, становление вместе с тем не может прекратиться, — весь бег, поток его, существуя только мнимо, "как если бы", питается неиссякаемой силой и единством бытия. Становление, будучи ничем (из действительного сущего), всегда возникает и исчезает, — строго говоря, его даже невозможно и определить как изменчивое, ибо оно постоянно меняется и ускользает, как об этом говорит Платон устами Сократа (и наоборот — сам Сократ говорит устами Платона, своего ученика, в его диалогах, в которых, быть может, и не дословно переданы высказывания Сократа, мудрейшего из эллинов, но, без сомнения, действует и говорит Сократова душа, его гений):

Сократ: Но разве может быть чем-то то, что никогда не задерживается в одном состоянии? Ведь если бы оно когда-нибудь задержалось в этом состоянии, то тут же стало бы видно, что оно нисколько не изменяется; с другой стороны, если дело обстоит так, и оно остается само собой, как может оно изменяться или двигаться, не выходя за пределы своей идеи?

Кратил: Никак не может.

Сократ: Ведь в первом случае оно не могло бы быть никем познано. Ведь когда познающий уже вот-вот бы его настигал, оно тотчас становилось бы иным и отличным от прежнего, и нельзя было бы узнать, каково же оно или в каком состоянии пребывает; а никакое познание, конечно, не познает того, о чем известно, что оно не задерживается ни в каком состоянии.

Кратил: Да, это так.

Сократ: И, видимо, нельзя говорить о знании, Кратил, если все вещи меняются и ничто не остается на месте. Ведь и само знание — если оно не выйдет за пределы того, что есть знание, — всегда остается знанием и им будет; если же изменится самая идея знания, то одновременно она перейдет в другую идею знания, т.е. [этого] знания уже не будет. Если же оно вечно меняется, то оно вечно — незнание. Из этого рассуждения следует, что не было бы ни познающего, ни того, что должно быть познанным. А если существует вечно познающее, то есть и познаваемое, есть и прекрасное и доброе, и любая из сущих вещей, и мне кажется, что то, о чем мы сейчас говорили, совсем не похоже на поток (ροη) или порыв(φορα) (Платон, «Кратил» 439е-440с).

Античная философия исходит из того, что только бытие есть, устойчиво пребывает, и только благодаря ему можно что-то точно знать. О текучем же, о том, что то существует, а то нет, постоянно меняется, как бы насмехаясь и уходя от пристального наблюдения разума, знания нет и не может быть — о вещах становящихся бывает лишь более или менее правдоподобное, не обоснованное вполне мнение, δοζα, не достигающее, впрочем, самой истины. Об истине говорит точное знание, επιστημη, которое, по убеждению античных мыслителей, имеет дело с тем, что иначе быть не может (Аристотель, «Никомахова этика» VI 3, 1139b20), т.е. обладает высшей, абсолютной степенью достоверности и конкретности, ибо представляет то, что есть "так или иначе", некое concretum, сгусток явления истины. Точное знание, следовательно, направлено на вечное бытие, а не на возникающее. Истина не может поэтому произвольно выбираться, порождаться и конструироваться. Истина не создается, она открывается, она — абсолютная данность. При этом истина обладает такой незыблемостью и силой, что стоит ее помыслить, произнести, как ложь и мнимое оказываются совершенно бессильными, отменяющими самих себя: „Надежно ведь лишь истина стоит", — по слову Софокла («Антигона» 1196).

Подлинное знание поэтому говорит о ставшем и неизменном и само есть неизменное, необратимое и завершенное, — то, что уже есть. Проводится обоснованное различение: бытие и знание о нем — уже ставшее, становление и мнение о нем — еще не окончательно сущее. Важнейшим основоположением греческой философии является потому тезис о тождестве бытия и мышления: „Мыслить и быть — одно и то же", — как говорит Парменид (ВЗ). В самом деле, поскольку мыслящее мыслит тождественное, непреходящее, постольку оно и есть — и поскольку есть, постольку мыслит, не может не мыслить. Иначе говоря, только бытие умопостигаемо. Бытие — то, что есть само по себе, а по причастности ему существует все остальное — мир преходящих вещей и событий. Кроме того, бытие определяется из самого себя, а из него — все другое: у становления, текучего и временного, нет своего начала и своей причины, их оно находит только в бытии, неуничтожимом и вечном.

Резюмируем, что говорит о бытии античная философия: 1) бытие есть, не как "есть" чего-то другого, его свойство (ибо "быть" и "быть чем-то" — вещи разные), но просто, абсолютно "есть"; в этом смысле бытие являет некую неразложимую данность, не выводимую из ее понятия, т.е. существует прежде всех своих возможных разделений; 2) бытие поэтому цельно, т.е. просто, и 3) едино, противостоит текучей множественности; кроме того, бытие 4) познаваемо (только оно в сущности и познаваемо), т.е. мыслимо, — есть (само по себе) разум и причастно истине и 5) есть совершенство, или иначе б) прекрасная чистая мыслимая форма, определяющая неоформленное и преходящее; бытие также 7) неизменно, т.е. не возникает, но всегда уже есть, стоит в единомгновенном просвете вечности вне текучей длительности и 8) если выражаться более поздним языком философии, трансцендентно, запредельно миру становления (но не самому разуму); кроме того, бытие 9) самосуще, т.е. не имеет никакого иного бытия как своего начала, 10) необходимо, или аподиктично, в том смысле, что не может не быть, и наконец бытие есть 11) ставшее и 12) тождественное.

Литература:
Никулин Д.В. Бытие и становление. Знание о бытии и истине./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.197-199

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st064.shtml
Античное мышление неизменно задается простым вопросом: для чего? Прибегая к более поздним определениям, можно сказать: оно зиждется на принципе телеологизма, т.е. целесообразности. Ведь если что-то происходит, то происходит не просто так — у него есть причина, его порождающая, а также и причина, ради которой возникшее и причастное бытию выступает в путь: „Начало вещи, — утверждает Аристотель, — то, ради чего она есть, а становление — ради цели" (Платон, «Горгий» 507d; Аристотель, «Метафизика» IX 8, 1050а9; ср. «Никомахова этика» VI 2, 1139а31 слл.). При этом цель есть не только у каждого поступка, но и у всякой вещи, которая существует не просто так. И потому она должна, во-первых, выполнять некое собственное предназначение и, значит, имеет свою судьбу и, во-вторых, стоять в нужной пропорции и гармоническом уложении космоса — ведь у целого и у любой его части есть некоторая цель. Если же есть цель, есть и смысл — "ради чего". Значит, все по видимости случайные и хаотические стремления должны сходиться к единому пределу.

А то, к чему все стремится, есть для многих античных мыслителей Благо. "...У всех действий, — как говорит Платон, — цель одна — Благо, и... все прочее должно делаться ради Блага, но не Благо ради чего-то иного" («Горгий» 499е; ср. Плотин «Эннеады» 1, 7, 1). И вот это самодовлеющее Благо есть первая и последняя конечная целевая причина ("ради чего", του ενεκα) и совершенная цель мира и сущего.

Но как Бытие относится к Благу? Вопрос, надо признать, не такой простой, и в античной философии можно найти весьма различные ответы на него. Благо есть Благо для всего, в том числе и для самого себя. Оно — то, ради чего устроено и существует все зримое, оно дает и смысл, и бытие всему сущему. Благо, как понимает его Платон, — безначальное начало как бытия, так и познания: „Познаваемые вещи могут познаваться лишь благодаря Благу; оно же дает им и бытие, и существование, хотя само Благо не есть существование, — оно — за пределами существования, превышая его достоинством и силой" («Государство» VI, 509Ь; ср. Плотин, «Эннеады» V, 2, 1). Значит, Благо — по ту сторону, выше бытия, выше всех сотворенных вещей и выше не-сущего и не смешано с ними. При этом, будучи сверх- и до-бытийным, оно сверхсуще и не относится к существующему: оно прежде-сущий источник, "родитель бытия", и только благодаря этому своему почти не выразимому в слове (потому что слово все-таки определяет сущее и относится к сущему) сверхсущественному небытию все есть здесь. Более того, все сущее определяется в своем стремлении к конечной цели и Благу. Поэтому Благо недоступно точному познанию, ибо знание знает бытие, потому что есть бытие; Благо же выше бытия. Благо постоянно пребывает как бы под сомнением, — несомненно лишь то, что без него ничего нет и быть не может, нет и бытия.

Позднее понимание Бога как сверхсущего Блага характерно для апофатической, или отрицательной, теологии, тесно связанной в своих истоках с греческой платонической мыслью. Так, Григорий Нисский говорит, что мы знаем лишь то, что Бог есть (не как бытие, но как сверхсущее его начало), но что Бог есть — не знаем; так же высказываются и Дионисий Ареопагит, и Иоанн Дамаскин, и Максим Исповедник, и Григорий Палама. Михаил Пселл, стоящий у самого устья греческой мысли, уже византийской, но по-прежнему питающейся от своих античных истоков, так рассказывает о своем философском развитии: „Намереваясь затем подняться к первой философии и приобщиться к чистому знанию, я обратился к рассмотрению бестелесных понятий в так называемой математике, которая занимает среднее положение, с одной стороны, между наукой о телесной природе и независимым от нее мышлением и, с другой стороны, между самими сущностями, которыми занимается чистая мысль, дабы затем постигнуть и нечто еще более высокое: сверхсущее и сверхмыслимое" («Хронография». М., 1978. С. 81).

Таким образом, о самом Благе можно говорить только отрицательно, апофатически — оно выше всего, выше мнения, представления, суждения и понятия, выше познания, выше стремления, вне тождества. По этой причине следует сказать, что первое самотождественное и самостоятельное — это бытие: ведь бытие стоит в самом себе, начинаясь при Благе.

Благо — до и вне определения и выражения. Даже и слово его не достигает. Благо — ничто из сущего. Если и можно говорить о Благе, то только как об абсолютном сверхсущем единстве, едином, делающем возможным бытие.

Как доказывает Платон в своем диалоге «Парменид» (137с слл.), для того чтобы было нечто познаваемое, доброе, прекрасное, — вообще что-то было, прежде должно быть единое — начало тождественности. Но коль скоро единое — начало (а также и конец), оно должно быть целью стремления всего. И как таковое оно — Благо, запредельная, недостижимая цель (достижимыми могут быть только ее множественные конечные бытийные представления), высвечивающая все существующее, но само выше познания, бытия и даже мнения. И вот Благо само по себе и есть единое трансцендентное, которому ничто не причастно. Если же положена множественность, то, помимо самого единого, положено и бытие, "есть", находящееся в сфере двуединства "единое-есть", где положена единица, единое как принцип единения, но вместе с ним, нераздельно — также и принцип множественности, инаковости. Поэтому вообще, для того чтобы нечто было, было бы и само чистое бытие, необходимо наряду с тождественным положить и иное. Поэтому и чистое бытие как абсолютное положительное предполагает также и абсолютное отрицательное и неотделимо от него, — как бы некой тени, "тьмы небытия", наличной при свете, хотя и не существующей самостоятельно, без и вне света. Бытийный этот свет обязательно должен предполагать тень, чтобы быть видимым и зримым: "...не будь Солнца, — говорит Гераклит, — мы бы не знали, что такое ночь" (В 99). Свет в сущем зрим только при наличии тени, вещи видны как объемные только из полутеней. Но, как говорит Платон, а вслед за ним и вся платоническая традиция в лице Плотина, Ямвлиха, Прокла, — выше бытийного, чреватого инаковым света пребывает абсолютный свет Блага самого по себе, свет незримый и невидимый, ибо не причастный иному и не смешанный с ним и потому неразличимый, неотличный от абсолютного мрака.

Таким образом, Благо задает единораздельную структуру всего бытийного и становящегося, которая образует прекрасную гармонию. Гармония же, или лад, — это совершенная прилаженность, притертость одного к другому во всеобщем уложении, соразмерность, неявная, "тайная" Гераклитова симметрия, проявляющаяся исподволь, порой в нарочитых неточностях архитектурного строения мира. (Так строят греки корабль на верфи: к остову прилаживают доску за доской, чтобы между ними не осталось ни малейшего зазора.) И эта прекрасная, одухотворенная, живая, причастная бытию структура есть космос (Платон, «Тимей» 29d слл.; Плотин, «Эннеады» VI, 6, 18; Филолай, В 21) — такое уложение, где у каждого есть свое собственное место — как физическое, так и логическое и онтологическое; значит, у каждого есть свой смысл. К этому месту каждое и стремится, определяясь Благом.

Поэтому Благо устанавливает целую иерархию существующего, лестницу всевозрастающей простоты, единства и совершенства, восходящую к самому Благу, стоящему во главе иерархии, однако вне её. Принципами иерархии выступают запредельность Блага и его единство и единственность, проявляющиеся прежде всего в идеальном умопостигаемом космосе, собрании чистых бытийных форм — прообразов вещей — эйдосов, или идей. В космосе этом, прекрасном уложении, руководимом стремлением к Благу, и проявляется совершенство и предназначение каждого.

Бытийные эти формы находятся во взаимосвязи и общении, κοινωνια (Платон, «Софист» 254Ь-с; «Государство» V, 476а), направляемом Благом и к Благу, устанавливающему при этом порядок, ταζις — принцип организации космоса. Ноэтический, или умный, космос устроен по принципу всеединства и образует такую структуру, где пребывает "все во всем", где каждый элемент служит представлением и отображением целого и восстанавливает это целое в себе во всей полноте, где каждая часть — также и все, несмешанная, но и неотделимая от целого. Поэтому всеединство — такое бытийное единство, которое предполагает также и множественность, не содержит в себе своего единого и уникального начала, Блага (ибо оно выше бытия и существования), но неизменно являет отблеск его совершенства.

Отражение идеального космоса (главным образом для Платона и платонизма) — космос физический, телесный, в котором также явлен свой порядок, чин, но уже делающий невозможным неслиянное взаимопроникновение, — напротив, каждое существует телесно, т.е. выплотненно, исключая из своего места, топоса, всякое другое. Так думают греки, представляя, пусть и несовершенно, небесную, т.е. идеальную гармонию. Таким образом, иерархичность уложения неотъемлемо присуща всему существующему и проявляется и в мире текучего, уподобленного вечному неизменному космосу. Такая упорядоченность открывается греческому взору во всем: в иерархии бытийных форм, наук, граждан полиса, типов государственности, самом душевном устройстве. Но первая и главная иерархия — в устройстве целого: сверхсущее Благо; бытие, проявляющееся в системе самостоятельных, но связанных воедино эйдосов умопостигаемого космоса; отраженного космоса смешанных текучих, рожденных и смертных вещей; промежуточных между телесным и умопостигаемым геометрических сущностей; наконец, инаковости, небытия, материи. Мы же стоим где-то в центре этого устроения, на середине невидимой линии, протягивающейся от сверхсущего Блага сквозь сущее к преходящему и наконец к абсолютно не-сущему, откуда крайние оконечности плохо видны или даже почти совсем неразличимы. И высшее в этой иерархической структуре оставляет след, ιχνος (cр.- Плотин, «Эннеады» V, 5, 5), в виде низшего, низшее же свидетельствует о высшем; высшее образует низшее по преизбытку и благости, в некоем духовном свете, просвещающем все целое, хотя и ослабевающем по мере спуска вниз; низшее же неизменно стремится подняться к своей "отчизне", и самое стремление, представленное через любовь, эрос, стержнем пронизывает все; высшее определяет низшее, низшее причастно высшему и только так живет и держится.

Литература:
Никулин Д.В. Цель. Благо. Благо и космос./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.199-203

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st065.shtml
Мы установили, что в основании античного миросозерцания лежит представление о бытии как неизменном пребывании, так что сама философия оказывается основанной на понятии сущего или сущности. Только сущее мыслимо и, имея опору в бытии, самостоятельно, не зависит от изменения и течения или (согласно более полному пониманию, в латинской транскрипции) есть субстанция, т.е. основание самого себя. Античные мыслители значительно расходятся в понимании сущности. Так, для Платона сущее — это идея, или эйдос, истинная причина сущего, а также и возникновения, — причина, позволяющая знать данную, эту, вещь в качестве таковой, определенной в ее предназначении под своего рода гнетом, игом или ярмом бытия-эйдоса, а тем самым и прилагать к ней имя и определение, прозревать единое во многом, тождественное в нетождественном и пребывание в становлении (ср. «Государство», VI, 507Ь, 508а; «Теэтет» 185Ь слл.; «Федон», 99с слл.). Сущее это отделено от вещей, запредельно, или трансцендеНтно им, что, в частности, выражается в отделенности бытия от потока возникновения. Для Аристотеля же первичная сущность — это то, что не сказывается ни о чем другом, но о чем сказывается все другое («Категории» 2а11 слл.; «Метафизика» III 6, 1003а9; VII 3, 1029а8). Иными словами, сущность — универсальный сток всех свойств, сомосущее. Впрочем, для Аристотеля подобным самосущим прежде всего является конкретное "определенное нечто", "вот это" и только потом — всеобщее, вторая сущность. Но "вот это", очевидно, должно быть составным, т.е. предполагать как форму, так и материю, — и здесь один из пунктов существенного расхождения Аристотеля с Платоном. Однако для обоих крупнейших античных философов сущность или сущее представляет нечто тождественное, нечто определенное, причастное цели, смыслу, бытию.

Тождественность же сущего проявляется именно в том, что оно самостоятельно, — поэтому все свойства сущности или, говоря языком аристотелевской логики, все предикаты субъекта-субстанции зависят и определяются самой сущностью, а не наоборот. Или иначе: сущность первее свойств, — и по определению, и по познанию, и по времени (Аристотель, «Метафизика» IV 2, 1004Ь10; VII 1, 1028а33-34; «Никомахова Этика», I 4, 1096а21). Предикаты сказываются о подлежащем, сущем (по Аристотелю); вещи свидетельствуют в своей причастности о парадигме — идее (по Платону). Поэтому сущее — то, что существует через себя, хотя и по причастности Благу, началу бытийного умопостигаемого мира сущего, а свойство существует через другое.

Потому сущее, бытие представляет подлинную объективную реальность. (Приоритет объективного зафиксирован в самой структуре падежей древнегреческого языка: именительный — родительный — дательный — винительный. Именительный фиксирует объект-подлежащее; родительный обозначает движение откуда, т.е. от объекта к субъекту, говорящему; дательный обозначает пребывание где, т.е. здесь, при субъекте, и наконец винительный — движение куда, т.е. обратно к началу, к предмету самому по себе.) И все же бытие всегда предполагает иное (сама форма диалогического письма, которую избирает Платон, предполагает другое, не нами порождаемое, взаимную сущность, в которой каждое остается все-таки самостоятельным, не теряет своего лица, лика) общение-койнонию, т.е. взаимодействие и связь. Да и в космосе преходящих тел и предметов все находится в связи, симпатии всего во всем, являя притом и бытие по причастности ему; понятие же причастности есть понятие связи. Если же целый мир представляется собранием связей, одних только функциональных зависимостей, то он уподобляется множеству зеркал, которые многократно отражают друг друга, но которых в действительности нет, т.е. такой мир бесконечных образов-отражений без действительного прообраза оказывается иллюзорным и мнимым. В таком мире нет смысла, ибо нет системы установленных связей, в нем невозможно устойчивое пребывание, ибо нет бытия, и само человеческое существование оказывается бесприютным, ибо случайно, предоставлено самому себе и должно само себе определять цель и смысл.

Литература:
Никулин Д.В. Сущность./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.203-204

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st066.shtml
Одно из основополагающих представлений античного миросозерцания Ч совершенное превосходство единства над множеством. В самом деле, единое и сверхсущее Благо и, пожалуй, сверхъединое единое, которому ничто не причастно, Ч начало бытия и единения. Представлением же этого абсолютного единства в мире в связи с ним, называемой причастностью, μεθεξις, служит бытийное единое, единение, представляемое единством пребывания в потоке и течении вещей мира: по слову Стагирита. "единое как [бытийное] единое не подвержено возникновению" («Метафизика» XIII 8, 1084а31).

Поэтому, прежде всего, 1) явленное единство есть бытие: Дбыть" Ч значит быть чем-то одним, единым и цельным. Но если бытие тождественно мышлению, единство Ч также существенная характеристика мышления: ум Ч един, ибо мыслит самого себя (Плотин, «Ённеады» V, 3, 5), мысль и постигаемое мыслью в нем Ч одно и то же, и разделение их чисто условно. Единство указывает на тождественность, а тождественность Ч принцип познания и мышления, ибо вообще нельзя мыслить, если не мыслится что-то одно, тождественное самому себе, т.е. неизменное и нетекучее (Аристотель, «Метафизика» IV 4, 1006b10). Впрочем, принцип множественности присутствует и в сфере бытия Ч пока еще как начало мультипликации, умножения тождественных сущностей, в единораздельном "единое-есть". Отсюда в сфере бытия Ч множественность форм, каждая из которых самотождественна и, с одной стороны, связана по закону всеединства и общения-койнонии со всеми прочими, а с другой Ч сама пребывает во множестве преходящих вещей, при этом нисколько не смешиваясь с ними и не изменяясь, т.е. оставаясь отделенной от них, трансцендентной вещному миру становления.

Кроме того, 2) единство предполагает цельность', целое Ч цельно, и прежде всего в том смысле, что имеет цель своей деятельности. Целое Ч бытийно, поскольку преходящее Ч телесное Ч не цело, но состоит из материи и формы и делимо. Что же такое целое? Целое Ч прежде всего неделимое, т.е. дискретное. "Дискретное" происходит от латинского discernere Ч отделять, различать, отличать: только то и может быть познано, что различено, у чего есть свое лицо, лик, облик, т.е. в конечном счете эйдос как умопостигаемый прообраз; поэтому для античности дискретное выше непрерывного. Непрерывное Ч то, что всегда делимо на всегда делимые части (Аристотель, «Физика» VI 2, 232а2Ё слл.), т.е. нечто такое, что не может быть разложимо на последние конечные ясно познаваемые элементы и не может быть пройдено до конца, причастное разверзающейся бездне бесконечности. Поэтому дискретное Ч характеристика сущего, предела; непрерывное, континуум Ч не-сущего, беспредельного. Поэтому и мысль Ч дискретна, тело же Ч непрерывно.

