*6589. Реформация

["Коммерсантъ"]

http://www.kommersant.ru/doc/3208053

500 лет Реформации
http://im3.kommersant.ru/CorpImages/GBox/00646282.jpg
Как мы вышли из тезисов Лютера
Реформация, отмечающая в этом году пятисотлетие,— не просто событие, которое радикально повлияло на конфессиональный расклад христианства и на демографию Европы, изрядно потрепанной религиозными войнами. Это еще и точка отсчета истории современного западного мира со всеми его бедами и успехами. Из этих бед и успехов Сергей Ходнев выбрал 45, наиболее убедительно демонстрирующих, что мы живем в мире, созданном Реформацией, — до конца года он подробно расскажет о каждом из них.
Бог весть почему, но нам нравится, когда исполинское, неповоротливое, тысячеглавое историческое дело можно вывести из маленького приватного поступка — или иногда даже не столько поступка, сколько реакции на обстоятельства, сдавившие одну-единственную человеческую личность. Стакан воды, опрокинутый герцогиней Мальборо на юбки королевы Анны, привел к окончанию войны за испанское наследство и к Утрехтскому миру, перекроившему карту двух континентов. Камиль Демулен, вскочив в гневе на столик парижского кафе, начал Великую французскую революцию.
Ну и вот еще в том же духе: 31 октября 1517 года августинский монах Мартин Лютер приколотил свои "95 тезисов" к храмовым дверям — и так, мол, началась Реформация. Тоже выглядит в духе "Всемирной истории, обработанной Сатириконом". Во-первых, что за двери? Явно не Виттенбергский собор, который часто поминают по этому поводу даже и в учебниках; источники XVI века называют церковь Всех Святых, дворцовую капеллу при замке саксонского курфюрста. Но помянутые источники — поздние, особых оснований для того, чтобы слепо им верить, нет.

(Что в тот день Лютер направил послание с тезисами относительно доктрины индульгенций Альбрехту Бранденбургскому, архиепископу Майнцскому,— это более достоверно. Тезисы, по условиям того времени, это то, что в современной академической практике называется "положения, выносимые на защиту". Предмет для ученого диспута. Можно его как угодно широко публиковать, но желательно при этом, коль скоро речь идет о богословии, уведомить вышестоящие церковные инстанции.)

То есть было ли в действительности то происшествие с вдохновенным монахом, прибивающим плакат к церковным вратам, которое увековечено во множестве сладких картинок (от старинных гравюр до вышедшего в 2003 году фильма "Лютер" с Джозефом Файнсом в главной роли),— неизвестно. Зыбь, туман.

Зато дальше посыпались вещи одна весомее другой.

Еще до конца 1517 года лютеровы тезисы против индульгенций, традиционной покаянной доктрины и прерогатив римского папы разошлись — слава печатному станку! — в сотнях экземпляров по всему немецкоязычному краю. Семь лет спустя под знаменем религиозной свободы восстают германские крестьяне. Восемь лет спустя великий магистр Тевтонского ордена секуляризирует земли ордена и присваивает их себе, новоявленному герцогу Пруссии. Десять лет спустя орава международного контингента с серьезным участием немецких ландскнехтов-лютеран разоряет папскую столицу. Четырнадцать лет спустя против католического императора Священной Римской империи вооружаются шесть имперских князей и одиннадцать вольных имперских городов. Семнадцать лет спустя от Рима окончательно отпадает Англия, примеру которой следуют королевства Скандинавии. Пятьдесят лет спустя присоединяются Нидерланды. Проповедники все умножающихся протестантских толков наводняют Европу, троны шатаются, тысячелетнее здание послеримской Европы разваливается на глазах. Сто один год спустя выбрасыванием императорских наместников из дворцового окна Пражского Града (вот и еще одна мелкая драма на старте большого события) начинаются монструозные бедствия Тридцатилетней войны. Еще пару лет спустя, в 1620-м, группа английских приверженцев одного из радикальных направлений протестантизма отплывает из Плимута на корабле "Мэйфлауэр" в сторону американского континента, и из этого много чего последует — от Дня благодарения до президента Трампа.

Мы живем в мире, который создан Реформацией. Ну или Реформацией и Контрреформацией, если совсем точно. Административные и культурные границы, фундаментальные правовые понятия, расхожие истины общественных наук — все они восходят к великому перевороту, покорежившему тогда европейскую цивилизацию. Информационные технологии и джаз, школьное образование и экзистенциализм, большие дела любого преуспевающего банка и минималистская мебель, стоящая в его офисе,— тоже разнокалиберные отзвуки пресловутого лютеровского поступка.

И уже нет смысла пытаться восстанавливать по часам последовательность действий Лютера тогда, 31 октября 1517-го. Тем более что ближе к славной дате на это скучное занятие наверняка найдется много охотников.

Гораздо интереснее разобраться именно с последствиями, в том числе отдаленными. На протяжении этого года Weekend будет вспоминать так или иначе связанных с Реформацией людей, которым удалось изменить реальность — когда политическую, когда религиозную, когда бытовую, когда художественную, а когда реальность человеческого сознания. Веберовская "Протестантская этика и дух капитализма", влияние беспощадного кальвинистского благочестия на искусство, музыку, архитектуру, экономику и даже такое глубоко, казалось бы, секулярное дело, как часовое ремесло,— без этого, конечно, никак. Но в пятисотлетней истории протестантизма есть и более витиеватые сюжеты. Как непримиримые противники — английский король Карл II и пуритане — сообща создали, сами того не зная, стандарт классического мужского костюма? Почему в православной Российской империи к протестантским идеям с равным энтузиазмом обращались как сторонники, так и противники официальной церкви? Отчего именно протестанты, столетиями делившиеся на все новые деноминации, затеяли экуменизм? И отчего протестанты же, которым вроде как положено, по общему мнению, блюсти свободу религиозного духа, придумали само понятие "фундаментализм" — причем не как кличку для чужого мракобесия, а как гордое название для собственного мировоззрения? Какая связь между недобитыми гуситами, политикой Екатерины II и советскими горчичниками? Как идеологи кровавой религиозной розни оказывались провозвестниками кротчайших идей демократического общества? Мы не будем перебирать эти истории в строгом хронологическом порядке — ведь и сами наши герои не всегда действовали по строгому плану. И вообще не всегда верили, что человеческой воли достаточно для того, чтобы добиться чего-то хорошего. Но зато, наверно, каждый из них мог бы повторить за Лютером: ich kann nicht anders — "я не могу иначе".

Содержание темы:
01 страница
#01. "Коммерсантъ".Реформация
#02. Русская историческая библиотека. Эпоха Реформации
#03. Русская историческая библиотека. Лютер и начало Реформации
#04. Сергей Ходнев. «Женевский папа»
#05. Цареубийство как новая политическая доктрина
#06. Борис Колымагин. 500 лет Реформации
#07. Эмансипация ростовщичества
#08. Небывалая цена беспечности
#09. «Люторские ереси» в петровской России
#10. В начале был немецкий
02 страница
#11. Александр Чаусов. Любовь папы римского к кутежам вылилась в столетие жесточайших войн
#12. Сарданапал на троне св. Эдуарда
#13. Евгений Чернышёв. Мать капитализма. Протестантской Реформации – 500 лет
#14. «Яйцо, из которого вылупился Лютер»
#15. Не все католики одинаково полезны
#16. Меняющееся англиканство и промышленная революция
#17. Колбасы в пост и иконоборчество
#18. «Правда воли монаршей»
#19. Контрреформация с улыбкой
#20. «Великое пробуждение» Америки

03 страница
#21.
#22.
#23.
#24.
#25.
#26.
#27.
#28.
#29.
#30.
04 страница
#31.
#32.
#33.
#34.
#35.
#36.
#37.
#38.
#39.
#40.
05 страница
#41.
#42.
#43.
#44.
#45.
#46.
#47.
#48.
#49.
#50.

[Русская историческая библиотека]

http://rushist.com/index.php/west/2557-epokha-reformatsii
Под именем Реформации известно крупное оппозиционное движение против средневекового строя жизни, охватившее Западную Европу в начале Нового времени и выразившееся в стремлении к радикальным преобразованиям преимущественно в религиозной сфере, результатом чего было возникновение нового вероучения – протестантизма – в обеих его формах: лютеранской и реформатской. Так как средневековый католицизм был не только вероучением, но и целой системой, господствовавшей над всеми проявлениями исторической жизни западноевропейских народов, – эпоха Реформации сопровождалась движениями в пользу реформирования и других сторон общественной жизни: политической, социальной, экономической, умственной. Поэтому реформационное движение, обнимавшее собою весь XVI и первую половину XVII веков, было явлением очень сложным и обусловливалось, как общими для всех стран причинами, так и особыми историческими условиями каждого народа в отдельности. Все эти причины комбинировались в каждой стране самым разнообразным образом.

Общими для всего Запада причинами Реформации были глубокие изменения, которые произошли во всем средневековом строе в течение XIII и XIV вв. и вызывались великими открытиями и изобретениями (открытие новых стран, изобретение книгопечатания и т. д.), а также внутренним разложением основ средневековой жизни: католицизма и феодализма. Изменения эти, подготовившие переход в эпоху Реформации от исключительного преобладания католического режима к широкому восстанию против него, выразились в способствовавшем развитию критической мысли расширении умственного кругозора (особенно под влиянием Гуманизма, или Возрождения), в усилении враждебной папству государственной власти и в возникновении оппозиции против теократического строя. Проявлениями религиозной оппозиции были неоднократные попытки к переустройству католической церкви: движения вальденсов и последователей Уиклифа, Гуса и других так называемых реформаторов до реформации. Кроме того, в среде самой католической церкви обнаружилось стремление к самообновлению посредством соборов (Констанцский собор, 1414-1418 г., Базельский, продолжавшийся до 1434 г., и др.). Все эти попытки, не имевшие успеха, вызвали сильное брожение умов и этим подготовили их к Реформации.
http://rushist.com/images/west-16/luther-1525.jpg
Портрет вождя немецкой Реформации Мартина Лютера. Художник Лука Кранах Старший, 1525

Заявленными принципами эпохи Реформации были: возрождение церкви в том виде, в каком она была основана Христом и апостолами, и восстановление слова Божия (Евангелия) в его первоначальном виде, без всякой примеси позднейших человеческих толкований и средневековых преданий. В связи с этим находилось требование свободы совести, которое в большинстве случаев повело к требованию политической свободы, как гарантии свободы религиозной. Однако эти лозунги, громко провозглашавшиеся реформаторами в ходе борьбы с папством, затем плохо проводились там, где им в этой борьбе удавалось добиться успеха.
http://rushist.com/images/west-16/zwingli.jpg
Ульрих Цвингли, зачинатель Реформации в Швейцарии

Эпоха Реформации началась одновременно в Германии (Лютер) и Швейцарии (Цвингли), – причем поводом в обоих случаях послужила продажа индульгенций, – но родиной движения считается Германия, так как здесь всего раньше произошел открытый разрыв последователей нового учения с католической церковью (сожжение папской буллы Лютером в 1520 г.). Кроме того, германская форма реформационного учения, лютеранство, получила наибольшее распространение в первый период реформационной эпохи (до Аугсбургского религиозного мира 1555 г.). Успехи лютеранской Реформации обусловливались тем, что в Германии реформационные идеи нашли наиболее подготовленную почву – в глубокой религиозности немецкого народа, в национальном недовольстве господством иноземного Рима, в борьбе владетельных князей против императора, в сословном антагонизме между рыцарским сословием и духовными князьями, в волнениях народных масс, положение которых значительно ухудшилось в конце средних веков (результатом чего была крестьянская война и движения среди низших классов городского населения), в борьбе немецких гуманистов с католическими теологами (см. Ульрих фон Гуттен, Рейхлиновский спор, Письма тёмных людей) и т. д. Присоединение многих немецких князей к реформационному движению сообщило германской Реформации, бывшей сначала делом народной инициативы, её монархический характер. Князья, а не народ, результатами Реформации больше всего и воспользовались.

Из Германии и Швейцарии (в которых, однако, новое учение было введено не повсеместно) Реформация распространилась по другим странам. Лютеранская Реформация проникла в Данию и Швецию, где была тоже введена государственной властью, а также в Англию, где движение нашло почву в лоллардизме (уиклифианстве) и где под его влиянием образовалась особая государственная полупротестантская церковь – англиканская. В 50-х годах XVI столетия начинается преобладание швейцарской Реформации (реформатства) в её новой форме – кальвинистской, выставившей на своем знамени принцип народовластия и вызвавшей серьезные демократические движения в большинстве стран, где она утвердилась (Нидерландах, Англии и Шотландии). В Шотландии Реформация присоединилась к исконной борьбе шотландской аристократии с королевской властью (католиками-Стюартами), – борьбе, окончившейся торжеством кровавого олигархического реформационного движения и утверждением здесь особой церкви – пресвитерианской. Проникновение кальвинистской Реформации в Англию способствовало отделению от англиканской церкви так называемых пуритан, которые усиленно выставляли себя защитниками демократии и парламентаризма, но после низложения и казни короля Карла I установили под водительством Кромвеля сектантскую республику (1648 г.), чья тирания далеко превзошла прежние злоупотребления Стюартов. Реформационная религиозно-политическая борьба в Англии продолжалась почти два столетия и завершилась при помощи войск, призванных из Голландии, переворотом 1688 г., окончательно доставившему олигархии лордов преобладание над монархом. Реформационное движение в Нидерландах пришло в столкновение с абсолютизмом испанских королей и содействовало отделению северной части Нидерландов (Голландии) и утверждению в ней национальной независимости. Во Франции (где кальвинисты носили название гугенотов) Реформация не поддерживалась народом, получила дворянско-сословный характер и потерпела неудачу, что способствовало усилению здесь королевской власти. В Польше религиозное движение эпохи Реформации поначалу содействовала ослаблению государственного начала и усилению магнатов, среди которых кальвинизм нашел приверженцев, но там дело кончилось торжеством католицизма. Кроме того Реформация проникла в Чехию и Венгрию, а также (в XVI в.) в Италию, Испанию и Португалию. На Апеннинах и Пиренеях она не привилась и была вытеснена возникшей против неё повсеместно в половине XVI века католической реакцией.
http://rushist.com/images/west-16/calvin.jpg
Жан Кальвин, основоположник кальвинистской Реформации

Волнения, возбужденные в эпоху Реформации, завершились на континенте религиозно-политической борьбой, известной под именем Тридцатилетней войны, окончившейся Вестфальским миром (1648 г.). Узаконенная этим миром религиозная реформа не отличалась уже первоначальным характером. При столкновении с действительностью последователи нового учения всё больше и больше впадали в противоречия, открыто порывая с первоначальным реформационными лозунгами свободы совести и светской культуры. Неудовлетворённость итогами религиозной реформы, выродившейся в свою противоположность, породила особое течение в Реформации – многочисленное сектантство (анабаптисты, индепенденты, левеллеры и др.), стремившееся к разрешению на религиозной почве преимущественно социальных вопросов.
http://rushist.com/images/west-16/munzer.jpg
Вождь немецких анабаптистов Томас Мюнцер

Эпоха Реформации дала всем сторонам европейской жизни новое, отличное от средневекового направление, и заложила основы современного строя западной цивилизации. Правильная оценка результатов эпохи Реформации возможна лишь с учётом не только её первоначальных словесных «свободолюбивых» лозунгов, но и недостатков утверждённых ею на практике новой протестантской общественно-церковной системы. Реформация разрушила религиозное единство Западной Европы, создала несколько новых влиятельных церквей и изменила – далеко не всегда в лучшую для народа сторону – политический и социальный строй затронутых ею стран. Секуляризация в эпоху Реформации церковных имуществ сплошь и рядом приводила к расхищению их могущественными аристократами, которые закабаляли крестьянство сильнее прежнего, а в Англии нередко и массово сгоняли его с земель путём огораживаний. Разрушенный авторитет папы заменился одержимой духовной нетерпимостью кальвинистских и лютеранских теоретиков. В XVI-XVII и даже в последующие века она своей узколобостью далеко превосходила так называемый «средневековый фанатизм». В большинстве католических государств этого времени постоянно или временно существовала (часто очень широкая) терпимость для сторонников Реформации, но её не было для католиков практически ни в одной протестантской стране. Яростное истребление реформаторами предметов католического «идолослужения» повело к гибели множества крупнейших произведений религиозного искусства, ценнейших монастырских библиотек. Эпоха Реформации сопровождалась и важнейшим переворотом в экономике. Старый христианский религиозный принцип «производство для человека» был заменён иным, по сути, атеистическим – «человек для производства». Личность утратила прежнюю самодовлеющую цену. Деятели эпохи Реформации (особенно кальвинисты) видели в ней всего лишь винтик грандиозного механизма, который работал на обогащение с такой энергией и безостановочностью, что материальные выгоды отнюдь не возмещали возникающие при этом душевные и духовные потери.

Литература об эпохе Реформации

Хаген. Литературные и религиозные условия Германии в эпоху Реформации

Ранке. История Германии в эпоху Реформации

Эгельхаф. История Германии в эпоху Реформации

Хойссер. История эпохи Реформации

В. Михайловский. О предвестниках и предшественниках Реформации в XIII и XIV веках

Фишер. Реформация

Соколов. Реформация в Англии

Мауренбрехер. Англия в эпоху Реформации

Лучицкий. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции

Эрбкам. История протестантских сект в эпоху Реформации

[Русская историческая библиотека]

http://rushist.com/index.php/tutorials/soloviev-newtime/114-3-2-reformatsiya-lyuter
Светские люди, бежавшие от монастыря, уготовали путь Реформации, и реформатор явился – из монастыря.

Мартин Лютер родился в Саксонии, в Эйслебене, в 1483 году; отец его был рудокоп, человек бедный, и нужда, всякого рода лишения встретили Лютера при появлении на свет; к этому присоединялся еще суровый нрав отца и матери, которые жестоко наказывали его за всякую малость; в школе – те же розги. С Лютером случилось не то, что с Эразмом и Гуттеном отец назначал его в юристы, а он сам, по внутреннему, как казалось, влечению для спасения души пошел в монахи (Августинского ордена). В монастыре Лютер не мог помириться с тою жизнью, какую обыкновенно вели тогда монахи, потому что у него было много духовных интересов; но он не мог вести и той жизни, какую вели древние, настоящие монахи: он не был достаточно духовен для этого, плоть и кровь требовали своих прав. Сначала произошла тяжелая борьба вследствие ясно сознаваемых обязанностей и недостаточности средств для их выполнения; борьба кончилась убеждением, что человек спасается не добрыми своими делами, но верою в милосердие Божие и заслуги Христовы.

В 1508 году Лютер был назначен профессором богословия в Виттенбергский университет, недавно основанный саксонским курфюрстом Фридрихом Мудрым. С началом Лютерова курса число студентов в Виттенберге стало сильно возрастать: в первые годы оно увеличилось от 200 до 800, а потом простиралось до нескольких тысяч, потому что богословие было тогда главным предметом. Здесь-то, в Виттенберге, через десять лет профессорской деятельности, доставившей Лютеру большую известность, начал он борьбу свою с Римом. Борьба началась по поводу продажи индульгенций, или письменных папских отпущений грехов, к которой прибегнул папа Лев X, знаменитый покровитель искусств, нуждавшийся в деньгах для постройки церкви святого Петра в Риме.

Продажа индульгенций была со стороны римского двора поступком в высшей степени неблагоразумным: в то время, когда вследствие указанных движений все вопияло против папских злоупотреблений, когда привыкли смеяться над поведением духовенства, когда народы стали сильно тяготиться игом, наложенным на них Римскою Церковью, тяготиться податьми, собираемыми с них папою, этим уже чуждым итальянским государем в их глазах, – в это время, когда малая искра могла произвести пожар, вдруг новый побор со стороны Рима, побор самый неприличный в глазах образованных людей и производившийся самым неприличным образом. Монахи действовали по правилу казначея при папе Иннокентии VIII, говорившего: «Бог не хочет смерти грешника, но да платит деньги и жив будет!» Монахи продавали индульгенции как товар по таксе: каждый грех оценен был известною суммою денег; монахи цинически зазывали толпу в свои лавочки, кричали: «Заплатите деньги, и вы безгрешны!» или «Деньги скачут в мешок, а душа – в рай».

В 1517 году в окрестностях Виттенберга открыл лавочку с индульгенциями доминиканский монах Тетцель. Лютеру больше, чем кому-либо, были противны индульгенции, потому что они противоречили основному его положению. Римские богословы объясняли индульгенции так: святые своими заслугами скопили сокровище, которого достаточно не только для их спасения, но и для спасения многих других, и этот излишек оставили в наследие Церкви; папа как глава ее имеет право распоряжаться им, уделять его грешникам, у которых недостает собственных заслуг для спасения. Но Лютер, как мы видели, утверждал, что человек не может спастись своими добрыми делами, не только что излишком их очищать грехи других. Лютер в своих проповедях стал вооружаться против продажи индульгенций. Тетцель, узнавши об этом, начал браниться, называть Лютера архиеретиком. Лютер вызвал его по тогдашнему обыкновению на ученый поединок: осенью 1517 года на дверях замковой церкви в Виттенберге явилось 95 положений (тезисов) против индульгенций, причем Лютер объявлял готовность свою защищать эти положения против каждого.

Искра была брошена в порох: вследствие приготовленности общества к борьбе против Рима, вследствие напряженного состояния умов, требовавших выхода из тяжкого, нерешительного положения между старым и новым, спор между двумя монахами стал делом общегерманским, общеевропейским. Одни стали за Рим, другие за Лютера, и легко было предвидеть, что победа останется за последними, ибо на их стороне были таланты, образованность и горячее убеждение. Лютер, который в это время, по собственному признанию, готов был предать смерти всякого, кто бы явился ослушником папы, Лютер невольно вступил на путь реформы, возражая своим противникам, что в их защите индульгенций нет ничего из Священного Писания, ничего из соборных решений; таким образом уже была высказана мысль, что позднейшие постановления Римской Церкви, пап не имеют значения.

В Риме поняли, что нельзя смотреть равнодушно на споры немецких монахов, и Лютер получил приказание явиться к суду в Рим в течение двух месяцев. Но уже прошло то время, когда папские приказания исполнялись немедленно и беспрекословно; император пишет папе, что если соблазнительная продажа индульгенций не будет прекращена, то многие князья и города встанут за Лютера; саксонский курфюрст пишет, что дело Лютера надобно исследовать в Германии чрез немецких епископов: против единства Римской Церкви становится национальная Германская Церковь! И папа уступает – сознание своей слабости и силы новых начал! Кардиналу Каетану, отправлявшемуся в Германию на Аугсбургский сейм, было поручено вести Лютерово дело как можно тише, поговорить ласково с монахом и убедить его оставить борьбу. Свидание произошло в Аугсбурге (1518). Кардинал сначала уговаривал Лютера, чтобы отрекся от своих мнений, потом грозил, наконец стал кричать на монаха, повелительно требуя отречения. Лютер был один из тех людей, которые не любят, чтобы на них делали окрики. «Видя, что кардинал горячится и кричит, и я стал кричать», – рассказывал сам Лютер. «Я едва мог смотреть этому человеку в глаза: такой светился из них дьявольский огонь», – говорил Каетан. Дело не могло кончиться мирно, когда простой монах позволил себе кричать против кардинала. Друзья Лютера поспешили выпроводить его тайком из Аугсбурга.

Попробовали другое средство: летом 1519 года в Лейпциге при огромном стечении народа три недели спорили Лютер и двое приятелей его, Карлштадт и Меланхтон, против ингольштадского профессора Экка. Последний спросил Лютера, как он думает: Констанцский собор справедливо или несправедливо осудил Гуса и его учение? Лютер немного подумал и сказал: «Я думаю, что собор осудил положения Гуса, которые были совершенно христианские и евангелические». В собрании обнаружилось сильное волнение, и Экк сказал: «В таком случае, почтенный отец, да будете мне как язычник и мытарь». В 1520 году Экк выхлопотал в Риме буллу, отлучавшую Лютера от Церкви и предававшую сочинения его сожжению, если он в два месяца не отречется от своих заблуждений. Видя себе сильную поддержку, Лютер не испугался и решился покончить с папою; он написал два сочинения, призывавшие немцев к свержению папского ига: 1) К христианскому дворянству немецкого народа, 2) О вавилонском пленении и христианской свободе.

Страстный, увлекающийся, раздраженный борьбою на жизнь и на смерть, Лютер шел все дальше и дальше: подле законного требования уничтожения светской власти папы, требования самостоятельности национальных церквей, требования брака для духовенства, приобщения под обоими видами (телом и кровию Христовыми) Лютер высказывает сомнения относительно таинства пресуществления, вооружается против седмеричного числа таинств; вооружаясь против наростов, образовавшихся в Западной латинской Церкви, он стал касаться верований Церкви Вселенской, – и по какому праву? Вселенская Церковь утверждает свои верования на вселенских соборах путем единственно законным, а реформатор общему соглашению противопоставил личное мнение, личный произвол, что вело вместо очищения Церкви к революции, к анархии; вместо необходимости преобразований в Западной Церкви, вместо восстановления соединения с Церковию Вселенскою явилось лютеранство, за которым последует кальвинизм, социнианизм и другие разные толки.

Люди, рвавшиеся на свободу из папских оков, с восторгом приветствовали выходки Лютера против Рима, Гуттен подливал масло в огонь своими сатирами. В конце 1520 года Лютер, сопровождаемый студентами, вышел за ворота Виттенберга и сжег отлучавшую его от Церкви папскую буллу имеете с книгою канонического права. Примирение стало невозможным: Лютер уже объявил папу антихристом. Папа антихрист; но что же император, защитник Церкви? До сих мор мы не слыхали его голоса.

Когда началось движение, возбуждаемое Лютером, на императорском престоле сидел старик Максимилиан; сначала он радовался движению, потому что был во вражде с папою; а потом, когда сблизился с папою для достижения своих династических целей, то папские требования встретили сильный отпор на сейме даже со стороны духовных князей. В январе 1519 года неожиданно умер Максимилиан, поднялся важный вопрос, кто будет его преемником, и междуцарствие благоприятствовало религиозному движению, тем более, что курфюрст Саксонский Фридрих Мудрый, управлявший теперь делами империи на севере и востоке Германии, открыто покровительствовал Лютеру. В июне 1519 года междуцарствие прекратилось избранием на императорский престол испанского короля Карла, внука Максимилианова. Гуттен и Лютер – с одной стороны, приверженцы Рима – с другой, с одинаковым восторгом приветствовали молодого девятнадцатилетнего императора, надеясь чрез него исполнить свои желания; но Карл не удовлетворил ни той, ни другой стороне, ибо хотел стоять посредине, не увлекаясь противоположными стремлениями.

В 1521 году Лютер был позван в Вормс на сейм, где присутствовали новоизбранный император, папский нунций, многие князья, прелаты, депутаты от городов. Здесь на требование, чтоб отрекся от своих мнений, Лютер отвечал: «На том я стою, иначе не могу думать и говорить. Господи, помоги мне! Аминь». Молодой император Карл V был сын своего века, потому сознавал несостоятельность Римской Церкви и, следовательно, необходимость преобразований; Карл вовсе не относился к делу как фанатик, желавший во что бы то ни стало уничтожить попытки к реформе; но он хотел, чтобы реформа была совершена мирным, законным, а не революционным путем, хотел, чтобы дело было решено на соборе, где бы папа сделал все необходимые уступки. Но Карл никак не мог сочувствовать выходкам Лютера против Римской Церкви, в которых слышалась ересь, в которых слышалось отвержение авторитета Церкви. Лютер был отпущен из Вормса, но издано было постановление, объявлявшее его и последователей его еретиками, осуждавшее Лютера на заключение, книги его – на сожжение.

Старый покровитель Лютера, Фридрих, курфюрст Саксонский, и тут спас его от беды: он велел схватить его на дороге из Вормса и скрыть в замке Вартбурге. Здесь на досуге Лютер занялся переводом Библии на немецкий язык; здесь же смущен был слухом, что явились реформаторы, которые повели реформу далеко, очень далеко покатым путем отрицания, уничтожения всяких сдержек, религиозных, нравственных и общественных, так тесно связанных друг с другом. Мы видели, что Лютер уже пошел по скользкому пути отрицания авторитетов. Его основные положения были: 1) Священное Писание, изучаемое и объясняемое свободно, есть единственный источник веры; 2) должны быть сохранены только два таинства, крещение и причащение, соединенное с покаянием, но не устным пред священником, хотя последнее и не запрещается.

Опасный шаг был сделан. Пользуясь провозглашенною свободою в объяснении Священного Писания, всякий мог объяснять его, как ему угодно; авторитет Церкви отвергнуть; граница между свободою и своеволием не указана. Если по слабости человеческой природы авторитет стремится перейти в деспотизм, то, с другой стороны, свобода, отрешившись от авторитета, стремится перейти в своеволие, в анархию, стремится к освобождению человека от всевозможных авторитетов, от всевозможных связей.

Лютер в Вартбурге переводил Библию на немецкий язык, а в Виттенберге уже шла борьба между умеренными и крайними проповедниками реформы. Августинские монахи провозгласили, что монашеские обеты противны Евангелию. Во главе крайних проповедников реформы был товарищ Лютера Карлштадт, человек с слабою головою, отличавшийся мрачным мистицизмом и диким красноречием. Он стал проповедовать, что надобно изменить форму Церкви и богослужение, ибо все, устроенное папою, безбожно и гнусно, что имеет прийти новый Илия, который разрушит жертвенники Вааловы. От проповедей он перешел к делу: сопровождаемый толпою увлеченных им студентов и граждан, он стал выбрасывать из церквей изображения святых, разрушать алтари.

Другой товарищ Лютера, Меланхтон, знаменитый распространением школьного образования и потому названный общим учителем Германии, не имел довольно нравственной силы, чтоб самому удержаться на покатом пути и других удерживать. Еще дальше Карлштадта пошел Фома Мюнцер с товарищами, которые начали вооружаться против крещения младенцев, требовать перекрещивания взрослых (отчего и названы перекрещенцами или анабаптистами), коснулись и переделки гражданского общества, стали проповедовать общение имущества, уничтожение брака. В 1522 году явился снова в Виттенберг Лютер и начал проповедовать: «Слово сотворило небо и землю и все вещи; то же Слово должно действовать и здесь, а не мы, бедные грешники. Я хочу проповедовать, хочу говорить, хочу писать; но силою навязывать не хочу никому ничего, ибо вера должна быть принимаема безо всякого принуждения. Вступать в брак, не поклоняться иконам, постригаться в монахи, расстригаться, есть мясо в постные дни – все это отдается на волю, и никто не может этого запретить. Можешь все это соблюдать без отягощения своей совести – соблюдай, не можешь – не соблюдай. Есть много людей, которые поклоняются солнцу, месяцу и звездам: что же? Должны ли мы хлопотать о том, чтоб низвергнуть с неба солнце, луну и звезды?» Восемь дней проповедовал Лютер в этом духе против беспорядков, наделанных его рьяными последователями, и произвел то, что горячие головы, Карлштадт и Мюнцер с товарищами, должны были оставить Виттенберг, распространяя ругательные сочинения против Лютера, явившегося в глазах их консерватором.

Но Лютер, сам расстригшийся монах и женившийся на расстриженной монахине, не мог сдержать начатого им движения. Общество также не могло сдерживать крайностей: без веры в силу старого порядка и не зная, на чем должно остановиться новое движение, оно находилось в нерешительности, колебании и отсюда в расслаблении. Никто не решался привести в исполнение приговора, состоявшегося в Вормсе против Лютера; курфюрст Майнцский, старший архиерей Немецкой Церкви, не позволял монахам проповедовать против Лютера из боязни, что эта проповедь даст новую пищу ереси. Книги Лютера и его приверженцев, которые по вормскому приговору должно было истреблять, распространялись в громадном количестве; вся литература этого времени принадлежит Лютерову учению. Наконец вормский декрет был ничтожен на Нюренбергском сейме.

[Сергей Ходнев]

http://www.kommersant.ru/doc/3269168
Почему безжалостное учение понравилось добрым буржуа
21.04.2017
http://www.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_121188_07366_1_t222_191157.jpg
Жан Кальвин
В глубине сердца нам надлежит хранить терпение и любовь к врагам. В то же время наши внешние действия должны отвечать тому, что мы сознаем полезным для спасения возлюбленных нами врагов
Наставление в христианской вере", 1536 год

Юрист, филолог, богослов и проповедник. Основатель нового направления в протестантизме, оказавшегося во многих отношениях более радикальным, нежели лютеранство. Работал и проповедовал в нескольких городах Швейцарии и в Страсбурге, но основной ареной его деятельности стала Женева, в которой он на долгие годы стал неформальным правителем. При его жизни Женева превратилась в альтернативный центр протестантизма, принимавший эмигрантов со всей Европы. Учение Кальвина быстро стало господствующим в Голландии, Шотландии, некоторых регионах Венгрии (Трансильвания) и Германии. Благодаря английским переселенцам рано попало в Америку, где до сих пор представлено сразу несколькими традициями.

