3507. Шаламов против Солженицына

[Толкователь]

http://ttolk.ru/?p=25298

11.11.2015
13.11.2015, 19:34
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2.jpg
Шаламов и Солженицын начинали как писатели-соратники по лагерной теме. Но постепенно они отдалялись друг от друга. К концу 1960-х Шаламов и вовсе стал считать Солженицына дельцом, графоманом и расчётливым политиканом.

Познакомились Шаламов и Солженицын в 1962 году в редакции «Нового мира». Несколько раз встречались в домашней обстановке. Переписывались. Солженицын дал добро на публикацию писем Шаламова к нему, но не разрешил печатать свои письма. Однако часть из них известна по выпискам Шаламова.

Шаламов сразу после прочтения «Одного дня Ивана Денисовича» пишет подробное письмо с очень высокой оценкой произведения в целом, главного героя и некоторых персонажей.

В 1966 году Шаламов в письме отправляет отзыв о романе «В круге первом». Он высказывает ряд замечаний. В частности, он не принял, как неудачный и неубедительный, образ Спиридона, посчитал слабыми женские портреты. Однако общая оценка романа не вызывает разночтений: «Роман этот – важное и яркое свидетельство времени, убедительное обвинение».

Солженицына в ответ пишет ему: «Я считаю Вас моей совестью и прошу посмотреть, не сделал ли я чего-нибудь помимо воли, что может быть истолковано как малодушие, приспособление».

В «Архипелаге» Солженицын цитирует слова Шаламова о растлевающем влиянии лагеря и, не соглашаясь с ними, апеллирует к его опыту и судьбе: «Шаламов говорит: духовно обеднены все, кто сидел в лагерях. А я как вспомню или как встречу бывшего лагерника – так личность. Своей личностью и своими стихами не опровергаете ли Вы собственную концепцию?».
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2-2.jpg
После разрыва отношений (отказа Шаламова стать соавтором «Архипелага») изменились и отзывы о произведениях.

Вот отрывок из письма Шаламова 1972 года А.Кременскому: «Ни к какой «солженицынской» школе я не принадлежу. Я сдержанно отношусь к его работам в литературном плане. В вопросах искусства, связи искусства и жизни у меня нет согласия с Солженицыным. У меня иные представления, иные формулы, каноны, кумиры и критерии. Учителя, вкусы, происхождение материала, метод работы, выводы – всё другое. Лагерная тема – это ведь не художественная идея, не литературное открытие, не модель прозы. Лагерная тема – это очень большая тема, в ней легко разместится пять таких писателей, как Лев Толстой, сто таких писателей, как Солженицын. Но и в толковании лагеря я не согласен с «Иваном Денисовичем» решительно. Солженицын лагеря не знает и не понимает».

В свою очередь, Солженицын высказал упрёки по поводу художественного уровня произведений Шаламова, отнеся их к периоду дружеского общения: «Рассказы Шаламова художественно не удовлетворили меня: в них во всех мне не хватало характеров, лиц, прошлого этих лиц и какого-то отдельного взгляда на жизнь у каждого. Другая беда его рассказов, что расплывается композиция их, включаются куски, которые, видимо, просто жалко упустить нет цельности, а наволакивается, что помнит память, хотя материал самый добротный и несомненный».

«Я надеюсь сказать своё слово в русской прозе», – один из мотивов отказа Шаламова над их совместной работой по «Архипелагу». Это желание объяснимо и само по себе и на фоне успеха Солженицына, которого уже публикуют, и он уже известен на всю страну, а «Колымские рассказы» так и лежат в «Новом мире». Это позже мотив отказа будет соединен с определением Солженицына как «дельца». Пока же звучит (так запомнил и записал Солженицын) вопрос-сомнение: «Я должен иметь гарантию, на кого я работаю».
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2-%D0%BF.jpg
«Братья по лагерю», они не могли сотрудничать и, разойдясь, уже и не хотели понять друг друга. Шаламов обвинял Солженицына в проповедничестве и корысти. Солженицын, уже будучи в эмиграции, повторил непроверенную информацию о смерти Шаламова, а тот был ещё жив, но очень болел и жил впроголодь.