А неделимое (для атомистов) Ч это атом, или амера, Ч бесчастное, т.е. цельное и единое. Будучи дискретным и неделимым, атом и есть само бытие (именно поэтому Левкипп и Демокрит утверждают, что хотя только атомы и существуют и лежат в основе всей реальности, составленной из них, простейших кирпичиков мироздания, тем не менее истинная их природа чувственно не воспринимаема и познается лишь разумом, т.е. мыслима), Ч не может быть части атома, Ч он может либо быть, либо не быть.

Хотя из атомов и состоит вся реальность физическая Ч атомы и суть эта реальность, тем не менее они представляют своеобразный аналог идеальной формы, тогда как второй компонент атомизма Ч пустота Ч соответствует не-сущей непрерывной материи. Конечно, большинство античных мыслителей отвергают атомизм (по Плотину, "атомов же нет вовсе: всякое тело беспредельно делимо" Ч «Ённеады» II, 4, 7), тем не менее эйдосы, идеальные бытийные сущности, в действительности суть атомы как неделимые. Не случайно Аристотель утверждает, что "невозможно знать, пока не доходят до неделимого (τα ατομα)" («Метафизика» II 2, 994b21). Таким образом, для античного атомизма атом есть совершенная упорядочивающая структура мира, вносящая в него некий мерный принцип всеобщего мироустройства, так что атом есть мир в малом, или микрокосм.

Совершенное бытийное единство представляется (более поздней) античной философией как чистая форма, а множественность Ч как текучесть материи. Материя представляет сложность и множественность, тогда как форма проста, т.е. едина, единственна в своем роде и не имеет частей. Форма соответствует одному, сущему, тогда как материя Ч не-сущему, множеству (Аристотель, «Метафизика» IV 2, 1004Ь26-27; XII 8, 1074а34). Материя - то, что текучее изменяется, и даже сама изменчивость; форма Ч то, во что, ради чего изменяется, составляет смысл и предназначение изменения, которое бессмысленно само по себе, ибо оно близко к небытию и ничто. Форма Ч это то, что, с одной стороны, позволяет знать точно и до всякого возможного опыта восприятия и переживания текучего мира, и, с другой стороны, позволяет всякой определенной сущности быть тем, что она и есть.

Поэтому античное миросозерцание ставит чистую пустую форму неизмеримо выше материи. Не случайно греки в классическую эпоху воплотили свое переживание формы в скульптуре, по точности и строгости линии и пропорции не превзойденной ни в одну из последующих эпох: ведь пластика имеет дело с явлением чистой формы в грубом веществе. Неслучайно и то, что греки развили геометрию как первую из наук, ибо геометрия также имеет дело с чистой формой, воплощенной и впечатленной в особой тонкой материи.

Замечательна и исключительная чуткость греческой философии к форме слова Ч не только поэтического, но и метафизического:

такие ключевые понятия, как NYN ("теперь", признак вечности), НАН ("уже", признак бытия), NOEIN=EINAI ("мыслить"="быть", первоначальное тождественное сущее-мыслимое, члены тождества, совпадающие буквально с точностью до перестановки) отлиты в точную и прекрасную геометрически-символическую форму.

Неизменно и тождественно пребывающая бытийная форма, которая "не может быть иначе", есть чистая деятельная действительность, единственный настоящий предмет знания, тогда как материя являет возможность, способность изменяться, становиться другим, всегда иным. "Одно есть материя, Ч говорит Аристотель, Ч другое Ч форма, и первое Ч в возможности, второе Ч в действительности" («Метафизика» VIII 6, 1045а23-24; ср. «О душе» II 1, 412а10). Поэтому можно сказать, что бытие, форма, энергия Ч синонимичные характеристики упомостигаемого.

Литература:
Никулин Д.В. Единое и многое./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.204-207

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st067.shtml
Для того чтобы назвать и выявить смысл и сущность всякого события, всякого процесса, всякой вещи, нужно дать ее определение, имеющее целью назвать сущность каждого, т.е. выделить ее из нерасчлененности окружающего. Определяя предмет, мы вместе с тем — негативно — определяем и тот фон, окружение, контекст, в котором вещь имеет свое уникальное значение и смысл, — в этом расчленении и противопоставлении мы уже в действительности многое знаем о вещи, еще не зная всего явно.

Выделить же и знать можно только там и тогда, где и когда при вещи есть некий предел или граница, которые только и дают возможность определить ее в качестве вот такой, имеющей вот эту, т.е. вполне определенную, сущность. Однако граница не только отделяет от всего остального, но и определяет вещь как таковую, замыкает ее в ее смысле, так что граница для античной философии имеет значение не столько отделения, сколько собирания. Поэтому предел — это то, что придает вещи и всякому сущему определенность, собирает ее понятийно, ставит в общую космическую иерархию, в которой все распределено по своим физическим и логическим местам, в соответствии со строгим, в логосе коренящимся порядком-таксисом, ибо космос — не невнятная мешанина, но членораздельный организм, живущий и существующий из единого принципа.

Только у определенного может быть смысл, и потому только у него может быть цель. Цель же определяет всякую сущность в ее бытии, ставит предел ее стремлениям, являет и выявляет ее начало как исток и завершение (сами слова "начало" и "конец" — одного корня). Поэтому античная философия всячески подчеркивает роль предела, конца, конечного в познании, т.е. своей совершенной формы: по Аристотелю, "форма — цель, а закончено то, что достигло цели" («Метафизика» V 24, 1023а34). Законченное же есть смысловая определенность, завершенность. Цель есть предел, τελος, есть περας, "целое и законченное или совершенно тождественны друг другу, или родственны по природе: законченным не может быть не имеющее конца, конец же граница" (Аристотель, «Физика» III 6, 207а13-14; ср. «Метафизика» V 16, 1021b305 слл.). Именно предел — начало (он же — конец) прекрасного, соразмерного, благого и точно расчисленного. И предел-перас вместе с таксисом — принципы организации космоса.

Отсюда — совершенное превосходство и первенство предела над беспредельным в античном умозрении, что относится, конечно, к благому бытийному и познаваемому, а не к сверхсущему Благу. Предел, конец, цель выражают меру определенности вещи, её цели и смысла ("конечная цель есть предел", — утверждает Стагирит — «Метафизика» II 2, 994Ь16), т.е. причастности ее бытию, мышлению и форме, а потому также и Благу. Предел "останавливает" вещь в бытии, отменяет возникновение.

Беспредельное же, как его характеризует Платон в «Филебе» (24b-с), — это "более или менее", το μαλλον και ηττον, неясное и непознаваемое, безбытийное (и потому — худшее), выражающее текучесть мира, его неустойчивость и инаковость, близкие материи. В самом деле, из понятия предела можно получить понятие беспредельного (если вообще у него есть понятие, а не некое смутное представление), а наоборот — нельзя.

Что же такое бесконечное и бесконечность для греков? Классическое определение Аристотеля гласит, что бесконечное — "не то, вне чего ничего нет, а то, вне чего всегда есть что-нибудь" («Физика» III 6, 207а1). Бесконечность, по Аристотелю, не является какой бы то ни было сущностью: незавершенная и неопределенная, она не пребывает, но возникает, потому что у нее нет начала (αρχη) ибо оно было бы также и его концом, завершением и пределом. Поэтому бесконечное (для Аристотеля и его эпохи) существует только как становящееся, а не как ставшее (напротив, ранние философы, например некоторые древнегреческие "физиологи" — Анаксимандр, Анаксимен, — принимали бесконечное, το απειρον, как завершенное и ставшее — Анаксимандр А9; Анаксимен А1, А5), таким образом, что всегда берется иное и иное, а взятое всегда бывает конечным, но всегда разным и разным. Бесконечное — там, где всегда можно взять что-нибудь за ним, ведь там, где вне ничего нет, — это законченное и целое, а бесконечность характеризует прежде всего безбытийное, становящееся. Говоря современным языком, бесконечность может быть лишь потенциальной, актуальная же бесконечность не существует, не относится к сфере существующего и непознаваема.

Бесконечное, присутствующее в мире через текучесть и инаковость, врывается в него неопределенностью и хаосом. Бесконечное для (зрелой) античной мысли — это возможное, стремящееся стать действительным, оно "не охватывает, а охватывается" (Аристотель, «Физика» III 6, 207а25), не имеет и не содержит в себе предела, не определяет, но определяется извне чистой энергийной бытийной формой, которая и есть предел сам по себе. Таким образом, предел — бытие, а беспредельность, бесконечность как становящаяся, потенциальная — становление, материя: ведь если, утверждает Филолай, было бы одно только беспредельное и безграничное, но не было предела, то и вовсе ничего бы не было — ни бытия, ни познаваемого. То же, что не имеет формы, завершенности, определения — непознаваемо.

Таким образом, бесконечность непознаваема, ибо актуальной бесконечности нет, и она недоступна человеческому разуму и потому исключена из познания мира (и если Благо актуально бесконечно, оно выше бытия и познания), потенциальная же бесконечность — только возможная, недостаточная и, стало быть, не проходима до конца. Потенциально бесконечное потому — всегда определяемое и множественное, и следы его различимы не только в телесном, но даже и в умопостигаемом космосе. Предел — определяющее, дающее смысл и завершенность. Поэтому предел, конец выше и лучше бесконечного и беспредельного (то же утверждают и пифагорейцы, ставя в известных десяти парах противоположных начал предел на первое место, вместе с благим, единым, прямым, покоящимся — против беспредельного, дурного, множественного, кривого, движущегося и т.д. — Аристотель, «Метафизика» I 5, 986а23-26).

И поскольку бесконечность характеризуется неизбывной инаковостью, в ней происходит то, чего не может быть — например, действительно совпадают противоположности именно потому, что бесконечность может быть только в возможности, реально же не существует. Бесконечность воплощает парадокс — "мнение против привычного", который чрезвычайно важен для мышления, ибо, только натолкнувшись на апорию, мышление впервые имеет повод поворотиться к самому себе, а также обратить внимание на основания мира и собственных суждений: мы не знаем, что мы знаем, что мы знаем, покуда не столкнемся с затруднением, парадоксом, апорией. И все же парадокс — деструктивен, разрушителен, поэтому античная философия стремится одолеть парадокс в мышлении. Так, Аристотель вынужден был разработать специальную теорию движения, основанного на принципе непрерывности, для того чтобы совладать с парадоксами Зенона, отменявшими и опровергавшими, казалось бы, всякую возможность движения в подвижном мире («Физика» VI 1, 231а20 слл.).

Литература:
Никулин Д.В. Предел и беспредельное./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.207-209

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st068.shtml

Для характеристики античного миросозерцания чрезвычайно важны понятия возможности и действительности. В античной философии понятие деятельности соотносится со ставшим, уже-сущим, понятие возможности — с потенциальным, становящимся, ещё-не-сущим. Исходя из представления о цели, Аристотель вводит термины "энергия" и "энтелехия": "...Дело — цель, а деятельность — дело, почему и 'деятельность' (ενεργεια) производна от 'дела' и нацелена на 'осуществленность' (εντελεχεια)" («Метафизика» IX 8, 1050а21-23). Энергия характеризует деятельность, воплощенную в актуальной осушествленности, действительности, а энтелехия — скорее обретение сущностью своего завершения, конца, телоса, места в иерархии сущего в гармонической прилаженности космоса. "Способностью же или возможностью (δυναμις) называется начало движения или изменения вещи, находящееся в ином или в ней самой, поскольку она — иное" (Аристотель, «Метафизика» V 12, 1019а15-16). Надо отметить, что термины эти двусмысленны и двузначны: "энергия" употребляется для характеристики как деятельности, так и действительности, "дюнамис" же — как возможности, так и способности, что, очевидно, выражает разные аспекты и стороны понятия.

Основное намерение Аристотеля совершенно ясно: парные понятия деятельности и возможности описывают сферы ставшего и становления, подлинной действительности и еще не сущего, находящегося в процессе возникновения. Чистая деятельность — это прежде всего мышление, поскольку энергия и энтелехия — осуществленность, бытие, а бытие, как сказано, тождественно мышлению. Деятельность постольку относится к мышлению, поскольку характеризует ставшее и пребывающее, ибо мышление мыслит только тождественное и всегда равное себе, находящееся потому вне возможности. В мышлении все мыслимое присутствует как действительно и целиком налично данное, в чистой форме и цельности, вне становления и потому вне возможности становиться иным и другим. Возможность же связана с инаковостью, еще-небытием и поэтому с материей: нечто может быть, а может и не быть — здесь нет никакой непреложности и обязательности. И кроме того, материя как возможное способна объединять и принимать противоположности, т.е. противоречия и нетождественности, которые, с точки зрения Аристотеля, не могут быть в действительности совмещены.

Деятельность, выражающая совершенную действительность, раньше и лучше возможности — логически и онтологически, хотя по становлению, т.е. по возникновению, может следовать после возможного (не случайно и счастье характеризуется Аристотелем как деятельность души в полноте добродетели — «Никомахова Этика» I 13, 1102а5-6; «Большая Этика» II 10, 1208а35). Так, взрослый по бытию, по реализации предназначенной человеку цели предшествует ребенку, а по времени, конечно, следует за ним. А это значит, что небытие самопроизвольно не может породить бытие, материя — форму. Потому и истина, добро и красота не рождаются из чего-либо, не возникают — они просто есть. А если есть, стало быть, не зависят от нашего произвола и не пребывают во времени и изменении, а принадлежат миру непреходящего, всегда одновременно существующего, т.е. вечного и бытийного. Таким образом, деятельное вечно, а вечное — чистая энергия: „Вечное, — как говорит Аристотель, — по своей сущности первее преходящего и ничто вечное не существует в возможности ... все вечное существует в действительности" («Метафизика» IX 8, 1050b7-17; ср. «О душе» II 4, 415bl4-15; «Никомахова Этика» IX 9, 1170а18). Тогда что же такое вечное? Оно — не бесконечно продолженная в воображаемое прошлое и будущее деятельность (ибо как раз прошлого и будущего нет: есть только настоящее, "теперь" или "сейчас"). Вечное — это, по слову Августина, nunc stans, "стоящее теперь", вне продолжения, течения и изменения, вне прошлого и будущего. Вечность — это единомгновенная собранность подлинно сущего, чистой энергии в едином, простом и неделимом моменте — "сейчас".

Между тем, Аристотель говорит о целях достижимых, тогда как Благо — запредельная недостижимая цель (чего сам Аристотель, для которого высшая цель — божественный ум, мыслящий сам себя и потому бытийный, являющийся чистой, беспримесной деятельностью и действительностью, открытый и явленный сам себе в мысли, не принимает — «Метафизика» XII 7, 1072Ь26-27). Будучи же до-, прежде- и сверхбытийным, Благо и прежде всякой деятельности и действительности. И в этом смысле Благо — абсолютная возможность (как об этом говорит Плотин), однако возможность совершенно особого рода: оно — скорее такая способность, которая всецело собрана и завершена в себе и, не исходя из и от себя, пришла к завершению вне осуществленности, поскольку Благо выше бытия и, стало быть, выше деятельности и действительности, — способность, позволяющая всякой бытийной идеальной форме, а по причастности ей—и вещи, быть пригодной к тому, для чего она и предназначена.

Этим Благо как возможность, как совершенный покой принципиально отличается от возможности, наличной для телесных вещей: всякая вещь всегда отчасти есть, а отчасти не есть, всегда преходяща, движется, стремится неизменно к своему концу и завершению, а о таком, как полагают античные мыслители, нет знания, а только более или менее правдоподобное мнение. То, что действительно есть, — это ум, не отличный от бытия, который и есть в самом себе энергия — чистая деятельность и подлинная действительность. Благо же — абсолютно, оно — сверхдейственная, сверхмыслимая и преждедействительная действительность, вне стремления, вне бытия и становления и потому — преждесущая возможность.

Вообще деятельность выражает меру самостоятельности всякой сущности: чем более она деятельна (полнота деятельности понимается, разумеется, как определяемая целью, телосом), тем более самостоятельна, тем более независима от любых внешних определяющих оснований и причин. Совершенная энергия — чистое бытийное мышление, сияющий мир взаимосоотнесенных и взаимосвязанных единораздельных идеальных форм, — есть бытийный предел, полная выраженность в бытии и полная определенность.

Возможность же выражает меру страдательности, т.е. зависимости и определяемости иным, причастность небытийному. Но Благо сверхбытийно (и потому немыслимо) определяет всю последующую иерархию сущего, поэтому бытийное начало идеального мира — в нем самом, а сверхбытийное — в (безначальном) Благе. И Благо — абсолютная возможность, что означает отсутствие начала в самом Благе, которым оно могло бы определяться, в том числе и такого начала, которое совпадало бы с самим Благом, было бы ему тождественно (поскольку всякое тождество всегда есть тождество между чем-то и чем-то, между собой и собой как не-собой, но своим отражением или образом, — но тогда в нем была бы уже некая множественность). Потому как абсолютная возможность Благо выше как деятельности-действительности, так и еще не проявленной возможности-способности, чреватой энергией, поскольку выше как "всегда-уже-бытия", так и "ещё-не-бытия" и образует своеобразную иерархию: абсолютной возможности Блага как недостижимого предела всякого сущего; деятельности и действительности — чистой деятельности или энергии ума; возможности (разных степеней смешения и перехода возможности и действительности) внутрикосмических сущностей, т.е. сверхбытия — бытия — еще-не-бытия.

Необходимо, однако, принимать в расчет, что рассмотренное представление о Благе как сверхсущем и абсолютной возможности характерно прежде всего для Платона и платонической традиции, как языческой, так и христианской; в то же время ряд античных мыслителей (Аристотель и тем более многие "досократики") стоят на точке зрения бытия. И все же поскольку для (зрелой) античной философии говорить можно и должно прежде всего о сущем, о бытии и знать точно и непреложно можно только сущее, то она так или иначе движется к выраженному позднее тезису о первенстве деятельности и действительности над возможностью. Осуществление возможности — предел совершенства.

Литература:
Никулин Д.В. Деятельность-действительность и возможность-способность./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.209-212

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st069.shtml

ЂнтичнаЯ философиЯ стоит на той точке зрениЯ, что все познаваемое познаетсЯ в его единораздельности, т.е. единстве и цельности, но таком единстве, в котором различимы все возможные его последующие членениЯ, — т.е. вместе с принципом различениЯ его внутренней структуры. ’аким принципом различениЯ, т.е. видениЯ изначального подлинного облика, прообраза, выступает число. —исло понимаетсЯ и принимаетсЯ (многими) античными мыслителЯми как перваЯ сущность, определЯющаЯ все многообразные внутрикосмические свЯзи мира, основанного на мере и числе, соразмерного (симметричного) и гармоничного. Љаким же мыслителЯм свойствен такой взглЯд?

‘реди греческих мыслителей прежде всего пифагорейцы, а вслед за ними и академики обращали особое внимание на роль числа в познании и конституировании мира: „—ислу все вещи подобны", — утверждает Џифагор (”р. 28). Ќе следует, однако, понимать это утверждение так, как истолковывает его Ђристотель, а именно, что все вещи состоЯт из числа, поскольку число допустимо лишь мыслить, но нельзЯ искать среди вещей. Љак поЯснЯет просвещеннаЯ ’еано, "и многие эллины, как мне известно, думают, будто Џифагор говорил, что все рождаетсЯ из числа. Ќо это учение вызывает недоумение: каким образом то, что даже. не существует, мыслитсЯ порождающим? Њежду тем, он говорил, что все возникает не из числа, а согласно числу, так как в числе — первый порЯдок, по причастности которому и в счислимых вещах устанавливаетсЯ нечто первое, второе и т.д."

’аким образом, число выступает как принцип познаниЯ и порождениЯ, ибо позволЯет нечто различать, мыслить как определенное, вносить предел в мир и мысль. Џоэтому число — первое из сущего, чистое бытие, — как таковое оно есть нечто божественное: "...Џрирода числа, — говорит ”илолай, — познавательна, предводительна и учительна длЯ всех во всем непонЯтном и неизвестном. ‚ самом деле, никому не была бы Ясна ни одна из вещей — ни в их отношении к самим себе, ни в их отношении к другому, если бы не было числа и его сущности" (‚ 11; ср. ‚ 6; ѓиппас. ”р. 11; Џлатон, «’имей» 35њ-37с; [Џлатон] «Џослезаконие» 977d; Џлотин, «Эннеады» VI, 6, 9) — именно в этом смысле следует понимать утверждение "все есть число". —исло есть чистое идеальное бытие, первый образ безобразного Ѓлага и первый прообраз всего существующего. Џоэтому число — наиболее достоверное и истинное, первое во всей иерархии сущего, начало космоса.

—исло играет первенствующую роль и в так называемом неписанном, или эзотерическом, учении Џлатона, αγραφα δογματα, не зафиксированном в текстах самого Џлатона и дошедшем до нас лишь в реконструированном виде из отдельных свидетельств его учеников и последователей. ‘огласно этому учению, следы которого мы находим у ЂристотелЯ, его ближайшего ученика ’еофраста и позднеантичных неоплатоников, в основе всего лежит единица — начало тождественности, принцип формы и неопределеннаЯ двоица — принцип инаковости, или материи, которыми и порождаетсЯ всЯ иерархиЯ сущего — эйдосы и числа, души и геометрические объекты, физические тела. Џринцип числа оказываетсЯ тем основанием, на котором покоитсЯ (более позднее) античное миросозерцание с его обостренным переживанием бытиЯ, присутствующего в космосе, но не смешанного с ним.

‹итература:
Ќикулин „.‚. —исло как сущее./€сториЯ философии. ‡апад-ђоссиЯ-‚осток. Љнига перваЯ. ”илософиЯ древности и средневековьЯ.- Њ.:ѓреко-латинский кабинет, 1995 - с.212-213

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st070.shtml
Каким же образом образуется само число? Главная роль здесь отводится единице, μονας. Единица — первое и наиболее точное отображение первоединого, εν, Блага. Единица и есть первое начало — сущего, познания, самого числа. Единица — 1) первая из сущего, само мыслимое бытие. Единица — 2) вне становления, представляет единое — начало сущего, не подверженное возникновению, и по существу есть начало объединяющее, сдерживающее и отъединяющее бытие от становления. Далее, единица 3) проста, бесчастна и неделима, не имеет никаких частей. По точному определению Евклида, 4) единица "есть то, через что каждое из существующих считается единым" («Начала» VII, Опр. 1; ср. Прокл, «Начала теологии», 1), т.е. само то обстоятельство, что вещи в мире текучего и преходящего все же отдельны, единичны, обусловлено предшествованием им по бытию единицы. Потому-то 5) единица — проявление первоединого — и есть первое начало, αρχη, всего, также и самого числа, и его мера. Итак, по словам латинского неоплатоника Макробия, единица — образ единого, источник и начало числа, монада, прообраз, — начало и конец всех вещей (Комментарий на «Сон Сципиона» I, 6, 8).