Вольтер, недовольный скукой женевских нравов, сказал о Кальвине, что тот упразднил монастыри только затем, чтобы превратить в монастырь весь мир. Но в Женеве, столице первоначального кальвинизма, Вольтер жил в 1750-е; его тогда навестил там Казанова, оставивший несколько мимолетное описание города, конечно, довольно патриархального, но все равно не без приятностей: музыка играет, штандарт скачет, даже новомодные английские "чехольчики", изобретенные лекарем Кондомом, и те в ходу.

А вот двумя столетиями раньше Вольтеру и особенно Казанове в Женеве бы не поздоровилось. Нужно еще поискать антиутопию, которая выглядела бы менее приветливо, чем этот "Новый Иерусалим" во времена почти двадцатипятилетнего (1541-1564) правления Жана Кальвина.

Под запретом музыка и танцы, паштеты и дичь, живопись и скульптура, свадебные застолья и похороны, отмеченные хоть чем-то, кроме безразличного закапывания гроба в землю. Одежда и прически строго регламентированы, любое отклонение от уравнивающих всех скупых стандартов карается штрафом, а то и тюрьмой. Шутка — подозрительна, шумный смех — неуместен, божба — оскорбительна, а брань уж тем более.

Нельзя называть детей иначе, чем библейскими именами (Луи, Женевьевы, Николя, Гийомы, Анри — прощайте). Нельзя праздновать Масленицу, Пасху и Рождество. Нельзя проводить воскресенье иначе, чем в благочестивом недеянии. Нельзя пропускать проповедь без чрезвычайно уважительной причины; если заболел — зови приходского пастора на дом. Собственно, и церковь менять нельзя: куда приписан, туда и ходи.

В католической Европе XVI-XVIII веков для мирян хождение к обедне — целый сгусток социально-эстетических трансакций (не всегда высокодуховных, признаем это), куда помимо посильного участия в богослужении входят впечатления от оформления храма, от органных раскатов, от музыки, от размеренных жестов священников и от кадильных ароматов. Но церкви реформатской Женевы развлекать публику не стремились вот совсем. Все голо, все просто. Воспоминание Тайной вечери, сурово-деловитое, как партсобрание. Сданы в утиль и образа, и органы. И даже колокола — действительно, зачем в городе с такой образцовой дисциплиной нужны какие-то устройства для того, чтобы созывать горожан на богослужение? И так придут.
http://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_088734_02135_1_t218_191219.jpg
«Казнь Мигеля Сервета», XIX век
Фото: DIOMEDIA / Granger

Тем более что выбора у них, собственно, и не было. В Женеве под присмотром и светских, и духовных властей действовала хорошо отлаженная система надзора и сыска. С рутинными рейдами по домам — а ну как некий гражданин прячет под подушкой запрещенную литературу, католические четки-"розарий" или ломоть пирога с олениной? С системой учета — кто пропустил очередную проповедь, кто дерзко стирал портки в воскресенье. И валом доносов: грузчик невольно ругнулся, взваливая на спину тяжелый куль,— и все, каталажка, если не хуже.

Потому что система правосудия и наказаний в Женеве так и осталась старой, средневековой; помноженная на кальвинов ригоризм, она превратилась в террор — с пытками, показательными процессами против ведьм, распространителей чумы, еретиков, политических противников, с многочисленными казнями. В том числе огненными: католическая инквизиция не изобрела сожжение еретиков на костре, это старая, еще позднеримская норма, которую Кальвин почел за нужное сохранить. Dura lex, sed lex.

Пока дело ограничивалось внутригородскими расправами, все это вызывало мало протестов извне. Но когда на женевский костер отправился Мигель Сервет, врач и анатом с европейской славой, отрицавший существование Троицы, умеренно настроенные адепты женевского "князя реформаторов" по всей Европе все-таки возроптали втихомолку: не пристало ли нам все-таки трактовать свободу совести хоть немножко шире?.. не стоило ли вести себя иначе, чем повел бы себя с Серветом трибунал папистов?..

Как бы то ни было, оппозицию внутри города Кальвин сокрушил. До самой смерти он возглавлял Женеву — безжалостный, не знающий, как и его Бог, уступок и снисхождения, хрупкий и болезненный, но наделенный адамантовой волей. И абсолютной, космической уверенностью в собственном авторитете: со своего скромного креслица в женевском соборе Св. Петра он правил своими верными так же властно, как и тот, кто сидел на кафедре Св. Петра в Риме.

Предопределение Божие неумолимо, учил он. Одни родились на свет ради вечной жизни, другие — только ради вечной погибели. Не за всех пострадал и умер Христос, а только ради избранных, которым после безрадостной целожизненной борьбы доведется частично преодолеть порчу своей падшей природы. Впрочем, и от века осужденные все равно обязаны жить в самом суровом благочестии — хотя и это ни на йоту не изменит их участь.

Что, помимо его воли, так привлекало в нем? Почему за ним шли люди, в большинстве своем не жаловавшиеся на деспотизм? Почему его учение с энтузиазмом принимали города, области и королевства?
http://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_121188_07564_1_t218_201710.jpg
«Наставление в христианской вере», 1559 год

Отчасти — порыв праведного и отчаянного противостояния миру, сознание причастности к великой борьбе избранных и проклятых. То, что такое в принципе действует, современная хроника происшествий, увы, свидетельствует куда как уверенно. Как писал Жюль Мишле: "Предопределение Кальвина сделалось машиной для фабрикации мучеников... Если где-нибудь в Европе требовалась кровь и мучения, если нужен был человек для сожжения или колесования, этот человек стоял уже наготове в Женеве — он поднимался и шел на смерть, прославляя Бога и распевая псалмы".

Отчасти — проповедь бытовой умеренности, самодисциплины, "мирской аскезы". Да, все люди изначально рождаются неравными. Но это умеряется тем, что вести-то себя все должны одинаково, совершенно одинаково. Всяк делай то, к чему призван, не трудящийся да не ест. Роскошь проклята, но финансовое преуспеяние хоть в сапожном деле, хоть в книготорговле, хоть в банковских операциях — благословение Вседержителя, умножавшего некогда стада Авраама, Исаака и Иакова. Только капитал нельзя ни запирать в сундуках, ни бездумно тратить: в дело, в дело его.

Ну или в благотворительность. В отличие от Лютера, Кальвин без восторга относился к монархии, республику (хотя и аристократическую) он считал более совершенной формой правления и подкреплял это ссылками не только на Аристотеля, но и на Ветхий Завет (1 Цар. 8). Люди должны самоорганизовываться, люди должны иметь право голоса (формально и его Женева была демократией почище Афин), люди должны помогать друг другу — и нищеты в кальвинистских обществах в самом деле стало бесконечно меньше.

Традиционную структуру средневекового общества все это окончательно разрушило, дав и некоторые начертания для новых социальных форм. Но занятно, что при всем том в глубине своей кальвинизм, как верно подметил однажды Макс Вебер,— он ведь совершенно не про социальность.

Принято считать, что человек Нового времени с определенного момента мучительно ощущал заново открывшееся ему вселенское одиночество и крушение всех привычных мировоззренческих структур. Принято также видеть отражение этого самого ощущения в основном в искусстве, в разнообразных "кризисах гуманизма" — Марло и Шекспир, Микеланджело и маньеризм. Но и здесь, в изначальной реформатской психологии, ведь то же самое — и с какой силой явленное. Нет никого — ни духовника с его советами и требами на все случаи жизни, ни римского папы с его таинственной "сокровищницей сверхдолжных заслуг", ни добрых святых, помогающих кто от зубной боли, кто от грыжи. И даже сам Бог насчет тебя, собственно, все и так решил мириады тысячелетий назад — и ничего тут уже не изменишь. Ты один. Как хочешь, как можешь, так и справляйся.

[Сергей Ходнев]

http://www.kommersant.ru/doc/3202012
Почему из религиозного террора возникли современные конституции
03.02.2017
http://www.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/003/revalyak.jpg
Франсуа Равальяк
Возымел волю исполнить свое намерение и убить Короля ибо Король собирался двинуться войною на Папу и перенести Святой престол в Париж

Школьный учитель из Ангулема Франсуа Равальяк, приблизительно 32-х лет, после двух недель допросов и пыток был четвертован на Гревской площади.

Короля предупреждали: два десятка покушений — не шутки, надо бы осторожнее. Королю предлагали ездить если не в глухой колымаге с маленькими окошками, так хотя бы в новоизобретенной карете с толстенными венецианскими стеклами: покойно, светло, все видно. Но король знай отмахивался. В тот майский день он выехал из Лувра в легкой повозке, почти совсем открытой — верх на четырех столбиках да занавеси.

По дороге в Арсенал застряли на улице Фероннери, там столкнулись телеги. Свита спешилась и начала расталкивать зевак; король отдернул занавеску, выглянул. В этот момент некто высокий и огненно-рыжий ("как Иуда", с омерзением добавляли потом рассказчики) подбежал к повозке, вскочил на спицу колеса и ударил короля кухонным ножом. Как бывает, на несколько секунд все оцепенели от неожиданности. Король успел успокоительно прохрипеть "c'est rien", "это ничего", но за первым неловким ударом последовал второй. Через считаные минуты Генрих IV, король Франции и Наварры, испустил дух.

Убийцу звали Франсуа Равальяк. Мрачно-торжественные протоколы допросов, потянувшихся за событием 14 мая 1610 года, свидетельствуют, что следователи пытались разглядеть за поступком Равальяка заговор. Но тот, несмотря на пытки, повторял, что это было его единоличное деяние, что так он, как ему представлялось, исполнял Божью волю, что иначе бы король пошел войной на папу, а гугеноты вырезали бы католиков. С тем он в нечеловеческих муках (правосудие проявило изрядную изобретательность) и умер на Гревской площади.
http://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/003/KMO_121188_07357_1_t218_202732.jpg
Это было уже второе за четверть века убийство французского короля: последнего Валуа, Генриха III, в 1589 году зарезал юный доминиканец по имени Жак Клеман. Как и тогда, общество незамедлительно стало судить и рядить о том, кому цареубийство было выгодно. Никаких прямых свидетельств того, что за Равальяком (судя по его рассказам об апокалиптических видениях, фанатиком, едва психически сохранным) стояли некие кукловоды, не обнаружено до сих пор. И тем не менее до сих пор выдвигаются версии о том, что это был католический комплот против мирволившего по старой памяти протестантам "доброго короля Анри". И что не обошлось тут без иезуитов, которые, уж конечно, записные любители темных дел.

Общество Иисуса, когда облыжно, а когда и с основаниями, столько раз подозревали в злоумышлениях против правителей, что и не сосчитать. Кажется, последний раз это было — в порядке уже слегка экзотического предположения — после смерти Абрахама Линкольна. Но в первые полтора столетия после Реформации, когда религиозное противостояние доводило взаимную ненависть между как вероисповеданиями, так и целыми государствами до кровавого амока, подозрений было куда больше. Даже и в научной литературе можно встретить уверенную констатацию: иезуиты не стеснялись, открыто провозглашали, что монарха — пусть формально законного, но зловерного — можно и должно умертвить. Раз уж так часто смена религии в государстве упиралась в личный выбор правителя, то нет монарха — нет проблемы. Тут даже есть на что сослаться. Действительно, испанский иезуит Хуан де Мариана в своем трактате "De rege et regis institutione" ("О короле и установлении королевской власти", 1599) писал черным по белому: в качестве крайней меры подданный имеет право убить правителя. И репутация у де Марианы была соответствующая: после убийства Генриха IV его сочинения запрещали в самых разнообразных инстанциях, включая официальный Рим с его "Индексом запрещенных книг", и жгли их на площадях. Чтобы тираноборцам было неповадно.

Стоит ли представлять де Мариану главным идеологом политического террора, зловещим пауком, плетущим в чаду инквизиционных костров сети католического джихада? Нет, не стоит. По всей видимости, это был божий одуванчик, кабинетный схоласт, изучавший в келейной тиши историю и моральную природу общественных явлений (денежное обращение, например) — с небезынтересными поныне результатами и совсем без рабского почтения к политике родного ордена. Книга "О короле..." вообще-то написана для наставления не террористов вроде Равальяка. Они, конечно, знали ее тезисы хотя бы понаслышке, не могли не знать, слишком много было шума. Но де Мариана адресовал свой трактат королю Филиппу III — ну, как очередное "зерцало доброго правителя". Это во-первых.

Во-вторых, утонченную и фундированную теорию цареубийства можно найти не только у тогдашних католиков. Еще прежде де Марианы тему и на ученый, и на публицистический лад развивали протестанты — например, Теодор Беза, библеист и проповедник, питомец Жана Кальвина, свидетель и пламенный участник религиозных войн во Франции в их начале. Или Филипп Дюплесси-Морне, публицист, дипломат, богослов. Идеи сопротивлявшихся королевской власти французских гугенотов, прозванных "монархомахами" ("монархоборцами"), еще долго будоражили радикальные протестантские круги; в сущности, что известное по "Трем мушкетерам" убийство всесильного временщика герцога Бэкингема, что смерть на плахе Карла I — отзвуки их памфлетов.

Данте пришлось сделать вмерзшего в адский лед Сатану трехглавым, чтобы обречь на муки в его челюстях не только Иуду, но и еще двух грешников. И, как известно, это не звероподобные итальянские тираны, не Аттила, не Магомет, а убийцы Юлия Цезаря — Брут и Кассий. И средневековая, и раннеренессансная теория общественных отношений чаще всего исходила из того, что правитель, уж какой есть,— воплощение закона, олицетворение упорядоченности мироздания. Можно его, так уж и быть, порицать, в крайнем случае от него можно сбежать. Но убить его, да еще мнить себя при этом не коварным злодеем (таких-то, конечно, были мириады), а совершителем правосудного деяния — как можно?
http://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/003/KMO_121188_07356_1_t218_201657.jpg
Мемориальная табличка: "Здесь 14 мая 1610 года Король Генрих IV был убит Равальяком"

После Реформации оказалось, что можно. Только не ради анархии и не ради личных амбиций. У монархомахов и с протестантской, и с католической стороны на самом деле получалось, что конфессиональная принадлежность правителя не зовет сама по себе к отмщению. Тот, на кого можно поднять оружие,— это тиран. А тиран, если как следует вчитаться в того же падре де Мариану,— это тот, кто беззаконно отнимает у людей собственность, изгоняет лучших, не желает слушать мудрых советов, лишает людей свободы слова и собраний, безнравственно тратит государственные финансы. И обременяет народ податями без его согласия. Иными словами, есть ужасные дела давно минувших дней — зверские убийства, предотвращенные или нет, правомерные или нет (Генрих Наваррский уж верно не выглядит извергом рода человеческого), кровавые брызги, застенки, вопли жертв на эшафоте. И есть как будто бы в другой вселенной прописанная стерильная конституционная рутина. Но на самом-то деле разве большое расстояние между точкой А и точкой В? Ну шаг. В масштабе 500 лет уж точно.

Все это направление мысли, побудившее Равальяка взяться за нож в видах защиты истинной веры, старалось опираться на старые, освященные традицией максимы из Писания, истории, обычного права. Но привело к таким вещам, которые были против всех обычаев. Исчез мистический блеск вокруг самого звания монарха, мерилом легитимности власти стало, вместо правильно совершенного венчания на царство, благо народа и государства. Через несколько десятилетий идеи монархомахов и особенно де Марианы можно различить в строках "Левиафана" Гоббса, еще позже у Локка, ну а в следующем столетии, конечно, у Руссо в "Du contrat social". Хотя ни штурмовавшие Бастилию буржуа, ни американцы 1773 года, скандировавшие "no taxation without representation", небось, и не помнили, что их лозунги можно возвести к самым черным временам религиозной вражды.

[Борис Колымагин]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30903
27 МАРТА 2017
http://3.3.ej.ru/img/content/Notes/30903//1490574763.jpg
Лютеране, а вместе с ними и другие протестантские деноминации, празднуют 500-летие Реформации. 22 марта в «Президент-отеле» столицы состоялась встреча, давшая старт юбилейному марафону. В течение года во многих российских регионах пройдут конференции, презентации книг, экуменические богослужения, связанные с круглой датой.

Надо заметить, что лютеранство в России является традиционной конфессией. Первая кирха в Москве появилась в 1576 году, спустя несколько десятилетий после религиозной революции. До октябрьского переворота лютеранство было вторым по числу последователей вероисповеданием в Российской империи и насчитывало несколько миллионов верующих, преимущественно немецкого происхождения. Главой церкви являлся сам император.

Известными российскими лютеранами были Михаил Барклай-де-Толли, Витус Беринг, Иван Крузенштерн, Карл Брюллов, Карл Фаберже и многие другие.

После советского погрома и массовой эмиграции российских немцев в постсоветские годы число лютеран сильно сократилось, их общая численность не превышает 150 тыс. человек, а число действующих храмов находится в районе 350.

Все эти сведения содержались в обстоятельном докладе архиепископа Евангелическо-лютеранской церкви Дитриха Брауэра, прозвучавшего на открытии года Реформации.

В выступлении апостольского нунция в РФ Челестино Мильоре акцент был сделан на то, что и протестанты, и католики могут вместе праздновать юбилей и консолидироваться на основе приверженности традиционным ценностям. К таким ценностям представитель Ватикана отнес открытость Божественному слову и «царственное священство» всех христиан.

Депутат Бундестага, уполномоченный федерального правительства Германии Хартмут Кошик порадовался, что католики и протестанты празднуют круглую дату вместе. По его словам, это христианское свидетельство о многообразии в единстве. Политик подчеркнул значимость Лютера для немецкой идентичности. При этом он связал деятельность главного мотора Реформации со свободой и ответственностью.

Историк Николай Сванидзе говорил о политической проекции религии, о том, что география протестантизма связана с республиканской формой правления. А представитель Русской православной церкви иеромонах Стефан (Игумнов) напомнил о нравственном измерении религии.

К сожалению, светские власти были представлены на встрече третьестепенными фигурами. Оно и понятно: общая численность всех протестантов не доходит даже до одного миллиона. Стоит ли заниматься такой мелочевкой? Но, с другой стороны, иудеев тоже не так много, а ведь какие лица посещают их мероприятия!

Да, власть прагматична, и там, где религия не приносит прямых политических дивидендов, она просто-напросто не принимается в расчет.

Однако вернемся к открытию года Реформации в России. Нет, наверное, смысла пересказывать все выступления. Своя изюминка была в словах Михаила Швыдкова, Павла Гусева, Сергея Ряховского. Вспоминались Макс Вебер, написавший замечательный труд об этике протестантизма, Ибсен, Кьеркегор, Бергман. Звучали слова, что Бог один, а провайдеров много. Интересно было. А в конце и начале встречи звучала музыка Мендельсона и Генделя в исполнении камерной капеллы Soli Deo Gloria под руководством Олега Романенко.

Словом, «я лютеран люблю богослуженья». Вот только жаль, что слишком мало их осталось в современной России.

Графика: 31 октября 1517 года, 34-летний богослов Мартин Лютер, дискутируя с папой Львом Х о продаже индульгенций («свидетельств» об отпущении грехов), вывесил на дверях церкви в Виттенберге свои знаменитые «95 тезисов». Основное положение, выдвинутое Лютером, гласило, что человек достигает спасения души (или оправдания) не через церковные обряды, а при помощи веры, даруемой ему непосредственно Богом.

Реформация — событие, которое, без всякого преувеличения, сформировало облик современного мира и до сих пор продолжает оказывать мощное влияние на жизнь миллионов людей. Размышления над событиями такого масштаба могут нас многому научить, особенно в наше время.

31 октября 2017 года - знаковая дата, когда весь протестантский мир будет отмечать 500-летний юбилей Реформации.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3526411
Почему после Реформации случилась революция в банковском деле

Weekend от 19.01.2018, 22:19
Клод де Сомез Не за состояние взимается процент, а за пользование состоянием. Пользование же не есть нечто ничтожное и ни за что достающееся; таковое имело бы смысл, только если бы я дал кому-нибудь деньги с условием, что тот их бросит в реку или потеряет иным способом без всякой себе выгоды

«О ростовщичестве»

Французский ученый кальвинистского исповедания, с 1631 года до своей смерти в 1653 году жил в основном в Нидерландах, где преподавал в Лейденском университете. Был известен сочинениями по классической филологии и античной культуре, изданиями рукописей важных сочинений античных авторов и комментариями к ним. Однако за пределами гуманистической среды особенно популярной оказалась серия его трактатов, посвященных долговому проценту, займам и ростовщичеству.

Деньги, увы, нужны всем — и папам, и королям, и епископам, и императорам, и купцам, и поденщикам; разве что по той причине, что земное богатство почиталось предметом не слишком нравоучительным, художники какого-нибудь XIV века не писали в дополнение к «пляскам смерти» еще и «плясок золота». Ладно уж, можно не собирать себе сокровищ на земле, но все равно попробуй убеги от внезапно возникшей нужды в наличности, если нужно справиться с последствиями внезапного неурожая, заплатить лекарю, достроить собор или снарядить войско — а в сундуке пусто.

Ссуды, конечно, были и в Средние века, как были и всевозможные ростовщики — от старух-процентщиц и стариков-процентщиков до воротил, от которых подчас зависела судьба целых королевств. Проблема только в том, что взимание ссудного процента — пресловутое лихоимство — в формальном смысле строго-настрого запрещалось законами и церковными, и гражданскими.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND_Online/2018/01/19/KMO_088734_02519_1_t218_213502.jpg
Маттеус Мериан. «Еврей с деньгами, или Ростовщик и смерть», 1641 год
Фото: Chris Hellier / Alamy/DIOMEDIA

Ибо, во-первых, сказано: «Не давай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост» (Вт. 23:19). Во-вторых, и Новый Завет, помимо общего скептического отношения к богатству ради богатства, настойчиво говорит: «Всякому, просящему у тебя, дай, и от взявшего твое не требуй назад» (Лк. 6:30) — что уж говорить о том, чтобы требовать еще и проценты. Церковные соборы Востока и Запада, начиная с I Никейского, прямо запрещали ростовщичество сначала духовенству, а потом и мирянам (впрочем, справедливости ради надо сказать, что взимание менее 1% в месяц при этом ростовщичеством не считалось).

Позднеантичные отцы церкви громили промысел ростовщиков не просто на основании одной только библейской буквы: они видели в нем социальное зло. Вот, допустим, Иоанн Златоуст: «Ростовщик обогащается на счет чужих бедствий, несчастье другого обращает себе в прибыль, требует платы за свое человеколюбие, и как бы боясь показаться немилосердным, под видом человеколюбия роет яму глубже». Если же занимающий притом не то чтобы бедствует, то, значит, он просто живет не по средствам и тратится на суетные вещи — так что и он, и заимодавец оказываются на самом деле побеждены одной и той же страстью алчности.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND_Online/2018/01/19/KMO_154161_00964_1_t218_212851.jpg
«Наказание ростовщиков в аду»
Интереснее, впрочем, другое: отстаивая ту глобальную мысль, что христианская этика есть не искусственный моральный конструкт, а только высшее воплощение естественных законов мироздания, богословы, вслед за Аристотелем, решительно утверждали, что ссудный процент — грех против природы. Деньги, говорил Стагирит, существуют ради торговли, исключительно как средство обмена, а в руках ростовщика они противоестественным образом превращаются в предмет собственности, которая существует ради себя самой. Деньги мертвы, а значит, от денег не могут рождаться деньги же, подобно тому, как умножается скот или зерно. В том же духе упрекает лихоимца и Василий Великий: «Земледелец, получив колос, не ищет опять под корнем семени; а ты и плоды берешь, и не прощаешь того, с чего получаешь рост. Ты без земли сеешь; не сеяв, жнешь».

Ростовщик — тот, кто богатеет, не делая ничего, а ведь заповедано в поте лица есть хлеб свой. Наконец, как рассчитывается процент? По сроку, истекшему до возвращения займа. Значит, процент — это плата за время; но время принадлежит всем в равной мере, и торговать им — сугубая несправедливость.

Грациан Болонский, величайший юрист XII века, в своем «Согласии канонов» подытожил многовековой канонический запрет на ростовщичество; Фома Аквинский в трактате «О ростовщичестве» свел все запреты богословские и естественно-правовые. Папы и соборы XII–XIII веков высказывались не менее определенно: взимание процентов — нетерпимое зло, которое должны искоренять светские власти; ростовщики — люди вне закона, которые недостойны погребения в освященной земле.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND_Online/2018/01/19/KMO_154161_00961_1_t218_212911.jpg
Маринус ван Реймерсвале. «Два сборщика податей», 1540 год
Анафемы анафемами, но ростовщики не исчезали: они были нужны — и чем дальше, тем сильнее. Часто указывают, что это ремесло естественным образом должно было переходить в руки евреев — на них-то соборные проклятия не распространялись, да и Пятикнижие гласило: «Иноземцу отдавай в рост, чтобы Господь Бог твой благословил тебя во всем, что делается руками твоими». Но все же никаким евреям (которых, вдобавок, к XV веку изгнали из половины европейских стран) не снились те суммы, которыми оперировали, начиная с XIII века, добрые христиане — прежде всего купцы и менялы сначала Северной, а потом и Центральной Италии.

И как только им не приходилось изворачиваться, чтобы не лишиться своих доходов. Они ссылались на некоторые богословские авторитеты, считавшие, что умеренный процент все-таки возможен и даже не противоречит естественным законам, регулирующим человеческое богатство, коль скоро он — плата за упущенную выгоду, которую заимодавец гипотетически мог бы извлечь, располагай он теми деньгами, которые он дал в рост. Они придумывали секретные соглашения и увертки — например, могла оговариваться некая плата за просроченное возвращение ссуды, которую в указанный срок никто и не собирался возвращать. Но секреты были довольно условны; на ростовщиков показывали пальцем, их торжественно осуждали в проповедях, их изображали в адском пекле в сценах Страшного суда. Как рассуждало одно благочестивое сочинение, они же крадут время, а время — это дни и ночи; день — это свет, ночь — это покой, и, значит, по смерти они не заслужили ни вечного света, ни вечного покоя. Оставалось только раздавать милостыню и жертвовать храмам в надежде на хотя бы конечные муки чистилища.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND_Online/2018/01/19/KMO_088734_02520_1_t218_213512.jpg
«Ростовщик», иллюстрация к «Книге добрых нравов» Жака Леграна, XV век
Фото: PRISMA ARCHIVO / Alamy/DIOMEDIA

Странное в юридическом смысле положение средневековых банкиров оборачивалось еще и тем, что права людей, давших деньги им на хранение, охранялись, в то время как недобросовестный заемщик мог запросто пустить их по миру. Ну не всякий, пожалуй, заемщик, но монарх — запросто. Вспомним, что Столетняя война самым буквальным образом разорила несколько великих банкирских домов Италии: Эдуард III взял у них огромные суммы, а возвращать не стал — и жаловаться было решительно некому.

Даже Лютер, при его не слишком благожелательном отношении к вековой системе католического церковного права, и то поначалу не жалел брани в адрес лихоимцев. Позднее, правда, сменил гнев на милость. Кальвин — тот изначально занял по отношению к треклятому ссудному проценту более благожелательную позицию. Ну а потом все начало меняться на глазах.

В самых разных протестантских краях богословы, правоведы и философы один за другим стали высказываться в том смысле, что запрет взимания процентов необходимо отменить как бессмысленную меру. Хотя бы с теми аргументами, что, скажем, у Фрэнсиса Бэкона: раз уж людям приходится брать и давать взаймы, и люди эти, увы, уж до того жестокосердны, что не желают давать безвозмездно, «то не остается ничего иного, как только разрешить взимание процентов». И наконец, уже в 1630–1640-х годах кальвинист Клод де Сомез, известный под латинизированным именем Клавдий Сальмазий, отвлекшись от штудирования авторов классической античности, выпустит целую серию трактатов на все ту же насущную тему, окончательно похоронивших саму идею неестественности, недозволенности и неэтичности ссудного процента.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND_Online/2018/01/19/KMO_154161_00963_1_t218_212918.jpg
Герард Дау. «Ростовщик», 1664 год
Фото: Louvre Museum

С легкостью отбросив чисто канонические запреты как «предание человеческое» и изящно продемонстрировав, что запреты Писания — на самом деле вовсе не запреты, Сальмазий в не лишенной остроумия манере развеивает и аргументы от естественного закона. Деньги бесплодны, говорите? Но бесплоден и лежачий больной, а все же врачу он служит источником честного дохода. «Одно бесплоднее больного: это мертвец. Но и он, однако же, не бесплоден для гробовщиков…» И далее: «Отчего натура здания, которое я, сторговавшись, сдам в наем, более плодоносна, чем натура монет, которые я ссужу в рост?» Бесплодные деньги — это те, что лежат праздно и не приносят никакой прибыли; сами по себе они — тоже в своем роде товар, за пользование которым их владелец так же вправе назначать цену, как булочник за свои хлебы. Сальмазий написал эти слова в стремительно богатевшей Голландии, где ростовщиков и так никто уже не почитал за зачумленных. Но одно дело старые добрые ростовщики, а другое дело банковские капиталы новейшего калибра, актуальная экономическая теория и общемировой финансовый рынок — все это, по сути, только после трактатов Сальмазия и начало формироваться по-настоящему.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3488615
Почему ошибки одного-единственного папы изменили историю Европы

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №43 от 15.12.2017, стр. 34
Лев X Всевышний даровал нам папство — будем же им наслаждаться!
Слова, по преданию, сказанные Львом X при избрании на папский престол

Сын правителя Флоренции Лоренцо Медичи. В 1513 году в возрасте 37 лет избран папой. С именем Льва, щедрого покровителя искусств, связаны римские успехи Рафаэля и расцвет наук и литературы в апостольской столице. В историю Реформации он вошел как папа, отлучивший Лютера от церкви. Умер в 1521 году.

Такого Рим, наверно, со времен Ганнибала не видывал: в 1514 году посол португальского короля Тристан да Кунья привез в дар папе Льву X белого слона по кличке Ганнон. Корпулентный понтифик, отличавшийся грацией вполне под стать этому животному, обрадовался подарку как ребенок. Дрессированный слон стал его любимой игрушкой и украшением его празднеств, для Ганнона построили вблизи перестраиваемой базилики Св. Петра прекрасное жилище. Когда заболевшего слона убили горе-врачи, прописавшие ему бочонок слабительного, перемешанного с толченым золотом, отчаянию Льва не было границ. Животное похоронили с великими почестями, выкопав огромную могилу прямо в Бельведерском дворе апостольского дворца и воздвигнув памятник, украшенный фреской Рафаэля и эпитафией пера самого папы. Вся Европа, конечно, потешалась.

В физиономии его на знаменитом Рафаэлевом портрете есть какое-то купеческое довольство, но вкусы Льва X, в миру Джованни Медичи, на самом деле выдавали в нем одного из утонченнейших людей эпохи. Иначе, в сущности, и быть не могло. Сын Лоренцо Великолепного получил самое блистательное образование, которое только было доступно в 1480-е: над этим потрудились главные светила медичейской гуманистической вселенной — Марсилио Фичино, Анджело Полициано, Джованни Пико делла Мирандола. Отец предназначал его для церковной карьеры едва ли не с рождения — Лоренцо, хорошо знавший, как неприятно иметь кровного врага очередным понтификом, дальновидно решил продвинуть Медичи в ряды римской "черной знати".
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/043/KMO_121188_07934_1_t218_221709.jpg
Рафаэль Санти. «Слон Ганнон», около 1514 года
С помощью посулов и взяток он добился того, что престарелый папа Иннокентий VIII возвел Джованни в кардиналы (хотя и до поры до времени in petto), когда мальчику было всего тринадцать. А потом выхлопотал для сына ворох богатых епархий и аббатств, чтобы юный кардинал — который между тем даже на момент избрания папой еще не был рукоположен даже в священники — мог ни в чем себе не отказывать. Это оказалось тем более кстати, когда после смерти Лоренцо взбудораженные проповедями Савонаролы флорентийцы изгнали Медичи из республики — и то был первый случай на памяти нашего героя, когда популярный проповедник, призывающий грешную и погрязшую в роскоши церковь к реформам, произвел изрядную смуту. Что немаловажно, смута эта продолжалась недолго, всего несколько лет, и это наверняка оставило кардинала Джованни, в конце концов торжественно вернувшегося во Флоренцию при общем ликовании, в убеждении, что такие реформационные беспорядки — вещь неприятная, может, в каком-то смысле и неизбежная, однако не фатальная. Если правильно себя вести — глядишь, как-нибудь само рассосется.