«Там, где Шаламов проклинает тюрьму, исковеркавшую его жизнь, – пишет А.Шур, – Солженицын верит, что тюрьма – это и великое нравственное испытание и борьба, из которой многие выходят духовными победителями». Сопоставление продолжает Ю.Шрейдер: «Солженицын ищет путь сопротивления системе и пытается передать его читателю. Шаламов свидетельствует о гибели людей, раздавленных лагерем». Тот же смысл сопоставления и в работе Т.Автократовой: «Солженицын писал в своих произведениях, как калечила неволя человеческую жизнь и как, вопреки этому, душа обретала в неволе подлинную свободу, преображаясь и веруя. В. Шаламов писал о другом – о том, как калечила неволя душу».

Солженицын изображал ГУЛаг как жизнь рядом с жизнью, как общую модель советской действительности. Мир Шаламова – подземный ад, царство мёртвых, жизнь после жизни.

Непоколебимой была позиция Шаламова по отношению к труду в лагере. Он был убеждён, что этот труд может вызвать только ненависть. Лагерный труд, сопровождавшийся непременным лозунгом о «деле чести, доблести и геройства», не может вдохновлять, не может быть творческим.

Шаламов отвергает не просто лагерный труд, но, в противовес Солженицыну, любое творчество: «Не удивительно, что Шаламов не допускает возможности какого-то творчества в лагере. Может! – говорит Солженицын».
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2-%D0%BF%D0%BF.jpg
Вспоминая своё общение с Шаламовым, Солженицын задает самому себе вопрос: «Да разве можно было совместить наши мирочувствия? Мне – соединиться с его ожесточённым пессимизмом и атеизмом»?».Пожалуй, стоит согласиться с возражением по этому поводу Л.Жаравиной: «Автор «Архипелага» открывает в своих героях религиозный центр, к которому стягивались основные линии их миропонимания и поведения. Но аналогичный центр есть и у Шаламова. Солженицын явно противоречит себе, когда, подчёркивая атеизм своего оппонента, заметил, что тот «никогда, ни в чём ни пером, ни устно не выразил оттолкновения от советской системы». При том, что Шаламов сам неоднократно говорил о своем атеизме, он всегда подчёркивал, что лучше всех и дольше всех в нечеловеческих условиях Колымы держались именно «религиозники».

Ещё одна позиция расхождения связана с вопросом о дружбе и доверии, доброте. Шаламов утверждал, что в страшных колымских лагерях люди настолько были замучены, что ни о каких дружеских чувствах говорить не приходилось.

Варлам Шаламов о Солженицыне (из записных книжек):

У Солженицына есть любимая фраза: «Я этого не читал».

***

Письмо Солженицына – это безопасная, дешёвого вкуса, где по выражению Хрущева: «Проверена юристом каждая фраза, чтобы всё было в «законе».

***

Через Храбровицкого сообщил Солженицыну, что я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. Солженицын – неподходящий человек для этого.

***

Солженицын – вот как пассажир автобуса, который на всех остановках по требованию кричит во весь голос: «Водитель! Я требую! Остановите вагон!» Вагон останавливается. Это безопасное упреждение необычайно.

***
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%81%D0%BE%D0%BB%D0%B6-2.jpg
У Солженицына та же трусость, что и у Пастернака. Боится переехать границу, что его не пустят назад. Именно этого и боялся Пастернак. И хоть Солженицын знает, что «не будет в ногах валяться», ведёт себя так же. Солженицын боялся встречи с Западом, а не переезда границы. А Пастернак встречался с Западом сто раз, причины были иные. Пастернаку был дорог утренний кофе, в семьдесят лет налаженный быт. Зачем было отказываться от премии – это мне и совсем непонятно. Пастернак, очевидно, считал, что за границей «негодяев», как он говорил – в сто раз больше, чем у нас.

***

Деятельность Солженицына – это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности. Солженицын – писатель масштаба Писаржевского, уровень направления таланта примерно один.

***

Восемнадцатого декабря умер Твардовский. При слухах о его инфаркте думал, что Твардовский применил точно солженицынский приём, слухи о собственном раке, но оказалось, что он действительно умер. Сталинист чистой воды, которого сломал Хрущев.

***

Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом.

***

В одно из своих чтений в заключение Солженицын коснулся и моих рассказов: «Колымские рассказы… Да, читал. Шаламов считает меня лакировщиком. А я думаю, что правда на половине дороги между мной и Шаламовым». Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма.

***

На чем держится такой авантюрист? На переводе! На полной невозможности оценить за границами родного языка те тонкости художественной ткани (Гоголь, Зощенко) – навсегда потерянной для зарубежных читателей. Толстой и Достоевский стали известны за границей только потому, что нашли переводчиков хороших. О стихах и говорить нечего. Поэзия непереводима.