Однако если бы была положена одна только единица, вне множественности и инаковости (вторая гипотеза платоновского «Парменида»), то не был бы возможен весь тот мир, который, хотя и имеет в глазах античных мыслителей меньше реальности, чем одно только мыслимое, тем не менее является первым чувственно данным и воспринимаемым; не было бы возможно также само рассуждение об этом мире. Поэтому наряду с одной-единственной единицей должно быть и начало множественности, отличное от единицы (ибо она одна), начало мультиплицирующее, и размножающее. Подобное начало пифагорейцы, а вслед за ними платоники называют неопределенной двоицей, αοριστος δυας: „Полагая, — говорит Прокл, приводя слова Спевсиппа, схоларха древней Академии, преемника Платона, который сам передает воззрения "древних", т.е. пифагорейцев, — что единое лучше сущего, и что сущее от него зависит, они освободили его от статуса [единственного] начала. Считая, что если полагать единое, мыслимое исключительно само по себе, без других [начал] как таковое, не сополагая ему никакой другой элемент, то ничто иное не возникнет, они ввели в качестве начала сущих неопределенную двоицу" (Комментарий на «Парменида». - Plato Latinus III. L., 1953, р. 38).

И если единица — начало точности, определенности и неизменности, то двоица — неточности, неопределенности и изменчивости. Двоица представляет множественность, чистую инаковость, неупорядоченность и неоформленность. Поэтому-то двойка — 1) вторая, последующая после единицы, есть самый принцип следования; более того, она представляет оконечность иерархии целого как материя. Двоица, или диада, 2) ответственна за наличие в мире неравного и становящегося, поэтому она — неопределенное, т.е. "большое и малое", "более или менее". Двойка — 3) составная, имеет части, делима. Кроме того, благодаря ей 4) всякое существующее стремится покинуть свое наличное состояние, превратиться во что-то другое. Наконец, 5) диада не может служить мерой, хотя тоже является началом.

Таким образом, число как синтез предела и беспредельного образуется в сфере идеального парой принципов — самотождественной единицы и неопределенной двоицы (которая представляет первую, единственную и неделимую единицу как бесконечное множество единиц, по-прежнему неделимых). Но в каком смысле можно говорить о двоице как начале? Здесь неизбежно присутствует некоторая трудность: с одной стороны, двойка выступает как начало, противостоящее и противоположное единице, следующее за ней, но от нее неотделимое. Как принцип двойка неделима, но она представляет множество, имея свое собственное начало также и от единицы (хотя как принцип она самотождественна), — совершенно определенная, она представляет неопределенность, ничто. Двоица вносит раздвоение в самые принципы, — ибо их два. Поэтому двоица также делима, выступает как представление безмерного и инакового. Подобная двойственность неслучайна: она связана с самой природой неопределенной двоицы. Это значит, что в паре "единое — неопределенная двойка" принципы онтологически не уравнены: первое, оставаясь неущербным, являет также и другое, инаковое, т.е. связано с негативным началом, как бы чревато им, производя его без убыли для себя. Двоица — это принцип рефлексии (именно поэтому без нее, без инаковости, нет ни бытия, ни познания), она — как бы зеркало, зависящее от первого, от единицы, отражающее то, чем само не обладает, зависящее от первого, единицы и тем самым "расставляющее", размножающее ее, неумножимую саму на себя. Синтез же двух начал впервые проявляется в тройке.

Между тем единица — не число, а основание числа. Числа порождаются двумя упомянутыми принципами, причем единица представляет аспект тождественности и единства, а двоица — инаковости и множественности. Единица выступает как форма числа (тетический, позитивный принцип), а двоица — его материя (антитетический, негативный принцип) (Аристотель, «Метафизика» XIII 7, 1081а13 слл.; Плотин, «Эннеады» V, 4, 2). Принцип множественности, обращенный на саму первую и единственную единицу, умножает ее в две и в бесконечное множество единиц, ибо там, где положено другое, второе, положено и все множество единиц. Из этих-то неделимых, но теперь уже многих единиц и состоит число — не механическая их сумма, но органическое, синтетическое единство.

Таким образом, число — это синтез предела и беспредельного, тождественного и инакового, το εν και πολλα, едино-множественное. Сам божественный дар мудрости, как говорит Платон, состоит из единства и множества и заключает в себе сросшиеся воедино предел и беспредельность («Филеб» 16 с; ср. Плотин, «Эннеады» VI, 6, 1 слл.). Число поэтому есть мерное, оформленное множество, взятое как нечто единое, первая энергийная бытийная сущность, отступающая от обоих начал и как бы "держащая" в нераспадающейся синтетической связи единство и множество, тождественное и нетождественное (в числах проявляющееся как нечетное и четное), предел и беспредельное.

Число, которое в триаде "единица — число — множественность" опосредует, "держит" крайние термины, всегда причастно не только единству, но и инаковости, которое для него проявляется во множественности, — в том, что чисел много, а также в том, что в них можно различать отдельные единицы, далее не разложимые. Между тем, пифагорейцами было открыто свойство несоизмеримости величин; например, в отношении диагонали квадрата к его стороне неизбежно присутствует некая иррациональность, поскольку отношение это не может быть выражено ни числом, ни соотношением чисел, — стало быть, его нельзя помыслить (хотя и можно представить наглядно в воображении). Это не значит, что числа сами по себе несоизмеримы: их мера неизменна — это неделимая единица, — но значит, что даже число оказывается неспособным всецело, до конца и без остатка измерить, определить и пронизать собой видимый мир, который хотя и несет в себе черты (трансцендентного ему) вечного и умопостигаемого, тем не менее никогда не может уподобиться ему полностью и целиком (ср. Платон, «Тимей» 37c-d). Помимо неизменно точных числа и эйдоса, в мире всегда присутствует некая аберрация, искажение, которое не может быть отменено и познано даже и числом. И хотя число противостоит беспредельному (Плотин, «Эннеады» II, 4, 15), оно все же вторгается в мир, так что не все в нем оказывается мыслимым и счисляемым, что и проявляется в свойстве несоизмеримости. Этим задается важнейшее для античной философии и науки отличие от числа от величины.

Литература:
Никулин Д.В. Единица и двоица./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.213-216

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st071.shtml

Совершенно особое место в греческом умосозерцании занимает понятие меры (μετρον). "Ничего слишком", μηδεν αγαν, ничего сверх меры, — один из фундаментальных и в то же время наиболее сокровенных заветов античной культуры может служить тому подтверждением. Все, что превышает меру, уклоняется в ту или иную крайность, необузданное и чрезмерное, и представляет становящееся и небытийное, беспредельное, преходящее и безобразное, склоняющееся ко злу и обреченное смерти (не случайно саму добродетель Аристотель определяет прежде всего в терминах меры — середины между двумя крайностями, а наивысший расцвет человека, ακμη, приходится где-то на возраст около 40 лет, когда он в наибольшей степени способен, удерживаясь на самом острие лезвия, соединять бодрость тела с умудренностью духа). Вне перемен — бытие. Бытие и есть форма, а мера "держит предел и беспредельное, между которыми нет соотношения и пропорции, но которые присутствуют уникальным, т.е. мерным, образом в каждой вещи, так что мера выступает посредником между бытием-определенностью и становлением-неопределенным.

Поэтому для греков мудрый и свободный — тот, кто блюдет во всем меру. Мера же прежде всего связана с числом, ибо мера — точна, вне приблизительности и непознаваемости "более или менее", определенна, т.е. причастна пределу, и, как и истинное знание, не может быть иной. Поэтому-то мера — начало, начало познания, выражение несмешанного присутствия бытия в становящемся, ведь сам познающий представляет собой существо становящееся, находящее свою опору в бытии вне становления (Платон, «Филеб» 18а-Ь, 25Ь; Аристотель, «Метафизика» V 6, 1016Ь18; Х 1, 1052Ь20-24). Мера и есть выражение возможности такого пребывания в единственной точке, из которой можно не уклоняться в чрезмерность и потому пребывать в успокоении, покое бытия, синтетического соединения, как это происходит в числе, предела и беспредельного, единого и многого, тождественного и инакового.

Античные мыслители вводят разнообразные и весьма тонкие различения, связанные с числом, предпринимая попытки, особенно частые в поздней античности, в неопифагореизме и неоплатонизме, истолкования значений тех или иных чисел (например, у Ямвлиха и Анатолия) в пределах первой десятки. Основываясь на пифагорейской аритмологии, Платон в конце жизни развивает учение о разных типах числа — математическом и эйдетическом, или идеальном (ср. изложение и критику этого учения у Аристотеля: «Метафизика» XIII 6, 1080а12 слл.). Математическое число — это число, которое получается из предыдущего прибавлением единицы (греческие математики признавали только натуральные числа). А для этого нужно наряду с первой и единственной единицей признать операцию прибавления единицы, т.е. фактически неопределенную двоицу, дающую нескончаемое множество единиц. Эйдетическое же число — сущее само по себе и, хотя и находится в некотором числовом ряду, тем не менее оно не связано с соседними числами через прибавление или отнятие единицы. В этом смысле идеальное число — это принцип математического числа — это сама по себе "двойка", сама по себе "тройка" и т.д., и их можно рассматривать как начала всех возможных двоек, троек и т.д., причем единицам идеальных чисел нет нужды быть взаимно сопоставимыми, — они оказываются различенными как начала различных идеальных чисел. Вопрос о разных видах числа изучался в Древней Академии, его отголоски можно обнаружить и у Аристотеля (Аристотель, «Физика» IV 14, 224а2 слл.).

Литература:
Никулин Д.В. Мера. Математическое и идеальное число./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.216-217

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st072.shtml
Наличие двойственности — пары начал: бытия и становления, — выражается также в различении античностью понятий числа (αριθμος) и величины (μεγεθος). Число (математическое) — это такое множество, в котором можно различить неразложимые далее дискретные составляющие, т.е. неделимые единицы. Величина же — это множество, беспредельно делимое в каждой своей части, т.е. непрерывное (Аристотель, «Физика» VI 2, 232а23). Число поэтому в большей мере представляет единство, предел, логос и смысл, величина же — множество, беспредельное, стихию становления (что соответствует разделению на счислимое и несчислимое множества). Это — одна из причин отделения Платоном сферы дискретных в своей основе, неразложимых чисел и идей от сферы величин — геометрических фигур, которые хотя и несут умопостигаемые признаки, но также сродны телесным, физическим величинам в своей наглядной представимости и беспредельной делимости.

Между дискретным и непрерывным нет перехода: дискретное — признак идеального бытийного мира, непрерывное — признак мира телесности, поэтому их и рассматривают в античности разные науки: арифметика — числа, геометрия и физика — величины. Число и величина взаимодополнительны, но также и взаимоисключающи. И если число идеально, то величина пространственно выражена. Можно говорить о символическом представлении чисел в величинах (например, единицы — в точке, двойки — в линии и т.д.), но только как изображении первых в последних, а никоим образом не их отождествлении: число и величина, бытие и небытие никогда не сойдутся, между ними античная мысль в отличие от европейской всегда полагает водораздел.

Не только тождественное, но и инаковое по-разному проявляется в числе и величине, что выражается в их разном отношении к бесконечности. Прежде всего, как доказывает Аристотель, не может быть актуально бесконечного тела — актуальная бесконечность вообще непознаваема. Бесконечное тело, бесконечная величина непознаваема, "непроходима" ни мыслью, ни чувствами до конца (ибо конца-то у нее и нет), у нее нет места в космосе, она не может быть ни подвижной, ни неподвижной, в ней ничего нельзя различить с определенностью, поэтому ей можно приписать любые, взаимоисключающие определения и предикаты. Тем самым она самопротиворечива и потому невозможна. Но величина не может быть также и потенциально бесконечной: хотя и причастная инаковости и становлению, она все же представляет собой нечто цельное, охватное и единственное.

В некотором смысле тело, величина является "верхним пределом" самого себя, она — своего рода собственная непрерывная цельная "единица", которая может быть только уменьшена, т.е. делима, но не увеличиваема (иначе это будет уже совсем другая величина). Число же не может быть сколь угодно делимо, ибо его основа и наименьший элемент, единица, не имеет частей и неделима. Поэтому единица — дискретное целое, "нижний предел" числа, так что, по словам Стагирита, "для числа имеется предел в направлении к наименьшему, а в направлении к большему оно всегда превосходит любое множество, для величины же наоборот: в направлении к большему бесконечной величины не бывает" (Аристотель, «Физика» III 7, 207bl слл.). Таким образом, (математическое) число может быть бесконечно увеличиваемо, но не уменьшаемо, тогда как величина, наоборот, может быть беспредельно делима, но не увеличиваема. Пределом же, ограничивающим бесконечное, в одном случае в отношении прибавления-увеличения, в другом — в отношении уменьшения-деления, служит целое, в одном случае — дискретная единица, в другом — сама непрерывная величина. Тем самым задается также и разделение двух типов бесконечности: путем прибавления и путем отнятия, т.е. превосхождением дискретного и делением непрерывного, что Платон называет бесконечным в большом и в малом, связанным с операциями удвоения и половинного деления, соответствующим опять-таки не сводимым друг к другу понятиям тождественного и инакового, единого и многого, дискретного и непрерывного (Анаксимен, А5).

Литература:
Никулин Д.В. Число и величина./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.217-219

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st073.shtml

Античная философия стоит на том, что только разум выявляет — не только показывает, но и доказывает — абсолютную достоверность и непреложность, т.е. истину, только разум сверхсубъективен в человеке и универсален, т.е. всеобщ. Только разум постигает вещи такими, какие они суть в действительности, в своем вечно-сущем прообразе. Только разум причастен наиболее устойчивому, тому, в чем нет постоянной смены состояний. Только разумно выверенное и рационально оправданное может быть допущено в мир, только на нем зиждется точное умозрение-эпистеме. (Ясно, что это относится к тем более поздним периодам, когда в античную философию входит тема "разума" и начинаются дискуссии о нем.)

Одним из важнейших основоположений античной философии является, как сказано, тезис, который в более поздней формулировке именуется тезисом о тождестве бытия и мышления. Разум — это совокупность или система идеальных форм-сущностей, образующих умопостигаемый или поэтический бытийный неизменный космос, устроенный по принципу всеединства, в котором, как говорит Прокл, "все проникает все", все идеи находятся каждая в другой и каждая притом отдельно, в котором мыслящее в действительности неотличимо от мыслимого («Начала Теологии», 176; ср. Плотин, «Эннеады» V, 5, 1 слл.). Умопостигаемый этот мир есть чистая энергия, т.е. действителен и деятелен, и есть бытие, подлинное есть.

В соответствии с общеантичным принципом иерархии (зрелая) греческая философия выстраивает и иерархически расчлененную структуру разумных познавательных способностей. При этом, как говорит Платон в «Государстве» (VI, 511d-e), следует, с одной стороны, различать способности, относящиеся к познанию умопостигаемых предметов (а только здесь и возможно подлинное познание) — ум (νους, или мышление — νοησις) и рассудок (διανοα). Разум, вторит ему Аристотель, — "высшее в нас, а из предметов познания высшие те, с которыми имеет дело ум" («Никомахова этика» Х 7, 1177а21). С другой стороны, следует выдлить постижение, смутное и неверное, телесных и преходящих вещей мнением (δοζα) и уподоблением (εικασια), дающее лишь более или менее правдоподобное представление о том, что не является непреложным и может происходить и так, и иначе. Платон подчеркивает, что четыре указанные способности соотносятся между собой как высшие и низшие, разнящиеся по степени достоверности и точности, отражения и восприятия самодеятельных идеальных сущностей: чем меньше инаковости (проявления действия принципа неопределенной двоицы), тем выше стоит предмет познания в общекосмической иерархии, тем выше соответствующая ему способность познания. И конечно, в такой структуре выполняется принцип телеологии, ибо низшее всегда существует ради высшего как своей цели (Аристотель, «Большая этика», II 10, 1208а 13-15).

Очень важно здесь различение ума-нуса и рассудка-дианойи. Наивысшая из всех познавательных способностей — разум, ибо он в наибольшей мере причастен бытию, он и есть само бытие, само чистое мышление, идеальный космос объективных телосов-целей, — только в разуме и для разума выполняется тождество бытия и мышления. Разум ни с чем не смешан, запределен, трансцендентен миру и есть чистая и последняя данность и деятельность (Аристотель, «О душе» III 5, 430а17-19). Разум и рассудок последовательно различаются в античности как созерцательная — разум и есть созерцание (одновременно постижение предмета мысли в мысли через их совершенное отождествление) — и дискурсивная (имеющая дело с последовательностью сознательных актов) способность; соответственно этому разделению Плотин различает два вида самопознания: разумное и дискурсивное («Эннеады», V, 3, 4). Разум беспредпосылочен (ср. Платон, «Государство», VI 510е), ибо опирается в безопорном Благе, бытийно же зависит только от самого себя. Рассудок предпосылочен и зависит в мышлении от идеальных форм-эйдосов. Разум — это созерцание, как бы единомгновенный целокупный охват всех прообразов сущего; рассудок — это рассуждение, последовательное связывание образов по логическим правилам и канонам, своего рода распутывание по закону логоса единого клубка цельного знания, представленного в разуме. Разум всеобщ, он есть актуальная, полиостью завершенная энергийная данность, чистый акт; рассудок — всегда частичен, причастен полноте и возможности. Разум — познание самих принципов, первоначал; рассудок — познание на основе знания принципов. Разум пребывает в сфере вечного и неизменного (Платон, «Федон» 79с -d), рассудок — в сфере длительного и временного. Разум связан прежде всего с актом понимания, рассудок — с процессом объяснения. Разум — это как бы прыжок через пропасть, рассудок — предваряющий разбег. При этом из уже понятого можно post factum выстроить логически оправданную непротиворечивую цепь рассуждений, содержание которых не следует со всей необходимостью из акта разумного понимания, хотя оно и невозможно без предыдущего подготовительного дискурсивного рассуждения и размышления. Если продолжить аналогию, то разбежавшийся не обязательно должен перепрыгнуть через пропасть (а полет — не то же самое, что разбег), хотя перепрыгнувший обязательно должен предварительно разбежаться. Поэтому разум — это синтетическая единораздельность и простота тождественного объединения, тогда как рассудок — аналитическая разделенность, сведенная рассуждением в единство.

Разум — наиболее ценное из того, чему причастен человек,, некая абсолютная бытийная данность, не сводимая к одной только индивидуальной субъективности, — потому что разум есть чистое недискурсивное мышление, являет подлинную мудрость, σοφια, цель стремления философа, в котором он только и обретает покой и пребывание. И это знание, мудрость, постижимая одним только разумом, есть самое точное и достоверное умозрение (Аристотель, «Никомахова этика» VI 7, 1141а17 слл.), ничего не производящее, не конструирующее, но только открывающее — созерцающее и затем доказывающее, в созерцаемом же уже все есть. Потому и говорит Аристотель, что "ум направлен на первоначала вещей умопостигаемых и сущих; ...ум имеет дело с первоначалами. Мудрость же сложена из знания и ума. Ведь мудрость имеет дело и с первоначалами, и с тем, что происходит из первоначал и на что направлено знание; поэтому в той мере, в какой мудрость имеет дело с первоначалами, она причастна уму, а в той, в какой она имеет дело с вещами доказуемыми, существующими вслед за первоначалами, — она причастна [дискурсивному] знанию" («Большая этика» I 34, 1197а21-29). Разум как всеединая совокупность идеальных форм — первообразов — это своего рода линза, собирающая, фокусирующая божественный свет разума воедино, в пучок, так что идея, эйдос вещи — это как бы фокус, в котором в познании и является сам предмет.

Повсюду — не только в космосе, но и в устройстве души и в работе ума — античная философия обнаруживает ту же иерархичность устроения и твердое отделение бытия от небытия, тождественного от инакового. Структура рациональных способностей предстает в античности в общепринятом, находящем продолжение в византийской и схоластической психологии учения о "частях души" — ее способностей познания, проявляющихся в созерцательной и деятельной жизни (хотя сама душа проста и бесчастна). Учение это представлялось во многих, зачастую значительно разнящихся теориях, опиравшихся на трехчленное либо двухчленное (соответственно четырехчленное) деление способностей души (ср. Ксенофонт, «Киропедия» 6, 1, 41). Платон утверждает наличие бессмертной разумной и смертной частей души, из которых последняя делится на аффективную и вожделеющую («Тимей» 69с слл.; «Федр» 24ба слл.; «Государство» IV, 435Ь; «Филеб» 22с). Аристотель же, принимая двухчленную формулу (впрочем, в другом месте Аристотель следует платоновскому троичному делению душевных способностей — «Топика» II 7, 113а36 слл.; IV 5, 126а8—10), различает разумную, причастную логосу часть души, и неразумную: „Существуют две части души: наделенная суждением и лишенная его; теперь нужно предпринять разделение в той, что обладает суждением. Предположим, что частей, наделенных суждением, тоже две: одна — та, с помощью которой мы созерцаем такие сущности, чьи начала не могут быть инакими; другая — та, с помощью которой [понимаем] те, [чьи начала] могут [быть и такими, и инакими]" («Никомахова этика» VI 2, 1139а5 слл.; ср. I 13, 1102а29; VI 6,1140Ь26-28; 13, 1144а10-12, Ь14-17; «Большая этика» I 5, 1185ЬЗ). В итоге насчитывается четыре части, способности единой души. Первая из них — 1) научная, ее добродетель — мудрость (σοφια), с ее помощью познаются первые начала, осуществляется познание и мышление, что соответствует платоновским разуму и рассудку; вторая часть души — 2) рассчитывающая, или составляющая мнение, ее добродетель — рассудительность (φρονησις), что, пожалуй, соответствует платоновским мнению и уподоблению. Не обладающих же суждением частей также две: 3) стремящаяся, или влекущаяся, ей соответствуют нравственные этические добродетели, эта часть отвечает скорее платоновскому "страстному", аффективному началу души; наконец, это 4) "питательная" часть, или растительная, вегетативная, у которой нет добродетели и которая отвечает вожделеющей части души по Платону.