Фраза насчет папства как удовольствия, возможно, на самом деле прозвучала не совсем так бессовестно, когда в 1513 году Джованни надел тиару римского понтифика. Но в наслаждениях он действительно знал толк — пускай образ папы Льва X как совсем уж невоздержанного и развратного не то язычника, не то безбожника в серьезной степени создан протестантскими полемистами и их учеными последователями XVIII-XIX веков. Всю молитвенную и богослужебную набожность, которую от него требовал его сан, он демонстрировал, может статься, и без горячности, но неукоснительно. Любил пиры, любил комедии, любил шутов, но главные его страсти были все-таки более одухотворенного рода. Он обожал поэзию, сам писал изящные латинские вирши и осыпал благодеяниями стихотворцев — как писал Буркхардт, "едва ли во всей истории Запада встретится государь, которого, при столь явном недостатке поэтически ярких событий в его биографии, так прославляли бы на все лады, как Льва X". Обожал и музыку — и приближал к себе главных виртуозов своего времени. Неслучайно по его воле среди росписей Рафаэлевых станц были не только сюжеты, деликатно прославлявшие самого Льва на материале житийных и исторических событий, доказывавшие зримое единство церкви земной и церкви небесной и грозившие карами покушавшимся на церковное богатство (последнее — это "Изгнание Илиодора", конечно). Там был еще и Парнас, где под видом Аполлона папа велел изобразить, как считается, одного из придворных музыкантов.
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/043/KMO_088734_02491_1_t218_221709.jpg
Джорджо Вазари. «Избрание Джованни Медичи папой римским»
Фото: DIOMEDIA / Fine Art Images

Но что он был изнеженный и безынициативный рохля, совершенно ничего не смысливший в политике,— это неправда. Он собирался не менее решительно перекроить карту центральной Италии, чем Александр VI Борджиа, и тоже в семейных интересах. Его племянник Лоренцо (один из тех двоих Медичи, которые, в общем-то, только тем и славны, что их гробницы изваял Микеланджело) должен был стать владыкой Пармы, Пьяченцы, Феррары и Урбино. Кроме приобретения урбинского герцогства, понтифик в этих намерениях не очень преуспел, но зато получилось выстроить важный стратегический союз с Францией, у которой на итальянские земли тоже были свои виды. И тот же самый Лоренцо-младший, получив руку родственницы французского короля, стал потом отцом Екатерины Медичи — будущей супруги Генриха II и матери последних Валуа.

И у себя дома Лев тоже был вполне способен на решительные и притом неглупые действия. Все в том же 1517 году вскрылся заговор кардиналов, которые подкупили папского лекаря Верчелли: тот должен был пропитать ядом турунду из корпии, с помощью которой он врачевал геморрой его святейшества. Лев, не растерявшись, умело вел следствие, но в конце концов простил виновных кардиналов, убедившись, что они едва ли объединятся снова. Вернее, не простил. Просто предложил откупиться от казни чудовищными, разорившими их суммами — что они и были вынуждены сделать. В папских сундуках вечно было пустовато, а траты были огромны. Ладно пиры, но превратить Рим, который еще несколько десятилетий назад был убогим и опасным провинциальным городком, в мировую столицу, в новый центр Ренессанса — это очень дорого. А могущественного транснационального банка, как у его отца, у Льва под рукой не было. Отсюда, как известно, и та самая кампания по усиленной продаже индульгенций, которая спровоцировала Лютера.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/043/KMO_088734_02490_1_t218_210050.jpg
«Мартин Лютер сжигает буллу Льва X», XIX век
Фото: Granger / Diamedia

Но со всем его умом он так и не смог сделать из движения Савонаролы правильных выводов. Реформа — или хотя бы какие-то демонстративные шаги в сторону реформы — была делом настоятельным, но Лев отказался принимать даже показные меры в этом направлении; теоретически можно было воспользоваться для этого тихо и бесславно прозаседавшимся вселенским собором (Пятым Латеранским), который созвал еще его предшественник Юлий II, но Лев попросту закрыл собор за считаные месяцы до появления Виттенбергских тезисов. Ну да, он, прождав несколько лет, издал целых две буллы по поводу Лютера, одна осуждала положения тезисов, другая отлучала от церкви самого реформатора. Что стало с этими буллами — известно: Лютер грозился их пустить на подтирку, но в итоге просто сжег при всем честном народе. И то сказать, время все-таки было уже явно не то, когда грозная булла могла повергнуть в страх даже самых могущественных монархов, не говоря уже о докторах богословия. Многим ранее один из предшественников Льва издал аналогичный документ, анафематствовавший Лоренцо Великолепного, но Флоренция даже ухом не повела; в Венеции в аналогичных случаях светские власти просто запрещали публиковать буллу — и дело с концом. Нужна была изрядная наивность, чтобы рассчитывать на успех все того же образа действий в куда более нервной ситуации Германии конца 1510-х — начала 1520-х. Может быть, в запасе у папы и были замыслы более продуктивные, которым только скоротечная болезнь и смерть в 1521 году помешали исполниться, но время в любом случае уже было упущено безвозвратно. И понадобилось множество бедствий и унижений, чтобы папство осознало всю цену этого промедления — страшно высокую цену, которой, впрочем, было куплено великолепие римского Возрождения.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3481811
Почему социальное бунтарство принимало форму стихийного протестантизма

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №42 от 08.12.2017, стр. 28
Дмитрий Тверитинов Приступает и уступает и всячески мастерит, дабы тому, что с кем-нибудь говорит, приятен был, и таковым понравием так одарен, что едва равного ему обрести можно
Из свидетельских показаний о Дмитрии Тверитинове, 1714 год

Выходец из тверской стрелецкой семьи, в 1692 году переехал в Москву, где освоил ремесло лекаря. В 1710-е годы оказался под судом как руководитель кружка вольнодумцев, отвергавший церковные догматы. Несмотря на требования церковных властей сжечь его как еретика, отделался заключением и ссылкой.

Счастливая Германия: хотя все сходятся на том, что у Лютера были предшественники в лице Уиклифа, Гуса, да хотя бы и Эразма, никто не сомневается в том, что сам основоположник Реформации — фигура автохтонная и самостоятельная.

Другое дело наши еретики, по крайней мере позднего Средневековья и раннего Нового времени (а о более ранних нам и подавно сложно судить). Стригольники XIV века, пестрые сообщества XV столетия, которых разом припечатали как "жидовствующих", ересиархи Башкин и Косой, произведшие в Русской церкви смущение в молодые годы Ивана Грозного,— они кто? Свои — или только трансляторы, более или менее прилежные, чужих идей, протореформационных и реформационных? Сколько чернил потрачено на эти споры, особенно по поводу жидовствующих и Башкина со товарищи, и не сосчитаешь.

И, самое главное, любой вывод можно рассматривать сообразно вкусам и воззрениям исследователя — и как благоприятный, и как неблагоприятный. Еретики XV-XVI веков нахватались идей у чужестранцев — и это хорошо, вот, мол, и Московская Русь не осталась отделенной от тех общественных процессов, которые сотрясали и западноевропейское христианство; получается пусть с огромным количеством оговорок, но некое туманное подобие единого интеллектуального пространства. Но это же и плохо: не дает, значит, проклятый Запад нам жить, экспортирует свою вольнодумную заразу. Еретики сами до всего додумались (хотя, возможно, какой-то чужеземный звон и слышали) — и это хорошо, было у нас, значит, самобытное движение умов. И это же плохо: они порождены глубоким невежеством и отсутствием просвещения, христианского и секулярного; к тому же додуматься-то они, может, и додумались, но никакой массовости не стяжали.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/042/KMO_154161_00938_1_t218_000456.jpg
Николай Неврев. «Петр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым», 1903 год

Удобнее всего, конечно, соотносить с Реформацией смуту 1550-х годов, вскрывшуюся благодаря доносу протопопа Благовещенского собора на боярского сына Матвея Башкина. Башкин, придя к священнику на исповедь, начал вместо покаяния выкладывать совершенно неортодоксальные соображения насчет обязанностей духовенства и вообще церковного устроения. Ознакомившись с доносом, митрополит Макарий ужаснулся, последовал церковный суд, и Башкина заточили в Иосифо-Волоцком монастыре, где тот в конце концов признался, что "злое учение принял он от литвина Матюшки оптекаря да Ондрюшки Хотеева, латынников". Это не совсем добровольное показание и рассматривают обыкновенно как важное свидетельство того, что через западнорусские земли протестантские идеи проникали в Московское государство; и мало того что проникали, еще и находили сравнительно широкий отклик — в связи с делом Башкина есть глуховатые упоминания о подозрительно смахивающих на протестантские крайности взглядах "заволжских старцев".

С другой стороны, выявленный благодаря показаниям Башкина другой ересиарх, Феодосий Косой, не просто отрицал необходимость церкви, таинств, иконопочитания и вообще всей внешней обрядности, но и существование Троицы — и даже утверждал, что нет веры правой и неправой, что ни немцы, ни татары в своем богопочитании не заблуждаются. Для заемного реформационного мейнстрима это все-таки слишком радикально; сам Башкин в догматическом смысле до таких геркулесовых столпов не доходил, но все же в той самой исповеди, так перепугавшей церковные власти, он тоже говорил не о каком-нибудь оправдании верой, а о совершенно других вещах. Христос велел нам возлюбить ближнего своего, сетовал он, "а мы-де Христовых рабов у себя держим"; это был вопрос социальный, протест против состояния личной зависимости, и сам подсудимый в своем хозяйстве эту зависимость истребил: "У меня-де что было кабал полных, то-де есми все изодрал, да держу своих добровольно".

Но вот, казалось бы, случай совсем чистый, изрядно документированный и показательный. На дворе не 1550-е, а 1710-е, зенит царствования Петра I. Завязка — опять донос: префект Славяно-греко-латинской академии пожаловался на кощунства одного из учеников Стефану Яворскому (митрополиту Рязанскому и местоблюстителю патриаршего престола: до учреждения Синода еще далеко). В Преображенском приказе под пытками юный кощунник оговорил ученого лекаря по имени Дмитрий Тверитинов — тот, мол, "люторские ереси" проповедует и на торгу, и среди учеников академии.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/042/KMO_154161_00936_1_t218_000457.jpg
«Казнь еретиков». Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI век
Тверитинов действительно совершенно не стеснялся демонстрировать свое вольнодумие; выглядел он при этом не экзальтированным бунтарем-проповедником, мастером стращать и зачаровывать толпу, а вежественным и интеллигентным полемистом нового, европейского склада. Удивительного в этом мало: в чужих краях Тверитинову бывать не пришлось, но учился на лекаря он в Немецкой слободе, у аптекаря Иоганна Грегори (сына того самого пастора Грегори, который в свое время помогал царю Алексею Михайловичу устраивать придворный театр с барочными "действами"). Учение его не разрозненные тезисы, пламенные или туманные, а отчетливая система, хотя не списанная с какого-нибудь немецкого пособия, а выработанная самостоятельно. Тверитинов завел тетради, в которые сотнями делал выписки из Библии, сводя их по занимавшим его темам, и так, от Писания, у него и получалось, что призывать святых негоже, почитать иконы и мощи — идолопоклонство, посты и прочее традиционное благочестие — суетные "предания человеческие".

В общем, он не обинуясь наговорил достаточно, чтобы его можно было подвести под грозную первую статью Соборного уложения, которая повелевала "того богохулника обличив, казнити, зжечь". Но тут, на счастье Тверитинова, в дело вступили накопившиеся взаимные претензии между властью светской и властью церковной в лице Стефана Яворского, который уже вышел у царя из доверия. Сначала дело вольнодумного лекаря дошло до Сената; после разбирательства вышел царский указ, который констатировал, что по "освидетельствованию духовному" за Тверитиновым "противления церковным догматам не признано", о чем и надлежит объявить во всеуслышание.

Это совершенно не удовлетворило митрополита Рязанского, и он инициировал новое расследование с новыми допросами и новыми свидетелями, которые еще раз подтвердили: да, Тверитинов над иконами смеется и утверждает, будто "святые по смерти ничего не чувствуют и себя не знают". Дело осложнилось тем, что сторонник и родственник Тверитинова, Фома Иванов, будучи отправлен на покаяние в Чудов монастырь, пришел там в исступление и порубил топором икону святителя Алексия. Тут уж, за явным составом преступления и нераскаянностью отщепенца, Стефан Яворский потребовал казни — и Фому Иванова сожгли в срубе.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/042/KMO_154161_00937_1_t218_000456.jpg
Титульный лист «Камня веры», 1749 год

У царя это вызвало явное неудовольствие, и, как можно понять, вовсе не из соображений гуманности. Яворский, которого возвысил сам Петр, видевший в ученом украинце потенциального помощника в деле церковных реформ, во-первых, оказался связан с консерваторами, группировавшимися вокруг злополучного царевича Алексея. Во-вторых, Петру казалось, что, нападая на Тверитинова, митрополит целит на самом деле в протестантов вообще и в тех "люторов", которых приблизил к себе сам царь. И Петр едва ли ошибался; Стефан, написавший по горячим следам после дела Тверитинова антипротестантский трактат "Камень веры", оказался самым авторитетным противником идей Реформации в духовной среде петровского времени. Это выглядело в глазах царя тем менее симпатично, что систему аргументов Стефан подчистую заимствовал у папистов — у кардинала Беллармина, если точнее; сам Петр Алексеевич, может статься, этого и не заметил бы, зато наверняка заметил его новый любимец — Феофан Прокопович, стараниями которого вплоть до 1740-х годов "Камень веры" запрещался несколько раз как книга "вредная".

Паны дерутся — у холопов чубы трещат; Тверитинов стал заложником схватки между двумя ветвями государственного православия, латинствующей и протестантствующей, но видеть в нем самом записного протестанта на общераспространенный западный манер едва ли обязательно. Нравственная свобода, не ограниченная никакими привычными авторитетами, была для него важнее; именно поэтому он совершенно не принимал лютеровского учения об оправдании верой, предопределении и первородной порче человеческой природы. А образцом устройства религиозных дел считал — сильно идеализированную, увы — ситуацию 1710-х, долгожданную вольницу веры и совести: "Ныне у нас повольно всякому, кто какую веру изберет, в такую и верует".

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3475059
Почему Мартин Лютер не только церковный реформатор

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №41 от 01.12.2017, стр. 34
Мартин Лютер Они доктора? Я тоже. Они ученые? Я тоже. Они пишут книги? Я тоже. И без скромности скажу: я умею толковать псалмы и пророков. Они же этого не умеют. Я умею переводить. Они — нет
«Послание о переводе», 1530 год

Богослов, проповедник, ученый монах-августинец, сложивший с себя обеты, композитор и публицист. Человек, ставший инициатором общеевропейской Реформации и одновременно оказавший основополагающее влияние на секулярную немецкую культуру Нового и Новейшего времени.

Веками церковь запрещала мирянам читать Библию самостоятельно и переводить ее на общеупотребительный язык, но вот пришел Лютер и программным образом наконец-то сделал Писание доступным для масс. Так мы обычно себе представляем одно из главных достижений Реформации — хотя удобная простая формулировка, как это часто бывает, вытесняет за скобки довольно много частностей. Что до 1517 года никто и никогда не переводил Библию с латыни на простонародные языки — это, конечно, неправда; прецеденты бывали, и давно, и по всей Европе. На уровне не административно-полицейском, а богословском в их появлении ничего предосудительного не было: в конце концов, и блаженный Иероним, переводивший Писание на общеизвестную в IV веке латынь, делал это ради того, чтобы сделать священные тексты максимально доступными. Но и социальной значимости не было тоже, что именно по немецкой ситуации особенно заметно. Первые попытки перевести Библию на германские наречия относятся чуть ли не ко временам Карла Великого — что там, даже в период между изобретением книгопечатания и выступлением Лютера вышло как минимум 14 печатных немецких переводов.

Однако, во-первых, это были переводы с латыни, с все той же Иеронимовой "Вульгаты", что вряд ли удовлетворяло человека образованного: по-латыни и так могли читать сравнительно многие, а вот сравнить перевод Иеронима с древнееврейскими и греческими первоисточниками — это уже сложнее. И с тех пор, как Лоренцо Валла чисто филологическими методами разоблачил великую фальшивку "Константинова дара", которым средневековое папство оправдывало самые заветные свои притязания (немецкий перевод трактата Валлы, кстати, Ульрих фон Гуттен выпустил в том самом 1517 году), санкция многовекового церковного авторитета уже не могла предотвратить нервозных мыслей: а вдруг в оригинале есть какие-нибудь упущенные нюансы? а вдруг мы не так читаем слово Божие?

Во-вторых, единого нормативного "немецкого языка", понятного всем от Альп до Северного моря, в разрозненных имперских землях, тяготевших к разным культурным центрам и к разным языковым и культурным традициям, попросту не существовало. Лютер же, еще в 1520-м обратившийся с воззванием "К христианскому дворянству немецкой нации", хотел действовать именно что в общегерманских масштабах, рассчитывал, что переведенное слово Писания, взвешенное на весах и его собственного благочестия, и беспристрастной учености, будет внятно в любой точке Германии для всех — от князя до поденщика.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/041/KMO_154161_00912_1_t218_012105.jpg
«Библия, сиречь полное Священное Писание по-немецки», 1534 год
И вот, сидя в Вартбургском замке, где курфюрст Фридрих Мудрый укрыл его от имперской опалы, в декабре 1521 года Лютер сначала берется за перевод Нового Завета (по изданному совсем незадолго до этого Эразмом Роттердамским греческому тексту) — и оканчивает его в невероятные одиннадцать недель. В сентябре следующего года выходит его печатное издание с гравюрами мастерской Лукаса Кранаха. Ветхий Завет, ради которого Лютеру (хоть и изучившему древнееврейский по грамматике одного из первых великих европейских гебраистов Иоганна Рейхлина) приходится задействовать несколько ученых помощников, отнимает гораздо больше времени — с особенно сложными по поэтике книгами вроде Исайи и Иова команда изрядно мучается, выдавая иногда всего по несколько переведенных стихов в день. Наконец, в 1534-м виттенбергский печатник Ганс Люфт выпускает том, озаглавленный (с орфографией того времени) "Biblia, das ist die gantze Heilige Schrifft Deudsch" — "Библия, сиречь полное Священное Писание по-немецки". Который немедленно стали переиздавать в других городах, так что к моменту смерти Лютера совокупный тираж его Библии составлял, как думают, порядка 500 тыс. экземпляров — как бестселлер своего времени ее при таких цифрах попросту не с чем сравнивать.

Переводческая наука с ее сводом принятых правил еще не существовала; Лютеру фактически пришлось ее изобрести, раз уж нужно было примирить и филологическое почтение к языковой природе первоисточника, и неизмеримо важную смысловую ценность, и удобство восприятия. Но пришлось также сконструировать новый язык. За основу было взято делопроизводственное саксонское наречие на основе верхненемецкого диалекта, Meissner Kanzleisprache; однако если простоту некоторых новозаветных текстов передать было несложно, то ближневосточная цветистость иных ветхозаветных книг требовала выбора. Чему следовать, привычной логике латинского перевода? Или букве масоретского текста со всей подчас необычностью словоупотребления?
https://im5.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/041/KMO_088734_02457_1_t218_224958.jpg
«Мартин Лютер читает Библию со своими последователями», 1534 год
Фото: DIOMEDIA / Classic Stock

Отвечая в своем неподражаемом бранчливом стиле критиковавшим его перевод "папистским ослам", Лютер высказался исчерпывающе: "Не следует спрашивать у латыни, как нужно говорить по-немецки <...> но следует спрашивать об этом у матери семейства в доме, у детей на улице, у простого человека на рынке, глядеть на их уста, когда они говорят, и по этим образцам переводить — и тогда они это поймут и заметят, что с ними говорят по-немецки". Конечно, сам стиль у Лютера совсем не уличный, не базарный. Конечно, есть у него и искусственные буквализмы, как, например, во второй главе Бытия, где в Синодальном переводе Адам говорит о Еве: "она будет называться женою, ибо взята от мужа". Следуя за древнееврейским, где вместо "мужа" и "жены" — однокоренные "иш" и "иша", Лютер пишет: "Man wird sie Maennin heissen" — "она будет называться мужчиницей/человечицей". Конечно, он чуть правит жгуче важный, едва ли не самый жизненный для его учения стих Нового Завета (Рим. 3:28 — "ибо мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона"), вставляя слово allein ("только"), так что получается совсем уж безусловное оправдание одной верой. Но в основном его перевод — текст, выдающий руку не только педанта-переводчика и не только церковного реформатора со своей повесткой дня, но и большого литератора с невероятной языковой интуицией.

Именно поэтому Библия Лютера — не только веха церковной истории, но и веха лингвистическая и литературоведческая, сравнимая с творчеством канонизировавших тосканское наречие ренессансных поэтов Италии. За сто лет вот этот "Deudsch" Лютерова перевода превратился в язык общегерманской словесности, во внеисповедную образцовую классику, на которой воспитана вся та великая немецкая литература, которую мы знаем,— тут буквально как с Пушкиным и литературой русской.

Можно добавить к этому заложенную лично Лютером музыкальную традицию немецкого протестантизма, из которой можно вывести и Баха, и Брамса, и Берлинский филармонический оркестр,— и вот, казалось бы, закончен портрет культурного героя. Запальчивого, не всегда предсказуемо перескакивающего от радушия к омерзению, от мудрой одухотворенности к кликушеской истерике, но гениального. Что делать — как говорил о нем Гейне, "тот самый человек, который умел ругаться, как рыбная торговка, бывал по временам деликатен, как нежная девушка".
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/041/KMO_154161_00910_1_t218_012051.jpg
Иоанн Кохлеус. «Семь голов Мартина Лютера», 1529 год
Но тот же Лютер в XIX столетии стал еще и символом германского единства, не только национального, но и государственного — чаемого и наконец обретенного в 1871 году. Разумеется, это на первый взгляд странно: даже объединенный рейх, при всей влиятельности протестантских земель во главе с Пруссией, все равно моноконфессиональным не был и быть не мог. Саму историческую ситуацию 1520-х годов, когда одни князья Лютера поддерживают, а другие нет, и ничего с этим не поделаешь, можно рассматривать как благородное самостоянье человека; однако общенародного порыва государственного строительства в ней нет и в помине, а есть только мечта об уютно-центробежном существовании всех этих курфюршеств и герцогств.

Но мыслители немецкого романтизма, фактически создавшие само новоевропейское понятие нации и национальности, поневоле приходили к тому, что нацию определяет язык — и тогда создатель общенародного языка и есть некоторым образом творец нации. Если до 1806 года хотя бы призрачным стержнем германского единства был император Священной Римской империи, то потом, за его отсутствием, нужно было отыскать фигуру вождя, которую можно было бы противопоставить Наполеону. Пробовали воспевать Арминия-Германа, легендарного предводителя германских племен, разбившего при Августе войска Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу. И все же только Лютер с его истинно немецким изводом христианства оказался той персоной, которая примиряла всех: пока одни его именем удалялись в приватные дела благочестия, другие были уверены, что идея "всеобщего священства" должна привести ко вполне определенному политическому выводу — к созданию доброго национального государства, которое так хорошо справляется с физическими и нравственными нуждами граждан, что церковь в нем и не очень-то нужна.

[Александр Чаусов]

https://topwar.ru/128780-lyubov-papy-rimskogo-k-kutezham-vylilas-v-stoletie-zhestochayshih-voyn.html
4 ноября 2017

Ровно 500 лет назад началась Реформация, расколовшая Католическую церковь и ставшая одним из важнейших событий в истории Европы. За Реформацией потянулась длинная череда кровавых конфликтов, радикально изменивших весь западный мир. Расположенной на востоке России довелось сыграть в этом собственную роль, причем с весьма неожиданной стороны.

Общеизвестно, что Реформация была начата августинским монахом Мартином Лютером с распространения «95 тезисов», которые он, по легенде, прибил к воротам церкви в Виттенберге. Историческая правда несколько скучнее, чем этот красивый образ – Лютер послал свои тезисы, направленные на «очищение» Церкви (как его понимал сам богослов), епископу Бранденбургскому и архиепископу Майнцскому.

Пятьсот лет спустя, говоря о теологии Лютера, историки обычно указывают на его протест против индульгенций как «меркантильной составляющей». Но Лютер опровергал и богословские принципы, по которым выдача бумаг об «отпущении грехов» стала возможной, и авторитет папы римского, и авторитет самой Церкви.

Однако разговор о Реформации стоит начинать не с Лютера, который взял свои богословские идеи отнюдь не с «потолка», а с 1379 года, когда оксфордский профессор и теолог Джон Виклиф писал сочинения о том, что абсолютная власть и авторитет папы не соответствуют духу Евангелия, а спасать свои души люди должны не с помощью Церкви, но с помощью Библии. Именно поэтому он перевел Новый Завет на английский язык, а три года спустя добрался и до церковных таинств. В частности, выступив против догмата о преосуществлении даров, согласно которому хлеб и вино во время причастия превращаются в тело и кровь Иисуса Христа.

Еще через двадцать лет эти идеи и сочинения вдохновили чешского священника Яна Гуса, который стал лидером национально-освободительного восстания. Несмотря на то, что в итоге Гуса сожгли как еретика, его идеи оказались весьма живучими, а обида чехов на папу в итоге привела к тому, что номинально католическая Чехия является самой атеистической страной Европы.

Что же касается «просветления» Лютера, важнейшим фактором стало то, что он состоял в ордене августинцев. Именно блаженный Августин в свое время заложил основы «доктрины предопределения», умаляя фактор свободы воли человека, – в итоге эта доктрина стала одной из основных в протестантизме. Парадоксальным образом все тот же Августин заложил и основы католичества, задав предпосылки к «филиокве» – догмату о Троице, который в 1054 году расколол единую христианскую Церковь на католиков и православных.

Но вернемся к Лютеру. Еще одной «точкой невозврата» стал визит молодого проповедника в Рим в 1511 году. Современники утверждают, что он «был шокирован нравами духовенства, царящими в Риме». Но нужно понимать, кто именно тогда возглавлял католиков. Это был папа Юлий II – личность, прямо скажем, незаурядная, всецело отдававшая себя политике и централизации власти. Именно ему Ватикан обязан своим корпусом швейцарских гвардейцев, которые во времена Юлия II были полноценной папской армией. Этой армией понтифик не стеснялся командовать лично, непосредственно присутствуя на полях сражений.

Эти мирские дела не лучшим образом сказывались на моральном облике духовенства. К тому же политические интриги и военные кампании Юлия II требовали денег, а деньги он добывал, обкладывая все новыми податями «церковных крестьян и земли», в том числе и на родине Лютера.

В 1513 году Юлий II умер, став первым папой, тело которого забальзамировали. На престол взошел Лев X, он же Джованни Медичи – понтифик, до избрания не имевший священного сана. Это была еще более одиозная личность, чем его воинственный предшественник. Фактически Лев X вел себя как сугубо светский правитель с неуемной тягой к развлечениям. Балы, театры, оргии и прочие «милые сердцу понтифика» радости приняли такой масштаб, что вскоре казна Рима была полностью опустошена. По некоторым данным, новый папа тратил за год вдвое больше, чем составляли доходы Римской церкви. Подати в ее пользу постоянно росли, но транжире на папском престоле не хватало и этого.

В октябре 1517 года Лев X выпустил буллу о продаже индульгенций в целях «оказания содействия построению храма св. Петра и спасения душ христианского мира». Этот всемирно известный собор начали возводить еще в 1506-м, но все ресурсы папа, как уже было сказано, умудрился промотать. В этом сложно не разглядеть своего рода иронию. Апостолу Петру Христос в свое время сказал: «И Аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ей». На практике именно из-за строительства главного храма в честь своего «главного» апостола католики претерпели один из самых масштабных расколов в своей истории.

Чашу терпения Лютера переполнило то, что основанием для коммерческого подхода к грехам была объявлена «избыточная святость» католических святых, которая аккумулируется в Церкви. Со своей стороны, Церковь может «раздавать» эту «избыточную святость» всем желающим, чтобы они, например, не попали в чистилище. Параллельно Лев X одобрил создание католических банков, которые, помимо прочего, давали деньги в рост. В общем, степень лицемерия зашкалила настолько, что Лютер не мог смолчать.

Вместе с индульгенциями он «выкинул» из догматики и само понимание христианской святости, и почитание икон, и церковную иерархию, и мистику таинств, оставив sola Scriptura – «только Писание» и изрядную долю антисемитизма, но это уже другая история.

Реформация привела к Тридцатилетней войне, к глобальным потрясениям в Европе, к кардинальным изменениям западного мира, а также к контрреформации с ее жесточайшими гонениями на протестантов. И Россия сыграла в этом довольно интересную роль.
https://topwar.ru/uploads/posts/2017-11/1509758613_martin-luter-500-let-reformatsii-2017-b.jpg
Первые лютеране попали в Русское царство в качестве немецких пленных. Уже в 1550 году Иван Грозный обратился к датскому королю, чтобы тот прислал ему книгопечатника. Выбор пал на Ганса Бокбиндера, который захватил с собой не только Библию, но и книги с изложением лютеранского богословия. Так состоялся первый диалог лютеран и православных на тему вероисповедания. Другое дело, русское духовенство лютеранского вероучения не оценило, а Максим Грек написал по этому случаю трактат «Против лютеран – слово о поклонении Святым Иконам».

Не оценил учение бывшего монаха-августинца и константинопольский патриарх Иоасаф II, к которому в 1573 году приехала лютеранская делегация. Однако от полемики иерарх Вселенской церкви уклонился, попросив больше не писать ему о доктрине, а писать «о дружбе».

Несмотря на неприятие лютеранства православными, Иван Грозный дал добро на постройку в России первой лютеранской церкви, а к концу царствования Михаила Романова в Москве насчитывалось уже более тысячи лютеранских семей.

Многие исследователи отмечают, что и при Иване Грозном, и при Борисе Годунове, и при первых Романовых протестантам жилось в России лучше, чем в любой другой европейской стране.

Необходимо оговориться, что лютеранам под страхом смерти было запрещено миссионерствовать в среде православных и обращать их в свою веру. Но история Реформации и лютеран – это в том числе часть истории России, поэтому нынешний юбилей для нашей страны не совсем уж чужой.

Диалог между лютеранами самых разных деноминаций (такова уж судьба протестантских церквей – постоянно дробиться на все новые и новые течения) продолжается и поныне. Православные от подобных дискуссий тоже не уклоняются. Понятно, что между «русскими» и «немцами» (в свое время эти слова употреблялись в России как синонимы православных и лютеран) существует огромное количество канонических и догматических разногласий, но ничто не мешает им вести диалог, например, в социальной или культурной сфере. И даже надеяться на большее.

«Обычно, когда лютеране говорят о попытках межцерковного диалога с православными церквями, первым делом вспоминают слова самого Лютера, сказанные на Лейпцигском диспуте 1519 года о «греческих христианах минувшего тысячелетия, которые не были под властью римского первосвященника, – рассказал газете ВЗГЛЯД лютеранин и специалист по истории лютеранства Виктор Сухотин. – Первые попытки контакта с Православием были предприняты еще при жизни Лютера через общину венецианских греков, но успехом не увенчались. В 1559 году, за год до своей смерти, преемник Лютера Филипп Меланхтон передал через православного диакона Димитрия в Виттенберг письмо патриарху константинопольскому Иоасафу ІІ «Великолепному». Никакой реакции на него со стороны Константинополя не последовало, и следующий контакт между церквями состоялся только в 1573-м. Несмотря на неудачу той переписки, она имела большое значение как для лютеранской, так и для православной догматики – и ни у православных, ни у лютеран, ведущих межцерковный диалог в наши дни, позиция патриарха и тюбингенских богословов не считается окончательным разрывом между церквями».
Автор:
Александр Чаусов
Первоисточник:
https://vz.ru/society/2017/10/31/893096.html

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3472388
Почему в борьбе английского короля с пуританами родились принципы классического мужского костюма

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №40 от 24.11.2017, стр. 40
Карл II Король объявил вчера в Совете свое решение установить манеру одеваться, которую он никогда не переменит. Не совсем понимаю, каким образом, но это научит дворянство рачительности, и это хорошо
Из дневника Сэмюэла Пипса, 8 октября 1666 года

Король Англии с 1660 года (номинально — с момента казни его отца Карла I в 1649 году) до своей смерти в 1685 году, с именем которого связана эпоха свободных нравов и расцвета искусств, пришедшая на смену конфессионально окрашенным строгостям кромвелевской республики. Восстановил в правах консервативное англиканство, но на смертном одре тайно принял католичество.