***

Тайна Солженицына заключается в том, что это – безнадежный стихотворный графоман с соответствующим психическим складом этой страшной болезни, создавший огромное количество непригодной стихотворной продукции, которую никогда и нигде нельзя предъявить, напечатать. Вся его проза от «Ивана Денисовича» до «Матрёниного двора» была только тысячной частью в море стихотворного хлама. Его друзья, представители «прогрессивного человечества», от имени которого он выступал, когда я сообщал им своё горькое разочарование в его способностях, сказав: «В одном пальце Пастернака больше таланта, чем во всех романах, пьесах, киносценариях, рассказах и повестях, и стихах Солженицына», – ответили мне так: «Как? Разве у него есть стихи?».
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/11/%D1%81%D0%BE%D0%BB%D0%B6-1.jpg
А сам Солженицын, при свойственной графоманам амбиции и вере в собственную звезду, наверно, считает совершенно искренне – как всякий графоман, что через пять, десять, тридцать, сто лет наступит время, когда его стихи под каким-то тысячным лучом прочтут справа налево и сверху вниз и откроется их тайна. Ведь они так легко писались, так легко шли с пера, подождем ещё тысячу лет.

- Ну что же, – спросил я Солженицына в Солотче, – показывали Вы всё это Твардовскому, Вашему шефу? Твардовский, каким бы архаическим пером ни пользовался, – поэт, и согрешить тут не может. – Показывал. – Ну, что он сказал? — Что этого пока показывать не надо.

***

После бесед многочисленных с Солженицыным/ чувствую себя обокраденным, а не обогащённым.

«Знамя», 1995, № 6

[Толкователь]

http://ttolk.ru/?p=25642
17.12.2015

http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D0%B6%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D1%8F-%D1%86%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%8C-2.jpg
Несмотря на декларируемый атеизм, писатель Варлам Шаламов всегда подчёркивал положительную роль Обновленческой церкви. Его отец, священник Тихон, также после Революции примкнул к «Живой церкви» Введенского. Шаламов считал, что обновленцы могли бы привести Россию к настоящему христианству – без шовинизма, служения Мамоне и государству.

О том, какую роль обновленчеству отводил Варлам Шаламов, пишет историк литературы Марк Головизнин в сборнике «Варлам Шаламов в контексте мировой литературы и советской истории. Изд-во «Литера», 2013.

«Сам я лишен религиозного чувства», – писал Варлам Шаламов в автобиографических очерках, однако, и в повести «Четвертая Вологда», и в других жизнеописаниях вопросы веры в Бога и в философском, и в историческом аспектах, занимают у Шаламова одно из центральных мест. Главным учителем жизни для будущего писателя в юности был его отец, священник Тихон Николаевич Шаламов. «Отец водил меня по городу, стараясь по мере сил, научить доброму. Так, мы долго стояли у городской синагоги, и отец объяснял мне, что люди веруют в бога по-разному, и что для человека нет хуже позора, чем быть антисемитом».

Этот, достаточно личный эпизод перекликается с другими фактами биографии Т.Н.Шаламова, имевшими большой общественный резонанс в Вологде в период Первой русской революции. Тогда священник Шаламов с соборного амвона резко осудил еврейские погромы и отслужил публичную панихиду по убитому черносотенцами летом 1906 года члену Государственной Думы Герценштейну. После этого «отец был отстранен от службы в соборе и направлен в какую-то другую церковь», сообщает В.Т. Шаламов в «Четвертой Вологде».

Эта речь была откликом на драматические события, развивавшиеся после «кровавого воскресения» 9 января 1905 года в Петербурге. Тогда несколько представителей столичного духовенства во главе с Петербургским митрополитом Антонием, констатируя, что со времен реформ Петра I церковь сделалась «государственным бюрократическим учреждением, преследующим исключительно государственные цели, подали в Особое правительственное совещание записку с просьбой предоставить церкви бóльшую свободу в управлении ее делами. Для устроения церковных дел предлагалось собрать поместный собор с привлечением не только церковного начальства, но и рядовых клириков и мирян. В это же время образовался т.н. «кружок 32-х священников», ставший «Союзом Церковного обновления», одним из лидеров которого был священник Александр Введенский, будущий идеолог «обновленчества» 1920-х. Отец Тихон Шаламов был единомышленником Введенского. «Именно это движение несло дорогую сердцу отца реформу – служба на русском языке, второбрачие духовенства, борьба белого духовенства с черным монашеством, – заметил впоследствии Варлам Тихонович.
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2.jpg
(Родители Шаламова — Тихон Николаевич и Надежда Александровна. Вологда, 1933 г.)