Как сказано, идея или эйдос для Платона — это вечносущий парадигматический формальный прообраз вещи, во-первых, наделяющий ее бытием и определенностью и, во-вторых, позволяющий знать ее как таковую, т.е. не путать ни с какой другой. Идея — сущая, вещь — не вполне сущая, существующая только по причастности своему бытию-идее, и познание вещей — возвращение к их первообразам, к их сущим истокам. Поэтому Платон вводит учение о припоминании-анамнесисе и врожденных идеях: здесь, в мире находящаяся душа, сталкиваясь с предметом, имеет повод "вспомнить" об уже виденном, уже знаемом ею в качестве прообраза, которому она причастна (ведь она сама — из "того", т.е. умопостигаемого мира), затемненного и затуманенного сумраком здешнего текучего мира. "Если, — говорит Платон, — рождаясь, мы теряем то, чем владели до рождения, а потом с помощью чувств восстанавливаем прежние знания, тогда, по-моему, 'познавать' означает восстанавливать знание, уже тебе принадлежавшее. И, называя это припоминанием, мы бы, пожалуй, употребили правильное слово" («Федон» 72е-76с; ср. «Федр» 249b-250d; «Менон» 81b-d; «Филеб» 34b-с). Врожденные идеи — это присутствие бытия в человеке, которое в нем не зависит от него самого, — от человека зависит только усилие разглядеть в себе нечто большее самого себя.

Вслед за Сократом Платон указывает здесь на то обстоятельство, которое затем станет определяющим в новоевропейской трансцендентальной философии: для того чтобы действительно, т.е. точно что-то знать, надо уже заранее это знать. Скажем, из эмпирического наблюдения трех лошадей, трех деревьев и т.д. мы никогда не извлечем понятие числа "три" — ни как математического, ни как идеального. Чтобы знать строго, иметь возможность обосновать свое знание с помощью формально-логических выводов и рефлексивных, обращенных на себя процедур, необходимо, чтобы разум уже был причастен неким априорным, доопытным структурам, присутствующим также и в природных предметах познания. Эти доопытные формы-структуры разума существуют действительно, объективно (т.е. независимо от нашего произвола и желания), так что одни и те же идеальные формы в виде законов мира (физических), души (психологических), общения и поведения (нравственных), общества (культурно-исторических и политических) разум открывает как в себе, так и в самих вещах.

Литература:
Никулин Д.В. Разум. Структура познавательных способностей./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.219-223

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st074.shtml

Античная философия рассматривает бытие как постижимое одним только разумом, но не воображением: бытие можно мыслить, но нельзя представлять наглядно. (Идея круга позволяет знать круг со всеми его свойствами, а также представлять его наглядно, но сама не кругла и безвидна.) И все же воображению отводится весьма важная роль. Воображение, или фантазия, φαντασία, — это 1) способность познания, отличная как от чувственного ощущения, так и от рассудка, связанная с необязательностью замысла, — из всех способностей познания воображение в наибольшей степени произвольно (Аристотель, «О душе» III 3, 427М4 слл.), потому что в воображении присутствуют вещи, реально не существующие, которым оно придает статус как если бы сущих. Кроме того, воображение 2) конструктивно. Оно может представлять (но не мыслить) реально не существующее (например, кентавра или трагелафа), и потому его предметы имеют совершенно особый онтологический статус: они не сущие и не не-сущие, — они воображаемые, т.е. мнимые. Так что фантазия — 3) это то, что всегда имеет дело только с феноменом, явлением, видимым, кажущимся, а не с подлинно сущим, бытием. Поскольку же 4) воображение не достоверно, но произвольно, имеет дело с тем, что может быть и так, и иначе, то в воображении можно впасть в ошибку, в заблуждение, и воображение как инаковое оказывается сродным злу (ад — это не реальное место, но воображаемое, и чтобы избавиться от ада, надо избавиться от произвольностей воображения, обуздать, укротить его). Поэтому фантазия оказывается связанной с не-сущим, особой материей, которую античные мыслители, в частности Прокл, сближают с материей интеллигибельной: воображение являет некую связность, чистую непрерывность, в которой возможно последовательное воплощение, воссоздание, прочерчивание величины и геометрической фигуры. Наконец, 5) воображение представляет промежуточную познавательную способность, среднюю между чувственной и рассудочной, между сферой телесного и умопостигаемого, хотя и отличную от того и другого: с телесным воображаемое роднит наглядная представимость его предметов, с умопостигаемым — возможность воплощать и представлять в себе предметы, наделенные неизменными умопостигаемыми свойствами.

В античном миросозерцании особую роль играет понятие промежуточной сущности. В самом деле, вся иерархия космоса может держаться лишь на промежуточных, посредующих сущностях, стоящих в должном отношении ко всем другим и определенно отделенных от всех других, имеющих другой космический и онтологический статус. Промежуточное, выступает поэтому как мера. "Божественный дар, — говорит Сократ в платоновском «Филебе», — как кажется мне, был брошен людям богами с помощью некоего Прометея вместе с ярчайшим огнем; древние, бывшие лучше нас и обитавшие ближе к богам, передали нам сказание, гласившее, что все, о чем говорится как о вечно сущем, состоит из единства и множества и заключает в себе сросшиеся воедино предел и беспредельность. Если все это так устроено, то мы каждый раз должны вести исследование, полагая одну идею для всего, и эту идею мы там найдем. Когда же мы ее схватим, нужно смотреть, нет ли кроме одной еще двух, а может быть трех идей, какого-то их иного числа, и затем с каждым из этих единств поступать таким же образом до тех пор, пока первоначальное единство не предстанет взору не просто как единое, многое и беспредельное, но как количественно определенное. Идею же беспредельного можно прилагать ко множеству лишь после того, как будет охвачено взором все его число, заключенное между (το μεταζυ) беспредельным и одним; только тогда каждому единству из всего [ряда] можно дозволить войти в беспредельное и раствориться в нем. Так вот каким образом боги, сказал я, завещали нам исследовать все вещи, изучать их, поучать друг друга; но теперешние мудрецы устанавливают единство как придется — то раньше, то позже, чем следует, и сразу после единства помещают беспредельное; промежуточное же (τα μεσα) от них ускользает" (16с-17а). Значит, промежуточное — это единство предела и беспредела. Более того, промежуточное есть то, что может опосредовать противоположности, дабы избегать действительного их совмещения, coincidentia oppositorum ("в возможности, — говорит Аристотель, — одно и то же может быть вместе [обеими] противоположностями, а в действительности нет" — «Метафизика» IV 5, 1009а35-36; ср. IX 9, 1051а10-12), поскольку в иерархии разных уровней сущностей высшее выступает как акт (форма) по отношению к низшему, а низшее — как возможность (материя) по отношению к высшему.

В" структуре же и уложении познавательных способностей роль промежуточного отводится рассудку, который имеет дело со средним между чувственным и мыслимым, мнением и знанием. Предмет рассудка — геометрические фигуры, которые в системе Платона занимают промежуточное, среднее положение между эйдосами и телами. "Платон утверждал, — свидетельствует Аристотель, — что помимо чувственно воспринимаемого и эйдосов существуют как нечто промежуточное математические предметы, отличающиеся от чувственно воспринимаемых тем, что они вечны и неподвижны, а от эйдосов — тем, что имеется много одинаковых таких предметов, в то время как каждый эйдос сам по себе только один" («Метафизика» I 6, 987Ь14-17; ср. XI 1, 1059Ь7-8). Но ведь геометрические фигуры — также и предмет воображения. Тем самым, будучи разными познавательными способностями, рассудок и воображение сходны в том, что то и другое суть среднее, опосредующее в познании. (Среди четырех указанных познавательных способностей — разума, рассудка, воображения и чувственности — выделяются две тройки: разум-рассудок-воображение и рассудок-воображение-чувственность, которые во многих чертах типологически сходны.)

Литература:
Никулин Д.В. Воображение и промежуточные сущности./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.223-225

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st075.shtml

Итак, если знание имеет дело с тем, что иначе быть не может, то оно выявляет бытие и сущее, а значит, и философия призвана не порождать, но показывать то, что есть само по себе, что подлинно есть и не зависит от наших творческих способностей (прежде всего — от воображения). В понимании античного мыслителя главная его задача — открывать то, что точно и гармонично установлено (не им), чему он причастен как член космоса и во что вплетен, — увидеть, как говорит Плотин, то чем каждый, в сущности, уже обладает, то, что ближе человеку его самого, но не всегда замечается им. Поэтому высшая цель ума — созерцание, т.е. самоопределение индивидуальной души в устойчивом пребывании чистой энергии всеобщего "нуса", разума, которому причастен познающий. Поскольку же разум и бытие — одно и то же, то в безвидном, безобразном видении и внимании к прообразам видимого мира человек переключается, как бы неожиданно впадает в совершенно иной режим существования — от текучей рассеянности переходит ко всецелой собранности, в длительности времени переживает опыт вечности.

Античные мыслители подчеркивают преимущество созерцания перед практической деятельностью, теории — перед праксисом, что оказывает влияние и на последующую философию. Когда приговоренному к смерти и ищущему утешения в философии. Боэцию в тюрьме является женская ее персонификация, то на верхнем крае одеяния, покрова философии оказывается начертанной буква 0(стр.225), (теория), на нижнем же — л(стр.225)(практика), что указывает на верховенство первой и подчиненность второй. В самом деле, созерцание

— чистая деятельность, свою цель имеющая в самой себе, а практика — деятельность незавершенная, к которой неизменно примешана никогда до конца еще не реализованная возможность. Как говорит Платон, высшее и лучшее из доступного человеку (хотя и весьма трудное; "все прекрасное трудно", по греческой поговорке) — умозрение, теория («Государство» VII, 518c-d; IX 582с), т.е. созерцание, через которое только и можно обрести смысл и оправдание как отдельной человеческой, так и общественной, полисной жизни. Созерцание — лучшее из доступного человеку, только в нем он утрачивает черты случайного существа и открывает непреходящее, божественное. Оттого-то созерцание ценно само по себе и доставляет блаженство мыслящему, причастному беспримесному бытийному умозрению-общению идеального космоса.

Но коль скоро созерцание приводит человека к успокоению, избавлению от бессмысленной сутолоки и суеты, оно сродни своего рода недеянию, потому что открывает законченную деятельность и действительность, которая вовсе не нуждается в дополнении и завершении человеческим действием. От человека же зависит лишь совершение усилия успокоения и удержания себя в этом чистом энергийном состоянии созерцания-недеяния. И тогда становится понятным сообщение Элиана о том, что "Сократ утверждал, что бездеятельность — сестра свободы. В доказательство он приводил мужество и свободолюбие индийцев и персов, и, наоборот, в высшей степени оборотистых фригийцев и лидийцев, привыкших к игу рабства" («Пестрые рассказы» X, 14).

Созерцание, таким образом, предполагает некую совершенную восприимчивость и способность внимания — удержания себя в состоянии видения и ведения того, что не изобретается и не выдумывается, а является как абсолютно данное. Иными словами, самобытная и самобытийная истина не нуждается в наших практических усилиях для ее образования или порождения, ибо есть всегда, сама по себе, завися только от Блага. Нам же следует лишь не мешать самопроявлению истины, удерживая себя в состоянии собранного и ответственного недеятельного созерцания (что ни в коем случае не означает бездеятельности: ведь созерцание и есть чистая энергия, т.е. деятельность и действительность). Философа поэтому не гнетет страх, ибо если мыслитель оставит все как есть, без практических усилий преобразования, он вовсе не придет к краху, к ничто, — ведь мыслящий пребывает в объективном и самостоятельном, не им порождаемом идеальном мире.

Потому античная философия рассматривает теорию, θεωρια — как пребывание (жизнь) ума в полноте и преизбытке общения сущностей идеального космоса, причастность божественному в созерцании. Созерцание — лучшее и высшее, недаром и добродетель определяется именно через созерцание (ср. Платон, «Государство» IX, 580с-583а). Не случайно "созерцание" (θεωρια) и "Бог" (θεος) — одного корня и сродни глаголу θεαομαι — "зреть", "видеть" — истину (Платон, «Государство» VI, 508Ь-509а; VII 518b-519a; 533d; «Тимей» 47а-с; «Пир» 219а; «Софист» 254а;

Аристотель, «Никомахова этика» I 4, 1096b29; VI 13, 1144а30). Само высшее умозрение — первая философия, по определению Аристотеля, есть строгое умозрение, созерцательно исследующее первые начала и причины («Метафизика» I 2, 982Ь9-10).

Подобное понимание истины неизбежно должно быть связано с представлением о том, что новое хуже бывшего, нынешний век хуже прежнего, золотого века человечества. Древние, как говорит Сократ, "были лучше и обитали ближе к богам" (Платон, «Филеб» 16с).

И в самом деле, если истина не изобретается, но только открывается, она есть сразу вся целиком и неизменно, — быть может, меняются лишь способы ее представления, лики истины. В таком случае, как считается, истину не нужно придумывать, но только хранить, передавать (например, в неизменности текста). Однако вопреки этому сама античная культура отличается от предшествовавших ей великих культур прежде всего своим динамизмом, т.е. умением и способностью обновляться, ибо стоит на представлении о доказательности знания; доказательство же, доказывая одно, неизменно вызывает множество новых проблем и вопросов, потому именно, что в мысли имеет дело с идеальным космосом, где каждое связано с каждым. И все же лучшим и более важным считается не оригинальность стиля (хотя и она, конечно, высоко ценится), но умение избавиться от случайных, привходящих черт и изобразить, воплотить в чистой бытийной форме бессмертное, божественное, а не индивидуальное, частное и отдельное. Это значит, что не надо изо всех сил стремиться быть оригинальным, но надо стараться сказать правду, просто и безыскусно, и если это удастся, то и будешь неизбежно оригинальным (скорее, это даже некое досадное обстоятельство), как неизбежно оригинален почерк и стиль каждого, переписывающего один и тот же текст.

Наконец, созерцаемость — не порождаемость — истины подразумевает специфическое понимание того, что позднее подпало под "эксперимент" — это прежде всего наблюдение, созерцательное проникновение в идеальную неизменную структуру космоса. И первая "экспериментальная наука" античности — астрономия — принимает наблюдаемое как данное, в котором ничего изменить нельзя (и поэтому созерцание звезд, а также нравственного закона справедливости приводит в такое восхищение древних — Еврипида, Аристотеля и Плотина, а вслед за ними, уже в Новое время — Канта) (Еврипид, «Меланиппа». Фр. 486; Аристотель, «Никомахова этика» V 3, ll29b28-29; Плотин, «Эннеады» I, 6, 4). В этом смысле эксперимент-наблюдение есть своего рода общение, общность с природой как равноправным партнером-собеседником, который поведает внимательному уму нечто о себе, если только соблаговолит, т.е. откроет, — подобно тому, как один человек, если захочет, рассказывает о себе, о своем сокровенном другому. Такое представление об эксперименте разительно отличается опять-таки от нововременного, рассматривающего эксперимент почти как пытку природы, насильственное выведывание ее тайн (так ведь и говорится: „пытливый ум", "естествоиспытатель"), стремление поставить ее в небывалые условия и посмотреть: а что будет? Античное отношение к природе более сдержанно и, пожалуй, мудро, — не пытая, не задавая нескромных вопросов, не стремясь за грань возможного, ученый-философ достигает подлинного знания, всегда проявляющегося в мире становления и природы, но не смешанного с ним, ведения-пребывания в мире идеальных вечносущих прообразов всего видимого.

Литература:
Никулин Д.В. Созерцание. Теория и праксис./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.225-227

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st076.shtml

Искусство и техника — совершенно разные, с точки зрения современного мышления, области человеческой деятельности. На взгляд античный это — одно и то же, τεχνη. "Всякое искусство, — говорит Аристотель, — имеет дело с возникновением, и быть искусным — значит разуметь, как возникает нечто из вещей, могущих быть и не быть и чье начало в творце, а не в творимом. Искусство ведь не относится к тому, что существует или возникает с необходимостью, ни к тому, что существует или возникает естественно, ибо это имеет начало в себе самом" («Никомахова этика» VI 4, 1140а11-17). Раздельным сферам бытия и становления соответствуют и различные способы обращения к ним: сущему — нерушимое знание-эпистеме, текучему же — искусство имитации, мнимого уподобления, лишенного всякой непреложности, воспроизведения того, что могло бы быть, но чего в действительности нет. Поэтому философия и наука, имеющие дело с подлинным знанием, лучше, выше и ценнее техники — производства приспособлений и орудий. И хотя Сократ многих своих собеседников отыскивал в среде афинских ремесленников ("демиургов"), человек для греческой культуры — прежде всего существо разумное, способное к познанию вечного умопостигаемого, а не к производству текучего и обреченного смерти. Подобное отношение к науке иллюстрирует известный анекдот, рассказываемый Витрувием: „Аристипп, сократический философ, будучи выброшен после кораблекрушения на берег Родоса и увидев начерченные геометрические фигуры, как передают, сказал громко своим спутникам: будем надеяться на лучшее, ибо я вижу следы людей" («Об архитектуре». - В кн.: Архимед. Сочинения. М„ 1962. С. 57).

Техне — это хитрость, умысел, уловка, близкая к механе (μηχανη, machina) в ловком замысле сделать то, чего нет. Поэтому техника и механика противопоставлены естеству, природе (ср. Платон, «Ион» 534с). Природа же есть основание или сущность имеющего начало движения в самом себе (Аристотель, «Метафизика» V 4, 1015а14-15), тогда как техника, механика или искусство — лишь подражательны и в этом смысле противоестественны. И если наука о природе φυσικη επιστημη, изучает само по себе существующее, природу, то механическое искусство, μηχανικη τεχνη, создает (а подобие всегда хуже оригинала) то, чего не бывает, и тем самым как бы обманывает природу. Поэтому-то техника, имея дело с возможным, мнимым, рожденным, не может давать настоящего знания.

Надо, впрочем, заметить, что и в античности находились ученые — Архит, Евдокс, Архимед, — порою предварявшие математическое доказательство механическими построениями, однако и они понимали ущербность механики и подчиненность ее строгому умозрению, ее пригодность лишь к тому, чтобы облегчить усмотрение верного ответа, но не для его обоснования: ведь механическое представление — еще только намек, ничего не доказывающий и ни к чему не обязывающий. И Архимед пишет Эратосфену: "...Кое-что из того, что ранее было мною усмотрено с помощью механики, позднее было также доказано и геометрически, так как рассмотрение при помощи этого [механического] метода еще не является доказательством; однако получить при помощи этого метода некоторое предварительное представление об исследуемом, а затем найти и само доказательство гораздо удобнее, чем производить изыскания, ничего не зная" (Архимед, «Послание к Эратосфену: О механических теоремах». - Сочинения. С. 299; ср. Диоген Лаэртий. VIII, 79). А вот еще довольно пространное, но очень важное свидетельство Плутарха: „Механике — науке, любимой многими и пользовавшейся широким распространением, — положили начало Евдокс и Архит. Они желали сделать геометрию интереснее, менее сухой, и наглядными примерами, с помощью механики решали задачи, которые нелегко получались путем логических доказательств и чертежей... Платон был недоволен. Он укорял их в том, что они уничтожают математику и лишают ее достоинств, переходя от предметов умопостигаемых, отвлеченных к реальным, и снова сводят ее к занятию реальными предметами, требующему продолжительной и трудной работы ремесленника. Тогда механика отделилась от чистой математики" («Жизнеописание Марцелла»). В самом деле, несмотря на наглядность рассмотрения предмета, механика все же имеет дело лишь с телесным, становящимся и, возможно, может дать какой-то намек на правильное решение, но никогда не может гарантировать истинность этого решения. Математика же рассматривает предметы умопостигаемые, вне становления и потому оказывается отделенной от механики. Итак, механика и техника суть только некоторые вспомогательные приспособления для движения к истине; когда же истина достигнута, их отбрасывают и о них больше не вспоминают.

Литература:
Никулин Д.В. Природа, искусство и техника./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.228-229

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st077.shtml

Последовательное разделение в античности философии и науки как точного мышления, с одной стороны, и техники и механики — с другой, предполагает и разделение в рамках самой, науки. Платон стоит на той точке зрения, что чувственно воспринимаемое, текучее и становящееся нельзя знать точно — лишь приблизительно, более или менее. Аристотель же хотя и принимает возможность точного знания о природе, но относит его к особой, не связанной с математикой науке — физике, строившейся им из совершенно иных оснований (ср. Платон, «Филеб» 24Ь; Аристотель, «Метафизика» II 3, 995а15-18). Таким образом, наука познает свой предмет постольку, поскольку не имеет дела с эмпирической действительностью (чтобы знать поистине, говорит Платон, надо всей душой отвратиться от мира, от становящегося, умереть для мира и возродиться для истины, ослепнуть физически и возродиться духовно). Чувственно постигаемый мир, хотя и несет в себе черты благости своего творца-демиурга, тем не менее не есть подлинная реальность но слабый ее отблеск и подражание идеальному сущему, — подобно тому, как техника есть подражание чувственно воспринимаемой природе. О природе же нельзя рассуждать при помощи математики — здесь она принципиально не приложима, о ней может быть лишь более или менее правдоподобное мнение (хотя в «Тимее» Платон и пытается расширить область применения математики в физике — космологии, — однако космос как целое, звезды как предмет изучения астрономии почти бессмертны, принадлежат к сфере всегда-сущего). Математической же точности можно требовать лишь в отношении нематериальных предметов, ибо они как предмет научного рассмотрения сопутствуют и предшествуют созерцанию идеи и причастны "умному миру": таковы числа, изучаемые арифметикой, и таковы геометрические фигуры, изучаемые геометрией.