Как известно, закоперщиками английской Реставрации были вовсе не англикане-ортодоксы, возмущенные одиннадцатилетним засильем пуритан, и уж тем более не запуганные отщепенцы-католики. Нет, это были прежде всего сами пуритане, которым восстановление монархии нужно было для конфессиональных надобностей. Они порушили епископальное устройство, дали церкви взамен старых, еще тюдоровских установлений изрядную свободу — но им же эта свобода и вышла боком: вместо чаемого кальвинистского единообразия в Духе и Истине явилось небывалое множество сект и деноминаций. С которыми новый король (а значит, и наконец-то новый глава церкви Англии) авось разберется как следует.

Кого они получили вместо безупречного объединителя — тоже все знают. Короля доброго, безалаберного и гомерически распутного, тороватого покровителя угнездившихся при дворе отъявленных либертинов, по-детски тянущегося ко всему нарядному, веселому, зазывному. Конечно, при нем торжественно вернулись епископы. Конечно, постные и никакой приятности в обхождении не сулящие пресвитерианские нравы оказались не к месту. И новая церковная реформа восстановила англиканские порядки. Те, кто не был с этим согласен, подлежали извержению из рядов духовенства; как будто ради пущей обиды дедлайном для этого самоопределения выбрали черную-пречерную для реформатского сознания дату — День св. Варфоломея 1662 года, 190-летие Варфоломеевской ночи.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/040/KMO_088734_02448_1_t218_104143.jpg
Джон Лич. «Вечерний прием во времена Карла II», 1850 год
Фото: DIOMEDIA / Universal Images Group

Пуритане, которых с этого момента стали звать "нонконформистами" или "диссентерами" (то есть в любом случае несогласными), были возмущены, как и их даже умеренные сторонники. Возвращение какого-никакого, но хоть протестантского церковного устройства — это еще полбеды. Но король открыл театры, эти ужасные блудилища, и даже разрешил, вопреки всякой благопристойности, играть женщин — женщинам. Он выписывал для своего увеселения всяких бездельников с континента. Наконец, его двор тратил непристойные суммы ради того, чтобы одеваться точь-в-точь как гадкие паписты, окружающие молодого тирана, правящего Францией. Это не только безбожно, но и антинародно, антигосударственно, в конце концов.

Насчет одежды эту массовую ярость, в которой много даже не ханжества, а просто недоумения, понять, кажется, легче всего. Французский мужской костюм конца 1650-х и начала 1660-х годов странным образом производит впечатление безудержной барочной избыточности и некоторой кургузости одновременно. На нижнюю рубашку — еще одна, широченная, а на нее иногда другая, чулки тоже в два слоя, поверх и так свободных панталон — совсем уж юбкообразные и тоже короткие ренгравы с обильной бахромой; сверху — намеренно куцеватая курточка, из-под которой обильно и буйно выпрастывается рубашка, и широкий воротник. И все это в кружевах и лентах, все капризничает и переливается, фестончики, все фестончики; ни одной внятной линии, никакого намека на архитектонику.

Это за рабское служение католическим модам, за их латинское женоподобие, за подражание антихристу-Людовику, говорили проповедники, карает нас Бог. И действительно: на пятый год после того, как Карл II был провозглашен королем, в 1664-м, началась крайне непопулярная война с Голландией. В 1665-м — чума. В 1666-м, страшном тремя апокалиптическими шестерками, в Лондоне приключился Великий пожар.
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/040/KMO_154161_00903_1_t218_104204.jpg
Хендрик Данкерт. «Королевский садовник Джон Роуз преподносит королю Карлу II ананас», 1675 год
Через месяц после пожара, когда зловерных французских блудников не винили разве что в том, что они лично поджигали английскую столицу, Карл принял трудное решение. Это был не просто очередной закон против роскоши, каких со Средневековья повсюду выходило немало, и всюду мода находила лазейку для все новых, уже неподзаконных излишеств. Нет, королевский эдикт вводил принципиально новый стандарт — и даже принципиально новый фасон — придворной одежды. Это и мало, и много, учитывая, что к тому моменту всем было понятно: при любых законах люди стараются подражать придворному наряду — уж как могут. Самое важное — это была (так, по крайней мере, все были тогда убеждены) самобытная костюмная инновация, призванная именно что порвать с французским диктатом.

Речь шла о том, что мужчинам при дворе отныне полагалось носить вест — приталенное и облегающее одеяние, застегивающееся спереди, с полами до колена или чуть выше, выглядящее наконец-то вполне рационально и пристойно. Поверх надлежало надевать распашную верхнюю одежду: иными словами, вест — это то, что в стандартном мужском костюме XVIII века (и в нашем нормативном словоупотреблении) стало камзолом. Причем весь этот ансамбль предлагалось кроить не из импортного бархата или шелка, а из старого доброго английского сукна. Наряду с национальным производителем потрафили и пуританскому вкусу, потому что одежда эта, хоть и украшавшаяся бантами и лентами, должна была быть смирных темных тонов.

Современники расходятся относительно того, где же именно король и его советники подсмотрели идею веста. Джон Ивлин утверждал, что он увидел этот предмет одежды на некоем венгерском дворянине во время своих путешествий по Европе. Другие предположили, что придворным запал в душу становой кафтан русского посла. Третьи — и их было большинство — считали вест ориентальной штучкой, то ли персидской, импортированной в Лондон стараниями дипломата-авантюриста Роберта Ширли, то ли турецкой. Но занятно, что в любом случае все версии сходятся на мотиве экзотики, который звучит достаточно мощно для того, чтобы конкретные географические подробности отходили на второй план. Венгрия, Московия, Персия — для Северной Европы XVII века это все немножко азиатчина, и она, с одной стороны, не то чтобы очень благонадежна в смысле моральных обертонов. Главные ориентальные "скрепы", которыми упивается хотя бы тот же театр английской Реставрации (а вполне возможно, что именно театральные костюмы были "эскизом" будущего камзола),— роскошь, пышность, взбалмошность и сластолюбие. С другой стороны, тут чалма опять выходила симпатичнее, чем папская тиара. Чужестранную одежду в этот момент казалось возможным приспособить к скромным, набожным и патриотичным нравам, а вот развратные галльские тряпки — видимо, уже не очень.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/040/KMO_088734_02450_1_t218_195116.jpg
«Король Карл II играет в „охоту на мотылька”, пока Голландия атакует английский флот, стоящий на верфях, 1667 год». «Иллюстрированная история Англии Касселла», 1873 год
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Казалось бы, велика важность — перелицовка придворного костюма, но это оказалось чуть ли не главным событием в истории европейской мужской одежды со времен входа штанов во всеобщее употребление. Новинку немедленно переняли во Франции — хотя находятся и те, кто считает, будто это "король-солнце" был настоящим автором идеи, а Карл просто надул подданных, выдав им очередной писк французской моды за акт патриотизма. Есть и те, кто примирительно полагает, что оба монарха просто одновременно ухватили носившийся в воздухе тренд.

Карл думал, что введенный им в октябре 1666 года стандарт будет вечным. Разумеется, в частностях он ошибся. Носить английское сукно — это действительно на века стало для многих поданных британской короны (да, впрочем, и не только) своеобразным манифестом приверженности правам и свободам, в том числе и религиозным. Но пуританские темные тона в любом случае быстро вышли из употребления, до самого XIX века уступив место самому невероятному чередованию общеизвестных и вновь изобретенных оттенков. Да и покрой менялся тоже.

Но сам принцип — он ведь не менялся. Есть штаны, короткие ли, длинные ли, есть верхнее одеяние, полы которого, правда, укорачивались и укорачивались. И есть пресловутый вест — у которого в середине XVIII века пропали рукава, а полы тоже укорачивались, пока наконец не появился нынешний жилет. А с ним и классическая "тройка", представлением о надлежащей (то есть темной) расцветке которой мы обязаны опять-таки английским щеголям, но уже романтической эпохи. Часто говорят, что денди времен Браммела черными фраками наводили на себя бонтонную чайльд-гарольдовскую угрюмость. Однако, вполне бунтарским образом вводя в моду — супротив попугайности тогдашнего придворного дресс-кода — цвет скорби и мудрости, они еще и напоминали о тех временах, когда любители черных одежд окоротили королевские притязания плахой и топором.

[Евгений Чернышёв]

https://topwar.ru/128781-mat-kapitalizma-protestantskoy-reformacii-500-let.html
6 ноября 2017
https://topwar.ru/uploads/posts/2017-11/1509628762_1.jpg
31 октября исполняется 500 лет с того дня, когда молодой немецкий профессор теологии Мартин Лютер (1483 - 1546) вывесил свои 95 тезисов на дверях Замковой церкви в Виттенберге, критикуя практику индульгенций и вообще католическую церковь. Именно с этого события принято отсчитывать начало того процесса, который позже назовут Реформацией и который положил начало возникновению нового идеологического течения – протестантизма. Несмотря на то, что протестантизм, в отличие от централизованного католицизма, сразу же распался на множество сект, он оказал определяющее влияние на историю Европы и задал вектор ее развития на столетия вперед. Протестантизм наиболее полно выразил дух "новой Европы", а протестантская этика – дух капитализма. Подробнее – в материале Накануне.RU.

Протест против индульгенций в католической церкви

Формальной причиной протеста Лютера стала распространенная практика индульгенций. Обычно считается, что это было отпущение грехов за деньги. Это не совсем так. Чтобы понять подоплеку этого вопроса и суть протестантизма уже как социально-политического явления, нужно принять во внимание понимание жертвы Христа. Если в православии акцент падает на спасении человечества от власти греха и смерти, то в католицизме жертва Христа видится прежде всего как искупление. Таким же образом строилась и духовная жизнь верующих, которые должны были искупать свои грехи собственными же заслугами. Бог понимается как судья-искупитель, взвешивающий на "весах правосудия" грехи и заслуги человека. Поэтому личное спасение в католицизме нужно как бы выкупать у Бога. Для этого, а также в целях обогащения католической церковью было введено понятие "сокровищницы заслуг Христа и святых", из которой за пожертвования церковь наделяла верующих этими "плодами искупления". Фактически же происходила продажа "заслуг святых", которыми можно было "заслониться" перед Богом, перевесить свои грехи и избежать за них временной кары (см. катехизис католической церкви, пп. 1471-1473).

Едва ли простой народ отдавал себе отчет в этой казуистике, а вот деньги нес охотно, особенно после начала строительства нового Собора св. Петра в начале XVI века, когда индульгенции стали одним из главных источников его финансирования. В результате человек получал индульгенцию, и все это виделось просто как отпущение грехов за деньги. С социальной точки зрения во многом это так и было.

Лютер восстал против этой порочной практики, выдвинув иное понимание смерти Христа – как оправдания. "Грехи верующего – настоящие, будущие, а также прошлые – прощаются, потому что покрываются или сокрываются от Бога совершенной праведностью Христа и поэтому не используются против грешника. Бог не хочет вменять, записывать наши грехи на наш счет (характерное введение коммерческого термина в богословие, – прим.авт.), а вместо этого рассматривает как нашу собственную праведность праведность Другого, в Которого мы верим", – писал он.

Таким образом, новое течение сделало это догмой: человек уже оправдан. Это имело громадные социальные и политические последствия.

Частное становится выше общего

В самом названии "протестантская Реформация" заключен весь пафос нового течения, ставшего идеологическим основанием Нового времени, эпохи модерна. Это реформа через протест. То, что сегодня кажется очевидным, является продуктом протестантизма. Если в средневековой Европе недовольство человека своим положением требовалось преодолевать через совершенствование самого себя (разумеется, в рамках католической традиции), то эпоха Реформации совершила фундаментальный переворот. Отныне недовольство на индивидуальном уровне стало требовать переделки церкви, общества и государства.

Была совершена духовная революция: частное было поставлено выше общего. Именно общее отныне должно преобразовываться под частное, индивидуальное. Экстериоризация запросов индивида на все общество стала догмой. Меня что-то не устраивает – виновато общество и государство. У протестантов вначале была виноватой католическая церковь, но очень быстро это распространилось и на государство. Протестантизм принес совершенно особое понимание традиции – как бессмысленной регламентации, препятствующей индивидуальному успеху. Традиция стала восприниматься как пустой и ненужный обряд, излишние предписания, без которых индивиду вполне можно обойтись. Индивид со своими интересами стал в центр философии.

"Я не возношусь и не считаю себя лучше докторов и соборов, но я ставлю моего Христа выше всякой догмы и собора", – написал Лютер.

Индивидуализм стал духом новой эпохи, которая во многом продолжается до сих пор. Немецкий социолог Макс Вебер (1864 - 1920) указывает, что именно протестантизм стал идеологической базой зарождавшегося капитализма. Протестантская этика стала "духом капитализма". Именно поэтому протестантизм нельзя рассматривать как исключительно религиозное течение.

Капитализм

"Капитализм – это исключительная вера в то, что деятельность самого гнуснейшего подонка, движимого наиболее низменными мотивами, каким-то образом окажется на благо всем", – сказал знаменитый английский экономист Джон Кейнс (1883 - 1946). В католицизме такой веры возникнуть не могло, это требовало рождения новой веры. Протестантизм же не просто отверг веру. Он отверг именно старую (католическую) веру, но породил новую, которая во всей полноте порвала с традицией, объявив ее пережитком прошлого, и поставил в центр индивида, который напрямую, "без посредников" обращался к Богу. Это мнение популярно и в настоящее время: зачем человеку "посредник" с Богом в виде Церкви? Однако посмотрим на этот вопрос так.

Католическая церковь имела имперский проект организации европейского общества, в котором общее, каким бы оно ни было, было важнее частного. Протестантизм решительно отринул это, поставив индивидуальный интерес превыше всего и отвергнув вообще всякую традицию. В ХХ веке порожденный этим капитализм обнаружил следующее преимущество в живучести перед социалистическим проектом: он наиболее полно отвергает традицию и общий проект, т.е. проект для всех. Он стал проектом для наиболее успешных, для избранных, "богоизбранность" которых подтверждалась материальным положением, которым не нужны "посредники" с Богом. Преуспел – значит, ты лучше тех, кто беднее, и ближе к Богу.

И социализм, и капитализм являются продуктом модерна. Но индивидуалистическую логику модерна полнее и последовательнее выражает именно капитализм. Социализм же отчасти обращается к традиционным установкам на соборное начало, которые воспринимаются как препятствия на пути "прогресса".

Все это было бы лишь голой теорией, если бы в конце ХХ века через это не прошел советский народ. В позднесоветское время была очень популярной идея о том, что экономике (а значит, людям) следует просто дать возможность самой определять, что нужно, а что нет. Так прокладывалась дорога к идее невидимой "руки рынка". И сказать, что она только навязывалась сверху, нельзя. Люди тоже шли в этом же направлении, поскольку мышление в духе модерна наиболее последовательно реализуется в логике протестантизма и капитализма. А оно уже было заложено в программе КПСС, взявшей курс на "удовлетворение растущих материальных потребностей советского человека", что не могло полноценно реализоваться в СССР. Был поставлен мещанский критерий, близкий отдельному индивиду, но губительный для страны в целом. В результате индивидуальное недовольство было разрешено разрушением целого – всей страны. В СССР была реализована протестантская логика: недоволен индивид – виновато государство.

"Современность" как детище протестантизма

В этой парадигме, кажущейся самоочевидой, мы живем до сих пор. Она является детищем протестантизма. И в той мере, в какой мы усваиваем мышление модерна, мы также являемся детьми протестантизма. В частности, протест против Церкви имеет именно протестантское происхождение. Протестантизм порвал с претензией католической церкви на проект общества, в конечном итоге отделив ее от государства. Это положение, также ставшее частью почти всех конституций, практически заставляет помещать себя в контекст западноевропейской истории, которая была навязана как универсальный путь развития всего человечества. По этой же причине протестантская по своему происхождению идея "прав человека" считается общечеловеческой.

О новой вере протестантизма можно сделать несколько неожиданных суждений. Упоминавшаяся цитата Кейнса о капитализме как вере очень выразительно отражает подоплеку того мышления, которое затем стало называться научным. Это связано со следующим обстоятельством. В эпоху средневековья в Европе властвовала физика Аристотеля, которая носила исключительно качественный характер. Аристотель радикально разделял физику и математику, считая первую учением о самостоятельном и подвижном, а вторую – о несамостоятельном и неподвижном. По этой причине применение математики к объяснению сущности явлений было немыслимо: физика носила качественный и описательный характер наблюдаемых явлений. Однако с XVI века, особенно с Декарта, Галилея и других, к объяснению мира начинают применяться математические конструкции умозрительного характера. Абстрактные построения начинают пониматься как наиболее предпочтительные.

Только в этих условиях могла возникнуть вера в то, что максимизация собственной выгоды ведет к оптимизации всего общества. Это чисто математическое положение. (При этом в теории систем известно, что система, состоящая из оптимальных частей, в общем случае не является оптимальной.) Так математизация естествознания отразилась на обществознании. Поскольку это мышление позже стало называться научным и противопоставляться другим видам познания мира, то протестантизм стал социологическим выражением духа научного мышления. Неслучайно именно из протестантских стран вышло наибольше число нобелевских лауреатов. Укажем еще на некоторые исторические последствия протестантского переворота.

Дорога к европейским революциям

В протесте Лютера и других реформаторов уже усматриваются лозунги свободы, равенства и братства, под которыми будет сокрушена французская монархия. Например, требование свободы касалось перевода Библии на национальные языки, чтобы люди всех стран могли ее свободно читать сами, а не полагаться на толкования католических священников. Ватикан же стоял на том, что единственным богослужебным языком должна быть латынь, малопонятная европейцам того времени. Интерес папства был очевиден – держать в своих руках контроль над толкованием Писания и духовной жизнью верующих. По этой причине в среде реформаторов возник протест против католических священников как "посредников" между Богом и человеком, мешающих непосредственному обращению к Богу через молитву и чтение Писания. И по сей день протестанты стоят на том, что человеку достаточно только самому читать Писание и понимать так, как он хочет. Повторим, что это популярное сегодня мнение возникло в Европе. На Руси такой проблемы никогда не стояло, поскольку уже в IX веке Библия была переведена Кириллом и Мефодием на старославянский язык.

Требование братства было направлено против чрезмерной регламентации католического общества, где церковь подчиняла себе государство. Протестанты хотели уйти от этого законничества и жить в духе древних христианских общин. (Стоит все же отметить, что католическая церковь в течение веков скрепляла всю европейскую цивилизацию, раздробленную на множество княжеств, герцогств, королевств и т.д.)

Требование равенства, возникшее в протестантизме, касалось поставления епископов. Поскольку в христианстве нового епископа могут рукоположить только два епископа, то, отринув католическое духовенство, протестанты столкнулись с проблемой: откуда взять своих епископов? И они стали выбирать и поставлять их самой общиной. То есть епископ стал просто выборной должностью, а апостольское преемство было отринуто в угоду самоуправлению общины. Сакральное было принесено в жертву политическому. Но вместе с этим была навсегда отринута иерархия, т.е. священноначалие, и вместо нее появилось новое, современное издание демократии, в корне отличавшейся от древнегреческой. В то же время это понимание демократии касалось только "своих". Протестантское по происхождению государство США демонстрирует этот подход очень убедительно. Все можно выбрать. Вопрос сводится к тому, кто и как это будет делать. Следует признать, что США очень преуспели в создании этих механизмов "прямой демократии", которая не такая уж прямая, да и не совсем демократия в смысле народовластия. Как же получилось, что в протестантизме, призывавшем к истокам, возникли "избранные"?

Три версии протестантизма – три социально-политические модели

Один из идеологов Реформации Жан Кальвин (1509 – 1564) утверждал, что посмертная судьба человека предопределена Богом. А кого Бог предопределил ко спасению, можно установить уже при жизни на основании материального благополучия, которое стало критерием праведности. Богатый и успешный – молодец, Бог его спасет. Мы ведь видим, что он уже при жизни достиг успеха, а значит, Бог ему благоволит. Здесь еще присутствует ссылка на Бога, но жажда наживы постепенно стала самодостаточной ценностью, без всякой связи с посмертной судьбой души. Кальвинизм стал матрицей буржуазного либерализма, который стал рассматривать католическую церковь как препятствие обществу преуспеяния и превознес индивидуальное начало. Он распространен в англосаксонском мире, Голландии, Швейцарии, меньше – в других странах Европы.

Параллельно с этим в протестантизме возникла идея равенства всех людей перед Богом, но воплощенная уже на земле в особой социальной модели. Ожидая скорое наступление "последних времен", эти общины исповедовали полное социальное и имущественное равенство и возврат к первоначальному райскому состоянию человека. Они считали, что началась новая эра – эра Святого Духа, в которой все люди будут жить в братстве и равенстве. Большое влияние на это движение оказали идеи средневекового итальянского философа Иоахима де Флора (1132 – 1202), а в период Реформации реализованы проповедником Томасом Мюнцером (1489 - 1525), основавшим в Тюрингии религиозную коммуну своих последователей – анабаптистов. Позже эти идеи подхватили социалисты-утописты Шарль Фурье (1772 - 1837), Анри Сен-Симон (1760 - 1825), а затем Карл Маркс и его последователи. Так идеи анабаптистов перекочевали в Россию и отчасти воплотились в русском социализме. В Европе же анабаптисты были разгромлены и сохранились только в разрозненных сектах. Этим можно объяснить, почему русские либералы имеют на Западе системную поддержку, а русские коммунисты – нет. Причина в том, что анабаптисты там не выжили.

Третьим направлением стало собственно лютеранство. Оно укрепилось как идеология германских князей, которые с самого начала оказывали Лютеру максимальную поддержку, рассматривая это как обоснование собственной политической независимости. Религиозный подтекст здесь стал второстепенным, уступив первенство идее военно-государственного устройства. Это легло в основу политической системы Пруссии в XVIII – XIX вв., где национальное государство стало самоценностью.

Таким образом, в трех направлениях Реформации без труда угадываются истоки трех базовых политических моделей, характерных для XX века: кальвинизм стал предтечей либерал-капитализма, анабаптизм – социализма и коммунизма, а лютеранство – национально-государственных режимов. На Россию в большой степени оказали влияние второе и третье направление. Анабаптизм был отчасти воплощен в социализме, а лютеранство – в самой идее независимой и сильной в военном отношении России, ведь в XVIII веке многие российские правители имели немецкое происхождение. Да и Петр I, к счастью, привез из Европы в большей степени именно лютеранский взгляд на государство. Этим объясняется его одновременное и подражание Европе, и стремление к политической независимости от нее.

Что же касается кальвинизма, то к настоящему времени он выродился в идеологию "прав человека", которой оправдываются любые преступления. Он в полной мере реализовал идею Лютера о том, что праведник спасается только верою. "По причине этой веры во Христа Бог не видит греха, который все еще остается в нас. Бог вменяет грех не в грех, даже хотя это действительно грех", – писал Лютер. Точно так же "цивилизованный мир" при поклонении "правам человека" готов оправдать любой грех.

Преодолеть конфликт православия и социализма

Реформация кардинально изменила Европу и мир. Ее влияние на Россию также стало огромным. В частности, социализм, пришедший из Европы и имеющий изначально протестантское происхождение, наложился на православный культурный код русского народа, вызвав конфликт с Церковью. Сторонники социализма считают, что они воплощают христианские идеалы, и отчасти в этом правы, но нельзя также забывать о том, что эти идеалы восходят к протестантизму. Этим вызван исторический конфликт социалистов и православных в России. И те и другие воодушевлены мессианской (не мещанской!) идеей России, но понимают ее по-разному в силу различной богословской подоплеки. Этот пример хорошо показывает, как из будто бы отвлеченных богословских вопросов со временем вырастают политические противоречия. Может быть, в год 500-летия Реформации это и должно стать для нас главным выводом из нее. Если Россия и сможет преодолеть внутренний конфликт мировоззрений между православными и социалистами (коммунистами), то, только разобравшись в том, где они исторически изначально расходятся.
Автор:
Евгений Чернышёв
Первоисточник:
https://www.nakanune.ru/articles/113392/

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3461207
Почему предтеча Реформации испугался ее

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №39 от 17.11.2017, стр. 44
Эразм Роттердамский Я всегда по какому-то необъяснимому врожденному чувству отвращался от сражений и всегда предпочитал выступать на более свободных полях муз, чем сражаться врукопашную
«Диатриба, или Рассуждение о свободе воли»

Священник, гуманист, богослов, публицист, признанный ученейшим человеком своего времени. Огромный диапазон его сочинений охватывает и поэзию, и сочинения по педагогике, и филологические исследования, и трактаты по теологии и христианской этике. Но более всего известны, во-первых, его сатира "Похвала глупости", а во-вторых, полемика с Лютером, в которую он был вынужден с неохотой вступить.

"Всему, чего требует Лютер, я учил сам, только не столь резко и не с такими крайностями",— пожалуй, не без обиды вывел в письме к Цвингли Эразм Роттердамский, надежда учености позднего Ренессанса, один из первых "граждан Европы", человек, дружбы которого все государи домогались так же ревностно, как это будет разве что с Вольтером два с лишним века спустя. Он кривил душой только самую малость: действительно, кто же высмеивал алчность, лень и невежество духовенства так же язвительно, как Эразм, кто же еще так настаивал прежде всякого Лютера на свободе религиозной совести и на необходимости, вооружившись всеми достижениями просвещенного ума, освободить христианское благочестие от налипших на него заблуждений и злоупотреблений. И это Эразм, посягнув на священный авторитет латинского перевода Библии, смело исправил перевод Нового Завета — и был при этом так убедителен, что именно его изданием Нового Завета пользовался Лютер в своих собственных переводческих трудах.

Казалось, что рано или поздно они должны объединиться. Сам авторитет "князя гуманистов" значил многое, и дружелюбная переписка с обласканным могущественнейшими князьями светилом, которая по жанру своему была обречена на публичность, могла придать Лютерову делу дополнительный вес.

И Лютер, героически отложив запальчивость и известный эгоцентризм, пишет в 1519 году письмо Эразму, которое даже с поправкой на принятые в гуманистических эпистолах расшаркивания, кажется чуть ли не самым заискивающим текстом, который вышел из-под пера реформатора. Он риторически интересуется: "Есть ли такой человек, которого до глубины сердца не занимал бы Эразм, которого не учил бы Эразм, в котором не царствовал бы Эразм?" Вежливо удивляется тому обстоятельству, что Эразму "из-за этих пустяков с индульгенциями" стали известны его, Лютера, "побасенки". И рекомендуется так: "Знай, что пишет тебе ничтожный брат во Христе, чрезвычайно ревностный и преданный; впрочем, по невежеству своему он не заслуживает ничего, кроме безвестной могилы: о нем не знает ни небо, ни солнце".
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/039/KMO_121188_07887_1_t218_010212.jpg
Альбрехт Дюрер. «Портрет Эразма Роттердамского», 1526 год

Эразм отреагировал учтиво, но сдержанно. Ставки были слишком высоки, слишком напряженно все ждали от него решительного высказывания за или против нового учения. А это стесняло и пугало. Впрочем, пугало и то, что сторонники и противники Лютера расходятся все дальше, и в воздухе начинают звучать угрозы. Эразм пытается все же высказаться, избрав роль не публичного арбитра, а закулисного примирителя: сторонникам Реформации пишет в том духе, что Лютер, да, во многом, наверно, прав, но не нужно же раскачивать лодку. А официальным властям, светским и церковным,— что Лютер, да, во многом, наверно, неправ, но надо разбираться спокойно и с кротостью. Когда Фридрих, курфюрст Саксонский, припер его к стенке прямым вопросом "Что же нам делать с Лютером?", Эразм, поюлив, ответил, что его дело должны разбирать уважаемые и непредвзятые судьи, а до тех пор никаких репрессий затевать нельзя, потому что, дескать, трудно идти против рожна. И тогда Карл V в 1521 году собирает рейхстаг в Вормсе, который ни к какому примирению не приводит: Лютера осуждают, он бросает в лицо "уважаемым и непредвзятым судьям" свое великое "на том стою" и оказывается вынужденным тайком бежать под защиту курфюрста Фридриха.

И только в 1524 году двое оказываются вынуждены уже без всякой куртуазии и без уверток вступить в открытый поединок. Лютер, понятное дело, был зол на то, что "князь гуманистов" так и не бросился на его защиту, но еще больше его злило то, что виделось ему богословской амбивалентностью Эразма, мягкостью и увертливостью, граничившей со скептицизмом: "Слово неопределенное, сомневающееся, речь колеблющуюся надобно выметать железной метлой, сворачивать в бараний рог, выводить под корень без всякого снисхождения". Эразм, в свою очередь, изнывал под грузом морального и политического долга: если уж не высказался против Рима, то давай-ка теперь доказывай его правоту. Может быть, он отделался бы еще дюжиной-другой изящных увещательных писем, но то, что творили по местам толпы новоявленных лютеран, богословствовавших дрекольем и вилами, видимо, окончательно его побудило все-таки взяться за перо.

Даже тут он бравирует миролюбием и разборчивостью: мог бы написать холерический, шумный, сочащийся желчью и переполненный оскорблениями памфлет вроде тех, что так хорошо удавались самому Лютеру. Но нет. Вместо тотальной атаки на Лютера-учителя, Лютера-вождя и Лютера-человека Эразм (хоть и подпустив пару шпилек в адрес тех, "которые отважно заявляют, что у Лютера в мизинчике заключено более просвещенности, чем у Эразма во всем теле, против чего я, разумеется, сейчас возражать не стану") принципиально сосредотачивается на одном-единственном богословском пункте: свободе воли.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/039/KMO_088734_02437_1_t218_002238.jpg
Мартин Лютер на заседании рейхстага в Вормсе
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Это действительно обострившийся в пору Реформации, но старый-престарый вопрос. Официальная доктрина сходилась на том, что человеческая свобода грехопадением повреждена, но не упразднена, а абсолютного предопределения не существует, есть только предведение. Однако схоластическая философия, не без влияния арабских перипатетиков, иногда посматривала на учение об абсолютном предопределении с сочувствием. Не торопясь, правда, с нравственными выводами: речь шла скорее о надморальном законе мироздания, в котором нет места случайному и непредусмотренному, а значит, и действительной свободе.

Лютер эту отвлеченную дискуссию переводит в тот регистр, который для его аудитории имел самое жизненное звучание. Если свободы воли нет (не по космическим законам, а из-за повреждения человеческой природы), если без сверхъестественной помощи человек обречен только грешить даже при добрейших намерениях — то, значит, и все традиционные дела внешнего благочестия бессмысленны, и спасти грешника может только благодать, оправдать же — только вера.

В своей диатрибе Эразм подробно разбирает ссылки на Писание, которые говорят о другом, о том, что произвольно выбирать между добром и злом человек все же способен. И ужасается тем выводам, которые можно сделать из Лютерова учения о том, что мы действуем не по своей воле — а значит, и зло творим тоже по воле Бога. "Какое широкое окно для нечестия откроет бесчисленным смертным распространение этих слов! <…> Какой слабый человек выдержит постоянную и очень тяжелую борьбу со своей плотью? Какой дурной человек будет стараться исправить свою жизнь? Кто сможет решиться полюбить всем сердцем Бога, который создал кипящий Тартар с вечными муками и который наказывает несчастных за Свои злодеяния, будто Его радуют человеческие мучения?! А ведь так истолкуют это многие".
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/039/KMO_088734_02436_1_t218_010212.jpg
Иллюстрации Ганса Гольбейна Младшего к «Похвале глупости»
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Лютер долго собирался с силами для ответа, но, собравшись, не скупился на гневные окрики. "Хмель Эпикура!", восклицает он, "Лукианова зараза!" И сообщает корреспонденту, что в его словах "нет Христа, нет Духа, они холоднее самого льда, и только блеск твоего красноречия скрывает такой порок! Красноречие отняло у тебя, несчастного, страх перед папистами и тиранами, и ты не боишься прослыть вообще безбожником!" Эразмова книжица, мол, "настолько нечестива, настолько богохульна и порочна, что подобной ей никогда еще и не было". Не самый удачный гарнир для аргументов, хотя бы и многочисленных, и подобранных по существу. Эразм замкнулся в раздосадованном молчании; Лютер долго еще говорил друзьям с глазу на глаз, что Эразм этот — бесовская дрянь, клоп, которого раздавить бы, да вони много будет, потом попытался все-таки помириться, но, как можно догадаться, без особого успеха.