В марте 1917 года, после свержения самодержавия, возглавляемый Введенским «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян» выдвинул леворадикальную программу, в которой помимо церковной реформы предлагались требования демократической республики, социального равенства и братства в виде а) уничтожения сословий, б) равноправия женщин, в) абсолютной свободы мысли, слова и совести, г) обязательного бесплатного обучения в низшей школе и бесплатности школы средней и высшей, д) преподавания на родном языке. «Христианство, – по мысли идеологов «Союза», – не может быть равнодушно к социальному злу, оно требует полной христианизации всех человеческих отношений и с этой стороны освещает стремления к социальным преобразованиям социалистических партий».

В «Четвертой Вологде» В.Шаламов много пишет и о личности Александра Введенского и о русском церковном обновленчестве как движении за преодоление «цезаропапизма» – вековой зависимости от государства:

«Знаменитого столичного оратора двадцатых годов митрополита Александра Введенского я слышал много раз в антирелигиозных диспутах, которых тогда было очень много. Введенский разъезжал с лекциями по России, вербуя сторонников в обновленческую церковь, да и в Москве его проповеди в храме Христа Спасителя или диспут с Луначарским в театре – собирали неисчислимые толпы. И было что послушать.

Дважды на него совершалось покушение, дважды ему разбивали лоб камнями, как антихристу, какие-то черносотенные старушки. Радикальное крыло православной церкви, которое возглавлял Введенский, называлось «Союзом древле-апостольской церкви» (или более кратко – «Живая церковь»).

Раскрытие Шаламовым истории и идеологии послереволюционного «обновленчества» русской православной церкви позволяет констатировать немалую близость этого течения к «теологии освобождения», появивившеся в 1960-х в Латинской Америке. Примечательно, что писатель осмысливал русское «обновленчество» как раз в период конца 1960-х годов, когда «теология освобождения» в Латинской Америке набирала силу.
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D1%88%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%B2-2.jpg
(Варлам Шаламов в 1960-е годы)

«Христос в понимании Введенского, – писал Шаламов, – земной революционер невиданного масштаба. Толстовскую концепцию о непротивлении злу Введенский высмеивал многократно и жестоко. Напоминал о том, что евангельскому Христу более подходит формула «не мир, но меч», а не «не противься злому насилием». Именно насилие применял Христос, изгоняя торгующих из храма». Эта же миссия Христа выделяется и теологами освобождения, доказывающими взаимообусловленность спасения души и непримиримой борьбы за земную справедливость как две стороны одного процесса.

Руководители обновленческого движения «Живая церковь» провозглашали, что «Великий лозунг социальной революции «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» вполне приемлем, вполне полезен, вполне жизнеспособен и в нашей церковной революции» («Живая Церковь». 1922. №6–7). «Октябрьская революция освободила церковь от тяжкого ига помещичьего самодержавия, отделив её от государства и, таким образом предоставив ей свободу духовного развития и совершенствования».

В программе «Союза общин Древле-апостольской церкви», составленной А. Введенским, в частности утверждалось: «Поскольку в принципах Октябрьской революции нельзя не усмотреть принципы первохристианства, церковь религиозно принимает нравственную правду социального переворота и активно, доступными ей церковными методами, проводит эту правду в жизнь». В феврале 1922 года во время голода в Поволжье Александр Введенский и его сторонники обратились к верующим с воззванием «обратить церковное золото и камни в хлеб». Это воззвание вышло не позже известного декрета Советской власти об изъятии церковных ценностей. Тема обращения церковного золота в хлеб с целью спасения от голодной смерти была для В.Шаламова ещё и автобиографичной. В рассказе «Крест» главный герой – слепой священник, прототипом которого был отец писателя, поступает именно так, разрубая на куски последнюю фамильную ценность – наперсный золотой крест с распятием, чтобы продать лом в торгсине и на вырученные деньги накормить больную жену и себя.

Считая, что «коммунизм, это Евангелие, написанное атеистическим шрифтом», обновленцы, в отличие от их оппонентов – представителей патриаршей церкви «тихоновцев» и «сергиевцев» не взимали плату за церковные требы и были, по мнению Шаламова, обречены на нищету, тихоновцы, и сергиевцы как раз брали плату – на том стояли и быстро разбогатели.
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D0%B6%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D1%8F-%D1%86%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%8C-3.jpg
(Обновленческий митрополит Введенский)

Тихон Николаевич долгое время являлся для сына безусловным идейно-нравственным авторитетом и образцом для подражания в повседневной жизни. Даже описанный Шаламовым внешний облик отца – вполне светского человека трудно вяжется с привычным представлением об обличии православного священника в рясе. Социально-политические и философские взгляды отца не только наложили глубокий отпечаток на мировоззрение будущего писателя, но, послужили первой ступенькой в восприятии Шаламовым идей социального переустройства, идей революции.