Таким образом, механика как техника предшествует познанию природы; познание природы предшествует познанию точных законов и математических сущностей, а математическое знание предваряет познание идеальных бытийных форм. В таком случае, наукой κατ εξοχην, по преимуществу оказывается математика, поскольку имеет дело с математическими объектами — числами, пребывающими в идеальном, умопостигаемом космосе, и с геометрическими фигурами, занимающими промежуточное положение между эйдосами и телами, т.е. прежде всего с самим вечно-сущим равным себе бытием (Платон, «Государство» VII, 527Ь). Но математика — не просто наука считающая, т.е. позволяющая что-либо вычислить, но прежде всего доказывающая, могущая дать отчет в основаниях собственных суждений. Математика поэтому служит образцом строгой и точной (в античном смысле) науки, с непреложностью и достоверностью утверждающей знание о своем — вечном и неизменном предмете. Недаром, как говорят, над вратами платоновской Академии было начертано: „Не геометр да не войдет"; Ямвлих полагал, что без математики нельзя философствовать, первым введя жанр (философски-) математического комментария (к «Введению в арифметику» Никомаха), а Марин, биограф Прокла, восклицал: „О, если бы все было только математикой!" (Элий, «Комментарии к "Категориям" Аристотеля» 8Ь23).

Потому античные ученые различают математику как науку познания вечно-сущего, систему знания, где бесконечное множество возможных задач (материя) охватывается и укладывается в единое доказательное, т.е. дающее себе отчет в основаниях собственной правильности (форма) решение, — и логистику, набор рецептов, особое искусство или технику счета, направленное на решение узкого класса конкретных задач и не предполагающее универсальности и доказательности. Об этом сообщает Прокл в своем комментарии к Евклиду: логистика как искусство счета и измерения была хорошо известна в Египте и на Востоке задолго до греков, но только греки превратили ее в подлинную науку — не только дающую ответ, но и уверяющую в правильности полученного результата. Как говорит античный схолиаст, "логистика есть рассмотрение (θεωρια) объектов, к которым приложимы числа, а не чисел самих по себе, но единое — как- единицу, счисляемое — как число, как, например, число три — как тройку [любых предметов], десять — как десятку, применяя теоремы арифметики к подобным случаям" (Схолии к «Хармиду» Платона, 156е). И хотя как арифметика, так и логистика направлены на познание чисел, различие меж ними невозможно игнорировать: ведь если первая изучает числа сами по себе как субстанцию, то вторая — в их отношении к другому, т.е. как функцию (ср. Платон, «Горгий» 451с).

Из античных принципов иерархии и телеологии проистекают важные следствия для понимания структуры и соотношения различных наук. Познание истинно сущего для античного мыслителя — прекрасное и достойное (быть может, достойнейшее) дело, однако при этом одна наука оказывается выше другой по степени точности, совершенства и ценности открываемого ею знания и предмета ее рассмотрения. Поэтому "низшие науки" — ради высших и подчинены им, и математика важна не только как наука, при помощи которой постигаются числа — представители вечного умопостигаемого космоса, но также и как приуготовление к познанию и созерцанию высших сущностей: математикой следует заниматься ради диалектики (Платон, «Государство» VII. 518b слл. ср.: Аристотель, «Метафизика» I 9, 992а32). Кроме того, если иметь в виду превосходство теоретической деяельности над практической, становится понятным, что науки об умозрительном отделены от искусств творения, выше и лучше их (Аристотель, «Метафизика» I I, 982al).

Ясно, что в таком случае науки должны образовывать иерархию, и античные мыслители (с определен "о времени) разрабатывают подробные классификации наук известно аристотелевское деление наук или философии вообще на пойетические - низшие и наименее ценные, создающие свой предмет с дocтаточной степенью произвола, хотя, конечно, в соответствии с изначально данным, открывающимся через них образом, таковы риторика и поэтика. Далее следует практическая философия (и это членение по сей день сохраняется в философии): этика и политика. (К ним можно добавить ойкономию — экономику. Тогда этика может рассматриваться как искусство управления отдельным человеком или самим собой, экономика — несколькими людьми, хозяйственной общностью (в античности — семьей, т.к. ойкос — дом), политика же — многими, — всеми гражданами и подданными полиса-государства.)

Наконец, высшее, теоретическое умозрение — это физика, математика и первая философия, или теология, которая и составляет смысл и цель познания и которую предваряют все другие науки.

Известна, впрочем, и несколько иная, предложенная стоиками и бывшая в ходу в древней Академии классификация: теоретическая — практическая — логическая философия, или физика — этика — логика, которую можно интерпретировать как рассматривающую данное, должное, необходимое. Важно отметить, что разные науки связывают и с разными способностями души: арифметику — с умом (разумом), геометрию — с рассудком и воображением (Платон, «Государство» VI, Slid).

Из трех высших наук физика занимается изучением существующего самостоятельно и подвижного, математика рассматривает не существующее самостоятельно и неподвижное, первая же философия — существующее самостоятельно (т.е. субстанцию) и неподвижное (ибо покой, с точки зрения античной, лучше и выше движения) (Аристотель, «Метафизика» VI 1, 1026а20; XI 7, 1064b2-6). (Стоит, впрочем, заметить, что Аристотель, с его реалистическим устремлением изучать то, что существует по природе, в более поздних работах ставит физику выше математики.) Важно отметить, что физика и математика противопоставлены и никогда не отождествляются ни в предмете, ни у методе: „Наиболее физические из математических наук, — говорит Аристотель, — как-то: оптика, учение о гармонии и астрономия ... в некотором отношении обратны геометрии, ибо геометрия рассматривает физическую линию, но не поскольку она физическая, а оптика же — математическую линию, но не как математическую, а как физическую" («Физика» II 2, 194а8-13).

Да и сама математика имеет подразделения. "Математика" в первичном и собственном смысле слова — умозрение или учение о μαθηματα, предметах точного и строгого умозрения, которые только и можно знать достоверно (ненаглядно и с непреложностью). Так, Платон говорит о пяти отраслях или разделах математики, выстроенных и иерархически упорядоченных по степени точности и истинности: арифметике, геометрии, стереометрии (которая, впрочем, может рассматриваться как часть геометрии), астрономии и гармонике, или музыке («Государство» VII, 525a-530d). Анатолий же, учитель Ямвлиха, утверждает: „Есть два основных раздела математики, первичные и наиболее почитаемые <т.е. имеющие дело с чисто мыслимыми, а не чувственно воспринимаемыми вещами>, а именно, арифметика и геометрия. И есть шесть разделов математики, рассматривающие чувственно воспринимаемые предметы <т.е. близкие искусству или технике>: логистика, геодезия <т.е. искусство измерения поверхностей и объемов>, оптика, каноника <т.е. теория музыкальных интервал ов>, механика и астрономия" (Анатолии, Ар. Heron. Def. 164, 9-18).

Но не только науки и разделы науки образуют иерархию — её можно обнаружить также и в самих математических задачах: наиболее совершенные и потому ценные задачи — плоские, такие, которые решаются при помощи простейших и наиболее совершенных линий - круга и прямой, далее следуют телесные (решаемые при помощи более сложных линий).

О разделении наук учили еще пифагорейцы — в средние века хорошо известно было "четырехпутье" (а если есть путь, то он должен куда-то вести), по-латински — квадривиум, четыре высшие науки. Но почему же насчитывается именно четыре первые науки? Ясное и красивое объяснение пифагорейской классификации дает Прокл в комментарии к «Началам» Евклида, показывая, что она вовсе не случайна и основывается на принципах греческого умозрения. Именно, всякая сущность может рассматриваться либо как качественная, либо как количественная, что соответствует античному разделению дискретного-бытийного и непрерывного-инакового. И первая может браться сама по себе, субстанционально — ее изучает арифметика, — либо в отношении к другому, функционально — ее изучает музыка. Вторая же — либо неподвижна, и тогда она — предмет геометрии, либо подвижна, и тогда она составляет предмет рассмотрения астрономии, или сферики. Таким образом, мы видим, что в античности геометрия неизменно отделяется от арифметики, поскольку существенно разнятся по своему предмету: первая изучает величину-непрерывное, вторая же — число-дискретное, не сводимые одно к другому и отличающиеся, как становление от бытия.

Литература:
Никулин Д.В. Иерархия наук./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.229-233

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st078.shtml
Итак, античный космос представляется как иерархическое конечное живое существо, замысленное и сотворенное демиургом, гармонически расчисленное и обустроенное. В космосе у каждого — у человека, вещи, события — есть свое место и тем самым — свой смысл (Платон, «Тимей» 30с-31а, 69с; Аристотель, «Метафизика» XII 10, 1075а23-24). Космос устроен наилучшим образом и существует естественно, по природе — и в этом его естестве проявляется логос, ведь "природа, — замечает Аристотель, — как это видно из ее явлений, не так бессвязна, как плохая трагедия" («Метафизика» XIV 3, 1090Ь19-20). В космосе находит проявление и отражение, пусть несовершенное, гармония идеального мира: демиург, Творец мира, упорядочил в нем стихии — первичные составляющие космоса — четыре элемента при помощи идей и чисел (Платон, «Тимей» 53Ь). И гармоничное это уложение космоса проявляется на всех уровнях иерархии, так что человек — тоже космос, хотя и малый — микрокосм.

Как мы помним, греческая наука считала невозможным изучать движение средствами математики — нельзя создать математической теории движения, а в телах нет числа. Покой выше движения (и составляет цель его), ибо покой соответствует единому, а движение — множеству. Покой же — это не покой камня, ибо камень на самом деле текуч. Для греческой мысли покой — это тождественность пребывания, бытия вне течения и изменения, — в вечности единомгновенной собранности момента "теперь". В самом деле, движение прежде всего связано с неким изменением. Именно поэтому Аристотель различает четыре различных вида движения (κινησις): 1) возникновение и уничтожение, 2) качественное изменение, 3) рост и убыль — количественное изменение и 4) перемещение (принимаемое новой наукой за единственный вид движения). По определению Стагирита, "движение есть действительность существующего в возможности, поскольку [последнее] таково" (Аристотель, «Физика» III I, 201all-12). И хотя Декарт будет жаловаться на туманность и непонятность этого определения, смысл его достаточно ясен: движение характеризует переход движущегося в состояние, являющееся его телосом, целью, и потому выражает переход от возможного, потенциального, к завершенному, ставшему.

Поэтому перипатетическая теория движения качественна, а не количественна (Аристотель, «Категории» 4b20 слл.). Надо иметь в виду, что в античной науке нет понятия переменной величины: в отличие от представлений нововременной науки и метафизики количество рассматривается как неделимое (ибо число — дискретно: если лошадей три, то их именно три, а если две, то это уже совсем иное количество), качество же — как делимое, т.е. имеющее степень (предмет может быть более или менее холодным, синим и т.д.). Иначе говоря, количество оказывается близким понятию идеальной формы, тогда как качество — материи, и потому качественная характеристика лучше подходит для описания движения.

Основные признаки движения в перипатетической физике таковы: 1) движение совершается всегда ради чего-то, т.е. оно телеологично, предполагает объективную цель — телос или топос в космосе (место-тодск; как цель как бы притягивает "по природе" к себе движущееся. — Аристотель, «Физика» VIII 4, 255а3 слл.), где только всякая вещь, всякое сущее и обретает свое физическое и смысловое завершение. Место, выступая как граница, т.е. определяющее и ограничивающее начало, оказывается близким форме — идеальному бытийному и смысловому принципу вещи и структурно-упорядочивающему началу. Место при этом отлично от пространства, которое, напротив, рассматривается как близкое небытию материи (Платон, «Тимей» 52Ь). Движения 2) разделяются на естественные, природные, относительно которых и высказывается физика как наука, и движения искусственные, противоестественные и в этом смысле произвольные, поскольку они не имеют объективной цели. Далее, 3) движение, проявляющее стихию становления, непрерывно, а потому 4) связано с неопределенностью, т.е. бесконечностью. Наконец, 5) движение всегда предполагает дуализм двигателя и движимого, коренящийся в различении самой вещи, находящейся в переходе, пути, становлении, и предела ее стремления, цели. По этой причине движение не существует помимо движущейся вещи, его невозможно рассматривать само по себе, поскольку оно представляет небытийное становление, стремящееся, но еще не ставшее, у которого нет ни логоса, ни эйдоса, ни смысла, ни определения.

Какое же движение наилучшее и наиболее совершенное? Это движение круговое (Аристотель, «Физика» VIII 8, 261b28-29;

«Метафизика» XII 7, 1072а21 слл.). Почему? Потому, что оно проще и в большей мере представляет единое и тождественное, оно — движение естественное, тогда как непрерывное движение по прямой вовсе невозможно. В самом деле, господство в античном мышлении конечной определенности не позволяет рассматривать как актуально или же потенциально бесконечную прямую, поэтому, когда греческий ученый говорит о "прямой", он всегда имеет в виду ограниченный отрезок. Вдоль отрезка же, очевидно, нельзя двигаться постоянно в одном направлении: неизбежно произойдет остановка и движение обратится вспять. Но подобное движение не может быть естественным, ибо оно не тождественно по своей направленности и скорости и потому также и по понятию и определению.

Есть и еще одна важная причина превосходства кругового движения над непрерывным. "Почему [небо], — вопрошает Плотин, — движется по кругу? — Потому, что подражает уму" («Эннеады» II, 2, 1). Ум же собран в себе, самосущ и движется неподвижным самотождественным движением-пребыванием вокруг единого, при едином и к единому. Оставаясь тождественным, неизменно пребывая, он находится в неизменной энергийной деятельности. Поэтому об уме можно сказать, что он постоянно, в вечности и от вечности мысля, пребывает в неподвижном и вместе с тем находится в своего рода замкнутом и всегда себе равном движении: „Так движется ум — пребывает неподвижным и движется, а именно, вокруг себя самого. Так же движется по кругу и весь космос и одновременно стоит на месте" (Плотин, «Эннеады» II, 2, 3; ср. Платон, «Тимей» Збе).

Потому-то круговое движение, неизменное и самотождественное, наилучшее и наиболее точное подражание уму. Движение по кругу как бы и одновременно и движется, и покоится (являя собой аналог инерционного движения по прямой, в то время как в физике Нового времени считается, что круговое движение требует приложения силы), — оно есть и состояние, и движение. Как и всякое движение, будучи причастно инаковости (что обнаруживается в его нескончаемости, непрерывности и бесконечности, а также в совмещении в нем противоположных тенденций и начал: в нем есть нечто и только от числа, и от величины), круговое обращение тем не менее являет (и это видно в самой форме его — совершеннейшей фигуре круга) также и постоянность тождественного пребывания.

Литература:
Никулин Д.В. Космос и движение./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.233-235

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st079.shtml
Материя как крайняя оконечность иерархии целого представляет одну из важнейших философских проблем античности. Что же такое материя? Платон описывает ее как "восприемницу", "кормилицу", пестующую и вынашивающую в себе чистый идеальный образец-эйдос («Тимей» 49а-51а; ср. Плотин, «Эннеады» III, 6, 11-13; Плутарх, «Об Изиде и Осирисе» 56, 373). Материя — это то, что все восприемлет и помещает в себе. Материя — это то, что не имеет ничего своего — ни положительных свойств, ни определения, но выступает лишь как чистая отрицательность, как иное, как не то и не это, — ничто. Там, где форма — свет, материя — тьма, пустота, неисследимая бездна и глубина, образ слабый и бессильный, темный и неясный и даже — радикальное зло (Плотин, «Эннеады» II, 4, 5; II, 5, 5; ср. Ориген, «Против Цельса» IV, 63). Материя — ни душа, ни ум, ни жизнь, ни эйдос, ни логос, ирреальное и нетелесное (ибо тело — все же нечто определенное), бесформенное, бескачественное и беслоличественное, не имеющее облика и величины.

К античному (достаточно позднему) "понятию" о материи (насколько ей вообще может соответствовать понятие) всего ближе платоновско-пифагорейская "неопределенная двоица", представляющая инаковость как "большое и малое", "более или менее", "недостаток и избыток". Она — не предел, но само беспредельное (απειρον): в самом деле, признак беспредельного — возможность принимать как большее, так и меньшее (Платон, «Парменид» 157Ь-160Ь; ср. отрывки из несохранившегося сочинения Платона «О благе»; «Филеб» 24а-Ь; Аристотель, «Метафизика» I 6, 987b19; Плотин, «Эннеады» II 4, 15; III 6, 7). Материя также -лишенность, нужда разумения, добродетели, красоты, силы, формы, вида. Непричастная форме, материя влекома туда и сюда и входит в любые формы. В материи нет подлинного различия, которое возможно только в свете и в присутствии чистой формыэйдоса, но чисто отрицательно она отделена от всего, как-то причастного форме и лику, хотя и не остается сама по себе бесформенной, но оформляется в вещах.

Поэтому и всякое определение материи должно быть апофатическим, т.е. отрицательным (и притом оно не может быть строгим): материя — это нечто крайне неопределенное, не то и не это, небытие. Как говорит Порфирий в «Сентенциях», "согласно древним, свойства материи таковы: она бестелесна, ибо отлична от тел, лишена жизни, ибо она — не ум, не душа и не живое само по себе, безвидна, изменчива, беспредельна, бессильна. И потому она не является сущим, но — абсолютно не-сущим (ουκ ον). Она — не то сущее, которое есть [постоянное] движение [и изменение], но не-сущее (μη ον)" (21).

В этом смысле материя представляет чистую инаковость. Несмотря на стоящее несколько особняком мнение античных стоиков, полагавших, что материя — это субстрат телесного, близкий субстанции, Аристотель, по-видимому, выражает общеантичное мнение, когда говорит, что "иное" Анаксагора соответствует "неопределенному, которое мы признаем до того, как оно стало определенным и причастным какой-нибудь форме" («Метафизика» I 8, 989 b 17-19).

В материи является хаос, а потому также и отсутствие какой-либо цели, в ней все может быть иначе в отличие от подлинного бытия. В материи еще никогда ничего нет, до тех пор, пока чистая прекрасная идеальная форма не поставит ее под свое иго, не породит из ничего нечто, выступая как образец такого порождения. И здесь следует различать то, что возникает (оформленная сущность), и то, в чем нечто возникает (материя) (Платон, «Тимей» 50с). И до тех пор, пока материя не оформлена, ее как бы еще нет в проявлении течения вещей (хотя ни материя, ни форма не возникают: первая — потому что её никогда ещё нет. небытия нет, вторая — потому что всегда уже есть, бытие есть). "Еще", как сказано, — важная характеристика материи, тогда как "уже" относится к форме и эйдосу.

Итак, материя никогда не существует в действительности, но всегда только в возможности, еще только как бы собираясь и намереваясь быть, но никогда бытия не достигая. Форма же актуализирует вещь "в" материи и потому предшествует материи, как вечное предшествует временному. Форма пуста — она есть определенность всякой вещи, а материя — как бы "наполнение" вещи, не существующее само по себе, абстракция, бескачественная и призрачная.

Таким образом, материя (в изображении Платона и его последователей) оказывается чем-то неуловимым и нефиксируемым, не удерживаемым познающим разумом, почти не познаваемым, — ведь только сущее познаваемо, не-сущее же не может быть познано, о нем нет знания — лишь более или менее правдоподобное мнение (Платон, «Государство» V, 477а-Ь. Также и Парменид у Платона: „Этого нет никогда и нигде, чтоб не-сущее было; Ты от такого пути испытаний сдержи свою мысль", «Софист» 258с). Материя потому не познается ни чувствами, ни рассудком, ни разумом, но неким, как говорит Платон,'"незаконнорожденным", "пустым" или "поддельным" умозаключением («Тимей» 52Ь; ср. Плотин, «Эннеады» II 4, 10), как бы во сне, вне логоса, определения и понятия, в одном лишь смутном "неустойчивом образе".

Будучи немыслимой, материя не может, тем не менее, быть отмыслена и изъята из цельного мирового целого, т.е., будучи случайной, она также — парадоксальным образом — совершенно необходима. Но это значит, что материя самопротиворечива, не случайно материя описывается во взаимоисключающих терминах как "постоянно иная", "неизменно изменчивая", т.е. неопределяемое ее определение соединяет несоединимое. Так, Плотин прибегает к противоречивому описанию материи как сущностно не-сущее, истинно ложное (!), чья тождественность состоит в том, чтобы быть нетождественным и неопределенным (Плотин, «Эннеады» III 6, 7; II 5, 5). Но внутренне противоречивое не может существовать. Однако материи и нет в строгом смысле слова. Она — не "то, из чего", но "то, во что", некий бессубстратный субстрат, υποκείμενον, сочетающая несочетаемое и странным образом — немыслимо — принимающая противоречивое.

И эта-то самопротиворечивая невозможность рассуждать о материи и вместе с тем необходимость говорить о ней, поскольку иначе нельзя понять составность и текучесть телесных вещей, побуждает Аристотеля говорить о материи не как абсолютном небытии, но как о еще-не-бытии, возможности бытия. В аристотелевской триаде первых принципов форма (μορφη, λογος или ειδος) выступает как бытие; лишенность (στέρησις) — как небытие; материя же (υλη) — как бытие-в-возможности (Аристотель, «Метафизика» XII 2 1069Ь32-34; VIII 2, 1042b9-10). С этой точки зрения материя также не существует: её ещё нет, однако как возможность она выступает все же как нечто положительное. Аристотель различает также первую и вторую материю: наряду с первой материей («Метафизика» V 4, 1014b26 слл.; VIII 4, 1044а19-20; «Физика» II 1, 193а29), выполняющей роль универсального субстратного элемента, он признает также и вторую материю, конкретный субстрат каждой вещи, близкую, пожалуй, веществу, или определенному материалу, из которого состоит та или иная вещь. Первая материя неизменна в своей изменчивости и сохраняется, вторая же — не обязательно.

И все же, несмотря на различия, платоническая и аристотелевская трактовки материи имеют то важное сходство, что говорят о ней как о неясном и не определившемся до акта приложения, воплощения и проявления формы, неуловимом и текучем, не сущем, но и не исчезающем совсем по возникновении некоего материального оформленного предмета, поскольку без "отсутствующего присутствия" материи ничто в мире становящегося не оказывается возможным.