Так они и не сошлись, два питомца одной и той же кормилицы ренессансного христианского гуманизма, так уверенные когда-то, что, в сущности, делают — один искусным пером, другой зычными призывами — одно и то же дело. Эразм потом, откровенно признаваясь в трусоватости, говорил, что пользы в его защите Лютера было бы немного: если бы дело дошло до репрессий, то он не стал бы ради истины рисковать головой. Ну и вообще, мол, не всем дано быть мучениками, и разумнее тогда уж правильным велениям папы следовать, раз уж они правильные, а неправильные — как-нибудь терпеть. Слабость одного-единственного человеческого характера — еще не трагедия, но вот крах многолетней уверенности лучших умов континента в том, что всегда можно договориться, что наука, просвещение и отказ от фанатизма приведут ко всеобщему примирению действительно оказался бедой с совсем не академическими последствиями.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3456156
Почему секулярная геополитика перевесила религиозное единство

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №38 от 10.11.2017, стр. 58
Кардинал Ришелье
Если оберегать и чтить пап как преемников св. Петра и наместников Иисуса Христа — долг государей, то это не значит, что они должны уступать папам в их необоснованных претензиях, когда те намереваются расширить свою власть за разумные пределы. Короли обязаны не только уважать тиару первосвященников, но и сохранять могущество собственной короны
Из «Политического завещания»

Первый министр короля Людовика XIII с 1624 до своей смерти в 1642 году, кардинал с 1622 года. В разное время занимал также должности адмирала Франции, государственного секретаря по иностранным делам и по делам войны. Его внутренняя и внешняя политика — в частности, решительная поддержка протестантских стран во время Тридцатилетней войны — вывела Францию в европейские сверхдержавы.

Был некогда такой дряхлый и престранный обычай: некоторые особенно могущественные епископы и аббаты получали право служить мессу (как правило, на Рождество), вооружившись мечом и надев облачение поверх воинских лат. Происхождение этой привилегии несколько туманно, но можно с достаточной долей уверенности сказать, что это нечто самое позднее из Высокого Средневековья, из времен распрей между папством и империей и первых больших споров о природе власти светской и духовной, тех двух мечей, что вручены человечеству.

В те времена прелатов, готовых и вне церковных стен при случае облечься не в "броню праведности", а в реальную амуницию латника, действительно хватало. А вот в XVII веке епископом-воином слывет, почитай, только кардинал Ришелье. Нравы смягчились, амплуа феодального владетеля, вынужденного лично оборонять собственный замок с оружием в руках, их преосвященствам и высокопреосвященствам примерять уже не приходилось. И после Ришелье бывали первыми министрами королевства кардиналы — Мазарини, Дюбуа, Флери; но даже и Мазарини, несмотря на свою вполне военную молодость, все-таки не брался за меч после получения багряной шапки.

Кардинал, осаждающий Ла-Рошель и объезжающий самолично, как простой кавалерист, расположение войск,— эту картинку все прекрасно помнят хотя бы по "Трем мушкетерам", где Дюма, казалось бы, сделал все, чтобы вывести этот военный эпизод с десятками тысяч жертв из разряда малоприятных религиозных конфликтов: мол, к гугенотам в Ла-Рошель стекалось всякое отребье, да к тому же этот порт открывал-де дорогу во Францию англичанам, а как не обозлиться романному Ришелье при мысли о герцоге Бэкингеме.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/038/KMO_088734_02413_1_t218_224221.jpg
Жан Варен. Медаль с портретом кардинала Ришелье, 1631 год
Фото: DIOMEDIA / National Maritime Museum London UK

На самом деле, правда, явились англичане далеко не сразу. Гугеноты, обеспокоенные посягательством на дарованные им покойным Генрихом Наваррским свободы, для начала сами подняли мятеж еще в 1620-м — после двух десятилетий религиозного и гражданского мира и еще до появления Ришелье на посту первого министра. И задумали на манер голландцев создать и оборонять свою собственную республику. Так началась борьба, растянувшаяся на добрых восемь лет, и только в последний год осажденных ла-рошельцев без особого успеха пытался вызволить герцог Бэкингем. Поддерживая, так сказать, протестантских собратьев в борьбе против католического гнета.

Но если вглядеться в детали, то становится ясно, что это все что угодно, только не старая добрая священная война с четкой бинарной оппозицией враждующих сторон по религиозному признаку. Англичане — да, пытались спасти гугенотов. А вот те самые голландцы, которым гугеноты хотели подражать, одолжили французам корабли для карательной экспедиции. Окончательно запутывает ситуацию то обстоятельство, что правительство короля Испании (чью позицию в протестантско-католическом конфликте вроде бы уточнять не надо, но еще ведь испанская принцесса была замужем за королем Франции) тайно поддерживало именно что восставших гугенотов.

И все это на фоне Тридцатилетней войны, которая тоже начиналась с кристально ясного казуса борьбы протестантов за свои права. Но именно Ришелье больше всех потрудился ради того, чтобы она перестала быть войной двух конфессиональных лагерей, войной протестантских держав против держав католических.
https://im7.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/038/KMO_088734_02414_1_t218_224220.jpg
Клод Лоррен. «Осада Ла-Рошели войсками Людовика XIII», 1631 год
Фото: DIOMEDIA / Granger

Возможно, если бы габсбургский альянс Испании и Австрии дополнила бы Франция, быть и Германии, и Европе совсем иной. Но кардинал совершенно не ради защиты чистоты римского учения препоясывался мечом, и средневековый престиж короны Священной Римской империи для него ровным счетом ничего не значил — в отличие от политических выгод самой Франции. И вот он сближается с голландцами — чтобы заполучить союзника на все еще спорной территории Нидерландов и насолить Испании. Поддерживает протестантские кантоны Швейцарии — чтобы опять-таки осложнить положение испанцев в Северной Италии. Наконец, заключает союз с Густавом Адольфом Шведским и осыпает его субсидиями (миллион ливров — для тогда еще не слишком могущественной Швеции это была примерно четверть годового бюджета), чтобы империи пришлось туго на северо-германском фронте.

Воюя с протестантами внутри страны, он, конечно, куда более суров, кто бы спорил. Но тут важна цель этой суровости — он совершенно не собирался ни истребить гугенотов, ни обратить их поголовно в господствующую веру, ни даже объявить протестантизм во Франции вне закона. Гугеноты сравнительно с вековыми прерогативами феодальной аристократии были вещью новой, но при этом плохи для кардинала были ровно тем же — перспективой появления в стране альтернативных центров силы и власти, светской, а вовсе не духовной. Потому и образ действий был выбран столь же решительный, как и в случае заносившихся вельмож, чьи головы летели на плахе, а замки срывались.

Это стратегия политика, не фанатика. Сокрушив могущество французских протестантов, он при этом сохранил в государстве спокойствие и оставил в силе гарантировавший протестантам законные права Нантский эдикт Генриха IV (пусть и изрядно обкорнав его). Одним из заметных демографических следствий Реформации была невиданная массовая миграция протестантов из тех стран и областей, где их преследовали. Но Франция времен Ришелье без этого обошлась, и только многим позже Людовик XIV, отменив Нантский эдикт и обрушив на гугенотов волну благочестивого террора, способствовал тому, что сотни тысяч христиан-реформатов из французских земель рассеялись по Европе и Новому Свету.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/038/KMO_088734_02415_1_t218_193227.jpg
Анри-Поль Мотт. «Кардинал Ришелье во время осады Ла-Рошели», 1881 год
Фото: DIOMEDIA / Universal History Archive

Все это обычно проводят по разряду политэкономии, справедливо выдвигая кардинала в архитекторы французского абсолютизма, предвосхитившего появление Короля-Солнце, который, по Бальзаку, "завершив дело Ришелье, удушит дворянство золоченым шнуром в великом Версальском серале". Однако Ришелье интересен еще и как эмблема того, что Реформация (вернее, сложившийся в Европе по ее итогам политический баланс) фактически сделала невозможной внутриевропейские религиозные войны в средневековом смысле. Да, чисто средневековые предлоги вроде династических прав на тот или иной пограничный кусок земли или религиозного конфликта продолжают бойко употребляться; в риторике времен начала Тридцатилетней войны использовалось и то и другое (спор за Юлих-Клевское наследство, препирательство вокруг небольшой выморочной территории на Рейне, неожиданно оказался чуть ли не главным предвестником большой войны и закончился только спустя годы после Вестфальского мира). Иногда они даже объединялись, как в XVIII веке, когда Франция вынашивала планы вернуть на своих штыках католиков-Стюартов на британский престол.

Но это предлоги — которые оказывались действенными только в том случае, если ими можно было прикрыть абсолютно секулярный и часто вполне бессовестный интерес государства. Даже такое насущное дело, как оборона против оттоманской агрессии, где вопросом была не столько священная война, сколько выживание континента, и то не сложилось; уж сколько общеевропейских крестовых походов против турок задумывали папы, но хоть как-то втягивались в оборонительные и наступательные действия только те, кого османский натиск касался непосредственно. Кто же станет теперь затевать такое дорогое дело, как война, только потому, что папа велел? Папа, даже если чтить его, пусть занимается церковными делами. Ну а государство, даже с католиком во главе, пусть пользуется всеми мечами, какими только можно, по своему собственному усмотрению.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3443027
Почему викторианская Англия грезила о дореформационном Средневековье

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №37 от 27.10.2017, стр. 40
Королева Виктория Английская церковь должна задуматься об опасностях папизма вместо того, чтобы расширять брешь между ней и всеми остальными протестантскими церквами и преувеличивать небольшие формальные различия. Она должна протянуть другим протестантским церквам руку
Из письма Артуру Стенли, декану Вестминстера

Королева Великобритании в 1837-1901 годах, символ политического, экономического и культурного расцвета Британской империи в XIX веке. Пытаясь сохранять в укладе государственной церкви протестантское начало, не смогла противиться влиянию на просвещенные круги римского католицизма и утверждению в Великобритании широкой веротерпимости.

За 63 года ее царствования изменилась не только Англия, которую мы как будто бы знаем лучше всего, Англия кисейных барышень и естествоиспытателей, эксцентриков и обездоленных, славных парков и трущоб, словом, Англия романно-киношная. Изменилась, причем на самом деле столь же радикально, и Англия христианская.

В начале правления Виктории Церковь Англии все еще сохраняла огромные привилегии, унаследованные от XVI, XVII, XVIII веков, и прежде всего незыблемый статус государственной церкви. Которая, так и быть, с грехом пополам мирилась с существованием "диссентеров" и "нонконформистов" (квакеры, методисты, старые добрые пресвитериане и так далее) и не настаивала на том, чтобы католических священников отправлять на эшафот, как при Елизавете и Якове I. Но те, кто отказывался принимать "тридцать девять статей", официальную формулу англиканского исповедания, не могли занимать государственные должности, не могли законно венчаться и хоронить мертвых по своему обряду, да и университетское образование было для них, по существу, закрыто. В 1837 году в Англии было только два университета, те самые, которые вы прекрасно знаете, и в одном из них студентам-неангликанам не давали диплома, а в другой их просто не принимали.

Меж тем квакерские, методистские, пресвитерианские общины XIX века — это не просто масса, но масса в первую очередь городская и, соответственно, умножающаяся пропорционально тому, как росли викторианские промышленные мегаполисы. Учитывая, что эта масса давала к тому же все больше политиков (и вдобавок, как считается, именно ее нравы во многом сформировали викторианскую общественную мораль), неудивительно, что во второй половине столетия диссентеры добыли себе все потребные права. Более того, и католикам перепало: впервые после Марии Кровавой была воссоздана легальная католическая иерархия Великобритании во главе с архиепископом Вестминстерским, да еще и построить прямо в Лондоне собственный храм, уже совершенно не тайный и не домовый, папистам тоже разрешили (и храмом этим стала церковь ораторианцев).
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/037/KMO_154161_00834_1_t218_195216.jpg
Джон Эверетт Миллес. «Портрет Джона Генри Ньюмена», 1881 год
Но это не этюд о том, что протестантская концепция государственной церкви, сама по себе вообще-то довольно узколобая, в определенных социально-экономических условиях превосходно уживается с вероисповедной свободой. Неожиданнее другое — то, что именно в лоне государственной церкви, которой тоже позволяли дышать посвободнее, возникла посреди всего этого прогрессивного благорастворения как будто бы реакционная и как будто бы незначительная поначалу смута, в конце концов совершенно переменившая лицо как минимум одного только англиканства в целом (а косвенно — и уклад некоторых других протестантских церквей).

И до Виктории англиканство, страшно хотевшее с елизаветинских времен видеть себя как via media, средний путь между крайностями католицизма и Реформации, расходилось на "низкую церковь", демократичную, простонародную, недорогую, и более церемонную "высокую церковь" (а еще есть компромиссная "широкая церковь" — самая середка среднего пути). В 1830-е годы, однако, группка так называемых трактарианцев во главе с Джоном Генри Ньюменом и Эдвардом Пьюзи решила посмотреть на вещи иначе. XIX век — столетие Истории, в прошлом чего только ни старались найти, в том числе и истинное христианство, и вот с этим археологическим подходом у трактарианцев получилась знаменитая "теория ветвей": есть древний ствол вселенского христианства, "кафолической церкви", от которого на правах не мертвой лозы, которую нужно отсечь и бросить в огонь, а живых ветвей отходят равноправные православие, католицизм и англиканство. (Прочего протестантизма, как видите, тут нет; мотив очень простой — у англикан сохранилось "апостольское преемство", правильная череда рукоположений, своего рода генеалогия благодати, которую от скромного сельского викария можно аккуратно протянуть до самых апостолов.)
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/037/KMO_088734_02392_1_t218_195218.jpg
«Алмазный юбилей королевы Виктории», 1897 год
Фото: DIOMEDIA / Heritage Images / The Print Collector

Поход трактарианцев был в первую очередь против вольницы либерального христанства и за возвращение англиканской церкви к истокам, то есть к мировоззрению вселенского католицизма. Только во вторую очередь они предлагали в порядке видимого залога этих перемен вернуться к старым, средневековым еще, формам богослужения и покончить с пуританским опрощением, которое англиканской литургике действительно было свойственно; по логике "Книги общих молитв" 1662 года, использование облачений, светильников, ладана (не говоря уже об изображениях) — сущее идолопоклонничество, а вместо пышного алтаря перед молящимися должен стоять простой "причастный стол", сбоку от которого (а не перед ним) помещается священник во время молитвы.

Некоторые из трактарианцев всерьез интересовались православием и даже искали (не без сочувственного отношения российского Синода) соединения с ним. Чаще, впрочем, искания предсказуемо приводили их в лоно Римской церкви — тот же Ньюмен, один из самых знаменитых "конвертантов" века, получил даже кардинальскую шапку. Эти заигрывания широким слоям англиканского духовенства были малопонятны и малоприятны — национальный миф островной державы, под главенством Королевы-девственницы оборонявшейся против злобных и коварных латинян, был слишком могуществен.

Но вот красивое богослужение (и ведь историчное, национальное, так-де добрые англичане столетиями молились) — это была стоящая идея, распространившаяся очень быстро. До такой степени, что в 1870-е годы правительство Дизраэли, оберегая протестантскую чистоту, санкционировало билль, грозивший склонным к невинной литургической красивости священникам реальными тюремными сроками. И сроки бывали. Но кто победил в итоге — это понятно всякому, кто видел телевизионную картинку со свадьбами-похоронами британской королевской семьи. Все, конечно, на свой, английский лад, но притом похоже и на католичество, причем старое, дореформенное; и свечи горят на алтаре, и епископы носят митры.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/037/KMO_154161_00835_1_t218_024639.jpg
Джон Генри Ньюмен, около 1863 года
Это только на первый взгляд очень локальный сюжет. Взаимосвязь стихии романтизма и общественной мысли изучена все еще не так хорошо, как хотелось бы,— разве что по вершкам понятно, что и наши славянофилы, и Вальтер Скотт, и европейские национальные революции 1830 и 1848 года в одном и том же культурно-психологическом контексте укоренены. Романтизм и церковь — тема вроде бы еще менее очевидная; смутно ощущается, что церкви должна быть уготована какая-то заметная роль в героизированном, осмысляемом и воспеваемом национальном прошлом, но, какие выводы из этого следуют, хоть культурные, хоть политические, ответишь не вдруг. Однако в британской эстетике это культурно-стилевое и религиозно-идеологическое сплеталось самым причудливым образом. Сама королева, успешно использовавшая имидж милой добропорядочной буржуазки, хранительницы семейных ценностей (и протестантских основ британского мира тоже), в то же самое время была не чужда каких-то поразительных для второй половины XIX века форм тщеславия: ну что ей, и так владычице четверти земного шара, завидовать тому, что прусский монарх возродил средневековый титул германского императора, а поди ж ты, тоже ревниво провозгласила себя императрицей. Интерес к формам средневекового искусства, который жил в английских условиях и тогда, когда на континенте просвещенные умы брезговали готикой, именно на Британских островах постоянно менял обличья — вплоть до прерафаэлитов, Уильяма Морриса и Рескина. И это у нас неорусские стили, тесно связанные с церковной архитектурой прежде всего, можно было подверстать к теории официальной народности без задней мысли; в Англии за церковной готикой маячили призраки Рима и гадкой для либеральных викторианских правительств феодальной косности. И все же эстетизированное Средневековье побеждало и в массовом, и в официозном спросе, а прогресс тут только помогал — подобно тому как инженерные, сталелитейные и прочие технологические успехи помогли архитектору Пьюджину построить великую неоготическую вампуку Вестминстерского дворца.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3435622
Почему ради торжества новых религиозных идей ломался старый бытовой уклад

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №36 от 20.10.2017, стр. 38
1522 Ульрих Цвингли
Я не желаю иного судьи, кроме Писания, ибо оно проречено Духом Божиим; ни один человек не судья моим тезисам, и скорее опрокинется земля, чем вы опровергнете один из них, ибо они — Слово Божие

Из протоколов цюрихского диспута 1523 года

Ганс Аспер. «Ульрих Цвингли», 1549 год
Основоположник Реформации в Швейцарии. Ровесник Лютера. В 1518 году стал священником цюрихского собора, где незамедлительно стал проповедовать на реформационные темы. За последовавшие несколько лет добился победы своего учения не только в Цюрихе, но и в ряде других кантонов. Погиб в 1531 году во время начавшейся войны с католическими кантонами. Его последователи к концу столетия слились с кальвинистами.

У швейцарской Реформации, как у Реформации Лютеровой, немецкой, тоже есть почитаемая, датированная, общепринятая точка отсчета, такое событие, прежде которого, получается, католицизм царствовал безраздельно, но вот оно случилось — и все, процесс пошел. Как про Ильин день крестьяне говорили: с утра лето, после обеда осень. И обед, надо сказать, тут даже кстати. Ибо в Швейцарии (в Цюрихе, если точнее) все началось не с вывешивания тезисов, а с копченых колбас на столе.

В первое воскресенье Великого поста 1522 года цюрихский печатник Кристоф Фрошауэр позвал гостей и этими самыми колбасными изделиями их угостил. Прилучившийся тут же священник Ульрих Цвингли, популярный уже проповедник, сам копченостей не ел, но происходящее одобрил.

Оскоромиться — это была не безделица, за которую можно было схлопотать разве что епитимию. Это было нарушение общественного благочиния, гражданское преступление, особенно в составе группы лиц и по предварительному сговору; и то ли кто-то донес, то ли гости разболтали, но Фрошауэра арестовали и судили. Ему оставалось только рассказывать суду, что он и его подмастерья, мол, страшно загружены работой (печатали, между прочим, послания апостола Павла), так страшно, что постная пища не могла бы их подкрепить.

И тогда Цвингли произнес зажигательную и обширную проповедь о свободе выбора. Выбора еды.

Судя по этой проповеди, поступок Фрошауэра был (или по крайней мере мог быть) принципиальным и сознательным, да и не один он в ту пору нарушал пост: некоторые горожане также ели мясо, яйца, сыр и прочую скоромную снедь. А все потому, что к 1522 году проповедь Евангелия (то есть Реформация) уже в достаточной мере проникла в массы; под влиянием новых идей кто-то, говорит Цвингли, писал стихотворные памфлеты, кто-то вступал в дебаты, и не кухонные, а все более публичные, ну а кто-то вот предпочитал прямое действие — и не было действия проще и доступнее, чем поесть колбасы во дни печальные Великого поста.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/036/KMO_121188_07837_1_t222_234430.jpg
Иконоборческий бунт в Цюрихе, 1524 год
И дальше проповедник пускает в ход всю артиллерию новозаветных цитат, которые направлены против пищевых предписаний Моисеева закона. «Не то оскверняет человека, что входит в уста»; «пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем»; «что Бог очистил, того ты не почитай нечистым»; «все мне позволительно, но не все полезно» — и так далее. Потом разоблачает и вековые правила поста как «установление человеческое», опасное соблазном самонадеянности (я соблюл Великий пост; экий я праведник!) и не обязывающее никого к безусловному послушанию. Позднее Кальвин со сходными аргументами посты запретил вовсе. Цвингли до этого не доходит, предлагая вопрос о пощении на усмотрение совести и приватного благочестия каждого.

В общем, это разумные и осмотрительные советы, ничего более. Но нужно отдавать себе отчет, что структура массовой религиозности и народного благочестия в дореформационную пору выглядела все-таки не совсем таким образом, что церковная верхушка исключительно угрозами и запугиванием держала темный люд в повиновении, а тот механически, рабски, не прилагая никаких эмоций, исполнял постылый религиозный долг. За столетия средневекового христианства все эти обрядовые нормы срослись с патриархальным сознанием; обязаловкой они быть не перестали, но настолько основательно вошли в привычное круговерчение аграрного календаря, так переплелись с хозяйственным бытом, дохристианскими пережитками и суевериями, что хладнокровно выделить их в какую-то отдельную и автономную линию поведения довольно сложно. Об этом, например, классический труд Имона Даффи «Обнажение алтарей», расписывающий пеструю и колоритную народную религиозность дореформационной Англии почти такими же умиленными красками, что и в шмелевском «Лете Господнем».
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/036/KMO_121188_07840_1_t222_234448.jpg
Франц Хогенберг. «Иконоборцы громят собор Антверпенской Богоматери, 20 августа 1566 года»
Но Реформация — по крайней мере в ее швейцарском изводе — и старалась с этой отсталой аграрностью покончить, а направляли ее в первую очередь городские массы. На фоне смуты, вызванной проповедью Цвингли и резкой реакцией епископа на нее, городские власти решили вынести дело на публичные дебаты, которые прошли весной и осенью следующего, 1523 года. Задумывалось это как защита Цвингли своего права проповедовать, но переросло в обсуждение самой широкой реформационной повестки дня. Цвингли переспорил викария епископа, городской совет занял сторону победителя, и от сравнительно невинного вопроса о том, можно ли есть колбасу в пост, перешли к вольностям куда более серьезным. Например, к позволению священникам жениться. Для самого Цвингли это был живейший вопрос: он сам был женат на дочери трактирщика Анне Рейнхарт.

Довольно редко (если не брать случаи «реформации сверху» наподобие Генриха VIII, хотя и с ними бывало по-разному) триумф протестантизма в отдельно взятом регионе выглядел как одномоментный запрос на все реформационные новшества разом: и богослужение перестроить, и папе не подчиняться, и монастыри закрыть, и браки духовенства ввести, и светской власти передать правление духовными делами. Обычно все-таки начиналось с чего-то одного, конкретного (причем в первое десятилетие Реформации это конкретное предлагалось не как фатальный разрыв со старой верой, а просто как небольшое ее исправление). Но получалось, что эта относительно точечная атака на нечто прочно вросшее в привычный порядок прорывала плотину: коготок увяз, всей птичке пропасть.

Сам Цвингли был не пламенным фанатиком из простонародья, а человеком с великолепным гуманистическим образованием, знакомцем и корреспондентом Эразма Роттердамского, в дополнение к древнегреческому знал и древнееврейский, писал стихи и басни, играл на лютне, арфе и флейте. Однако это в нашем нынешнем представлении человек с таким бэкграундом должен быть облаком в штанах. Как ни удивительно, тот, кто так мудро рассуждал о постах в духе «только друг друга не ешьте», занял куда более агрессивную позицию по отношению, например, к традиционной богослужебной практике. Лютер, который тоже вообще-то не лез в карман за проклятиями, предпочел оставить в литургической жизни очень многое из прежних норм и обыкновений, то, что, по его мнению, хотя и не может быть напрямую выведено из Писания, но и не противоречит ему. Цвингли шел дальше. Он отрицал телесное присутствие Христа в Святых Дарах (по этому поводу они и рассорились с Лютером, и никакие стратегические уговоры ландграфа Филиппа Гессенского о важности союза между протестантизмом Германии и Швейцарии ничего не достигли). Отрицал как идолопоклонничество почитание священных изображений и мощей, необходимость облачений, ладана, богослужебных песнопений.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/036/KMO_121188_07839_1_t218_234530.jpg
Иконоборческий бунт в Виттенберге, 1522 год
Зажечь толпу дискуссией о тонкостях евхаристического богословия несколько сложно (хотя и возможно: рассказывали о случаях, когда цвинглиане целенаправленно и демонстративно оскверняли освященные католические облатки). Зато призыв «Долой идолов!» общепонятен: опять-таки прямое действие.

В результате с именем Цвингли связано одно из самых символичных в своей печальной наглядности событий ранней Реформации: первый Bildersturm, иконоборческий погром, в результате которого в Цюрихе было уничтожено практически все, что напоминало о декоративной стороне католической обрядности. Алтари, скульптуры, облачения, драгоценная утварь, реликварии. Это центнеры золота и серебра, а уж удельный вес художественной ценности этих вещей, накопившихся за века в богатом городе на пересечении европейских торговых путей, пусть читатель вообразит себе сам. И примеру Цюриха на протяжении столетия не раз следовали и в других городах Европы. Здесь занятна не суровость самой воли, побуждающей демонтировать всю эту «Библию для неграмотных» (учите лучше грамоту и читайте себе Библию), а тот амок, которым этот демонтаж сопровождался. Одно дело, когда так ведет себя завоевательская армия в иноверной стране. Другое — когда толпа рушит, топчет и сжигает те святыни и святыньки, которые, казалось бы, им привычны и знакомы с детства. Здесь все-таки есть некое «отречемся от старого мира», неосознанное чувство освобождающей трансгрессии, после которой к прежнему порядку, быту, укладу уж точно нет и не может быть возврата.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3429139
Почему Российская империя склонялась к «криптолютеранству»

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №35 от 13.10.2017, стр. 42
1721Феофан Прокопович
Государь, власть высочайшая, есть надсмотритель совершенный, крайний, верховный и вседействителный, то есть имущий силу и повеления, и крайнего суда, и наказания над всеми себе подданными чинами и властьми, как мирскими, так и духовными

«Розыск исторический», 1721 год

«Святой Филиппо Нери», XIX век
Учился в Киеве, затем в Западной Европе. При Петре возведен в сан епископа. Был авторитетнейшим духовным лицом государства и одним из приближенных императора. Помимо проповедей и трудов по систематическому богословию являлся автором важных государственно-идеологических трактатов — например, «Правда воли монаршей...». Составленный им «Духовный регламент» был важнейшим нормативным актом Русской церкви до 1917 года.

Duobus litigantibus, говорили в Риме, tertius gaudet: двое препираются — третий радуется. Рим XVI века эту поговорку, может, даже и вспоминал, но совершенно без удовольствия. Мало приятного сознавать, что, пока ты тут препираешься с Лютером со все более проблематичными результатами, на Востоке упрямые «гречишки» наверняка весело потирают руки: ага, так вам, папежникам, и надо.

На самом деле грекам под турками в этот момент было, в общем, не до злорадства. Но вести о западной церковной смуте до них действительно доходили из первых рук, и руки это были не католические. Еще гуситы в свое время пытались апеллировать к опыту восточной церкви и по возможности представить ее арбитром собственного правоверия. Так же поступали и протестанты. В 1570-е, например, тюбингенский профессор Якоб Андреэ (родной дедушка изобретшего розенкрейцерство Иоганна Валентина Андреэ) затеял ученую переписку с патриархом Константинопольским Иеремией II, тем самым, кого Годунов вынудил учредить патриаршество на Руси.

Переписка взбудоражила на Западе оба противоборствующих стана, но ни к чему толком не привела; патриарх и протестантам указал на неодолимые догматические различия, и католикам весьма резко ответил на предложение перейти на нововводный григорианский календарь. Но сами контакты никуда не делись, и импульс Реформации не то чтобы совсем не затронул духовенство Востока.

Отчасти это было связано с учебой: в отсутствие собственных богословских школ амбициозные юные греки ездили учиться на Запад. Чаще всего в Падую или Париж, но иногда и в германские университетские центры, где подпасть под обаяние системы протестантского вероучения, видимо, было несложно.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/035/KMO_154161_00816_1_t218_201651.jpg
Духовный регламент. 1721 год
Отчасти — с политикой. Самый показательный пример в этом смысле — злополучный Кирилл Лукарис (1572-1638), патриарх сначала Александрийский, а потом Константинопольский. Он учился в Европе, находился в плотном интеллектуальном контакте с цветом кальвинистского богословия Женевы и Голландии; его считают автором «Восточного исповедания христианской веры», которое издали впервые именно в Женеве — причем с великой радостью от того, что видный иерарх Востока выказывает под таким заголовком настолько явные реформатские воззрения. И, что было всем известно, шлет вдобавок восторженные письменные приветы Якову I Английскому и Густаву-Адольфу Шведскому, и это в разгар Тридцатилетней войны.

Тут надо представлять себе долю типичного Константинопольского патриарха XVII века. Конечно, его никто не избирает, его назначают османские сановники, они же его смещают, если оппоненты куда надо занесли бакшиш или улучили момент поговорить с каким-нибудь евнухом, который сейчас в случае. И хорошо если смещают, а не кидают в Босфор. Того же Кирилла Лукариса возводили на кафедру константинопольского «божественного всесвятейшества» шесть раз, низлагали пять раз; и это не рекорд. Собственно, на персоне Кирилла клином сходилась западная распря: изгоняли его не без наущения европейских дипломатов-католиков, а возвращали не без поддержки протестантских посольств при Порте. В конце концов, правда, игры высокоученого патриарха с иностранными державами, среди которых и Россия тоже была не на последнем месте, принесли ему мученическую смерть. В очередной раз его не стали низлагать, а просто удавили.

Подающих надежды студентов поточным образом оправляли «похищать» западную премудрость и из Малороссии. Причем именно что в первостатейные католические заведения, где требовалось отречение от «восточной схизмы». Это была не слишком высоконравственная, но отработанная практика; дома студента встречали с распростертыми объятьями, с хитрецой принимали его отречение теперь уже от латинства (обманули дурака на четыре кулака!), а дальше, если повезет, то и митра не за горами.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/035/KMO_154161_00818_1_t218_201651.jpg
Иван Тупылев. «Петр Великий и Священный синод», 1801 год
С легкой руки Петра Великого именно из этих ученых украинцев десятилетиями рекрутировались кадры для архиерейских кафедр в России. Они принесли с собой то, что принято называть «латинским пленением» русского богословия — в самом деле, еще в XIX веке в отечественных бурсах преподавали на чистой латыни. Но нужно сознавать, что в этих условиях, когда богословию учились по западным латинским учебникам частью католического, частью протестантского происхождения, невольные симпатии к тому либо другому конфессиональному образу мысли были вещью естественной. Как иначе, если альтернатив нет, если восточная богословская ученость пресеклась в 1453 году? И вот одни, как первенец «проукраинской» церковной политики Петра Стефан Яворский, пытаются сконструировать свое православие на основе католических сводов догматики. А другие выбирают противоборствующую сторону — и Феофан Прокопович среди них не только первый, но и самый удачливый.

Говорят, что все дело в Великом посольстве. Мол, это протестантские князья Германии, штатгальтер Нидерландов и король Англии убедили Петра в том, что даже тень папизма разумнее истребить. И эти предостережения против фанатичных изуверов, может статься, в душе царя как-то приклеились к детской травме стрелецкого бунта. Вдобавок было же его почтение не только к европейским корабелам, но и к европейской мысли, был Лейбниц, набросавший для царя проект коллегий с Religions-Kollegium в их числе.