Несмотря на широкий круг знакомых с демократическими взглядами, вполне пригодными для заимствования, Тихон Шаламов выстроил свою оригинальную концепцию социального переустройства, о которой Варлам Шаламов подробно пишет.

«Отец уверял, что будущее России в руках русского священства. Священство – четверть населения России. Простой цифровой подсчет убеждал в серьезности этой проблемы. Составляя такую общественную группу, духовенство ещё не сыграло той роли, которая ему предназначалась судьбой – дав им право исповедовать и отпускать грехи всех людей – от Петербурга до глухой зырянской деревушки, от нищего до царя. Никакое другое сословие не поставлено в столь благоприятные условия.

Эта близость к народу, знание его интересов начисто снимает для разночинцев проблему «интеллигенция – народ», ибо интеллигенты духовного сословия – сами народ, и никаких тайн психологии народ для них не приносит. Это должно быть священство мирское, светское – живущее вместе с народом, а не увлечённые ложным подвигом аскеты вроде старчества, монастырей.
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D0%B6%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D1%8F-5.jpg
Монастыри это ложный путь, как и распутинские прыжки. Русское священство должно обратить внимание не на личное совершенствование, на личное спасение, а на спасение общественное, завоевание выборным путём государственных должностей и поворачивать дело в надлежащем направлении. Не истерические проповеди Иоанна Кронштадтского, не цирк Распутина, Варнавы и Питирима, а женатое, семейное священство – вот истинные вожди русского народа.

Духовенство – это такая сила, которая перевернет Россию. Славные имена выходцев из духовного сословия – знаменитых хирургов, агрономов, учёных, профессоров, ораторов, экономистов и писателей известны всей России. Они не должны терять связи со своим сословием, а сословие должно обогащаться их идеями».

Эта точка зрения разительно отличается от современного официального взгляда на роль и функции РПЦ, которая теперь становится чем угодно, но, только не «культурным сообществом, живущим вместе с народом». В то же время, концепция Т.Н.Шаламова не стыкуется и с атеистическим мировоззрением нескольких поколений русских революционеров XIX и XX веков, зачислявших духовенство как сословие в стан реакции. В отличие от них, Т.Н.Шаламов предполагал созидательную роль русского православия в революции при условии внутренних революционных преобразований самой церкви, в первую очередь, её бескомпромиссный разрыв с эксплуататорским государством, восстановление социальной активности в массах, защиту эксплуатируемых слоев.

Тихон Шаламов на собственном опыте знал, что священник для населения мог быть не только служителем культа, но, учителем, врачом и адвокатом одновременно. Однако стержнем реформы церковного устройства должен был стать широкий демократизм приходской жизни вплоть до выбора мирянами клира, что отражало бы первохристианский обычай выбора духовных руководителей общины совместно с представителями мирян и духовенства.
http://ttolk.ru/wp-content/uploads/2015/12/%D0%B6%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D1%8F-6.jpg
Предпосылки для такой реформации после падения самодержавия сложились, но, не были реализованы. Несмотря на декларированное сближение «обновленчества» и Советской власти, на деле их взаимоотношения были не столь просты. Фракционная борьба внутри ВКП(б) и победа сталинской фракции с аппаратной «вертикалью власти» наложила свой отпечаток и на взаимоотношения с церковью. Честные и открытые диспуты на темы религии, атеизма, происхождения человека и мира, столь ярко описанных Шаламовым, с 1925 года сменились на методы аппаратных махинаций – сталкивание обновленцев и сторонников патриарха Тихона, поощрение ренегатства, грубый репрессивный нажим.

По мере укрепления термидорианских тенденций в партии, обновленцы с их социальной активностью, исканиями «христианского коммунизма» становились для власти хроническим источником раздражения. В 30-е годы Сталин медленно, но верно настраивался на диалог со сторонниками патриарха Тихона, при условии, разумеется, их полного послушания. Это соглашение было реализовано в годы войны, а к 1946 году все храмы, принадлежащие ранее обновленцам, были переданы московскому патриархату.

83