Литература:
Никулин Д.В. Материя./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.236-238

[Filosof.historic.ru]

http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st080.shtml
Но можно ли говорить о единстве материи и ее единственности? Как еще-не-осуществленность материя должна быть также и у не воспринимаемого чувственно (Аристотель, «Метафизика» VII 10, 1036а9 слл.). Поэтому Аристотель, а в поздней античности также и Плотин, и Прокл выделяют как чувственно воспринимаемую материю телесных физических вещей (αισθητη), так и интеллигибельную, постигаемую умом (νοητη), присутствующую, например, в математических предметах — геометрических фигурах. "Без вхождения в материю невозможно нахождение теорем, но я, — говорит Прокл в комментарии к первой книге «Элементов» Евклида, — имею в виду интеллигибельную материю. Поскольку, следовательно, идеи входят в нее и оформляют ее, справедливо говорят, что они уподобляются становящемуся. Ибо деятельность нашего духа и эманацию его идей мы характеризуем как источник фигур в нашей фантазии и процессов, совершающихся с ними." Таким образом, Прокл отождествляет интеллигибельную материю с геометрическим пространством, поскольку идеи, воплощаясь в телесной материи, рождают тела, а в умопостигаемой, или интеллигибельной, материи — геометрические фигуры.

Более того, умопостигаемая материя называется афинским неоплатоником фантазией, т.е. воображением. Фантазия же, как сказано, — единственная познавательная способность, которой дано произвольно воображать (но не мыслить) свой предмет, конструируя его. Прокл приводит слова академика Спевсиппа о том, что в геометрической фигуре мы "берем вечно сущее как нечто становящееся". Действительно, геометрический предмет имеет статус промежуточного (а ведь и фантазия — также промежуточна между чувственным и мыслимым), причастен как сфере бытия, так и становления, возникновения. В таком случае умопостигаемая материя предстает как та среда, или стихия, в которой геометрические объекты существуют, рассматриваются как протяженные, вечные и наделенные своими точными, умопостигаемыми свойствами. При этом совершенно не-сущее — это материя телесная; "умная материя" же в большей мере причастна действительности, но и она не реальна в подлинном смысле, но мнима. Это и означает, что она призрачна, фантастична и связана с воображением и фантазией: точка проявляется в движении в интеллигибельной материи, протягиваясь, простираясь в воображении. При этом точка воплощается посредством течения точки, материализуется в умной материи, являя нечто теловидное, а именно геометрическую фигуру, оказывающуюся таким образом причастной как умному миру (ибо у фигуры и в фигуре присутствует вечно-сущий ее эйдос, не пред ставимый в воображении, не причастный движению и порождению), так и материи — движению и делимости.

Значит, в геометрическом мире, в стихии воображения вместе со становлением должно также присутствовать движение. Но как следует его представлять себе? "...Если бы у кого-нибудь возникли затруднения, — поясняет Прокл, — относительно того, как мы вносим движение в неподвижный геометрический мир и как мы движем то, что не имеет частей (а именно точку) — ибо это ведь совершенно немыслимо, то мы попросим его не слишком огорчаться... Мы должны представлять движение не телесно, а в воображении; и мы не можем познать, что не имеющее частей (точка) подвержено телесному движению, скорее оно подлежит движениям фантазии, ибо неделимый разум движется, хотя и не способом перемещения; также и фантазия, соответственно своему неделимому бытию, имеет свое собственное движение". Плотин также определенно учит о двух материях — о материи в умопостигаемом наряду с телесной: даже "там", в умном мире, есть беспредельность, неопределенность, некая непросвещенность или тьма, но совсем иным образом — "не так, как здесь" (Плотин, «Эннеады» II 4, 5 слл.).

И та, и другая материя бесформенна, но по-разному. В некотором смысле они противоположны друг другу: "здешняя" материя всегда меняется, она иная, неуловимо-текучая, "тамошняя" — всегда одна и та же, поскольку в идеальном мире все всегда уже существует, во взаимном общении-койнонии и в единстве несмешанного взаимопроникновения и взаимоотражения при сохранении каждым собственной сущности и самостоятельности. И эта материя двойственна: она порождена, как и идеальные сущности, в которых она присутствует, ибо у них есть начало — безначальное и сверхсущее единое, но одновременно также и не рождена, поскольку начало — не во времени, так что она "существует" несуществующим образом от вечности. Таким образом, наличие умной материи обусловлено наличием множественности как всегдашнего различия, инаковости, которая и создает тамошнюю материю.

Различие между двумя материями такое же, как между прообразом-архетипом и его образом, поскольку телесная материя в большей степени не определена, нежели умная. Это означает, что материя неизменно искажает любой образ, хотя сама не есть какое-то определенное нечто. Искажение это проявляется либо в нетождественности, либо во множественности и мультиплицировании всего, неизбывном переворачивании: прообраз-парадигма не может не быть воплощен в ней, но одновременно также и не может удержаться в материи полностью и целиком, единый и неизменный. Поэтому с материей связана принципиальная двойственность, раздвоение — в том числе и на две материи. В материи — все наоборот, все перевертывается, так что можно сказать, что интеллигибельная, или умная материя — архетип телесной, но и обратно — телесная, или физическая, некоторым образом выступает как архетип умной, поскольку здешняя материя в большей степени являет "лик" беспредельности и множественности, которыми главным образом и характеризуется материя.

Но принцип двойственности есть принцип рефлексии, т.е. зеркального отображения. В самом деле, Плотин говорит, что в материи, как в зеркале, отражается находящееся в ином («Эннеады» III 6, 7), раздваиваясь при этом на образ и прообраз. Все своеобразие двойственности материи состоит в том, что обе материи как бы взаимно отражают друг друга, оставаясь лишь пустыми образами, мнимыми изображениями вне и без реального первообраза. Основополагающая структура, лежащая в основании разделения двух материй, такова: отрицание отлично от отрицания отрицания; обращенное на само себя, отрицание себя же исчерпывает. Поэтому в космосе должны присутствовать две материи, причем вторая, интеллигибельная материя, как отрицательное отрицательного, должна нести черты положительного и бытийного.

Не случайно поэтому, отчетливо различая две материи, Плотин тем не менее говорит также, что материя — проста и едина, потому что только таким образом она может быть во всех отношениях пустой и ко всему равной вместительницей. Потому и невозможно однозначно ответить на вопрос, вполне ли различны и непереходимо разделены две материи — или же они суть два разных (безвидный и преходящий — и устойчиво пребывающий среди сущего)облика одного и того же.

Поскольку же материи в разной мере представляют в себе определенность возможного, они сами, в свою очередь, должны образовывать иерархию (Аристотель, «Метафизика» VIII 4, 1044а20-21; ср. «О душе» III 5, 430а11), своеобразную лестницу, в которой низшее, в большей степени причастное инаковости, оказывается материей для высшего, выступающего как форма по отношению к низшему, но и, в свою очередь, как материя в отношении к высшему ему. Спускаясь по такой лествице, мы все больше приближаемся к области чистой инаковости и зла, поднимаясь же — к миру абсолютной тождественности и добра. Поэтому в лестнице материй в общекосмической иерархии высшее выступает как форма и энергия низшего, низшее — как возможность высшего и его материя.

Материя многолика и неуловима: помимо всего прочего, она оказывается связанной и с пространством. Пространство для греков — это некое вместилище, отличное потому от места как определяющей тела формы, ограничивающей его. Место дискретно, пространство непрерывно; место охватывает, пространство охватывается. "Если же место есть первое, что объемлет каждое тело, — говорит Аристотель, — оно будет какой-то границей, так что может показаться, что место есть вид и форма каждого [тела] — то, чем определяются величина и материя величины, так как это и есть граница каждого. С этой точки зрения место есть форма каждого [тела], а поскольку место кажется протяжением величины — материей, ибо протяжение есть иное, чем величина: оно охватывается и определяется формой как поверхностью и границей. А таковы именно материя и неопределенное; ведь если от шара отнять границу и свойства, ничего не останется, кроме материи" (Аристотель, «Физика» IV 2, 209bl-10). Платон же в «Тимее», рассматривая рожденный образ и нерожденный образец, вводит также третье — то, в чем происходит рождение, — саму "стихию" становления, которая была названа им матерью-материей (48е слл.; ср. Аристотель, «Физика» IV 2, 209Ь12-15, «О возникновении и уничтожении» II 1, 329а15-16). И вот эту материю, еще не расчлененную, он называет пространством, χωρα, неотмыслимым и неизбывным неопределенно-безбытийным, незримым и бесформенным и неуловимым, не познаваемым мерно и точно восприемлющим (Платон, «Тимей» 51а слл.).

Итак, материи присуща некая неотъемлемая двойственность и двусмысленность: она выступает и как самая неопределенность и инаковость, и как принцип инаковости, неопределенная двоица, она — взаимное безобразное отражение и она же — основание иерархического отношения высшего к низшему, неожиданно близкая уму (у Плотина), но также сродная и стихии воображения (у Прокла). Материя представляется через две разные материи, но она же — едина и тождественна. Материя поэтому является как всегда тождественно нетождественное, действительно мнимое, едино двойственное, необходимо случайное, бытийно не-сущее. Объединяя необъединимое, противоположное, материя предстает как нечто весьма странное и трудно различимое, мимо чего постоянно, по слову Платона, "промахивается" всякое познание и суждение, но всегда являющая иное, другое и вместе с ним — также и все разнообразие (именно поэтому вообще есть нечто, а не ничто, многое помимо одного только единого) и богатство мира.

Литература:
Никулин Д.В. Двойственность в материи./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.238-242

[Andrii Baumeister]

aPCp6Y_G38s
https://www.youtube.com/watch?v=aPCp6Y_G38s

[Andrii Baumeister]

1l1MWO7S2JQ
https://www.youtube.com/watch?v=1l1MWO7S2JQ

[Елена Павлова]

SNve332r2jY&feature
https://www.youtube.com/watch?v=SNve332r2jY&feature=youtu.be

[Новая философская энциклопедия]

https://iphlib.ru/greenstone3/library?el=&a=d&c=newphilenc&d=&rl=1&href=http:%2f%2f1004.html
ДОКСОГРАФЫ (новолат. Doxographi, от греч. δόξα – мнение, воззрение и γράφω – описываю) – термин, введенный в сер. 19 в. Г.Узенером для обозначения древних авторов, работавших не в жанре «жизнеописаний» (биографы), а в жанре «взглядоописаний» философов, и закрепившийся в науке благодаря классическому труду Г.Дильса «Греческие доксографы» (1879), в котором сохранившиеся (в основном фрагментарно) образцы доксографической литературы были впервые собраны и критически изданы. Доксографами в собственном смысле называют только авторов сборников типа Δόξαι (лат. Placita), в которых «мнения» философов группировались по тематическим рубрикам и излагались в проблемно-систематическом порядке, противопоставляя их прежде всего авторам «Преемств» (греч. Διαδοχαί, лат. Successiones), т.е. историй философских школ, дававших наряду с биографиями целостные описания отдельных философских систем. Но поскольку авторы «Преемств» пользовались первоисточниками доксографов, такие описания называют также «доксографией». Термин «доксография» шире, чем термин «доксографы»: напр., можно говорить о «доксографии» у Аристотеля, но неправильно называть его «доксографом». Наконец, доксографию как описание взглядов какого-либо философа (часто в терминах другой философской системы) противопоставляют дословным цитатам из его сочинений – фрагментам, вместе они составляют два основных класса источников для реконструкции учений тех философов, сочинения которых утрачены. Термин «свидетельства» (testimonia) часто употребляется для обозначения косвенных свидетельств – совокупности доксографических и биографических сообщений, и в этом смысле противопоставляется фрагментам.

Систематическая доксография зародилась в 4 в. до н.э. в Ликее (так же, как и биография, – Аристоксен); ее теоретической основой было методологическое требование Аристотеля предпосылать собственному исследованию предмета изложение и критику «мнений предшественников». Теофраст составил первый доксографический компендий – «Физические мнения» были если не единственным (вопреки Дильсу), то все же основным источником по досократовской мысли для последующих доксографов. В 1 в. до н.э. материал Теофраста был использован в «Мнениях философов» (Placita philosophirum, т.н. Аэтий) – единственном (не считая зависящей от него «Истории философии» Псевдо-Галена) сохранившемся доксографическом компендии. Помимо фрагментов «Физических мнений» Теофраста и компендия т.н. Аэтия в корпус «Греческих доксографов» входят: эксцерпты из 1-й книги «О природе богов» и 1-й книги «О благочестии» Филодема; 1-я книга «Опровержения всех ересей» («Философумены», до сер. 19 в. неправильно приписывались Оригену) епископа Ипполита Римского (170–236); сохраненный Евсевием отрывок из «Стромат» Псевдо-Плутарха (ок. 150) и др.

Доксография имеет важное значение для реконструкции досократовской, в меньшей мере – эллинистической философии (напр., Милетская школа известна только из доксографии). Часто это не просто описание, а перевод на язык той философской школы, к которой принадлежат доксографы.

Литература:

1. Diels H. Doxographi Graeci. В., 1929 (на русском языке краткое изложение теории Дильса в кн.: Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902, с. 19–30);

2. Маковельский А.О. Досократовская философия, ч. 1: Обзор источников. Казань, 1918;

3. McDiarmid J.В. Theophrastus on the presocratic causes. – «Harvard Studies in Classical Philology», 1953, 61, p. 85–156;

4. Giusta M. I dossografi di etica. Torino, 1964.

А.В.Лебедев

[Мудрый Философ]

http://www.mudriyfilosof.ru/2014/05/Antichnaya-filosofiya-Obshaya-harakteristika.html
http://mudriyfilosof.ru.xsph.ru/wp-content/uploads/2014/05/%D0%94%D1%80%D0%B5%D0%B2%D0%BD%D1%8F%D1%8F-%D0%B3%D1%80%D0%B5%D1%86%D0%B8%D1%8F-%D1%84%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D0%BE%D1%84%D0%B8%D 1%8F.jpg
Философия Древней Греции представляет собой сово*купность учений, развившихся с VI в. до н. э. но VI в. н. э. (от формирования архаических полисов на ионийском и италийском побережье до расцвета демократических Афин и последующего кризиса и крушения полиса). Обычно на*чало древнегреческой философии связывают с именем Фалеса Милетского (625–547 гг. до н. э), конец – с декретом римского императора Юстиниана о закрытии философских школ в Афинах (529 г. н. э.). Это тысячелетие развития философских идей демонстрирует удивительную общность, обязательную направленность на объединение в едином кос*мическом универсуме природы, человека и богов. Во мно*гом это объясняется языческими (политеистическими) кор*нями греческой философии. Для греков природа выступает главным абсолютом, она не сотворена богами, боги сами составляют часть природы и олицетворяют основные природные стихии. Человек же не теряет своей изначальной связи с природой, но живет не только «по природе», но и «по установлению» (на основе разумного обоснования). Человеческий разум у греков освободился от власти богов, грек их уважает и не будет оскор*блять, но в своей повседневной жизни будет опираться на доводы разума, полагаясь на самого себя и зная, что не по*тому человек счастлив, что любим богами, но потому боги любят человека, что он счастлив. Важнейшим открытием человеческого разума для греков выступает закон (nomos). Номос – это разумные установления, принятые всеми жите*лями города, его гражданами, и равнообязательные для всех. Поэтому такой город есть также государство (город – государство – полис).
http://www.mudriyfilosof.ru/wp-content/uploads/2014/05/%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D1%81-300x186.jpg
Древнегреческий полис

Полисный характер греческой жизни (с ее ролью народного собрания, публичных ораторских состязаний и т. д.) объясняет доверие греков к разуму, теории, а поклонение безличному абсолюту (природе) – постоянную близость и даже неразделимость физики (учения о природе) и метафи*зики (учения о первооснованиях бытия). Гражданский ха*рактер общественной жизни, роль личностного начала на*шли свое отражение в этике (это уже практическая философия, ориентирующая человека на конкретные типы поведения), определяющей человеческие добродетели, дол*жную меру человеческой жизни.

Созерцательность – рассмотрение проблем мировоззре*ния в единстве природы, богов, человека – служила обосно*ванием норм человеческой жизни, положения человека в мире, путей достижения благочестия, справедливости и даже личного счастья.

Уже у раннегреческих философов природы (натурфило*софов) – Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена, Пифагора и его школы, Гераклита, Парменида – обоснование природы космоса служило определению природы человека. На пер*вый план выдвигается проблема космической гармонии, ко*торой должна соответствовать и гармония человеческой жизни, в человеческой жизни она зачастую отождествля*лась с рассудительностью и справедливостью.

Раннегречеекая натурфилософия – это способ философ*ствования и способ миропонимания, в котором physis играет ключевую роль, интегрируя мироздание: природу с челове*ком и богов с природой. Но природа при этом не обособля*ется ни как объект самостоятельного и специального рас*смотрения, ни как выражение человеческой сущности. Она не отрывается от окружающих человека вещей – panta ta onta. Другое дело, что человек не может и не должен оста*навливаться на феноменах, «человек философствующий», как отмечал Аристотель, начинает «удивляться», он ищет, говоря словами Гераклита, подлинной природы, которая «любит скрываться», и на этом пути обращается к началам мироздания – arehai. При этом человек остается на перед*нем плане в картине мироздания. Собственно, космос – это космизированный мир человеческой повседневности. В та*ком мире все соотнесено, прилажено и устроено: земля и реки, небо и солнце, – все служит жизни. Природное окру*жение человека, его жизнь и смерть (Аид и «острова блаженных»), светлый заоблачный мир богов, все жизненные отправления человека описываются ранее греческими на*турфилософами наглядно и образно. Эта наглядность в изо*бражении показывает мир обжитым и освоенным человеком. Космос – не абстрактная модель вселенной, а челове*ческий мир, однако в отличие от конечного человека – веч*ный и бессмертный.

Созерцательный характер философствования проявляет*ся в космологической форме и у поздних натурфилософов: Эмпедокла, Анаксагора, Демокрита. Космологизм здесь не*сомненен, он присутствует и в учении о космических цик*лах и корнях вселенной у Эмпедокла, и в учении о семенах и космическом «нусе» (уме), который «привел все из беспо*рядка в порядок», и в учение об атомах и пустоте и естест*венной необходимости у Демокрита. Но созерцательная на*глядность сочетается у них с разработкой категориального аппарата, использованием логической аргументации. Ведь уже у Гераклита образы наполнены глубоким смыслом (смыслообразы), а Парменид в поэме с традиционным на*званием «О природе вещей» обосновывает нетрадиционный путь исследования природы при помощи понятий («разу*мом ты разреши эту задачу»).
http://mudriyfilosof.ru.xsph.ru/wp-content/uploads/2014/05/%D0%94%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D0%BA%D1%80%D0%B8%D1%82.j pg
Демокрит

Особую роль играет категория причины, вины (aitia), введенная Демокритом. Он отвергает возможность исполь*зования мифологических образов и суждений и заявляет об истинности имен (включая всю сферу понятий) не «по при*роде», а «по установлению». Природа и для Демокрита ос*тается основанием человеческой жизни и целью познания, однако познавая природу, создавая «вторую природу», человек побеждает природную необходимость. Это не значит, что он начинает жить вопреки природе, но, например, нау*чившись плавать, не утонет в реке.

Демокрит практически первым широко развернул ан*тропологические аспекты древнегреческой философии, обсуждая такие вопросы, как человек, бог, государство, роль мудреца в полисе. И все-таки слава первооткрыва*теля антропологической проблематики принадлежит Со*крату. Полемизируя с софистами (Протагором, Горгием, Гиппием и др.), которые провозглашали человека «ме*рою всех вещей», он отстаивал объективность, общеобя*зательность гносеологических и этических норм, что объ*яснял незыблемостью, устойчивостью и обязательностью космического порядка.
http://mudriyfilosof.ru.xsph.ru/wp-content/uploads/2014/05/Platon.jpg
Платон

Впрочем, судить о Сократе мы можем лишь на основа*нии диалогов Платона, который использовал образ Сократа в качестве постоянного персонажа своих диалогов. Платон был верным учеником Сократа и потому полностью слил идеи Сократа со своими. Мера, знание (знаменитое сокра*товское «познай себя»), которые столь необходимы человеку, Платон обосновывает космическим разумом. Он выдви*гает па первый план демиургическую сотворенность мира («Тимей»). Порядок и меру вносит в мир разум-демиург, пропорционально соотнося стихии и придавая космосу совер*шенные очертания и т. д. Разум творит, как творит ремесленник («демиург») из доступного материала и обращаясь к эталону, образцу (т. е. созерцая «идеи»). «Эйдос», «идея» есть образец каждой вещи, но в первую очередь это «облик», «лик» – eidos, idea, с которым мы встречаемся, од*нако не всегда можем распознать. Эти облики, подлинные лики вещей, запечатлены в нашей душе. Ведь душа бессмерт*на и несет в себе это бессмертное знание. Поэтому Платон обосновывает, вслед за Пифагором, необходимость припоми*нания виденного душой. И путь к воссозданию забытого и самого ценного – созерцание, любование и любовь (Эрос).
http://mudriyfilosof.ru.xsph.ru/wp-content/uploads/2014/05/%D0%90%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%82%D0%B5%D 0%BB%D1%8C.jpeg
Аристотель

Другой великий греческий философ – Аристотель – более прозаичен. Он изгоняет из философии мифологические образы и неоднозначность понятий. Природа, бог, человек, космос – неизменные предметы всей его философии. Хотя Аристотель уже различает физику и метафизику, но лежащие в их основании принципы (учение о перводвигателе, учение о причинности) едины. Центральная проблема физики – проблема движения, которое понимается Аристотелем как непосредственное воздействие одного предмета на другой. Движение совершается в ограниченном пространстве и предполагает направленность тел «к своему естественному месту». И то, и другое характеризуется категорией цель – «телос», т.е. целевой заданностью вещей. И эту цель и заданность сообщает миру бог, как первотолчок, как то, «что движет, оставаясь неподвижным». Наряду с этим в основании вещей лежат причины – материальная, формальная и движущая. Фактически целевая причина в противостоянии материальной (тот же платоновский дуализм) охватывает и движущую и целевую. Однако бог Аристотеля, в отличие от христианского, не вездесущ и не предопределяет событий. Человеку дан разум и, познавая мир, он должен сам найти разумную меру собственной жизни.

Эпоха эллинизма знаменует крушение полисных идеалов, как и обоснование новых моделей космоса. Основные течения данной эпохи – эпикуреизм, стоицизм, кинизм – обосновывают не гражданскую активность и добродетель, а личное спасение и невозмутимость души. Как жизненный идеал личности отсюда отказ от разработки фундаментальной философии (воспроизводятся физические идеи Гераклита – стоиками, Демокрита – эпикурейцами и т. д.). Явно выражен крен в сторону этики, причем весьма односторон*ней, которой отстаиваются пути достижения «атараксии» – невозмутимости. Что еще оставалось делать в условиях со*циальной нестабильности, крушения полиса (а вместе с ним легко обозримого и регулируемого общественного порядка) и нарастания хаоса, неуправляемых социальных конфлик*тов, политического деспотизма и мелкого тиранства? Прав*да, пути предлагались разные: следование судьбе и долгу (стоики), предание удовольствию (эпикурейцы), воздержа*ние от суждений (киники). Итог был один – крушение культуры и философии, основанных на рационализме и личностных интуициях, обосновывающих единство и гармо*нию человека и природы.