Но все же душа этого имперского проекта — Прокопович. В публицистике иногда зачем-то говорят, что наша Реформация — это Никон и раскол, но нет, конечно. Это Петр и Синод. Да, это реформация в гораздо большей степени «сверху» и с гораздо менее внятной апелляцией к «народу Божию», чем в какой-нибудь Дании. Но тут даже необязательно говорить о потрясении нравов, и в том числе нравов церковных, которое вполне сравнимо с эффектами Лютеровых дел. Сам пафос представлений о том, что государству, раз уж оно вообще заботится о своих подданных, виднее, как им отправлять свои религиозные надобности,— он такой же, как и кивки на посюстороннее право государя в зрелом лютеранстве. И мало кто так ясно это показывал, как Феофан. У которого кристально чистый протестантизм догматических воззрений сочетался с яростной убежденностью в том, что радеющий об общем благе монарх святее, чем какие-то там темные анахореты.

Разумеется, формы это принимало синтетические; император был «греко-православной восточной церкви защитник», официальная церковная риторика прославляла, скажем, Полтаву именно как победу «нового Константина» над «врагами креста и икон». А сам Прокопович свой гимн борьбе просвещенной власти против косных ханжей облек в том числе и в форму как бы житийной пьесы о триумфе князя Владимира над языческими жрецами.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/035/KMO_154161_00817_1_t218_174632.jpg
Петр I водружает крест на месте погребения павших воинов, 28 июня 1709 года
Но можно сколько угодно называть скопированную с немецких образцов бюрократическую коллегию Святейшим синодом и успокаивать себя тем, что восточные патриархи признали (а что им оставалось делать?) эту коллегию «своим во Христе братом» — как будто что-то от этого поменяется. Русской церковью до 1917 года правили не иерархи, а император (на правах «главы церкви» и ее «крайнего судии»). И полки подчиненных ему и обер-прокурору чиновников в рясах и без, служащих по «ведомству православного исповедания». Духовные консистории, сеть которых покрыла империю, были не безгласными епархиальными управлениями при архиереях. Это были de facto полусамостоятельные учреждения, обсуждавшие епархиальные дела без участия епископа и только представлявшие ему потом бумаги на подпись, которые своими кляузами вполне могли добиться смещения неугодного архиерея и которые в известных случаях и сами управляли епархией.

И так практично смотрелось это все, что в XIX веке, когда на бывших турецких землях стали появляться новые православные государства, они одно за другим перенимали именно русскую синодальную модель церковного устройства. Которая, впрочем, не сохранилась нигде. И когда 4 марта 1917 года обер-прокурор и первоприсутствующий митрополит самолично вынесли из синодальной залы царское кресло, знак невидимого присутствия императора, они прощались не с рациональными общими местами Феофановой системы — а со всем тем несносным и оскорбительным, что рождалось из эксплуатации произвольно выбранных европейских принципов в самодержавном контексте.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3422731
Почему протестант Гендель в долгу у католических реформаторов

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №34 от 06.10.2017, стр. 36
1548 Филиппо Нери
Радости нашей противостоит грех; более того, тот, кто служит греху, не сможет ее даже распробовать; ее враги — гордыня и суетность...

Филиппо Нери (из недатированного письма)

«Святой Филиппо Нери», XIX век

Флорентиец по рождению, большую часть жизни провел в Риме. Священник, основатель конгрегации ораторианцев, мастер проповеди, обращенной ко всем слоям общества, и один из столпов Контрреформации. Канонизирован в 1622 году, известен как «веселый святой» или даже «Божий шут».

«Жили два старца / во святой пустыне, / Бога молили, / душу спасали. <...> Один все плакал, / другой веселился. / Спросят у постника: / “Чего, отче, плачешь?” / Отвечает старец: / “О грехах горюю”. / Спросят веселого: / “О чем ты ликуешь?” Отвечает старец: / — Беса труждаю». У Кузмина это перепев сюжета из древнего патерика, за которым, в свою очередь, совсем уж вечное наблюдение о двух психотипах — плачущий Гераклит, смеющийся Демокрит и так далее. Но именно при взгляде на всевозможных духовных лидеров реформационной и постреформационной эпохи эти самые «постник и веселый» вспоминаются сплошь и рядом.

То, что немецкие протестантские умы бранчливо окрестили в XIX веке Контрреформацией, то, что сейчас принято на более комплементарный лад называть «католической Реформой»,— слишком огромный процесс, социальный, культурный, экономический; с птичьего полета в нем индивидуальная физиогномика еле приметна. Приметно другое: что и католическая церковь, и общество в католических краях в ответ на вызовы Реформации вовсе не заткнуло уши и вовсе не забаррикадировалось анафемами, реакционной цензурой и поленницами инквизиционных костров. Да, у нас действительно там-то и там-то ужас какое безобразие. Да, надо это искоренять. Католицизм конца XVI века от католицизма начала того же столетия отличается не только боевитостью, нервным тонусом и иезуитской энергией, но и, если угодно, социальной ответственностью. Духовенство начинает следить за своим поведением, смыкает и чистит ряды. Многие и многие иерархи, вместо того чтобы красоваться идолами в золотой парче, опекают бедных и больных, открывают школы и без устали инспектируют приходы. Но и масса лаиков — уже не молчащее большинство, о котором еле заботятся; их привечают, с ними работают, их искусно поучают, развлекают, побуждают к общему делу, и в результате многие мирские братства — корпорации людей, совершенно не бросающих свои светские дела и обязанности,— становятся по местам влиятельнее, чем иные монашеские ордены.
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/034/KMO_088734_02362_1_t218_215940.jpg
Альфонс Легро. «Святой Карло Борромео», XIX век
Фото: DIOMEDIA / Wellcome Images

И все же были тут постники, а были веселые. Вот Карло Борромео (1538-1584), архиепископ Милана, кристальная душа, человек святой жизни, без трепета входивший в чумные дома во время повального мора. Но это персонаж вроде шекспировского графа Анджело, который «и строг и безупречен: / почти не признается он, что в жилах / кровь у него течет и что ему / от голода приятней хлеб, чем камень». Простонародье его любило, но духовные, слишком хорошо знавшие его ригоризм, сухость, педантичность и крутой нрав,— не очень.

И вот Филиппо Нери (1515-1595), тоже уверившийся в свое время, что работа среди городских масс на родине нужнее, чем миссионерство в Индиях или Китае. Но при этом, хотя его строжайшее личное благочестие сложно подвергнуть сомнению, любивший приговаривать, что веселое сердце легче привести к совершенству, чем сердце унылое и подавленное.

Странная жизнь, даже по меркам апостольской столицы того времени, где светских и церковных оригиналов было хоть отбавляй: молодой человек из хорошей семьи и с хорошим образованием, который не просто подается в духовные, но живет на улицах, ночуя где попало. Заботится о бедноте, которой Рим кишел (а во время юбилейных годов, когда в город стекались пилигримы со всего света, положение было еще хлеще), играет с уличными мальчишками, проповедует на перекрестках. Только не ужасает слушателей, не призывает их облечься во вретище (известной части его аудитории и так нечем было срам прикрыть) и рыдать о прегрешениях, а твердит: радуйтесь! улыбайтесь! шутите! веселитесь! — не грешите только.

И еще повторяет свое знаменитое: «State buoni se potete», «будьте хорошими, если можете». Это не в том смысле, что если не можете — будьте плохими, а скорее наподобие нашего просторечно-вежливого «номер с видом, если можно».

Со временем он стал известен в городе, у него появились ученики и почитатели во всех сословиях, включая светскую и клерикальную знать. Он принял сан, и дел сразу стало больше — теперь он мог принимать исповеди, и, как бывает с популярными священниками, отбоя от желающих не было до самой его смерти. Последователи, впрочем, тоже потихоньку рукополагались, и в какой-то момент возник вопрос о том, чтобы всем им формально объединиться в какое-нибудь не то братство, не то орден.
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/034/KMO_088734_02365_1_t218_193541.jpg
«Святой Филиппо Нери»
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Возникла из этого так называемая Congregazione dell'oratorio, сообщество клириков, принципиально непохожее на традиционный монашеский орден. Нери настоял на том, что его собратья не должны давать никаких обетов, кроме священнических: то есть имуществом они могли распоряжаться по своему вкусу и покинуть общину могли в любой момент. Ассоциированное участие мирян, никакими клятвами опять-таки не отягощенное, тоже приветствовалось.

Конгрегацией оратории, или ораторианцами, они назвались потому, что в дополнение к церкви с ее обычным кругом богослужений жизнь общины подразумевала существование еще одной площадки: «оратории», то есть молельни. Там ораторианцы и привлеченные этой затеей горожане собирались для того, чтобы читать Писание, слушать отборные проповеди, дискутировать о прочитанном и услышанном, обсуждать благотворительную деятельность и размышлять на благочестивые темы под надлежащую музыку.

Нет спору, по описанию это очень похоже на какой-то постный баптистский кружок. Но вот тут как раз и выходит на сцену личная специфика Нери с его чудаковатой лучезарностью. У него был дар всем потрафить: аристократам — породой, обхождением, любезностью, образованностью, простолюдинам — жовиальностью, веселым обаянием и панибратством. Недоброжелатели пеняли ему на то, что он зазывает в исповедальню, словно горлопан-лотошник, что в проповедях он паясничает, имитируя маски комедии дель арте, что его набожнейшие предприятия вроде коллективного паломничества по римским святыням прерываются концертами и трапезами на пленэре. Но зато это был «новый апостол Рима», скромный герой с немыслимой популярностью. Который, правда, свое политическое влияние употребил только один раз, но зато с великими последствиями: это он убедил папу снять отлучение с Генриха IV и тем завершить гражданские войны во Франции.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/034/KMO_088734_02364_1_t218_220021.jpg
«Встреча Карло Борромео и Филиппо Нери», около 1600 года
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Конечно, все это не было аналогом рекламной кампании «Catholicism Wow!» из фильма «Догма». С шутками да прибаутками Нери вменял своей аудитории в обязанность безупречное благочестие и соблюдение всех церковных обычаев без изъятия. Но вышло так, что запомнились-то в основном не цели, а средства. Особенно то средство, которое обеспечило Нери место не только в церковной истории, но и в истории музыки.

Сначала с его подачи на собраниях ораторианцев стали на флорентийский манер распевать laude spirituali — простые и близкие к фольклору духовные песни на общепонятном итальянском. Но поскольку в орбиту Нери попали в том числе и видные музыканты, а публика его становилась все более и более искушенной, это музыкальное содержание эволюционировало и усложнялось: песенки превращались в диалоги, а диалоги — в целые музыкальные драмы. На них-то название «оратория» и перешло.

Уже после смерти основателя ораторианцев эти музыкальные эксперименты, страшно важные для будущего барочного театра, слились с новорожденной оперной стилистикой. И зрелая итальянская барочная оратория, собственно, от современной ей оперы отличается только благочестивым сюжетом. Позднее, в случае, скажем, Генделя, именно оратории — как бы духовная музыка, средство привлекать публику во время Великого поста, когда увеселения под запретом,— становятся в смысле свободы и выразительности даже и более выигрышным музыкально жанром, чем опера. Но сама подразумеваемая социально-религиозная мотивация все равно осталась той же, что и при Нери: да слушайте вы своих любимых певунов, не будьте унылыми, как лицемеры, только страх Божий не теряйте. Если можно.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3416129
Почему у американского «телеевангелизма» давнее прошлое

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №33 от 29.09.2017, стр. 32
1740
Джордж Уайтфилд
Я бы отдал сто гиней за умение так восклицать «О!», как это делает мистер Уайтфилд

Актер Дэвид Гаррик о проповедях Джорджа Уайтфилд

Джон Вулластон. Портрет Джорджа Уайтфилда, около 1742 года
Англиканский священнослужитель, один из основателей методизма и «евангелического движения». Едва ли не самый яркий протестантский проповедник XVIII века, чьи выступления неизменно собирали многотысячную аудиторию. Родился в Англии, но особенно много трудился в британских колониях. Религиозный подъем в тогдашней Америке, названный «великим пробуждением», во многом обязан именно его проповедям.

Советскую профессионально-атеистическую прессу брежневской поры беспокоили в зарубежном христианстве (христианстве капстран, если точнее) две вещи. Во-первых, «черное воинство Ватикана» — движения вроде Opus Dei, сеющие в массах фанатизм, реакцию и антикоммунизм, разумеется, по наводке мирового империализма. А во-вторых — телепроповедники, телеевангелисты. В их лице бичевался не столько империализм, сколько очередные «их нравы»: лживые и лицемерные наймиты американского капитала не только спекулируют на неизжитых религиозных чувствах трудящихся, но еще и выманивают у них последний трудовой цент.

Когда в начале 1990-х западные протестантские организации решительно и массированно взялись за постсоветскую ниву, население наконец узнало, что это такое. Билли Грэм, самый славный проповедник послевоенной Америки, три дня держал в восторженном трансе переполненный спорткомплекс «Олимпийский» (Грэм приезжал и прежде, в 1980-е, и даже держал речь о мире и взаимопонимании между народами с амвона Богоявленского собора в Елохове, но по понятным причинам такое количество публики тогда ему не доставалось). Бесчисленные миссионеры появлялись на телевидении, в кинотеатрах и на рекламных полосах газет и журналов; возможно, среди них и были изверги рода человеческого, но в основном соблюдался располагающий декорум — и деятели, выказывающие странную смесь степенности и восторженности, ничего от аудитории не требовали, кроме как «принять Иисуса Христа как личного Спасителя».
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/033/KMO_088734_02356_1_t218_143920.jpg
Карикатура на Джорджа Уайтфилда, 1763 год
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Притом издания «Наука и религия» и «Атеистические чтения» не то чтобы врали напропалую. Собственно, и сегодня американские телеевангелисты — это поразительно обширный и отчаянно пестрый спектр персоналий, передач и целых вещательных компаний, которые в основном-то и не связаны с привычными нам большими вероисповедными институциями. Что там, многие из проповедников имеют к лютеровско-кальвиновской традиции примерно такое же отношение, как драгоценности из очередного «магазина на диване» к музейным коллекциям прикладного искусства. Это быстрые, доходчивые, гигиенично-улыбчивые посулы финансового успеха и физического благополучия в обмен на перевод пожертвования вот туда-то. При этом даже не вольтерьянцы, а именно что консервативная религиозная общественность Штатов первой готова разоблачать этих дельцов от веры за стяжательство и аморалку — примерно так, как в 1991-м группа Genesis это делала в своем клипе «Jesus He Knows Me».

Конечно, начиналось все за многие поколения до изобретения телевещания — и начало это никаким цинизмом омрачено не было. Религиозную историю США можно, конечно, рассказать как административную историю религиозных организаций — вот приехали пуритане, вот лютеране, вот католики, вот разнообразные сектанты-диссиденты, и все они научились жить вместе, но вот за теми, теми и еще вот теми были куски общества с большим или меньшим багажом влияния. Но все-таки не это делает американское христианство уникальным лабораторным пособием для изучения отдаленных последствий Реформации.

Так вышло, что европейская история последних пяти веков обычно указывает только один всеобъемлющий феномен, который можно назвать в религиозном смысле «великим пробуждением», и это, разумеется, та самая Реформация: дальше все как-то дробится (хотя при желании и в одной только России можно найти несколько «пробуждений»). Но вот в истории американского духа этих «великих пробуждений» как минимум три, а то и четыре. Последнее, спорное, относится к концу 1960-х — началу 1970-х. Третье — это середина XIX века, второе — первая треть. То есть, если сопоставить события, на всевозможные пробуждения народов и масс в Старом Свете Америка отвечала духовными пробуждениями.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/033/KMO_088734_02355_1_t222_143935.jpg
Уильям Миллер. «Преподобный Джордж Уайтфилд проповедует на дровяном складе в городе Лурган», 1779 год
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Первое и основополагающее из них, впрочем, началось в спокойные 1730-е годы, когда молодой англиканский дьякон по имени Джордж Уайтфилд впервые прибыл из Британии в будущий штат Джорджия. Путь через Атлантику он проделывал несколько раз: колонии были для него местом служения, а собирать деньги на благотворительные проекты, общаться с церковным руководством и улаживать собственные дела приходилось на родине. Понятно, что духовенства из Англии за океаном и так было предостаточно: кто-то же должен был окормлять переселенцев. Но Уайтфилд был не то чтобы среднестатистический пастырь, спокойно тянущий свою лямку в духе уже давних и костенеющих традиций англиканства. В Оксфорде он учился вместе с братьями Джоном и Чарльзом Уэсли и даже входил вместе с ними в один и тот же благочестивый кружок (однокашники иронически прозывали его «святым клубом»), который, по сути, стал ядром методизма — еще одного важного направления в британском и американском протестантизме. Уэсли позднее подвизались вместе с ним и в колониях, и хотя по некоторым важным доктринальным вопросам Уайтфилд с братьями разошелся, но по духу они все-таки принадлежали к одному и тому же большому течению — евангеликам, евангелическим или евангельским христианам (не путать с отечественными евангельскими христианами-баптистами и с евангеликами как самоназванием протестантов в Германии XVI века).

Суть евангелизма была не в том, чтобы провозгласить новое учение и новую церковь; он был явлением интерконфессиональным и старался обращаться ко всем христианам. Отвлеченная догматика и даже таинства тоже были для него не на первом месте. Надо было прежде всего достучаться до сердца верующего, вызвать в нем внутренний переворот, заставить его ощутить и собственную греховность, и величие голгофской жертвы, и действие «спасающей благодати» так, чтобы это потрясло все его существо. Конечно, когда-то проповедники и лютеранства, и кальвинизма это делать умели. Но с тех пор умение это в «традиционных» церквах как-то сошло на нет — ну живут себе люди, по воскресеньям ходят в церковь, мирно слушают Писание и проповеди, что же их сокрушать.

По сохранившимся портретам в Уайтфилде великого оратора и не приметишь — ни вдохновенного взора, ни высоких дум на челе, обычный круглолицый пастор добродушного вида, да еще и с заметным косоглазием. По изданиям его проповедей можно сказать, что написаны они были очень простым и ясным языком, без всякой витиеватости, живо, с обилием риторических вопросов и восклицаний. Но все это, видимо, не передает и доли того могучего проповеднического дара, который был ему отпущен.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/033/KMO_088734_02354_1_t218_143856.jpg
Гравюра «Джордж Уайтфилд проповедует в американских колониях», 1832 год
Фото: DIOMEDIA / Granger

Он кричал, завывал, бешено жестикулировал, чуть ли не пританцовывал; люди самых разных воззрений (включая Бенджамина Франклина, например) смотрели и слушали его как завороженные. Во время его проповеднических странствий по колониям слава — вместе с заботливо заготовленными печатными афишками — бежала впереди его, и в каждом новом городе послушать его стекались все более грандиозные толпы. Десять, пятнадцать, двадцать пять тысяч человек — никакая тогдашняя церковь такого количества бы не вместила. Причем все эти тысячи, говорят, даже на открытом воздухе умудрялись расслышать каждое его слово.

Собственно, именно тогда появился этот американский феномен «евангелической» проповеди, которая совершенно не похожа на традиционную европейскую проповедь как часть литургической жизни, как правило, не очень большой храмовой общины. Это не рутинное наставление, часть растянутой на месяцы и годы «воспитательной работы», а экстатическое событие. Чем больше людей слушают ее — тем лучше: массовый религиозный восторг десяти тысяч человек на индивидуального человека в этой толпе часто действует сильнее, чем восторг дюжины-другой. Впрочем, по сути этот индивидуальный человек остается столь же одиноким, как и покупатель в переполненном супермаркете, и собственно евангельского и апостольского в этом воодушевляющем радении примерно столько же, сколько в веселой современной «мегацеркви» стадионного масштаба от церковки в римских катакомбах.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3410464
Почему права женщин отстали от прочих завоеваний Реформации

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №32 от 22.09.2017, стр. 36
1652 Маргарет Фелл
Церковь Христова — женщина, и те, кто говорит против вещания женщин, говорят против церкви Христовой

«Оправдание женской проповеди»

Одна из основательниц Религиозного общества Друзей, более известного как квакеры. Происходила из среды небогатых землевладельцев Ланкашира. В 1652 году, услышав проповедь «отца квакерства» Джорджа Фокса, стала преданной сторонницей нового движения, превратив собственное поместье в его неформальный центр. После Реставрации дважды оказывалась в тюрьме как бунтовщица. Считается, что в тюрьме написаны ее самые знаменитые сочинения, включая памфлет «Оправдание женской проповеди».

Одного слова «квакер» достаточно, чтобы мысленно нарисовать подсказанную художественной литературой исчерпывающую картинку: ну как же, мужчина в долгополом сюртуке и в шляпе, прижимающий к груди Библию, трогательно близорукий и наверняка занятый какими-то душеспасительно-благотворительными прожектами. Такими их действительно часто видел XIX век — люди самые мирные, за все хорошее против всего плохого. По правде, однако, прозванное потом «квакерами» английское Общество Друзей — порождение самого немирного времени в новой истории Британии: появились они в середине XVII века, при Кромвеле, изрядно пострадали и от кромвелевского правительства, и от вернувшихся в свое время на трон Стюартов. При этом одной из основательниц квакерства была женщина по имени Маргарет Фелл, да и в дальнейшем женщины оставались не просто вдохновенными сторонницами движения, но и предводительницами, проповедницами, служительницами Слова.

И это было нечто новое. Верховодивших сектами пророчиц и «богородиц» хватало во все века христианства на всем свете, но у квакеров, во-первых, совершенно не было мрачно-надрывной апокалиптической жилки, а во-вторых, нормативное участие женщин в жизни общины для них было не спонтанным явлением, а рутиной, и именно потому, что оба пола равны, и нет во Христе ни мужеского пола, ни женского.

Сейчас, когда в старинных и достопочтенных протестантских церквах женщин рукополагают не только в пасторы, но и в епископы, этим ходом мыслей довольно сложно удивить; для XVII же века написанный Маргарет Фелл страстный памфлет «Оправдание женской проповеди» был атакой на самые что ни на есть фундаментальные аксиомы церковно-общественной жизни. Причем не католической только, но во многом и протестантской.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/032/KMO_154161_00812_1_t218_185751.jpg
Маргарет Фелл. Первое издание «Оправдания женской проповеди», 1666 год
Для дидактических сочинений Средневековья женщина — существо прискорбно двойственное. Один Idealtypus — это, конечно, Ева, сосуд скудельный, наивная, уступчивая и обольстительная одновременно, сотворенная как помощница мужу, но в результате принесшая в мир смерть и муки. Но другой — это Богоматерь, «новая Ева», анти-Ева: с архангелова возгласа «радуйся!» (ave, то есть Eva в зеркальном отображении) начинается новая жизнь всего человечества. Не перечесть всех темных красок, на которые не скупились моралисты, расписывая женскую слабость и скверну самого ее естества. Но неописуемо и то подчас гиперболическое поклонение, которое доставалось сонму девственниц, мучениц, монашествующих и замужних праведниц во главе с Царицей ангелов. Для святости гендерные немощи — дело не фатальное и во всяком случае преодолеваемое.

Реформация вроде бы покончила с этой дихотомией, причем по всем фронтам. Культ святых упразднен; почитание Богородицы не то чтобы упразднено вовсе — учение семи Вселенских соборов, в том числе и мариологическое, протестанты не отвергали,— но сведено к минимуму и вытеснено куда-то совсем уж на поля набожного сознания. А уж всякие эпитеты вроде «Заступницы» или «Царицы» и вовсе запрещены. (Вот почему не стоит удивляться, почему, скажем, в «Иуде Маккавее» Генделя главный герой так поносит почитателей даже не Молоха, а «Астарты, называемой Царицей небесной»: это антикатолическая шпилька.) Монастыри закрывались сотнями, а само гнушение честным браком из благочестивых соображений объявлено греховной фанаберией. Не потому, правда, что в девстве есть нечто дурное, а в плотском соитии — сверхценное, а потому, что обет целомудрия — «отрава», соблазняющая человека поверить, будто собственными подвигами он способен достичь состояния праведности.
https://im5.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/032/KMO_090329_00824_1_t218_224011.jpg
«Женщина-проповедник в Новом Амстердаме (будущий Нью-Йорк)»
Фото: ALAMY/VOSTOCK-PHOTO

Вдобавок для того, чтобы воспитывать детей в библейском духе, «нелепых и бабьих басен» отвращаясь, нужно как минимум уметь читать. Масштабы женской неграмотности в дореформационном мире не то чтобы стоит преувеличивать, но то, что в регионах победившей Реформации грамотность стала гораздо более доступна для самых широких слоев — это чистая правда. И переписывался же сам Лютер с Катариной Шютц, ученейшей супругой страсбургского проповедника Маттиаса Целля.

С другой стороны, с любым количеством оговорок нельзя не признать, что женское монашество все ж таки было еще и формой эмансипации, возможностью выйти из той круговерти правовых и имущественных отношений, в которую превращалась семейная жизнь. А заодно и способом не только ускользнуть из-под мужской опеки в сестрический круг, но даже при идеальных условиях и возвыситься. Не до ранга святой, чьи косточки будут почтительно, словно это подол Прекрасной Дамы, целовать сонмы пилигримов, так хотя бы до ранга аббатисы — из них некоторые превращались в полновластных правительниц, да еще иногда со всякими занятными привилегиями вроде права венчать на царство супругу короля.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/032/KMO_154161_00813_1_t218_223542.jpg
Роберт Спенс Уотсон. «Маргарет Фелл в кругу семьи», 1900-е годы
Отцы Реформации, покончив с этими опциями, предлагали женщине только пресловутые Kirche, Kueche, Kinder: ее дело — рожать да покорствовать мужу, и хотя «царственное священство» — это вроде как вся паства, но у женской ее части нет права учить. Это, правда, смягчалось тем «гемютом», с которым тот же Лютер рисовал картинки идеальной семейной жизни: мол, муж пусть ведет себя так, чтобы жена грустила, когда он уходит из дома, а жена — чтобы он радовался, возвращаясь домой. Благонравный буржуазный брак и то, что принято в соответствующих кругах называть «семейными ценностями», во многом сконструированы именно Реформацией. Но есть показательная вещь: монахи-мужчины покидали закрываемые обители с охотой или без охоты, но безвозвратно, в то время как ряд женских монастырей на севере Германии, хоть и сменив вероисповедание, все-таки добился на некоторое время признания своего права на существование.

Древняя церковь знала институт «диаконис»; ригористы настаивают, что они и не пытались хотя бы приблизиться к диаконам в смысле значимости своего служения, а все больше хлопотали по хозяйству и ассистировали при крещении женщин (чтобы меньше смущались и крещаемые, которые до поры до времени были в основном вполне взрослыми, и совершители таинства). Впрочем, если судить по сохранившимся литургическим памятникам, это все-таки был скорее в своем роде священный сан, чем просто хозяйственная должность. Маргарет Фелл и подобные ей воительницы протестантизма ветхих богослужебных манускриптов, разумеется, не читали, но достаточно было и одного Нового Завета, чтобы удостовериться в том, что диаконисы таки были. Однако систему своих аргументов Фелл строит не на этом факте, возрождать некий древний чин ей ни к чему, и речь ее скорее о том, что женщина, вопреки общему мнению, на самом-то деле очень даже почтена и в Ветхом Завете (Дебора, Анна, Сара — плюс именно что женская персонификация избранного народа у пророков), и в Новом, где именно женщины первыми узнают благую весть о воскресении.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/032/KMO_154161_00814_1_t218_223614.jpg
Бернар Пикар. «Встреча квакеров в Лондоне», около 1723 года
И все же никакой революции за пределами квакерских общин в свое время этот текст не произвел. Что лишний раз убеждает в том, что отношение к гендерным ролям в церковной жизни — конструкт все-таки социальный, неспешно, но следующий за тем, как эти роли определяет общество в целом. Сначала возникли суфражистки — и только потом в той же Великобритании начались движения в пользу женского священства в англиканской церкви. Сначала возник феминизм — и только потом даже в католической церкви, против женского священства отчаянно обороняющейся всеми силами, женщинам все-таки стали разрешать прислуживать и читать Писание во время мессы. А литургические чтения из Апостола стали галантно начинать обращением не просто к «братьям», но к «сестрам и братьям».

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3403545
Почему радикальные выводы из протестантских доктрин ужасали и самих протестантов

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №31 от 15.09.2017, стр. 36
1534Иоанн Лейденский
Если вы имеете больше, чем вам потребно, мы заберем у вас лишнее ради Господа и отдадим нуждающимся. Если вам чего-либо недостает, мы ради Господа возместим вашу нужду

Прокламация к жителям Мюнстера
https://im4.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/031/wsdgth.jpg
Иоанн Лейденский
Деятель «народной Реформации», лидер анабаптистского мятежа в Мюнстере 1534-1535 годов. Происходил из крестьян Южной Голландии. В Лейдене поступил подмастерьем к портному и там же впервые столкнулся с учением радикальных анабаптистов. Провозгласив себя «царем» восставшего Мюнстера, ввел в городе коммунистическую теократию, дабы приблизить царство Христа на земле. Казнен в возрасте 26 лет.

Оперный театр XIX века очень любил выводить на сцену знатных персонажей из всамделишней европейской истории, но вот лидеров Реформации делать оперными героями как-то стеснялся. Ни тебе оперы «Лютер», ни тебе оперы «Кальвин»; Генриху VIII, правда, повезло больше, но Генрих — персона гибридная, он и реформатор, и рыцарь, и Синяя Борода. И только «Пророк» Джакомо Мейербера (1849) стоит особняком — да, опера о протестантском лидере, и еще какая! О пяти актах, с грандиозными хоровыми сценами, зрелищными театральными чудесами (вплоть до взрывающегося в финале дворца), балетом конькобежцев (танцовщики парижской Оперы рассекали на роликах). И еще с хоралом «Ad nos, ad salutarem undam» — который так понравился Листу, что он популяризировал его, написав на тему хорала органные фантазию и фугу.

«Ad nos, ad salutarem undam, venite, populi» — призыв прийти к «спасительной волне», то есть к крещению. Речь об анабаптистах, религиозных бунтарях первой поры Реформации, которые, помимо прочего радикализма, фраппировали умеренное население отрицанием крещения младенцев как недействительного; истинным христианам надлежало, значит, заново креститься в сознательном возрасте. А сам «Пророк» — это Ян Бокельсон, Ян из Лейдена, Иоанн Лейденский. Молодой голландский ремесленник, оказавшийся во главе анабаптистского мятежа — одного из мятежей, но такого, который занимал, пугал, смущал, волновал несметное количество умов от все того же Лютера до Энгельса и Каутского.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/031/KMO_154161_00797_1_t218_223147.jpg
«Казнь Иоанна Лейденского», XIX век
Мюнстер, богатый вестфальский город, резиденция князя-епископа, еще с 1520-х года стал склоняться к лютеранскому учению, причем, благодаря стараниям проповедника Бернхарда Ротмана, в крайних формах и с периодическими погромами в католических храмах. Вскоре воинственные вожди анабаптистов с севера, из Голландии, прослышали о том, что в Мюнстере «слово Божие проповедуется наилучшим образом»,— и явились в город со своими горячечными речами об Антихристе, конце света и тысячелетнем царстве. К началу 1534 года новое крещение приняли уже 1400 человек, примерно одна пятая взрослого населения города. Князь-епископ, почему-то до той поры смотревший на бурление в городе сквозь пальцы, потребовал прекратить уже безобразие и пригрозил казнями. Но тут городской совет взбунтовался в открытую. 10 февраля, говорят хронисты, в небе над Мюнстером явились три солнца, всадник с мечом в руке и человек с окровавленными руками; католики спешно бежали из города. На следующий день епископ начал осаду — одну из тех долгих старинных осад, которые до определенного момента оставались крайне щадящими и осажденных более устрашали, нежели морили.

Под защиту городских стен меж тем стекались люди — напуганные крестьяне, фанатики и просто проходимцы. Ян из Лейдена, уже поселившийся в Мюнстере в качестве самого решительного эмиссара анабаптистских кругов, пригласил из Харлема своего учителя Яна Матиса, который и возглавил город. Укрепления спешно приводили в порядок, но экстатические проповеди Матиса — горе нечестивцам! Боже, рази! ей, гряди, Господи Иисусе! — заставляли предположить, что это и ни к чему, потому что второе пришествие ожидается не далее как на ближайшую Пасху, 5 апреля 1534 года.