Видео по теме
WBN_8OoXNwE
https://youtu.be/WBN_8OoXNwE
NF_vIggmXpk
https://youtu.be/NF_vIggmXpk
Литература:
1. Философия: Учебник для высших учебных заведений. — Ростов н/Д.: «Феникс», 1996. — 576 с.Читайте также:

[Мудрый Философ]

http://www.mudriyfilosof.ru/2013/09/PeriodizaciyaAntichnoyFilosofii.html

Особенности античной философии
http://www.mudriyfilosof.ru/wp-content/uploads/2013/09/Antichniy-polis.png
Античный полис

Развитие античной философии – важнейший этап исторической динамики предмета философского познания. В рамках античной философии выделены онтология и метафизика, гносеология и логика, антропология и психология, философия истории и эстетика, моральная и политическая философии.

Античная философия (сперва греческая, а затем римская) охватывают более чем тысячелетний период с VI в. до н. э. по VI в н. э. Зародилась античная философия в древнегреческих полисах (городах-государствах) демократической ориентации и содержанием, методами и целью отличалась от восточных способов философствования, мифологического объяснения мира, характерного ранней античной культуре. Формирование философского взгляда на мир подготавливалось древнегреческой литературой, культурой (произведениями Гомера, Гесиода, гномических поэтов), где ставились вопросы о месте и роли человека в универсуме, формировались навыки установления мотивов (причин) действий, а художественные образы структурировались соответственно чувствам гармонии, пропорции и меры.

Ранняя греческая философия использует фантастические образы и метафорический язык мифологии. Но если для мифа образ мира и реальный мир ничем не отличались, то философия формулирует своей основной целью стремление к истине, чистое и бескорыстное желание приблизится к ней. Владение полной истиной, по античной традиции, считалось возможным только богами. Человек не мог слиться с «софией», поскольку смертен, конечен и ограничен в познании. Поэтому человеку доступно только безудержное стремление к истине, которое никогда не завершалось полностью, активное, деятельное, страстное желание истины, любовь к мудрости, что выражает само понятие «философия». Бытие ассоциировалось с многочисленностью постоянно меняющихся стихий, а сознание – с ограниченным числом понятий, которые сдерживали хаотическое проявление стихий.

Поиск первоосновы мира в изменяемом кругообороте явлений – основная познавательная цель древнегреческой философии. Поэтому античную философию можно понять как учение о «первоначалах и причинах». По своему методу такой исторический тип философии стремится рационально объяснить бытие, реальность как целостность. Для античной философии значительными являются разумные доказательства, логическая аргументация, риторико-дедуктивная рациональность, логос. Переход «от мифа к логосу» создал известный вектор развития и духовной культуры, и цивилизации Европы.
http://3.bp.blogspot.com/-8croJRzFCO8/UkQbUaPYewI/AAAAAAAAAuo/h3C1QSgA0yc/s1600/%25D0%259F%25D0%25B5%25D1%2580%25D0%25B8%25D0%25BE %25D0%25B4%25D0%25B8%25D0%25B7%25D0%25B0%25D1%2586 %25D0%25B8%25D1%258F+%25D0%25B0%25D0%25BD%25D1%258 2%25D0%25B8%25D1%2587%25D0%25BD%25D0%25BE%25D0%25B 9+%25D1%2584%25D0%25B8%25D0%25BB%25D0%25BE%25D1%25 81%25D0%25BE%25D1%2584%25D0%25B8%25D0%25B8.jpg
Основные этапы развития античной философии
В развитии античной философии выделяют четыре основных этапа (подробное деление философских школ вы можете увидеть в таблице ниже).

Далее кратко рассмотрим каждый период.

Первый этап – 6-5 вв. до н. э. «досократовский». Философы, жившие до Сократа, так и называются – досократики. К ним принадлежат мудрецы из Милета (Милетская школа – Фалес, Анаксимандр, Анаксимен), Гераклит из Эфеса, Элейская школа (Парменид, Зенон), Пифагор и пифагорейцы, атомисты (Левкипп и Демокрит). Натурфилософы занимаются проблемой архэ (греч. arhe – начало) – единой основы мироздания (старшие физики) и проблемами интегрального единства множественных миров (младшие физики).

Центральным предметом познания в древнегреческой натурфилософии выступает космос, а основной формой философского учения – космологические модели. Центральный вопрос онтологии – вопрос о сущности и устройстве мира – высвечивается в ракурсе вопроса о его происхождении.

Второй этап – приблизительно середина 5 – конец 4 веков до н. э. – классический. Становление классической философии знаменует собой радикальный поворот к логико-гносеологической, социально-политической, нравственно-этической и антропологической проблематике. Этот поворот связан с софистической традицией и с фигурой Сократа. В рамках зрелой классики вырабатываются совершенные образцы системных абстрактно-теоретических и философских концепций, задающий канон западноевропейской философской традиции (Платон и Аристотель).

Третий этап – конец 4-2 вв. до н. э. обычно называют эллинистическим. В отличие от предыдущего, связанного с возникновением значительных, глубоких по содержанию и универсальных по тематике философских систем, формируются разнообразные эклектические конкурирующие философские школы: перипатетики, академическая философия (Платоновская академия, стоическая и эпикурейская школы, скептицизм). Все школы объединяет одна особенность: переход от комментирования учения Платона и Аристотеля до формирования проблем этики, морализаторской откровенности в эпоху упадка эллинистической культуры. Тогда популярным становится творчество Теофраста, Карнеада, Эпикура, Пиррона и др.

Четвертый этап – 1 в. до н. э. – 5-6 вв. на. э. – период, когда решающую роль в античности стал играть Рим, под влияние которого попадает и Греция. Римская философия формируется под влиянием греческой, особенно эллинистической. В римской философии выделяются три направления: стоицизм (Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий), скептицизм (Секст Эмпирик), эпикуреизм (Тит Лукреций Кар). В 3-5 вв. н. э. в римской философии возникает и развивается неоплатонизм, известным представителем которого является философ Плотин. Неоплатонизм значительно повлиял не только на раннюю христианскую философию, но и на всю средневековую религиозную философию.

Использованная литература:
1. Всемирная энциклопедия: Философия / Главн. науч. ред. и сост. А. А. Грицанов. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, — Современный литератор, 2001. – 1312 с.

2. Історія філософії: Підручник для вищої школи. — Х. : Прапор, 2003. — 768 с.

Читайте также:
1. Отличия Античной философии от философии Древнего Востока
2. Древнегреческая философия. Общая характеристика

[Мудрый Философ]

http://www.mudriyfilosof.ru/2012/09/blog-post_16-2.html

1. Античная философия, в отличие от восточной, развивалась обособлено от религии.

2. Античная философия стремилась рационалистически объяснить мир, в то время как восточная характеризовалась морально-этическим направлением, стремлением к поучениям, наставлениям праведной жизни.

3. В древней Греции точные науки развиваются неотделимо от философии, параллельно и вместе с ней. Ранний греческий философ одновременно являлся и астрономом, и математиком, и физиком. Эмпирическое знание на востоке развивалось обособлено от философский теорий.

4. Научное знание на Востоке своей целью имело воспитать послушного и трудолюбивого члена общества (организационно-управленческая функция), нацелено на проектирование и постройку инженерных сооружений, изобретения (технологическая функция). Система знания древней Греции не имела настолько прикладного значения.

5. Восточная наука носила организованный и коллективный характер и подчинялась управленческой бюрократии. В Европе наука была делом отдельных личностей.

6. Философ древнего Востока — это, как правило, жрец или чиновник, который комментировал или исправлял своих предшественников. Греческий философ был нацелен на изменение представлений о мире, на создание нового знания.

7. Изречения крупного восточного философа являлись догмами, заучивались наизусть без каких-либо сомнений, что контролировалось государством. В Афинах каждый философ выносил свои мысли на суд публичной критики. Каждый свободный человек в демократической среде Афин получал возможность утверждать себя в качестве личности в общественной и духовной сферах, по-этому стремился отстаивать принадлежащие лишь ему идеи.

Читайте также:

1. Древнегреческая философия. Общая характеристика
2. Периодизация античной философии

[М.А. Можейко]

https://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/fil_dict/36.php
АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ
комплекс идей и учений, продуцированных древнегреческими и древнеримскими мыслителями в период с 7 в. до н.э. по 6 в. н.э. и характеризующихся определенным проблемно-содержательным и стилевым единством. Является продуктом нетрадиционного типа культуры, основанного на динамичном социальном развитии и формировании критического мышления. Для такого типа культуры специфично оформление внутри него особого мета-уровня (мета-культуры), ориентированного на рефлексивное переосмысление глубинных мировоззренческих оснований и универсалий традиционной культуры, преодоление мифологических стереотипов мышления и выработку на базе этого новых способов видения мира, причем характерная для нетрадиционных культур установка на плюральность знания делает возможным параллельное сосуществование различных версий миропонимания. АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ является первым в истории Европы феноменом мета-культуры и не только первым историческим типом философствования, но и первой формой концептуального мышления вообще. В силу этого она содержит в себе такие предметные области, которые в будущем конституируются как самостоятельные теоретические дисциплины (математика, астрономия, медицина, лингвистика и др.). Развитие А.Ф. является важнейшим этапом исторической динамики предмета философского познания, сыграв принципиальную роль в разворачивании проблемных полей философии как таковой. В рамках А.Ф. были конституированы онтология и метафизика, гносеология и логика, антропология и психология, философия истории и эстетика, моральная и политическая философии. С логико-хронологической точки зрения АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ включает в себя этапы, показанные в Таблице 1 (см. в конце книги). Развитие досократической философии представляет собой процесс формирования натурфилософских космологических моделей, центрирующихся вокруг проблемы соотношения феноменологически артикулированной множественности мира с его субстанциальным единством: проблемы архэ (греч. arhe - начало) - единой основы мироздания (старшие физики) и проблемы интегрального единства множественных миров (младшие физики). Выделение в рамках старших физиков Ионийской и Италийской традиций фиксирует оформление в древнегреческой натурфилософии двух различных стилей философского мышления: эмпирико-сенсуалистического, ориентирующегося на материально-вещественный аспект бытия (Ионийские города Малой Азии - греческий "Восток") и логико-рационалистического, фокусирующего внимание на формальных и числовых закономерностях (южноиталийские и сицилийские колонии - греческий "Запад"). Уже в рамках натурфилософского периода Элейская школа не только положила начало абстрактной западно-европейской метафизике, задав программный образец умозрительно-спекулятивного конструирования модели бытия, но и осуществила деонтологизацию знания (разделение "пути истины" и "пути мнения"), задав тем самым импульс к тому, чтобы сделать знание специальным предметом философского анализа. В атомистической теории, являющейся вершиной и завершением натурфилософского периода развития А.Ф., фактически эксплицитно ставится проблема отражения единства космоса в логике понятий, выявляется вопрос об адекватности философского видения мира самому миру. Становление классической аттической философии знаменует собой радикальный поворот к логико-гносеологической, социально-политической, нравственно-этической и антропологической проблематике. Этот поворот связан, прежде всего, с софистической традицией и с фигурой Сократа, чей метод и задает в истории западноевропейской философии импульс раскрытия рефлексивного потенциала философии. В рамках зрелой классики АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ вырабатывает совершенные образцы системных абстрактно-теоретических философских концепций, задающих канон западно-европейской философской традиции (Платон и Аристотель). Являясь результатом рефлексивного рационального переосмысления универсальных мировоззренческих оснований мифологической культуры, древнегреческая философия на ранних этапах своего развития обнаруживает в имманентно философском содержании следы мифологического наследия. Прежде всего, это может быть зафиксировано в предметном плане: центральным предметом познания в древнегреческой натурфилософии выступает космос, а основной формой философского учения выступают космологические модели. В проблемном плане мифологическое наследие сказывается в том, что для досократических философских учений характерен генетизм как стратегический объяснительный принцип. (В силу этого центральный вопрос онтологии - вопрос о сущности и устройстве мира - высвечивается в ракурсе вопроса о его происхождении.) Актуальное состояние мироздания уясняется посредством реконструкции его генезиса. Несмотря на то, что проблема субстанциальной основы бытия конституируется уже у старших физиков, тем не менее практически все досократические философские учения остаются по своей проблематике космогониями. Лишь классическая философия Аттики предлагает онтологии, которые с полным основанием можно отнести не к генетическим, но к структурно-функциональным: концепция соотношения налично данного мира с миром идеальных образцов у Платона и аристотелевская мировая схематика. Поскольку досократическая натурфилософия сохраняет интенцию на выстраивание космической модели посредством последовательного введения бинарных оппозиций ("горячее - холодное" и "сухое - влажное" в милетской школе, "Филия - Раздор" у Эмпедокла, "беспредельность - предел" в пифагореизме, "пустота - атомы" у атомистов и т.п.), постольку о мифологическом наследии в А.Ф. можно говорить и в плане структурно-архитектоническом. Наименее выражено влияние мифологии на философию античности в плане методологическом: лишь на самых ранних этапах ее развития можно обнаружить доминирование аналогии и традукции. Стратегии мирообъяс-нения, предложенные в рамках античной философии, могут быть типологизированы следующим образом: 1. Биоморфная модель космического процесса интерпретирует его на основе принципов гилозоизма и анимизма (от фалесовского "мир полон богов" до концепции космоса как живого организма в платоновском "Тимее" и модели надлунного мира Аристотеля). В контексте такого подхода античный генетизм приобретает особую окраску: бытие рассматривается не просто как ставшее, но как рожденное (греч. phusis так же этимологически восходит к глаголу "рождать", как и русск. "природа"), а его возникновение трактуется как генезис (греч. genesis - зарождение и порождение). Такой подход с неизбежностью предполагает введение в космический процесс особых структур, семантически соответствующих мифологической паре божественных прародителей Вселенной - Земле и Небу (четыре пары древнеегипетской огдоады, Гея и Уран в древнегреческой мифологии, Фрейр и Герд в скандинавской и т.п.). Так, в "Тимее" Платона основными компонентами любого генезиса выступают "то, что рождается, то, внутри чего совершается рождение, и то, по образу чего возрастает рождающееся. Воспринимающее начало можно уподобить матери, образец - отцу, а промежуточную природу - ребенку". Отцовское начало выступает носителем цели генезиса, т.е. образа (идея, эйдос) будущего творения; мир идей-образцов первичен и выступает инициирующей стороной космогенеза постольку, поскольку семантически сопряжен с мужской инициативой. Доминирование идеальных образов над материальным (=материнским) началом выражает в данном случае не идеалистические, но патриархальные взгляды. В более поздней традиции стоицизма этот аксиологический вектор приводит к оформлению концепции о "сперматическом логосе" как "оплодотворяющем принципе" универсума. Эволюция ставшего, рожденного бытия мыслится в биоморфной интерпретации космологии как спонтанное произрастание по естественным законам (греч. phusis наряду с семантикой "природы" имеет также более архаический семантический аспект, восходящий к проиндоевропейскому корню bhu, задающему синонимические параллели "быть" и "расти", - ср. русск. однокоренные "бытие" и "былинка"). Такой подход накладывает особый отпечаток на интерпретацию исходных элементарных начал мироздания: "корни" у Эмпедокла и "семена" у Анаксагора. Логически полное свое выражение биоморфная космологическая модель находит в концепции единства микро- и макрокосма: mikrokosmos (малый мир - мир человека) и makrokosmos (большой мир - Вселенная, универсум) мыслятся в качестве абсолютных параллелей мироздания. Данная идея генетически восходит к архаической мифологеме прочеловека: Пуруша - "родитель своих родителей" в древнеиндийской мифологии, Пань-Гу в древнекитайской и т.п. В связанных с ними сюжетами организация и упорядочивание мироздания происходят таким образом, что, например, руки и ноги Пань-Гу образуют четыре части света, плоть - почву, кровь - водоемы, дыхание - ветер, глаза - луну и солнце, кости - камни, голос - гром, волосы - растения, пот - росу и т.д.; паразиты, жившие на теле Пань-Гу, стали людьми. Аналогично, Пуруша выступает первожертвой для упорядочивающего благоустройства не только космического (голова - небо, ноги - земля, пупок - воздух), но и социального пространства (рот - брахманы, руки - кшатрии, бедра - вайшьи, ступни - шудра). Философская концепция единства микро- и макрокосма интерпретирует вселенский и человеческий миры как структурно и семантически изоморфные, и любой феномен рассматривается через призму их параллелизма (Гераклит, Анаксагор, Демокрит, Платон, стоики и др.). Однако указанный параллелизм характеризуется очевидной амбивалентностью: в качестве объяснительной доминанты может быть принята как та, так и другая сторона единой пары (аргументация от микрокосма и, соответственно, альтернативная - от макро-). Это обстоятельство задает две специфические тенденции в развитии А.Ф.: интерпретацию бытия в свете антропоморфизма (наделение природы человеческими свойствами, например, идея космической души по аналогии с сознанием человека) и - как обратный вектор - интерпретация человека в свете натуралистического онтологизма (человек как результат смешения стихий или комбинаторики атомов). Поскольку как в том, так и в другом контексте человек мыслится как отражающий в себе универсум, постольку общей для философии античности становится идея о самопознании как способе постижения сущности мироздания (начиная с гераклитовского "я выспросил самого себя"). 2. Техноморфная модель космического процесса рассматривает мир не как спонтанно "ставший", но как сотворенный. Разумеется, в рамках такого подхода центральным вопросом становится вопрос о субъекте космотворения, и Платоном вводится в философский оборот специальный термин для общего и абстрактного его обозначения, интегрирующего ранние натурфилософские дефиниции: демиург (греч. demiurgos - мастер, ремесленник). Первичная этимология понятия полностью сохранена в философском контексте: творение мира понимается как его оформление (организация, космизация хаоса), где, наряду с действующим субъектом, необходимым компонентом процесса выступает исходный преобразуемый материал (центральная для греческой философии оппозиция материи и формы). Более того, структура деятельностного акта (субъект и цель деятельности, орудие, предмет деятельности и продукт) практически в полном объеме семантико-структурно фиксируется в аристотелевской классификации мировых причин: действующей, целевой, материальной и формальной. Что же касается более ранних моделей мирообъяснения, то в них комплексные философемы типа гераклитовского логоса, предела у пифагорейцев или нуса у Анаксагора синкретично репрезентируют и действующее, и целеполагающее, и оформляющее начала, противостоящие неоформленному ("беспредельному", "безвидному") субстанциально-материальному началу. Процесс оформления косной материи (внесение эйдоса) осуществляется в соответствии с универсальной закономерностью (правильностью, необходимостью), диктующей способы организации мироздания, как природа объекта диктует способы превращения его в продукт. В раннефилософских системах античности эта космическая соразмерность осмысливалась как важный аспект активного (действующего) начала: "мерность" гераклитовского логоса или правильный ритм пульсаций во взаимосмене Филии и Нейкоса у Эмпедокла. В зрелых философских концепциях указанная закономерность фиксируется в специальных терминах от мифологически пограничных ("ананка") до абстрактных ("закон"). Таким образом, демиургос АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ принципиально отличается от христианского Демиурга, который творит мир, во-первых, из ничего, а, во-вторых, вне какой бы то ни было внешней детерминации. Несмотря на то, что креационный вариант интерпретации космогенеза достаточно распространен и имеет универсальные мифологические аналоги ("гончарные" сюжеты миротворения в ближневосточных мифологиях, мир как вышивки Зевса и т.п.), тем не менее, техноморфная модель креационного процесса наиболее типична именно для АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ (Ср. концепцию спонтанности в даосизме или древнекитайскую философскую модель "самокачества" - "цзы-жань", объясняющую сущность вещей всеобщим космическим резонированием однопорядковых "жань"; "чжи-жань", т.е. привнесенное извне или созданное качество, мыслится как навязанное и остается на аксиологической периферии.) Форсированный креационный аспект античных космологий обусловлен причинами социокультурного порядка. Если аграрная ориентация традиционных восточных обществ предполагала использование объективных результатов спонтанных процессов, то для ремесленной Греции, где мастер-демиург творит вещи, напротив, характерен культурный пафос активного преобразования (при строительстве дороги мастера не "обходили" гору, но прорубали ее насквозь или делали ступеньки). В этой связи при осмыслении деятельности в восточных культурах акцент падает на объективно-предметную ее составляющую (превращение предмета в продукт по законам природы), а в древнегреческой - на субъектную (целеполагающий субъект). Соответственно, в древнекитайском языке вэнь-янь основную функционально-семантическую оппозицию составляют имя и предикатив (предмет и изменение его свойств), в то время как в древнегреческом языке - имя и глагол (субъект и осуществляемое им действие). Это находит свое выражение в альтернативности нормативно-аксиологических структур в восточной и древнегреческой культурах: с одной стороны, даосский принцип недеяния "у-вэй" ("Даже если имеется много орудий, не надо их употреблять... Высшая добродетель подобна воде. Вода приносит пользу всем существам и ничему не противоборствует... Поднебесную получают в управление, следуя недеянию... Когда правительство деятельно, люди становятся несчастными"), с другой - активная жизненная позиция как нормативное требование классической античной этики (например, полисный закон во времена Солона, предусматривающий лишение гражданских прав того, кто во время уличных беспорядков не определит свою позицию с оружием в руках; реакция Гомера на "гнев Ахиллеса", чье уединение и уход от борьбы он воспринимает как из ряда вон выходящие, хотя с точки зрения восточной культуры это было бы как раз типовым и соответствующим регламенту поведением обиженного). В рамках техноморфных моделей космического процесса целеполагающе действующее начало не просто занимает семантически выделенную позицию, - эта позиция внутренне противоречива: акцентированное, аксиологически центральное целевое начало (нус, логос и т.п.) семантически оказывается как бы излишним в процессе развертывания внутренне активного и фактически самодостаточного материального начала. Это было осмыслено уже в рамках самой АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ: Платон в "Федоне" отмечал, что нус (греч. nus - ум) в модели мира Анаксагора, заявленный как "устроитель" мироздания, реально "остается без всякого применения и... порядок вещей вообще не возводится ни к каким причинам", помимо естественных. Такое смещение акцентов вызвано характерным для древнегреческой культуры расслоением деятельности на проективную (формулировка приказа) и реализующую (его выполнение), что связано с личным характером античного рабства. Структура деятельностного акта мыслится в древнегреческой культуре таким образом, что господин представлен как носитель целей деятельности, способный еще до их реализации создавать идеальный образ будущего продукта деятельности в своем сознании (деятельность как praxis); раб же трактуется лишь как орудие, но - по Аристотелю - "орудие говорящее", т.е. способное, в отличие от других орудий, понимать и практически реализовывать высказанную в приказе программу (деятельность как noietis). Как пишет Аристотель в "Политике", "если бы каждый инструмент мог выполнять свойственную ему работу сам, по данному ему приказанию.., то господам не нужны были бы рабы". В силу примата свободного над рабом акцент при осмыслении деятельности еще более смещался на субъектную ее составляющую, связанную с целеполаганием. Даже при отражении объективных процессов последние трактуются как деятельность примысленного (как правило, мифологического) субъекта: например, характерная для древнегреческого языка конструкция - "Зевс дождит". Однако, после формулировки приказа, процесс его выполнения в ходе орудийной деятельности раба оказывается самодостаточным: говорящим орудием приводится в действие орудие неговорящее, с помощью чего изменяются в нужную сторону свойства предметов. Аналогично, "замысел", "запуск", целеполагающая инициация космического процесса оказывается важной, но фактически единственной функцией действующего начала (ранний аналог будущего деизма). 3. Социоморфная модель космического процесса делает акцент на его закономерности, трактуя космос по аналогии с государством, упорядоченным в соответствии с законом и на основе справедливости. Уже в самых ранних вариантах философских учений обнаруживается своего рода пенетенциальный аспект космического процесса; классический пример - апейронизация в философии Анаксимандра: оформившиеся стихии подвергаются деструкции и возврату в аморфное состояние в наказание за преступление меры. Аналогично у Гераклита: "грядущий огонь всех обоймет и всех рассудит". В концепции Парменида объективной закономерностью мироустройства выступает не просто онтологическая правильность (мера), но справедливость. Ритмичность космических пульсаций вселенского объединения и распада регламентируется у Эмпедокла законом и мыслится как своего рода юридическая тяжба. Подобная юридическая окрашенность античного социоморфизма связана с особенностями осмысления древнегреческой философией мифологемы судьбы, которая соединяет в своей семантике аспекты необходимости, объективной закономерности, с одной стороны, и справедливости - с другой. В период господства неписаного закона (зрелый матриархат) любое распределение, раздел имущества и т.п. осуществлялось в греческой общине по жребию. Обозначение судьбы как мойры (moira) происходит от греч. moirao - разделяю и meiromai - получать по жребию. Однако исход жеребьевки предопределен чем-то, что ни в коей мере не подвластно людям. В связи с этим мойра мыслится как абсолютно объективная, индифферентная к жизненной участи конкретного индивида и независимая от человеческих воли и желания закономерность - неумолимый рок (ср.: с архаической магией, где судьба-мана не была глуха к просьбам и на нее можно было воздействовать в рамках сакральной практики). В индивидуально-личностном измерении судьба выступает как "своя мойра" или айса (греч. aisa - участь, доля, жребий). Однако, жесткое предопределение участи, которую можно узнать (гадание, обращение к оракулу), но нельзя ни изменить, ни предотвратить, тем не менее не лишают смысла жизненную активность: для грека сознание исполненного рока, достойное несение своего жребия причисляет человека к героям. Правда, вынести такую оценку можно лишь с завершением жизненного пути. Завершенная, исполненная судьба понимается как морос (греч. moros - судьба, участь, кончина); первоначально слово "герой" означало в надгробных надписях просто умершего. Применительно к социальному контексту объективная неотвратимость судьбы выступала как ананке, олицетворяющая подавляющие человека социальные силы (греч. ananke - судьба, принуждение, подневольность, насилие, страдание). Важнейшим и общим для всех названных мифологем является следующий аспект их содержания: выступая по отношению к индивиду в качестве абсолютной необходимости (неотвратимости), судьба как таковая, в космической системе отсчета, вовсе не характеризуется необходимостью с точки зрения своего внутреннего содержания. Индетерминированная игра случая в ходе жеребьевки фиксируется в до-эпической культуре в мифологеме слепой случайности - тюхе (греч. tuhe - судьба, стечение обстоятельств, случайность, беда, удача). Однако, в условиях упрочения полиса (солоновский период) мифологема судьбы радикально трансформирует свое содержание. В античной культуре формируется тенденция толкования социально окрашенной судьбы не только и не столько в качестве сопряженной с подневольностью и насилием ананке, сколько в качестве персонифицированной Дике, олицетворяющей справедливость и законность (греч. dike - право, законность, справедливость). Этимологически аттическое dike выражало идею возмездия за убийство; аналогично (как наказание по приговору) употребляется это слово и у Гомера. В эпической мифологии Дике выступает как гарант справедливости, занимая на Олимпе место среди Гор, символизирующих атрибуты полисной организации. Она олицетворяет уже не слепой рок, чуждый каких бы то ни было разумных оснований, но судьбу, понятую с точки зрения внутренней рациональной обоснованности. В масштабе человеческой жизни рациональная обоснованность индивидуальной судьбы оборачивается справедливостью, а именно: справедливым воздаянием за деяния. Наряду с Дике (справедливостью) и Эйреной (миром) среди Гор важное место занимает Эвномия - благозаконие. В зрелой эпической культуре образ Дике тесно связан с мифологемой номоса. Как и moira, nomos означает "доля", "удел", но при этом не связывается со жребием: греч. nemo (распределяю) употреблялось только применительно к определению прав на пользование пастбищем, что не определялось жеребьевкой, но регулировалось посредством фиксированного в обычае правила (греч. nomos имеет два значения: законоположение и выпас). Таким образом, за мифологемой судьбы стояло уже не представление о неразумной слепой силе, но идея наличия пронизывающей социальный и природный мир разумной и внутренне обоснованной закономерности, проявления которой по отношению к индивиду характеризуются правомерностью и справедливостью (см. Таблицу 2 в конце книги). Этот синкретизм представлений об объективной закономерности и сознательной справедливости в полной мере проявляется и в философских учениях античности: для древнегреческой философии характерно понимание упорядоченности мира как правомерности, а закономерности - как законности. В этом контексте становится очевидной космологическая семантика "юридической" терминологии многих античных авторов (см. гераклитовское "Дике настигнет лжецов и лжесвидетелей"), непосредственного фигурирования в натурфилософских моделях смыслообразов Дике и Эриний как блюстителей соблюдения космосом своей меры ("солнце не преступит меры, иначе Эринии, слуги Дике, его настигнут" - у Гераклита, парменидовская трактовка, "пути истины" как откровения из уст Дике). В реальном процессе развития АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ биоморфная, техноморфная и социоморфная модели космического процесса не существуют изолированно друг от друга, нередко семантически перекрываясь в конкретных философских учениях, их фрагменты взаимодействуют и содержательно обогащают авторские модели. Так, например, у Платона биоморфная модель (порождение мира как результат взаимодействия и соединения материального=материнского и отцовского, эйдетического начал) трансформируется под влиянием патриархальных установок в модель техноморфную (творение мира отцом, понятым как "образец образцов"), что задает культурный вектор, во многом инспирировавший оформление в европейском менталитете модели божественной креации мира "по образу и подобию своему". В логико-хронологической развертке философской проблематики в рамках АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ проявляют себя общие закономерности развития познавательного процесса. Так, натурфилософский круг АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ вырабатывает своего рода общие представления о мире, софисты и Сократ осуществляют аналитику, а зрелые философские системы античной классики (Платон и Аристотель) репрезентируют собой стадию синтетического знания. Аналогично и в масштабах каждого из названных этапов: например, внутри натурфилософского круга старшие физики концептуализируют общее представление о мире, элеаты репрезентируют стадию анализа, а философские системы младших физиков есть не что иное, как попытки формирования синтетической мировой модели, завершившиеся становлением атомизма. В силу мировоззренческой природы философской проблематики в исторической динамике предмета философского знания обнаруживаются и закономерности развития мировоззрения: от выделения человека из природы (онтолого-метафизическая проблематика натурфилософии) к выделению индивида из рода (социально-этическая проблематика аттической философской классики). В процессе разворачивания философской проблематики реализуется и процесс развития понятийного аппарата философского мышления; в силу того, что АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ выступает исторически первой формой философствования, это может быть оценено как формирование категориального аппарата западного типа философии как таковой. Может быть выделено два важнейших аспекта этого процесса: 1) возникновение исходных философских понятий в результате рефлексивного осмысления и эксплицирования содержания базовых универсалий античной культуры; 2) оформление собственно философских категорий в качестве систем определений. Процесс формирования философских категорий осуществляется поэтапно. Глубинные мировоззренческие основания (универсалии) эксплицируются из фонда культуры посредством фиксации и сведения в единую систему смысловых аспектов содержания соответствующих понятий, что осуществляется в процессе философского анализа характерных для античной культуры знаковых систем (древнегреческого разговорного языка, структур мифологических сюжетов и др.). С фундаментальными универсалиями древнегреческой культуры ("начало" и "судьба") коррелируются наиболее общие понятийные структуры античной натурфилософии ("субстанция" и "закономерность"), реализующиеся в многообразии частных своих проявлений в конкретных философских учениях ("огонь", "вода" и др., "нус", "логос" и др.). Этапы развития содержания указанных универсалий античной культуры, послужившие материалом переосмысления для формирования категорий древнегреческой философии, отражены в таблице 2. Однако категории философии не являются непосредственным результатом рефлексии над универсалиями античной культуры. Между универсалиями античной культуры и категориями древнегреческой философии в качестве опосредующего звена может быть обнаружен пласт специфических понятийных структур: если развитая, оформившаяся к классическому периоду категория субстанции конституируется в качестве системы определений, то такие характерные для античной натурфилософии понятийные структуры, как "огонь", "вода", "воздух", "пустота" и т.п. есть еще не что иное, как единичные определения сущности, причем весьма бедные, основанные на перечне скудного набора не всегда существенных признаков, а подчас и данные в форме простого указания: "вода", "воздух" и т.п. Даже, казалось бы, абстрактные категории ("апейрон", "атом" и т.п.) на деле выступают как сугубо частное определение субстанциального начала, фиксирующее лишь один из возможных его параметров: то, что бесконечно; то, что неделимо. (Так, греч. ton apeiron лингвистически является переходной формой от прилагательного к существительному, т.е. грамматическая субстантивация представлена в данном случае не сильной, но слабой своей формой. Максимальный уровень абстрагирования признака - абстрактное субстанциализированное качество - слишком высок для досократической философии, где качество выступает еще неотчуждаемой характеристикой носителя данного качества, только носитель этот неизвестен Анаксимандру и помечается им по единственному зафиксированному проявлению: то, что бесконечно. Аналогично атом - начало, о котором известно, что оно неделимо.) Значимость подобных, исходных понятийных структур в процессе становления категориального аппарата философии состоит в возможности создания ряда философских моделей мира путем оперирования этими исходными понятийными структурами, погружая их в различные системы отношений друг к другу. Их функционирование в контексте различных философских построений обусловливает проявление и появление новых аспектов их содержания, фиксация которых дает возможность создать систему разносторонних дефиниций отраженного в той или иной категории десигната. Это позволяет создавать абстракции более высокого порядка по отношению к исходным, что выводит к такому уровню философского мышления, на котором возможно формирование собственно философских категорий как систем определений. Богатство этих определений базируется на философском осмыслении различных аспектов соответствующего понятия, фиксация которых осуществляется в ходе разрешения конкретных философских проблем. Так, например, варианты решения натурфилософской проблемы соотношения единого и многого основывались на принципе исономии (греч. isonomia - равновесие, равномерность, равное распределение), классическая формулировка которого - "не более так, чем иначе". Исходно этот принцип выражал основы гармонично равновесного состояния мироздания (у Анаксимандра: "то, что находится посередине и занимает одинаковое положение относительно всех концов, должно ничуть не более двигаться вверх, чем вниз или в стороны"). Не случайно и неподвижное бытие элеатов шаровидно: все точки шаровой поверхности равноудалены от центра ("замкнуто, массе равно вполне совершенного шара с правильным центром внутри"). Аналогичен Спайрос как исходное состояние неразвернутого мироздания у Эмпедокла: "Равный себе самому отовсюду был шар или Сферос". Негативная диалектика Зенона есть результат доведения данного принципа до абсолюта: тотальная однородность бытия исключает возможность выделения какого бы то ни было избранного направления движения, откуда вытекает невозможность движения как такового; в этом смысле элеатское Бытие - культурный аналог идеи буриданова осла (см. Жан Буридан). Экстраполяция принципа исономии на мир в целом естественно предполагает вывод, что и космос существует не более так, чем иначе, что наличное бытие - лишь один вариант из множества возможных. Так, по Демокриту, "существует в бесконечной пустоте бесконечное множество миров.., и они имеют начало и конец во времени". Отмеченный временной аспект весьма важен: в бытии первоначала мира могут быть выделены определенные циклы, причем отрезок времени, соответствующий каждому из них, содержательно наполнен и представляет собой зон (греч. aion - век в смысле событийно свершившейся судьбы; ср. русск. - "на своем веку"). Каждый эон - лишь один из возможных рождающихся космосов, воплощенная в нем одна из судеб архэ, и каждый эон, возникнув, существует в течение определенного времени, а затем деструктурируется и, теряя форму, вливается в архэ, а на его место оформляется новый эон. По Аристотелю, "свершение, отнимающее время жизни каждого, в котором нет ничего сверх пределов, положенных природой, зовется эон". Соответственно, в ткани конкретных философских моделей, где космос трактуется как эон, существенно модифицируется трактовка первоначала - последнее начинает интерпретироваться как вечно пребывающее основание преходящих миров-эонов, а наличное бытие ("этот мир") мыслится в качестве одной из ипостасей начала, характеризуемого как айдион (греч. to aidion - вечное). И как понятие апейрона не отражает субстанциальную Бесконечность, но лишь фиксирует одно из свойств непознанного еще начала мира ("то, что бесконечно"), так и айдион имеет скорее предикативный смысл: то, что стоит за преходящими космическими циклами; то, что вечно. Таким образом, фиксация временного аспекта формирующейся категории "субстанция" обогащает ее семантику: в принципе, вечность потенциально содержит в себе все возможные зоны, а поскольку, по элеатам, "в вечности нет никакой разницы между возможностью и существованием", то на каждый конкретный момент времени айдионом уже практически порождены все возможные зоны, и возникновение чего бы то ни было в принципе невозможно. В силу этого, в учениях младших физиков попытки разрешить проблему соотношения единого и многого предпринимаются уже не в плане исчерпавшей себя (после элеатов) трактовки архе в качестве айдиона, а в совершенно альтернативном ракурсе: выведение единства мира из его изначальной множественности (смешение стихий у Эмпедокла, подобочастные у Анаксагора и т.п.). Это приводит к необходимости осмысления и фиксации новых аспектов архе (неоднородность, дискретность), что, в свою очередь, обеспечивает дальнейшее содержательное обогащение категории "субстанция". Таким образом, базисные для АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ категории "субстанция" и "закономерность" непосредственно не выражены вербально ни в одной из философских систем доклассического периода и могут быть представлены как своего рода интегральные категории, различные грани которых фиксируются в поэтапных поименованиях соответствующих феноменов с помощью понятийных структур (смыслообразов) меньшей степени абстрактности. Описанный механизм поступательно выводит А.Ф. к тому уровню развития, когда возможно создание абстракций высокого уровня сложности, дающих возможность моделировать различные варианты мироустройства, не имеющие аналогов в наличном опыте. Данная гносеологическая возможность в условиях установки древнегреческой культуры на плюральность знания реализуется в действительную традицию создания гипотетических мировых моделей, которые могут быть оценены как своего рода космологии навырост: натурфилософские описания устройства будущих возможных миров (см. Возможные миры). Генерирование АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ логически фундированных моделей возможных миров фактически знаменует собою становление и развитие прогностического потенциала философии. Многим аспектам гипотетических моделей мироустройства, сформулированных древнегреческими мыслителями, можно поставить в соответствие феномены, обнаруженные естествознанием многие века спустя (тезис Анаксагора "все во всем", сформулированный применительно к гомеомериям, и модель фридмонного пространства, предложенная физиками в 20 в.; зеноновская апория "стрела" и модель движения элементарной частицы без траектории в современной квантовой механике и т.д.). Важны, однако, не только и не столько подобные реализованные прогнозы, сколько выработка АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ категориального аппарата для описания и интерпретации систем различного уровня сложности. В этом контексте закладываются основы философской аргументации как доказательства, т.е. теоретического обоснования знания. Антидогматический стиль мышления нетрадиционной античной культуры порождает систему логики, где аргумент к человеку является грубейшей ошибкой (ср. с традиционной культурой: достоверное свидетельство как аргумент истинности в логике школы Мимансы - Кумарилы; равноценность чувственного восприятия и восприятия суждений авторитета в логике Ньяя - "шабда" по трактату Харибхадры; обоснование посредством ссылки на авторитет - "агамэ" - в логике буддизма до Дигнаги и др.). Динамизм древнегреческого полиса делает также невозможной аргументацию посредством ссылки на традиционность знания. Демократическое устройство города-государства предполагает решение принципиальных вопросов на агоре, выдвигая на передний план необходимость чисто логической аргументации сформулированного тезиса - искусство убеждать было признано в Афинах особо почитаемым божеством Пейто, а за апелляцию к авторитету оратора лишали слова. Социальный климат полиса требует не просто аргументированного, доказанного знания, требующего специальных процедур логического обоснования. Интенция греческой культуры к сведению доказательства лишь к формально-логическому обоснованию правильности построения гипотезы (доказывается тезис "так может быть", но не "так есть") также обусловлена социокультурными причинами: аргументация оттачивается на агоре, в контексте обсуждения возможных в перспективе законопроектов. Аналогично в греческой философии идеи, высказанные применительно к устройству возможных будущих миров, в принципе, не могут быть верифицированы на материале наличного опыта. ("Движенья нет", - сказал мудрец брадатый, // Другой смолчал, но стал пред ним ходить..." - описанный А.С. Пушкиным антиэлейский аргумент, знаменитый уже в античности, на самом деле ничего не доказывает, ибо относится к наличному миру, а опровергаемый тезис сформулирован относительно Бытия как истока миров.) Немаловажной предпосылкой сведения типовой процедуры доказательства к обоснованию формально-логической правильности построения гипотезы является то обстоятельство, что отделение умственного (интеллектуально-прогнозирующего) труда от физического (исполнительского, рабского) сделало первым образцом теоретического построения приказ: в этом случае правильность последнего - дело свободного, но реализация, предметная верификация - забота раба. Пожалуй, единственной сферой, где доказательство словом (дело свободного) и доказательство делом (удел раба) были слиты воедино, была судебная практика Афин, в которой аргументы свободного свидетеля должны были быть подкреплены показаниями его раба, данными суду под пыткой. Однако и здесь оба названные этапа дознания истины разделены по субъекту, как вообще разделена практическая и теоретическая деятельность в условиях личного рабства. Основным критерием правильности формально-логических конструкций является их непротиворечивость, что было достаточно адекватно зафиксировано в логических системах античности. При этом, в силу синкретичности мышления древних греков, они не различали еще достаточно четко объективного и логического противоречий. Именно в этом коренятся истоки философских учений, отрицающих движение на основании противоречивости фиксирующих его теоретических конструкций (например, негативная диалектика Зенона Элейского). Ориентация на логико-теоретическое обоснование перспективных видений мира обусловило реализацию установки на плюральность знания в качестве разворачивания именно теоретической - философской - традиции. В целом, развитие АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ - уникальный этап историко-философской традиции, ибо в его рамках задается практически весь спектр направлений дальнейшей исторической динамики предмета философского познания, осуществляется становление исходного базисного категориального аппарата философии, оформляются все векторы разворачивания проблемных полей философского знания. В философии античности закладываются фактически все модусы существования философии в культуре: учение, доктрина, дискурсивная практика дискуссии, эзотерические формы философствования, философия как образ жизни (а принимая во внимание Сократа, - и смерти). Философией античности положено начало развитию самостоятельных традиций онтологии, гносеологии, логики, психологии, этики, эстетики, философии истории, философии духа. В процессе развития АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ происходит конституирование фактически всех жанров философствования, типичных для европейской традиции: первая, тяготеющая к позитивному знанию, натурфилософия (Милетская школа); первая спекулятивно-умозрительная метафизика (Элейская школа); первый опыт мистического философствования (пифагореизм); первый вариант европейского просвещения (софисты); первая система рафинированно идеалистического интеллектуализма (Платон); первая универсальная и всеохватная мировая схематика (Аристотель); первые образцы релятивизма, скептицизма и мн. др. Влияние на европейскую культуру античной классики невозможно переоценить. С платоновской концепции абсолютных образцов берет свое начало не только традиция философского идеализма, но и вся европейская эстетика, а неоплатонизм выступает основой христианства. Аристотелевская силлогистика закладывает основу логического каркаса европейского стиля мышления, с аристотелизмом связана интенция западной культуры к упорядочивающим классификационным схемам. АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ, таким образом, во многом определила важнейшие тенденции развития не только европейской философской мысли, но и западной культуры в целом.

[Первый образовательный телеканал]

dPNiMJD5XV4&list
https://www.youtube.com/watch?v=dPNiMJD5XV4&list=PLho0jPYl5RAEzVTi-fdnVXj_3dj3n7hSW&index=66

[Первый образовательный телеканал]

_cI09aaoitA&list
https://www.youtube.com/watch?v=_cI09aaoitA&list=PLho0jPYl5RAEzVTi-fdnVXj_3dj3n7hSW&index=67

[Первый образовательный телеканал]

pXBTIUek0qE&list
https://www.youtube.com/watch?v=pXBTIUek0qE&list=PLho0jPYl5RAEzVTi-fdnVXj_3dj3n7hSW&index=68