Однако светопреставления не случилось. Тогда Матис, крича, что Господь дарует ему силу Гедеонову супротив нечестивых мадианитян, вместе с горсткой охваченных тем же ражем сторонников помчался с оружием в расположение осаждающих войск — где немедленно был зарублен епископскими наемниками.

Так Ян остался один. Харизматичности ему было не занимать — несостоявшееся явление гнева Господня на грешников жителей Мюнстера не только не разочаровало, но побудило еще теснее сплотиться вокруг нового пророка. Город успешно отражал попытки штурма, недостачи в провианте до поры не было, как не было и недостатка надежды на сверхъестественную помощь. Женщина по имени Хилле Файкен, вдохновленная рассказом о Юдифи, решила даже пробраться в неприятельский лагерь и поразить супостата — но ей посчастливилось куда меньше, чем вдове из Ветилуи.

Женщин в городе было втрое больше, нежели мужчин; ресурсами в условиях осады нужно было распоряжаться осмотрительно. И ту и другую проблему Ян решил в своем роде даже эффективно, но только выбранные им методы вызвали у следивших за мюнстерскими событиями шок.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/031/KMO_088734_02333_1_t218_223147.jpg
Открытка с изображением сцены из четвертого акта оперы «Пророк», XIX век
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Сначала Ян (конечно, по наитию свыше) объявил себя царем «Нового Иерусалима», который полноту власти сложит только к ногам имеющего вот-вот явиться Судии. Вместо городского совета делами стали заправлять двенадцать «старейшин Израилевых». Каждому мужчине было предписано взять столько жен, сколько будет возможно, чтобы каждая женщина с 11-12 лет имела супруга и господина; здесь аллюзия, видимо, не только на полигамию ветхозаветных пророков и царей, но и на эсхатологические прорицания Исайи: «И ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день, и скажут: “свой хлеб будем есть и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем,— сними с нас позор”». Сам «царь» подавал пример, заведя сначала четыре жены, потом шесть, потом и все шестнадцать.

И еще Ян попытался сделать из ганзейского купеческого рая социум, где, ровно как у апостолов, все было общее. Золото и серебро прибрал к рукам город, оставшуюся сельскохозяйственную землю тоже. Деньги были запрещены, все книги, кроме Библии, уничтожены, торговля упразднена, ремесленники работали опять-таки на город, который распределял все потребное между горожанами в духе равноправия и справедливости.

Не всем, правда, нравилось, что при этой апостольской простоте царь являлся вершить суд и расправу в драгоценной мантии и золотой короне, окруженный столь же пышно разряженным двором. Голытьба, может, и не возражала, с толпой Ян вообще прекрасно ладил. Но остаткам бывшего патрициата был все менее по вкусу этот жуткий угар — проповеди, казни, разврат в обличии библейского брака, свирепый массовый транс на грани отчаяния, снова проповеди, а хлеба все меньше, а войск под стенами все больше.

25 июня 1535 года, после 14 месяцев осады, предатель открыл ворота солдатам епископа. Ян Лейденский умер семь месяцев спустя — и не в результате взрыва, как у Мейербера, а на эшафоте, где его вместе с двумя сподвижниками медленно растерзали на кусочки раскаленными щипцами.

Разгром Мюнстера не был триумфом католиков; Лютер гадливо говорил об анабаптистской вольнице, что там «бесы кишат, как жабы», и князю-епископу пришли на подмогу и те светские князья, которые к Лютерову учению относились благосклонно. Собственно, примерно так же было и десятью годами ранее, когда в Германии восстали — и тоже как будто бы с религиозными мотивами — тысячи крестьян.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/031/KMO_088734_02334_1_t218_223147.jpg
Открытка с изображением сцены из пятого акта оперы «Пророк», XIX век
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Лютеру (как, впрочем, и Кальвину) категорически не нравилась в анабаптизме жестокая истеричность, порывистость, череда не знающих удержу пророчеств и видений. И Лютер, и Кальвин исходили из того, что историческая церковь с ее почтенными практиками вроде крещения младенцев — по природе своей не «синагога сатаны», а церковь апостолов, которую только надо решительно и методично очистить от вкравшихся злоупотреблений. Анабаптисты же, обрубая все корни, творили что-то свое, грозное и иррациональное.

Марксисты с похвалой отзывались о мюнстерских сидельцах, видя в них прямых предшественников коммунистического движения. Враги Иоанна Лейденского действительно ставили ему в вину введение новых (и преступных) общественных порядков, но записывать его в пламенные коммунисты — дело на любителя; антикатолические публицисты XVIII века тоже раздули скандал по поводу того, что иезуиты-де покушаются на закон и порядок путем того, что в своих «редукциях» в Парагвае обобществляют средства производства,— а иезуитов в коммунистический манифест записывать совсем неудобно. Здесь важно другое: с младенческой своей поры магистральный протестантизм нащупал очень важный «предохранитель» в своих воззрениях на общество. Государство, всякого мистического ореола лишенное,— вещь полезная, чем в своих секулярных делах оно справедливее и добросовестнее, тем лучше и народу Божьему. И всякая визионерская теократия, и всякое «восстание масс» в контексте городской Европы XVI-XVII веков были обречены на историческую неудачу. Иногда, правда, колоритную — для оперы в самый раз.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3397714
Почему в Голландии натюрморт стал почетным жанром живописи

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №30 от 08.09.2017, стр. 38

Виллем Клас Хеда
Я не настолько придирчив, чтобы считать непозволительными и нетерпимыми всякие изображения вообще. Но поскольку искусство живописи и ваяния — это дар Божий, я требую его осмотрительного и законного применения

Жан Кальвин. «Наставление в христианской вере»

Нидерландский живописец, уроженец Харлема, где несколько лет возглавлял привилегированную художническую гильдию Св. Луки. С его именем связан расцвет самого популярного жанра голландского натюрморта XVII века — так называемых «завтраков» (ontbijtjes), виртуозных изображений прерванной трапезы, наделенных, как считается, сложным аллегорическим значением. Натюрморты Хеды высоко ценились при его жизни и за пределами Голландии, а его манера оказала влияние на многих художников второй половины столетия — например, на Франса Халса.

«Мертвая природа», nature morte,— говорим мы вслед за французами XVIII века, и в этом непроизвольно слышится что-то равнодушно-макабрическое. Умерла так умерла.

Они говорили: «stilleven». Никакой смерти, только жизнь, которая, как дочь Иаира, не умерла, но спит, точнее притворяется затихшей, замершей.

По первому впечатлению расцвет натюрморта — это в чистом виде античный мимесис, возвращение к легендам об Апеллесе, Зевксисе и птицах, которые слетелись клевать нарисованную кисть винограда. Очищенное от всякой прямой повествовательности упражнение на виртуозность. Чай не люди изображены, которым можно сопереживать, а кубки и скатерти, но уж как правдоподобно играет свет на чеканных боках сосуда, как уютно прикрывает недоеденную снедь скомканное полотно.

Что еще? Высокая культура быта, о да, причем проникшая чуть ли не во все слои стремительно богатевшего общества. Вкус к изящной утвари и основательным яствам, размеренная роскошь, не претендующая на совсем уж откровенную похвальбу, умение залюбоваться не только тем, что веками мыслилось как парадное, для публичного созерцания предназначенное (и потому в солидных домах копившееся поколениями), но и вещами случайными, мимолетными, иногда даже и сорными. Какие-то ступки, увядающие цветы, окорока, битая дичь. По меркам большого искусства высокого Возрождения — не слишком почтенные сами по себе материи; богатый кувшин или блюдо плодов не грех выписать, бравируя все тем же умением подражать, в очередной евангельской или мифологической сцене, но разве же сделаешь состояние на одних блюдах да кувшинах?
https://im7.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/030/KMO_154161_00759_1_t218_153210.jpg
Виллем Клас Хеда. «Натюрморт», 1628 год
В Республике Соединенных провинций это было возможно — ну да это частный случай того, как там вообще было устроено бытование живописного искусства. Путешественников XVII столетия изумляло то, насколько массовым в стране был арт-рынок. Огромное количество живописцев на душу населения, несопоставимо большее, чем во Франции или Англии,— от преуспевающих магнатов, которые в дополнение к многолюдным мастерским иногда еще и прикупали какой-нибудь бойкий мыловаренный или красильный бизнес, до скромных одиночек. И при этом столь же огромный спрос.

Церковь, веками главный европейский заказчик и главный патрон художников, тут оказалась на третьих ролях; патриции, своими заказами способные обеспечить живописцу благосостояние на всю жизнь, разумеется, водились — и во множестве. Но куда более многочисленные горожане и даже фермеры тоже покупали, покупали и покупали как заведенные: в Дельфте, скажем, не менее двух третей всех жилищ были украшены картинами, да подчас и не одной-двумя, а десятками. Не всем по карману были цены на Рембрандта или Доу, которые за одно произведение получали в лучшие времена 500-1000 гульденов (500 гульденов — это хороший годовой заработок квалифицированного ремесленника). Но крохотный пейзажик или тот же натюрморт работы какой-нибудь мелкой сошки из гильдии Святого Луки — это было посильно.

Началось все с цветов. Как и безумное увлечение живыми тюльпанами, обернувшееся первым биржевым пузырем в истории экономики, это тоже была изначально мода не местная, импортированная. Все новые и новые ботанические образцы из дальних стран, появлявшиеся в королевских садах Европы, вызывали потребность их описывать и каталогизировать, ну а потом документальное изображение цветов с целями чисто научными полюбилось станковой живописи. Групповой портрет прекрасных цветущих растений, как и всякий групповой портрет, не всегда писали разом с натуры, вот так и поставив их букетом; иногда это была искусная компоновка цветов, увиденных в разных местах и в разное время года, и тут полагалось ценить не только сочетание редких и дорогих ботанических экспонатов, но и искусную сообразность цветовых пятен. А заодно старый-престарый, средневековый еще «язык цветов», делавший соцветия и былинки символами христианских добродетелей или истин веры. Вон у фламандцев не случайно же в те же цветочные композиции нет-нет да и вписывалось какое-нибудь изображение Богоматери, как у Яна Брейгеля Бархатного.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/030/KMO_154161_00762_1_t218_153150.jpg
Виллем Клас Хеда. «Натюрморт», около 1640 года
Но фламандцы были католики, заимствовать у них приходилось крайне избирательно, и не все их специалитеты кальвинистскому голландскому рынку приходились по вкусу. Скажем, раблезианским «лавкам» Снейдерса подражали, но все-таки умеренно. Исторические и библейские сюжеты приветствовались, но опять-таки не с таким размахом и не с такой барочной исступленностью, как у Рубенса или Йорданса; изображения как моленного образа не существовало, храмы были пусты, а роль алтарной композиции голландское благочестие поручало чаще всего таблице с текстом десяти заповедей.

Впрочем, и те изображения, которые делались не для того, чтобы им поклоняться и служить, а для украшения быта, тоже должны были с этим благочестием сообразовываться — ровно как голландский костюм того времени, который даже на богатейшем горожанине был по французским или итальянским меркам до смешного чопорным и пуританским. Отсюда и вкус к теме vanitas — суеты и бренности, вообще-то характерный для всей барочной культуры, но особенно уместный в голландских условиях просто в силу того, что набожную мораль в этом случае можно было преподнести без папистских излишеств — одними символическими деталями, которые, в принципе-то, еще с римских времен были в соответствующих случаях подручным средством. Череп, погашенная свеча, часы — сначала песочные, а потом, под стать новейшим технологиям, и механические.

Не нужно особой проницательности, чтобы в картине с черепом, хотя и окруженным бытовой дребеденью, разглядеть напоминание о «последних вещах». Но и бесчисленные «завтраки» Виллема Класа Хеды или Питера Класа — тоже не просто картинки жовиального бюргерского быта и не просто этюды о красоте будничных и даже низких предметов.

«Опрокинуты корзины, // Не допиты в кубках вины»; недочищенный лимон под солнечной кожурой скрывает преогорчительно кислое нутро, небрежно брошенная меж роскошным серебром трубка сообщает, что все земное — дым да пепел, тонкое стекло ненамного более прочно, нежели мыльный пузырь, скомканная скатерть — напоминание о «Разлучительнице собраний и разрушительнице наслаждений», которая ведь явится, а с ней и саван, в котором, как известно, нет карманов, чтобы унести с собой хоть что-то из столь приятного быта.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/030/KMO_154161_00764_1_t218_153230.jpg
Виллем Клас Хеда. «Натюрморт с крабом», 1648 год
Испанцы того же времени вроде Хуана де Вальдеса Леаля сходные истины передавали, насупленно выводя тронутые тлением трупы. А здесь — как будто бы ничего отталкивающего, ничего пугающего, тихие и сдержанные уроки. Богатство твое тлен, питье твое не утоляет жажды, но есть жизнь вечная — и не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его: и пусть хлеб и вино напомнят тебе об этом.

Натюрморты относились к той категории картин, которые, как правило, писались не на заказ, а для продажи, то есть всецело в воле самого художника было разработать притаившийся в «недвижной жизни» ребус. А заодно придать ему красноречивость, менее или более явную, настаивать на всем этом иконологическом нравоучении или почти растворить его в красоте живописи. Более того, сегодняшнему глазу эти заботливо припрятанные аллегории могут показаться натяжкой, а то и тонким лицемерием: вольно же оборачивать общие места религиозной этики в искусство, которое вроде бы наполнено ощущением спокойного и уравновешенного благополучия. Но это парадокс на самом деле не больший, чем сама эта этика в ее голландском изводе XVII столетия — так спокойно и так уравновешенно примирявшая отчаянный ригоризм Кальвина и жизнелюбие, призыв не собирать себе сокровищ на земле и деловитое накопление.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3391470
Почему сочетание протестантской ортодоксии и философии романтизма породило экзистенциализм

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №29 от 01.09.2017, стр. 22
1843Серен Кьеркегор
Говорят, можно ковырнуть пальцем землю и понюхать, чтобы узнать, куда ты попал; я ковыряю существование — оно ничем не пахнет. Где я? Что такое мир? Что означает самое это слово? Кто обманом вовлек меня сюда и бросил на произвол судьбы? Кто я?

«Повторение», 1843 год
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/029/KMO_088734_02307_1_t000_195730.jpg
Серен Кьеркегор
Датский философ-идеалист, богослов, писатель и поэт. «Высшей страстью» человека, оправдывающей его существование, считал субъективную веру, принципиально алогичную и парадоксальную. Выступал против рациональности, свойственной философии Гегеля и немецкому либеральному богословию. В ХХ веке идеи Кьеркегора оказали огромное влияние на экзистенциалистов, а также на Карла Барта и других представителей «диалектической теологии».

В XIX веке ему было неуютно, век ХХ (который его по большому счету открыл), кажется, подошел бы ему больше. Столетие Наполеона, Гегеля и Маркса его, можно сказать, не очень и заметило. Хотя можно сказать, что заметило. Вот компатриот его, Ганс Христиан Андерсен, написал же едкую сказку про розовый куст, который цвел и пах, «полный невинной радости и счастья», а под кустом сидела улитка, безрадостная экзистенциалистка, которая спрашивала куст эдак презрительно: «А вы когда-нибудь пробовали заняться этим вопросом, дать себе отчет: почему собственно вы цветете и как это происходит? Почему так, а не иначе?» И улитка «была богата внутренним содержанием: она содержала самое себя».

ХХ век, правда, иногда пытался объяснить Кьеркегора тоже немножко с позиции розового куста. Что, мол, с него взять, потерявший мать в нежном возрасте сын разбогатевшего поселянина, редкостно образованного, но, видимо, и травмированного по части семейного и душевного благополучия; черт его знает насчет наследственного сифилиса, но поломанное отношение к женщине, страх перед богоотступничеством и вообще глобальный Angst он сыну точно передал, и вряд ли только богословскими соображениями объясняется зачарованность Кьеркегора образом Авраама, готовящегося перерезать жертвенным ножом горло собственному сыну.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/029/KMO_121188_07758_1_t218_195730.jpg
Фра Беато Анджелико. «Преображение святого Павла», 1430 год
Изо дня в день простаивая за конторкой часами, он написал очень много, в год он издавал (на собственный кошт) по две, по три книги. Но все это страшно непохоже на тот жанр систематического и обстоятельного философского труда, с которым у нас обычно ассоциируется, например, немецкая классическая философия. Дробные, страстно-субъективные и по тону, и по характеру изложения мыслей, запальчивые сочинения. Позже примерно так будет писать Ницше, но Ницше всегда был угрожающе серьезен, Кьеркегор же, разрываясь между интровертностью и жаждой стать властителем дум, в самых неожиданных случаях сыпал напоказ самыми рискованными парадоксами или прибегал к самоуничижительной иронии. Под грозным названием «Страх и трепет» он выводит не то смущенный, не то слегка издевательский подзаголовок: «диалектическая лирика». Фундаментальные, жизненно важные для себя соображения о христианстве проговаривает в книге, озаглавленной «Философские крохи» (к ним еще присоединено «Заключительное ненаучное послесловие»), да еще под псевдонимом Johannes Climacus (Иоанн Лествичник).

Неправедно «эстетическое» существование, то есть сознательно избранная жизнь «по плоти», послушная иллюзиям мира и потому ничего не приносящая, кроме разочарования. Но и «этическая» жизнь, жизнь долга, нравственности и мудрости, на самом деле тоже тщетна. Не только мирские утехи, но и рациональная праведность — всего лишь шелуха, и ее надо преодолеть; и разум надо отринуть, и чувственное сознание, добравшись до чистой экзистенции — существования здесь и сейчас, но устремленного к вечности. Там, на предельной глубине духа,— растерянность, мучительное переживание абсурдности, страх и отчаяние: на них человеческое бытие в этом мире обречено. Но именно из этого состояния и возможно сделать шаг к вере — для этого усилия, сверхразумного, если не сверхчеловеческого, и нужно отчаяние.

Что в этой картине бытия очень много от личного склада самого Кьеркегора и от его болезненной замкнутости, это понятно. Но это еще и важная реакция на Гегеля с его «все действительное разумно, все разумное действительно». Европейская мысль и в самом деле пыталась в этот момент найти альтернативу гегельянству, и часто эти попытки оказывались крайне важными не для одной только интеллектуальной жизни, но и художественной тоже — вспомним Шеллинга, так боготворимого в свое время романтиками, в том числе и в России.

И все же есть в мировоззрении Кьеркегора — даром что с официальной лютеранской церковью Дании он был не в ладах — коренная, органическая и совершенно вневременная связь именно со стихией Реформации. Точнее говоря, с тем опытом чтения и восприятия Писания, который она принесла. Протестант получал слово Божие не из рук церкви, аккуратно дозированное и заботливо укутанное традицией и авторитетными толкованиями; он оказывался с Библией один на один, в убеждении, что при необходимости она сама себя истолкует и что никакими сторонними авторитетами свое чтение поверять не надо. Но и трудные места священного текста при этом ничем не были смягчены, и субъективное переживание их ничем не ограничивалось.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/029/KMO_121188_07757_1_t218_195730.jpg
Каспар Давид Фридрих. «Пейзаж с могилой, гробом и совой», 1836-1837 годы
Протестантизм в противовес католичеству, «церкви Петра», видел себя «церковью Павла». Именно на посланиях Павла он строил свою доктрину искупления, оправдания одной только верой и предопределенности ко спасению. Но Послание к Римлянам, центральный в этом смысле апостольский текст,— это не только «оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом» и «кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал». Это еще и душераздирающие слова о разладе в человеческой природе, о том, что человек в грехопадшем мире обречен на противоречивость.

«Не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю... Знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе... Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер... Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?..»

Вот это вот «бедный я человек!», отрефлексированное и прочувствованное со всей нервозностью или даже ужасом,— не просто магистральный факт сознания человека Нового времени вообще. Это именно та точка, от которой отталкивается Кьеркегор. А за ним, волей или неволей, и экзистенциалисты.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/029/KMO_088734_02308_1_t218_181815.jpg
Кристиан Олавиус Зейтен. «Кьеркегор в кафе», 1843 год
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Часто думают, что размежевание католичества и протестантизма — это именно конфликт евангельских Марфы и Марии, что протестанты, дескать, взбунтовались против того, что в католицизме слишком много мистического, иррационального и потустороннего, и устроили себе веру простую, ясную и даже приземленную. Но в исторической перспективе это порядком грубое упрощение точно не работает, потому что нет единого и монолитного протестантизма, как нет и неизменного католичества.

Скажем, с чем католицизм вошел в XVIII век? С победными «экзуберанциями» барокко. А к концу столетия мейнстримное католичество — совсем другое, трезвое, суховатое, мирное, положительное, подозрительно смотрящее на суеверия, показную пышность и вообще на всякие крайности. У протестантизма, если брать лютеранство, все было иначе: в начале века — очень успокоенная в смысле порывов духа церковность, закостеневший уже административно-бюрократический уклад и сложившееся монументальное богословие. А потом, в виде реакции на все это,— пиетизм, поиски «сердечного христианства», уклонения в совсем неортодоксальную мистику.

Для Кьеркегора, как и для Карла Барта в ХХ столетии, проблема католицизма не в том, что он-де слишком отвлеченный и умозрительный, а как раз наоборот, в том, что он слишком от мира сего, слишком опирается на ratio и слишком системно встроен в человеческое общежитие. Тогда как вера — акт не просто приватный, он еще и абсолютно иррациональный, и абсолютно таинственный. Но это акт выбора и акт свободы, из предельной ценности которой исходили и Кьеркегор, и Сартр, и Лютер.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3385509
Почему отечественные горчичники и Ян Гус — звенья одной исторической цепочки

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №28 от 25.08.2017, стр. 28
1764
https://im3.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/028/KMO_088734_02303_1_t111_001232.jpg
Екатерина II
Но чтоб все желающие в Империи Нашей поселиться иностранные видели, сколь есть велико для пользы и выгодностей их Наше благоволение; то Мы соизволяем: 1-е. Всем прибывшим в Империю Нашу на поселение, иметь свободное отправление веры по их уставам и обрядам безпрепятственно...

Манифест 22 июля 1763 года

Иван Аргунов. «Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны», 1762 год
Императрица всероссийская с 1762-го по 1796 год. Провела секуляризацию церковных земель, окончательно поставившую церковь в полную зависимость от государства. В ее правление в империи возросло число католиков (благодаря разделам Польши) и протестантов (благодаря притоку немецких колонистов). В 1773 году по инициативе императрицы Синод издал указ «О терпимости всех вероисповеданий».

Эрнестинендорф. Лейхтлинг. Гоккерберг. Зеевальд. Филиппсфельд. Унтервальден. Варенбург. Это не топонимика какой-нибудь франконской или вюртембергской глубинки, это названия населенных пунктов в российском Поволжье, подобных которым можно было насчитать десятки и десятки; даже свои Цюрих, Базель, Люцерн — и то были.

Еще советники Елизаветы Петровны побуждали императрицу разрешить иноземцам-иноверцам массово селиться в России. Не вышло: то ли государыня, при всей своей веселой увлеченности парижскими модами и итальянскими операми, все-таки решила, что это чересчур; то ли просто не дошли руки до того, чтобы придать прожекту связность и практическую осуществимость. И придется призывать иностранных колонистов уже не Елизавете и даже не ее голштинскому племяннику, ставшему Петром III, а племянниковой жене. Которая в 1744-м, едва приехав в Петербург и зовясь еще не Екатериной Алексеевной, а Софией Фредерикой Августой, в письме к отцу бравировала широтой конфессиональных взглядов: «Я не нахожу никакого различия между верою греческой и лютеранской... Внешние обряды очень различны, но церковь видит себя вынужденной к тому во внимание к грубости народа».

«Веры у нее нет никакой, но она притворяется набожной» — злобно писал о Екатерине Фридрих Великий. Король Пруссии, со своей стороны, не притворялся, но была ли религиозность Екатерины тотальным и бессовестным притворством — большой вопрос. Она люто ненавидела фанатиков и высмеивала ханжей, но безбожие (хотя бы мнимое, в котором облыжно обвиняли масонов) возмущало ее не менее. Понятно, что в этом отношении в ней говорило еще и государственное чутье, и вообще она достойная продолжательница той неуловимо протестантской линии в отношениях государства и церкви, которая обозначилась с петровских времен,— о чем еще будет сказано в дальнейшем. И все же в вере, причем сопровождаемой «внешними обрядами», она искренне видела нечто фундаментально полезное не для общества только, но и для индивида, хотя бы и коронованного. Не тяготилась положенным порядком богослужений (отправлявшихся при дворе, впрочем, с совсем не монастырской строгостью), послушно блюла посты («по мне, это знак внимания, ничего мне не стоящий, потому что я люблю рыбу и особенно при тех приправах, с которыми ее приготовляют») и страшно осердилась на духовника, который как-то раз спросил ее на исповеди напрямик, верует ли она в Бога («ежели хотят доказательств, то такие дам, о коих они и не думали!»).
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/028/KMO_154161_00711_1_t218_001232.jpg
Манифест 22 июля 1763 года
Уже через несколько месяцев после восшествия на престол Екатерина издала краткий манифест, где «наиторжественнейшим образом» заверяла: «Всем приходящим к поселению в Россию, Наша Монаршая милость и благоволение оказывана будет». Через полгода это благоволение приобрело отчетливые в правовом отношении формы: последовали еще один манифест, перечисляющий даруемые переселенцам «авантажи и привилегии», а также указ об учреждении Канцелярии опекунства иностранных колонистов.

«Авантажи» были и впрямь аппетитные. Казенное пособие на переселение; беспошлинный ввоз имущества; беспроцентная ссуда на обустройство на новом месте; освобождение от налогов и податей сроком на пять лет в городах и на 30 лет — в имеющих появиться «колониях и местечках»; свобода от воинской повинности; разрешение «иностранным капиталистам» (таково подлинное выражение манифеста) приобретать для основанных ими в России фабрик крепостных и десять лет торговать своей продукцией (если ее «доныне в России не было») беспошлинно. Новые поселения получали вдобавок самоуправление и независимость от региональных властей при условии соблюдения имперских законов. А отдельным пунктом гарантировалась свобода отправления веры. В колониях опять-таки было, в соответствии с умыслом государства, вольготнее, там можно было заводить «потребное число пасторов и прочих церковнослужителей», хотя указывалось (видимо, в расчете на потенциальных колонистов-католиков), что монастыри свои устраивать нельзя. И прозелитизмом среди местного населения заниматься нельзя тоже — не считая мусульман, «коих не только благопристойным образом склонять в христианские законы, но и всякому крепостными себе учинить позволяем».

Дело, широко поставленное и хорошо организованное, хотя и отдававшееся нередко на откуп частным «вызывателям», быстро пошло на лад. Только за первые три года в Россию выехало 23 тысячи человек. К началу 1770-х счет колоний на левом берегу Волги перевалил за сотню — и затем на протяжении столетия их количество только умножалось.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/028/KMO_088734_02302_1_t218_232658.jpg
«Граф Николаус Людвиг фон Цинцендорф и Георг II», около 1752 года
Фото: DIOMEDIA / National Portrait Gallery London

Хотя манифесты Екатерины были обращены к иностранцам вообще без различия подданства, почти все эти переселенцы были выходцами из германских земель. Как правило, единоверцы селились вместе; некоторая часть колоний в результате была католической, абсолютное большинство — лютеранским, но приезжали в поисках лучшей доли представители и менее «мейнстримных» исповеданий, к примеру меннониты.

Впрочем, от степени влиятельности той или иной конфессии никак не зависело, станет ли конкретная колония процветающей или хотя бы просто примечательной. Вот, скажем, гернгутеры, секта с давней, но витиевато сложившейся историей. После завершения гуситских войн остатки приверженцев Яна Гуса, перегруппировавшись, стали называться «Богемскими братьями». В XVII столетии, когда Габсбурги взялись жестко рекатолизировать свои земли, братья из императорской Богемии бежали — и стали, соответственно, «Моравскими» (одним из их лидеров в ту пору был не кто иной, как Ян Амос Коменский). А потом, уже в XVIII веке, судьбой братьев озаботился граф Николаус Людвиг фон Цинцендорф, веротерпимый лютеранин-пиетист и энтузиаст примирения различных протестантских толков. Он пригласил «Моравских братьев» перебраться в его саксонские владения, где они и основали поселение Гернгут, давшее общине новое имя.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/028/KMO_154161_00709_1_t218_001232.jpg
Горчичный завод в Сарепте, 1810 год
В Россию переселенцы-гернгутеры прибыли в числе первых: уже в 1765-м они создали под Царицыном колонию, которую назвали не очередным Зеевальдом или Варенбургом, а Сарептой — в честь библейской Сарепты Сидонской (так любили поступать и набожные поселенцы в Северной Америке). Здесь они завели, во-первых, прядильный и ткацкий промысел, наладив производство хлопчатобумажной ткани, которая по названию речки Сарпы именовалась «сарпинкой» и была в дореволюционной России страшно популярна — помните, у Аверченко: «Кухарка уже целую неделю страшно щелкает крепкими зубами, предчувствуя впереди сарпинку на кофточку». А затем, уже в начале XIX столетия, стали впервые в России разводить горчицу. Идея принадлежала вообще-то светским агрономам, но благочестивые гернгутеры, памятуя притчу о горчичном зерне, взялись за дело так рьяно, что память об этом сохранилась буквально на века. Волгоградский горчичный маслозавод, выпускающий всем хорошо известные горчичники (тоже едва ли не столь же древнее средство, как и сами гернгутеры), до сих пор называется «Сарепта». Николай Костомаров, путешествовавший по этим местам в конце 1850-х, описывал Сарепту восторженно (хотя можно думать, что то же описание подошло бы и другим успешным колониям Поволжья): «Посреди калмыцких степей — дикой пустыни пред вами как из-под земли вырастает чисто немецкий городок, красивый, благоустроенный, с улицами, обсаженными тополями, со сквером и фонтаном посреди его, с чистыми домами немецкой архитектуры и с европейским хозяйством огородов и принадлежащих колонии полей».

Сейчас от всех этих когда-то опрятно-благочестивых городков либо не сохранилось ничего вовсе, либо остались деревеньки с менее экзотическими названиями вроде Березовки, Поповки и Гнилушки. Но сам процесс тогдашней немецкой колонизации Поволжья по-прежнему выглядит одной из тех важных миграций, без которых невозможно вообразить себе историю протестантизма. Который, с одной стороны, часто пытался выстроить крепкие отношения с землей, нацией, государством, а с другой — не менее часто вынужден был делом доказывать апостольскую максиму: «Не имеем здесь пребывающего града, но грядущего взыскуем».

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3379531
Почему негритянские религиозные песнопения преобразили мировую музыку

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №27 от 18.08.2017, стр. 24
1867
Уильям Фрэнсис Аллен
Самое большее, чего мы можем достичь — с помощью бумаги, печатного станка и даже наших голосов,— это передать лишь смутную тень подлинника. Голоса цветных обладают своеобразием, которому невозможно подражать; интонации и изысканные вариации, на которые способен даже один-единственный певец, нельзя воспроизвести на бумаге

«Песни рабов Соединенных Штатов»
https://im6.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/027/KMO_154161_00673_1_t210_181336[1].jpg
Уильям Фрэнсис Аллен
Выпускник Гарварда, филолог-классик, автор популярных книг и статей об античной литературе. Придерживался последовательных аболиционистских взглядов, продиктованных в том числе и его собственным христианским мировоззрением. Во время Гражданской войны занимался помощью неграм-беженцам, а после ее окончания стал сотрудничать с собирателями негритянского фольклора Чарльзом Уэром и Люси Гаррисон. Вместе с ними подготовил сборник «Песни рабов Соединенных Штатов», издание которого совершило переворот в западном отношении к афроамериканской музыке.

Поднимаясь на борт «Мэйфлауэра» 6 сентября 1620 года, пуританские «отцы-пилигримы» многое покидали с благочестивой радостью и даже отрясая прах от ног своих. Похоть, отравившая нравы под личиной галантности. Возмутительно-развратные наряды. Гадкая тяга к роскоши. Прощелыги, малюющие голых языческих кумиров и с этого бесовства богатеющие. Зараза папизма с его ладаном и с его идолопоклонничеством, все еще соблазняющая даже и добрых приверженцев реформированной веры. И мирская музыка — безнравственная утеха слуха, разнеживающая и совращающая.

Конечно, умножаясь, переселенцы все-таки везли в Америку в том числе и свои баллады и джиги, но все равно игра на музыкальных инструментах долго еще считалась в Новой Англии сомнительным и еле терпимым занятием. А само музыкальное искусство европейского пошиба почитали за пустую роскошь даже лучшие американские умы XVIII столетия. Не замечавшие, что прямо у них под боком расцветает свое музыкальное искусство, жаркое и странное.

Точнее, для самих основателей американской республики искусство это было все-таки не свое: слишком много чести для каких-то там дикарских песен и хороводов, в которых отводили душу черные рабы. Ну поют, ну пляшут. Вишь ты, почти как люди. И работать сподручнее, опять же.

И только после Гражданской войны сначала Америка, а потом и весь мир вдруг обнаружили в этой музыке не кое-как организованный шум, а интересный и важный эстетический феномен. Первопроходцами были северяне: в 1867 году Уильям Фрэнсис Аллен, филолог-аболиционист из Массачусетса, выпустил сенсационный сборник «Песни рабов Соединенных Штатов», первую коллекцию негритянских спиричуэлс. Через несколько лет Джордж Уайт, учитель музыки в Университете Фиска, что в Нэшвилле, собрал ансамбль из чернокожих студентов (под названием Fisk Jubilee Singers он существует по сию пору) — и музыка бывших рабов начала победное шествие по концертным залам.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/027/KMO_148127_00718_1_t218_170213.jpg
Fisk Jubilee Singers на гастролях в Англии, 1873 год
Фото: Hulton Archive/Getty Images

Время для этого открытия было на редкость благоприятным: помимо общепонятных гражданских и гуманистических соображений, оно прекрасно отвечало тогдашнему вкусу к эклектической пестроте, архаике и экзотике, а заодно научной моде на поиски национальных корней и исследование фольклора. Постепенно о негритянской музыке начали говорить и в Старом Свете. Сначала с насмешкой: судорожно дрыгающийся «негр» с вымазанным жженой пробкой лицом надолго стал популярным персонажем кабареточных шоу. А потом и с сочувствием. Антонин Дворжак, возглавлявший в 1890-е годы нью-йоркскую консерваторию, восхищался природной красотой негритянских мелодий и считал, что именно их американские композиторы должны воспринимать как базис для национальной музыкальной культуры. И сам подал пример, написав свою Девятую симфонию («Из Нового Света», 1893), на соответствующем тематическом материале основанную. Американские питомцы Дворжака ничего особенно примечательного по этой части не создали — но зато в Европе афроамериканские ритмы и гармонии постепенно захватили и эстраду, и умы академических композиторов.

На самом деле не впервой негритянской музыке было завоевывать Старый Свет. Диковинные, яростные и разнузданные пляски черных рабов, вывезенных в испанские колонии, стали известны европейцам еще в XVI столетии — и в самой Испании «золотого века» вызвали род помешательства, вполне сравнимого с джазовым бумом 1920-х. Соответствующие мелодии проникли тогда не только в музыкальную стихию иберийского простонародья (которая от века благодарно перерабатывала импульсы изрядного количества культур, восточных и западных), но даже и в придворный быт. Собственно говоря, без этой ибероамериканской (а в основе своей часто именно что африканской) экзотики трудно представить себе тот обобщенный «испанский колорит» со специфической ритмикой и не менее специфической мелодикой, который уже в новое и новейшее время старались схватить многочисленные стилизаторы. Взять хоть «Кармен». Хабанера — это заморская вещица, кубинский танец, позаимствовавший ритмический норов все у тех же африканских невольников.

Проблема тут именно в том, что тогда, в XVII-XVIII веках, это необузданное и неотесанное начало довольно быстро частью ассимилировалось, а частью выветрилось из европейского контекста. Вот, допустим, сарабанда — практически непременная часть среднестатистической позднебарочной сюиты, танец торжественный, медленный и плавный вплоть до некоторой траурности: такой мы ее знаем уже по Баху и Генделю. А между тем изначально это была чужестранная плясовая, позаимствованная оттуда же, из колоний, и отличавшаяся полным отсутствием церемонности.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/027/KMO_154161_00674_1_t222_170154.jpg
Джон Роуз. «Старая плантация (Рабы, танцующие на плантации в Южной Каролине)», приблизительно 1785-1795 годы
Не то со спиричуэлс. Главной верительной грамотой, облегчившей для этой музыки доступ к вниманию сначала американских, а потом и европейских слушателей, была именно ее своеобразная набожность. Которая вдобавок по сравнению с первой, барочной рецепцией невольничьих причуд процвела много позднее и в совершенно иной религиозной атмосфере.

Во-первых, церковную музыку ценили и стародавние пуритане — только для них церковной музыкой было не творчество профессионалов, а гимны, общинное пение «едиными устами и единым сердцем», объединяющее и воодушевляющее собравшихся. Негры-рабы, как известно, христианство вообще принимали с энтузиазмом, пусть и примешивая к нему рудименты своих собственных древних культов; протестантские гимны они распевали охотно, к коллективному пению им по условиям работы на плантациях было не привыкать, вдобавок вне церковных стен им никто не мешал петь «о духовном» на свой собственный лад. Заповеданную радость о Господе доводить до самозабвенного первобытного экстаза, скорее ритмического, чем мистического, в слова о рабстве, страдании и Истине, которая делает свободным, вчитывать и впевать свое страдание и свою тоску по воле. Тем более что они ведь слыхали от проповедников о царе Давиде, который пел и скакал перед Ковчегом Завета, и о том, что прав перед Богом оказался именно царь-псалмопевец, а не укорявшая его за неприличное поведение Мелхола.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/027/KMO_148127_00721_1_t218_184425.jpg
«Мелодии для банджо Старого Дэна Эммита», 1843 год
Фото: Getty Images

Вдобавок Америка XVIII-XIX веков видела несколько «великих пробуждений» — коллективных порывов к религиозному обновлению, ставивших под сомнение устоявшееся и охладевшее благочестие старых исповеданий и взывавших к пламенности индивидуального молитвенного духа. Даже на «белых» евангелических радениях были подчас в порядке вещей и конвульсивные пляски, и транс, и бессвязные молитвенные возгласы. А уж негры в этой атмосфере несколько припадочной харизматической восторженности чувствовали себя как рыбы в воде.

Как только африканская стихия, переполнявшая спиричуэлс, стала внятной и привычной для западного слуха, она превратилась в порыв, изменивший лицо музыки XX века. За Дворжаком последовали Дебюсси и Сати, Пуленк и Рахманинов; сначала кекуоки и регтаймы, а потом и джаз неуклонно превращались из малоприличной музыки злачных мест в респектабельное увеселение. А дорогу от джаз-бандов к нынешним чартам, не такую уж по меркам истории европейской музыки и длинную, читатель и так себе представляет — как и то ворчание о «безобразных телодвижениях», из поколения в поколение сопровождавшее этот прогресс. В фундаменте которого, однако, лежит пусть причудливое, щедро приправленное детским язычеством, наивностью, простодушием, неодолимым темпераментом, но благочестие.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3373565
Почему возник феномен монарха в приватном религиозном поиске

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №26 от 11.08.2017, стр. 28
1655
Кристина Шведская
Те, кто станет судить мое поведение по обыкновенным человеческим меркам, будут, без сомнения, упрекать меня; однако я не удосужусь сочинять оправдания: я не намереваюсь тратить ни мгновения на такие безделицы

Из письма Пьеру Шаню, 1654
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/026/KMO_154161_00625_1_t222_193137.jpg
Себастьян Бурдон. «Кристина Шведская», 1653 год
Королева Швеции с 1632 года (фактически — с 1644-го). Одна из самых образованных женщин своего времени, знавшая семь языков и на равных беседовавшая с видными европейскими учеными об астрономии, физике, математике и словесности. В 1654 году отреклась от престола в пользу своего двоюродного брата и уехала из Швеции. Остаток жизни, приняв католичество, провела в основном в Риме. На покое вела эпикурейский образ жизни, широко покровительствуя поэтам и музыкантам, входившим в основанную ей Аркадскую академию. Умерла в 1689 году в возрасте 62 лет.

Рим XVII века, говорят, не видал ничего ослепительней, чем непрекращающаяся череда празднеств, тянувшаяся с сочельника 1655 года до карнавала 1656-го. Все сошлось: Европа приходила, наконец, в себя после Тридцатилетней войны, папство успокоилось, убедившись, что от его политического престижа все-таки удалось многое сохранить, Бернини и Борромини напропалую соревнуются в производстве образцовых контрреформационных чудес. И в этот-то момент в Рим торжественно приезжает Кристина, королева Швеции — вернее, бывшая королева, оставившая и трон, и протестантизм ради римской веры и римских утех. Это было тем более сенсационно, что именно Швеция во время войны фактически возглавила протестантский лагерь, а Густав Адольф, гроза католических держав, королеве-отступнице приходился родным отцом.

И началось: триумфальный въезд в город, конфирмация, которую новоизбранный папа Александр VII торжественно преподает Кристине в недавно достроенной базилике св. Петра, процессии, банкеты, кавалькады, оперы, маскарады, в устройстве которых стараются перещеголять друг друга знатнейшие семейства города.

Королева веселится — наконец-то тот размах и то великолепие, которых ей так не хватало на севере. Хотя и там, в Стокгольме, она тоже не бездействовала. Наложила руку на принадлежавшие императору Рудольфу II бесчисленные сокровища, художественные и книжные, вывезенные шведами из Праги во время войны. Заказывала картины, пьесы, научные трактаты и оперы. Учила древнееврейский и математику, право и философию, переписывалась с лучшими умами своего времени (а Декарта даже выписала к своему двору — тот, правда, подхватил воспаление легких и умер). И все это не без ущерба для дел правления, конечно.

Воспитывали ее сурово, не как кисейную барышню, а как наследника престола; отца она едва помнила, а мать — строгая, холодная и сломленная смертью мужа — была неласкова. Хитрым агентам Рима, пробравшимся в приближенные Кристины, оставалось только сыграть на ее своенравности, свободолюбии и слабом почтении к семейной вере и государственной церкви. Они, конечно, метили выше и рассчитывали приобрести не только королеву, но и королевство — однако чем богаты, тем и рады.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/026/KMO_154161_00626_1_t218_193123.jpg
Нильс Форсберг. «Королева Кристина и Рене Декарт», 1884 год
Вопиюще эксцентричная, вольнодумная, демонстративно неряшливая, обожающая мужские наряды и мужские манеры Кристина образцом показного благочестия так и не стала. Она препиралась с папами, уезжала из Италии во Францию, скандализовала общественность там, возвращалась, уезжала снова — но упокоилась все-таки в Риме. И святой престол скрепя сердце разрешил с великими почестями похоронить «любезнейшую дочь церкви» в Ватикане.

Не то чтобы протестантская правительница, решившая сменить веру, была по одному этому факту чем-то исключительным. Кристины еще не было на свете, когда Генрих Наваррский, пожав плечами, второй раз в своей жизни перешел в латинство — на сей раз потому, что корона и Париж стоили-де мессы. Кристины на свете уже не будет, когда ради польской короны католичество примет еще один ценитель роскоши, Август Сильный, курфюрст Саксонии (Саксонии, колыбели Реформации! Саксонии, твердыни лютеранства!). И это мы еще не говорим о многочисленных немецких принцессах, по всей форме принимавших православие ради того, чтобы войти в российский императорский дом.

И все-таки обращение Кристины — это совсем другое. С переменой вероисповедания она никакого внешнего могущества не приобретала — напротив, даже теряла. То было не хладнокровное политическое деяние, подобное династическому браку, в котором — как знать — может, слюбится, а может, нет, однако raison d'etat важнее каких-то сантиментов. Нет, здесь вполне искреннее движение отчасти души, отчасти совести, отчасти — да, рассудка, но рассудка творческого и ищущего нового опыта, духовного, эмоционального и эстетического. (И трудно упрекать шведскую королеву, имея в виду ту стать, с какой этот самый опыт мог ей представить Рим времен Бернини и Борромини.)

Это можно сравнить скорее с такими же политически бессмысленными «конверсиями» последних Стюартов — Карл II тайно принял католичество на смертном одре, его брат Яков II аналогичный шаг предпринял вполне в добром здравии, и это в конце концов стоило ему короны (и его наследники, что характерно, по стопам Кристины прижились в конце концов в том же Риме). Или даже с куда более поздними и совсем не монаршими обращениями в католицизм, каких было много уже в XIX веке. Например, английские эстеты викторианской поры. Или русские диссидентствующие латинофилы.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/026/KMO_154161_00627_1_t218_193112.jpg
Филиппо Джальярди, Филиппо Лаури. «Турнир-“карусель” (на пьяцца Барберини)», 1656-1659 годы
В истории последних четырех столетий переходы в католичество из протестантизма вообще кажутся более заметными, чем обратные перемены веры. Но, как ни парадоксально это прозвучит, и эти частные шаги многим обязаны именно что Реформации. Или, если точнее, возникшему в какой-то момент посреди ее бурления разумному ощущению, что вера — личное дело конкретной человеческой совести. Даже если государственные законы говорят обратное (хотя и с законами этими все медленно, иногда страшно и невыносимо медленно, но менялось).

Можно возразить, что это для маленького человека менялись законы, а монарх — на то и монарх, чтобы не только в XVII столетии, но даже и сейчас оставаться субъектом, на которого общепринятые человеческие свободы распространяются с большими оговорками или даже не распространяются вовсе. Еще лет пятьдесят назад потребность жениться по любви вопреки династическим законам для представителя правящей династии воспринималась как блажь; сейчас, конечно, и в этой области права нравы смягчились, но все равно трудно пока представить себе методиста королем Англии или лютеранина князем Лихтенштейна. Хочешь быть монархом, хочешь возглавлять большую или крохотную нацию — знай в своих религиозных порывах берега. Как выразился твой премудрый коллега из древнего Израиля, «не передвигай межи давней, которую провели отцы твои» (Притч. 22, 28). Или отрекайся — но тогда этот поступок многие назовут малодушием и капризом. Как это было, продолжим «брачную» ассоциацию, со многими женившимися по любви потентатами вплоть до Эдуарда VIII.

Что до каприза — то тут весь вопрос в том, насколько воздержание от этого религиозного каприза могло бы действительно способствовать этим самым государственным интересам. Ну, передумала бы Кристина отрекаться от веры и престола, и что? Была бы все та же высокоученая мотовка и сумасбродка, с такими задатками наверняка профукавшая бы шведскую империю значительно раньше, чем это в силу известных обстоятельств сделал Карл XII. Знали бы мы что-нибудь о ней? А знаем ли мы навскидку что-нибудь колоритное о ее кузене Карле X Густаве, сменившем ее на троне, или о его сыне Карле XI?

А так — есть скитания по Европе, есть причуды и странности, есть основанная ей в Риме великая Аркадская академия, определившая, в частности, развитие европейского музыкального театра вплоть до моцартовских времен, есть относительное бессмертие в бесчисленных книгах, спектаклях и фильмах, выводящих ее главной героиней.

И самое главное: она-то и в свои времена была уверена, что мир уже изменился, что ее досточтимый отец сражался в высшем смысле за свободу, а не только за национальную корысть или узкопротестантские интересы. И что в этом по-прежнему благочестивом на разные лады, но изменившемся мире она имеет право на что угодно. Не вступать в брак вовсе. Предаваться «мужским» занятиям без оглядки на кого бы то ни было. Отречься от короны — просто так, по движению души. Сменить веру, наконец. Всего этого в мире до 1517 года действительно не могло быть — просто потому, что запрос на все эти вольности стал казаться не просто возможным, но и реализуемым только после Лютерова афронта вместе с последующим валом событий.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3352559
Почему для явной борьбы за умы и просвещение понадобились тайные общества

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №25 от 21.07.2017, стр. 34
1616
Иоганн Валентин Андреэ

Богом решено твердо и неотменно — даровать и послать миру перед его кончиной, которая не замедлит вскоре последовать, таковую истину, свет, жизнь и славу, каких Адам, первый человек, лишился еще в Раю... И тогда исчезнут и прекратятся всяческое раболепство, лицемерие, ложь и тьма, которые при обращении огромного мирового шара постепенно проникли в человеческие искусства, труды и державы

«Исповедание братства»
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/025/KMO_154161_00616_1_t210_004659.jpg
Иоганн Валентин Андреэ
Лютеранский богослов, поэт и гуманист из Вюртемберга. Член «Плодоносного общества» — первого литературного общества Германии, устроенного на манер итальянских академий. Помимо приписываемых ему розенкрейцерских манифестов, ему принадлежат многочисленные проповеди, сатирические, аллегорические и нравоучительные стихотворения, утопический трактат «Описание республики Христианополь» и другие сочинения. Разрабатывал проекты социальных реформ в духе кальвинистской Женевы, не имевшие, однако, успеха.

Через сто лет после Лютеровых тезисов европейских интеллектуалов будоражил новый и скандально загадочный феномен. По рукам ходила серия анонимных памфлетов («Слава братства», «Исповедание братства», «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца»), которая рассказывала о некоем братстве Розы-Креста — содружестве хранителей истинной мудрости, безупречно христианской и притом вобравшей в себя Платона, Пифагора, Зороастра и чуть ли не всю потайную ученость Средиземноморья.

Братство, утверждали брошюры, основал не то в XIV, не то в XV веке ученый муж по имени Христиан Розенкрейц, великий, но никому не известный. Однако сама премудрость Розы-Креста, мол, древняя и всеобъемлющая: Бог открыл ее Адаму и Еноху, Моисею и Соломону. Язык манифестов был предсказуемо темен и возвышен, а тон так многозначителен, что поневоле возникало ощущение, будто неизвестный автор в самом деле только чуть-чуть приподнял завесу, за которой сокрыты безусловные тайны бытия, ему-то, автору, доподлинно известные.

Не то чтобы похожей литературы тогда совсем не было, но братья очень уж настойчиво утверждали, что настоящие таинства натуры только у них, остерегайтесь подделок. И сулили человечеству некие великие перемены в скором будущем.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/025/KMO_154161_00617_1_t218_021626.jpg
Личная эмблема Мартина Лютера
Конец XVI, XVII век вообще время всевозможных обществ: тайных, полутайных, явных. Чаще всего, конечно, вполне явных, хотя не всегда без какой-нибудь эзотерической подкладки «для своих». А что делать — рыцарские (а в половине Европы и монашеские) ордены уходили в прошлое, структура городского социума с цехами и гильдиями тоже на глазах менялась — как и средневековое устройство ученого мира. Культура двора как перекрестка важных и бонтонных социальных контактов появилась, но вот ренессансная идея двора как средоточия учености, где суверен с приближенными, обсуждая Стация, переходят на латынь, а смакуя Каллимаха — на древнегреческий, уже начала меркнуть. Пусть не всюду. Но количество людей, которые строили «свой круг» на потребности обсуждать Ямвлиха или Филона Библского, течение звезд или новейшую эстетику, в любом случае уже не вмещалось в границы типичных придворных кружочков. А культура салонов, ученых и литературных, еще только-только начинала складываться.

Отсюда итальянские «академии» — бесчисленные подражания флорентийской Платоновской академии, когда аристократические, когда интеллигентские клубы с трескучими названиями. «Академия невидимых», «Академия зачарованных», «Академия воспламененных», «Академия наставленных». Они-то были, но кто их сейчас вспомнит — ну вот разве что общеитальянская академия наук, возводящая свое происхождение к одной из них, по традиции называется «Академия рысьеглазых», Accademia dei Lincei.

Но отсюда же, собственно, и розенкрейцеры, с которыми совсем другая история. Их вроде как и не было — и одновременно они существовали. Они были расточенными одиночками — и одновременно корпорацией мудрецов, направлявшей мировой прогресс: никак не меньше.
https://im2.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/025/KMO_154161_00618_1_t210_021626.jpg
Фронтиспис «Лейденского химического сборника», 1693 год
Ответственность за появление трех розенкрейцерских манифестов взял на себя ученый лютеранский пастор по имени Иоганн Валентин Андреэ, утверждавший, что это была просто мистификация. И якобы даже отчасти пародия на охвативший ученые круги Европы оккультистский раж. Нынешняя наука, внимательно изучившая наследие самого Андреэ, его наставников и интеллектуалов из его круга, в основном склонна или признавать его авторство, или считать, что манифесты появились примерно в той же среде. Нынешние любители тайн, разумеется, уверены, что Андреэ врал — либо в собственных интересах, либо ради того, чтобы дополнительно законспирировать розенкрейцерское братство. Но и тогда, в XVII веке, на его разоблачения просто не обращали внимания: розенкрейцеры, словно подпоручик Киже, зажили богатой событиями жизнью.

Лучшие умы Европы буквально рвались в столь славную компанию. Убедившись, что вступить в братство несколько затруднительно (примерно как испечь картошку в нарисованном очаге папы Карло), одни множили в своих книгах завуалированные призывы: братья, да посмотрите на меня, обратите внимание, я вам верю, я свой. Другие просто намекали, что в число избранных уже попали. Были во множестве, наконец, и те, кто формально в ряды братьев Розы-Креста не стремился — и тем не менее приветствовал тот великий переворот, который они якобы предпринимали.

Конечно, лоскутное одеяло премудрости, которую демонстрировали розенкрейцерские трактаты,— не изобретение Андреэ, а плод большой европейской традиции тайных наук, которые вообще-то процветали до того вполне явным образом. Уж сколько церковных авторитетов громило астрологию, но короли все равно ни мост заложить, ни дату коронации назначить не хотели, не посоветовавшись предварительно со звездочетами. Ренессанс добавил к узкому кругу известных дотоле позднеантичных и арабских источников огромное количество нового материала — каббалу, египетские мистерии, вавилонскую магию, трактаты из «Герметического свода». К началу XVII века вроде бы эзотерические постулаты («то, что внизу, подобно тому, что вверху», родство планет и металлов, человеческих гуморов и стихий) были уж настолько ходячей монетой, что даже не знаешь, с какой бы современной мудростью это сравнить. С психологическими советами из женских журналов разве что.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/025/KMO_154161_00619_1_t218_021626.jpg
Иллюстрация из «Каббалы» Штефана Михельшпрахера, 1615 год
Другое дело, что приоритеты теперь были расставлены иначе. Так, царицей наук оказывалась алхимия — которая, настаивали розенкрейцеры, является прежде всего духовной практикой, а не вульгарным поиском дармового золота. И процесс «великого делания», в котором преломлялись все космические тайны, розенкрейцеры и их имитаторы описывали с такой новой изощренностью, с такой эрудицией, с таким нагромождением аллегорий и символов, каких не бывало прежде.

И все же как не споткнуться о тот факт, что задолго до выхода первого розенкрейцерского манифеста был всем известен один символ, объединявший пресловутые розу и крест. И это была личная эмблема Лютера.

Любители конспирологии, естественно, истолковывают это в том смысле, что Лютер был из этих невидимых братьев. Но на самом деле все проще. Манифесты 1614-1616 годов можно приписывать Андреэ, а можно не приписывать, однако то, что они возникли именно в протестантской среде,— непреложный факт. И их, по сути, главный посыл — продолжение Реформации. Да, Лютер и его последователи указали широким массам путь к правой вере, но мир по-прежнему разделен, на истинное учение воздвигаются гонения, и вообще в воздухе носятся нехорошие предчувствия (Тридцатилетняя война и в самом деле была уже при дверях). Значит, нужна еще одна реформация, духовная, которая объединит на радость страждущему человечеству истинную веру и истинное знание. Такое достигается не массовой агитацией, а, напротив, тихим и сосредоточенным трудом, и потому легенда о прячущихся братьях-мудрецах выглядит настолько нужной и актуальной, что ее принимают всерьез.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/025/KMO_154161_00620_1_t218_021626.jpg
Иллюстрация из книги Йозефа Гикатиллы «Portae Lucis», 1516 год
Если учитывать более ранних авторов, которым розенкрейцерские идеи многим обязаны (вроде Генриха Кунрата и Джона Ди), то в совокупности получается литература колоссального объема. Как минимум три поколения интеллектуалов, выходит, тратили свою единственную жизнь на какие-то чудаческие бредни. Философский Меркурий, удержанный в полете золотым сульфуром, жрецы Ио и Деметры, описывающие в Египте Платону дерево сефирот, изумрудный дракон, которого в реторте губят Феб и Цинтия и который в результате гниения превращается в алого двуликого льва, трансмутация элементов под дыханием истинного Азота, которая к удивлению ангелов и планетарных духов должна отозваться чем-то политически важным, что предсказано явлением новых звезд в Лебеде и Стрельце, идеальное государство, устроенное по велениям Гермеса Трисмегиста. Если есть в развитии человеческого знания победительная прогрессистская логика, то где она здесь, спрашивается?

Но в действительности европейская наука с ее положительными триумфами экспериментального знания многим обязана именно розенкрейцерскому импульсу. Одним из тех, кто бредил идеями этой странной ученой утопии, был Фрэнсис Бэкон, да и вообще Англия следила по конфессиональным и политическим причинам за розенкрейцерским бумом в Германии особенно внимательно. Вплоть до того, что именно в Британии философы и естествоиспытатели решили: если непонятно, где же обретаются эти незримые мудрецы, давайте мы сами будем их изображать. И создали Невидимую коллегию, которая после Реставрации возродится уже как Королевское общество: то самое, с Робертом Бойлем, Кристофером Реном, Дени Папеном, Исааком Ньютоном и прочими достойными людьми из школьных учебников.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3343924
Почему архитектура и искусство ХХ века без отзвуков кальвинизма были бы другими

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №24 от 14.07.2017, стр. 28
1898
Абрахам Кейпер
Я не был слишком дерзок, когда назвал кальвинизм не церковной, не теологической, не сектантской концепцией, а одной из основных фаз в общем развитии человечества, да еще самой молодой, чье высокое призвание должно влиять на дальнейший ход человеческой истории

«Лекции о кальвинизме»
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/024/KMO_154161_00584_1_t210_201742.jpg
Абрахам Кейпер
Нидерландский публицист, церковный и политический деятель конца XIX — начала XX века. Лидер Антиреволюционной партии — одной из первых европейских христианско-демократических партий нового типа. Считал, что европейское Просвещение привело человечество к всеобъемлющему моральному кризису, выход из которого возможен только в рамках христианского мировоззрения — точнее, его самой совершенной формы, кальвинизма.

Ровно сто лет тому назад художник, взявший себе имя Тео ван Дусбург, основал в славном своим протестантским университетом нидерландском городе Лейден художественную группу под названием De Stijl («Стиль»). Группа эта иногда кажется менее влиятельной, чем почти одновременный немецкий Bauhaus, но для понимания масштаба достаточно только сказать, что одним из ее участников был Пит Мондриан. Это было вполне континентальной значимости объединение, на исходе Первой мировой старавшееся претворить ощущение того, что привычной старой Европы больше нет, в новый художественный язык. Где сплошная геометрия, где формы и цвета редуцированы до математически ясных и четких явлений.

И тот же самый Мондриан (пусть ушедший потом в теософство), и другие участники De Stijl происходили из самой что ни на есть консервативной среды голландских кальвинистов. Это могло бы показаться совершенно случайными биографическими обстоятельствами, если бы только не отчетливое согласие того, что они делали, с вполне красноречиво изложенным духом реформатского учения.

В созревшей модернистской эстетике — той, где пресловутые «жасминовые тирсы наших мэнад» уже окончательно примахались, той, из которой символизм уже выветрился, той, что расцвела функционализмом, беспредметностью, конструктивизмом, минимализмом и так далее — как-то не принято обычно искать основательные религиозные корни. Во всяком случае, питаемые почвой какого-нибудь старого традиционного европейского исповедания. Да, есть известный набор слов о том, что супрематизм вырос на русской иконописи; но неприлично локальное представление об иконе как непременно рдяном примитиве совершенно никак не вяжется с тем художественным сознанием, которое в рамках восточного христианства на самом деле существовало когда-то — пусть и не в 1910-е годы. Да, есть церкви-манифесты Фрэнка Ллойда Райта и Ле Корбюзье; но в том-то и дело, что это были поиски нового сакрального языка извне и наощупь: вот как-то так, пожалуй, я все эти ваши духовные вещи представляю, а вы уж по этой одежке протягивайте ножки.
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/024/KMO_154161_00589_1_t218_211833.jpg
Протестантский собор в Лионе, 1564 год
Про наш авангард в целом тоже порой говорят с религиозными коннотациями — и опять же в вероисповедное прошлое эти разговоры уходят не слишком глубоко: ну богоискательство, ну соборность, ну космизм, ну мистический анархизм; дальше литературных салонов хорошо если 1840-х, а не 1900-х тут не заберешься. Можно, конечно, пофантазировать на досуге, что в иной реальности это мог быть другой авангард, где Мельников проектировал бы не ДК, а смелые православные церкви, а обновленцы выглядели бы не чекистской игрушкой, а закономерным всплеском живого религиозного сознания. Но в реальности уж такой, какая есть, это была хоть и вселенского замаха, но глубоко внеконфессиональная утопичность, взращенная десятилетними стараниями левой общественной мысли.

Вот вам, однако, патентованный представитель правой мысли. Хоть и по необходимости умеренной. Абрахам Кейпер, важный деятель Антиреволюционной партии, богослов, пастор, первый министр Королевства Нидерландов в 1901-1905-м. И автор, очевидно, самого решительного сочинения в поддержку вселенской актуальности реформатского учения из тех, что появились на рубеже столетий,— «Лекций о кальвинизме», которые были прочитаны в Принстонском университете в 1898 году.

Кальвинизм, говорит Кейпер, расширился до системы воззрений на мир. И более того, только эта система способна обеспечивать человечеству истинный моральный и материальный прогресс. Кальвинизм — вдохновитель наук («в кальвинизме кроется тяга, склонность, стремление к научному исследованию»). Он же оберегает свободы: «Как бы ни изменялась форма, старый кальвинистский замысел по-прежнему сводится к тому, чтобы обеспечить народу во всех его классах и группах, кругах и сферах, во всех корпорациях и независимых институтах возможность законно и организованно влиять на принятие законов и на ход управления в здравом демократическом смысле». И он же par excellence сберегает само человеческое сердце от нравственной порчи в атмосфере материализма и рационализма.

Три коровы в середине
https://im5.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/024/KMO_116350_08212_1_t218_201809.jpg
Тео ван Дусбург. «Композиция (Корова)», около 1917 года
Фото: Theo van Doesburg

Словом, это совершеннейшее явление человеческого духа. Единственное, что может в нем смутить случайных «захожан» — это строгий запрет на карты, танцы и театр, и Кейпер с какой-то неожиданной посреди остальных сладких словес черствостью настаивает на том, что да, все это погибельные мерзости. Азартная игра-де «ведет нас к вере в какую-то силу рока, именуемую случаем или судьбой», «процветание театров пропорционально моральной деградации актеров», ну а про танцы, мол, даже и аргументы никакие не нужны, все и так понятно. Для дальнейшего это важный момент: лектор не от ветра главы своея говорит, а только объясняет набор четко зафиксированных норм.

Объяснить отношения кальвинизма с изобразительным искусством Кейпер тоже счел нужным — и даже посвятил этому предмету отдельную лекцию. Особой академической глубины там нету («Никакой стиль в искусстве не возник из рационализма XVIII столетия или из принципов 1789 года» — неужто в самом деле? неужто не шутя?), это памфлет, но сам ход мысли крайне любопытен.

Да, признает Кейпер, язычество создало храмы античности, католицизм — готические соборы, а у кальвинизма никакого художественного идеала на первый взгляд как будто бы не видно. Но, во-первых, реформатство — дитя Северной Европы, где даже и у природы нет такого буйства красок, как на юге. Во-вторых, кальвинизм ни в коем случае не враг искусства как такового (и тут Кейпер пускается в попытки доказать, что процветанием искусство нового времени вообще обязано Реформации — именно потому, что Реформация положила барьер между церковью и искусством и тем избавила последнее от сковывающей опеки).
https://im3.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/024/KMO_154161_00588_1_t218_211833.jpg
Геррит Ритвельд. «Красно-синий стул», 1923 год
«Достигнув высшего развития, и религия, и искусство требуют независимости», говорит лектор. Именно поэтому-то, мол, «своего» искусства у кальвинизма исторически не случилось. Или пока, на момент 1898 года, не случилось? И дальше внезапно возникает наитие: по этой логике все возрастающего одухотворения получается, что и предоставленное себе искусство тоже должно меняться. Подражание природе, воспроизведение ее форм — забава, которую стоило бы оставить Апеллесу и другим язычникам. Натура — все ж таки часть падшего мира, мнимая красота которого тленна и вредоносна, искусство же должно открывать иную, чистую, высокую реальность: «Открыв в природных формах порядок прекрасного и обогатившись этим высшим знанием, создать прекрасный мир, который превосходил бы красоту природы».

Понятно, что самого Кейпера, человека со вкусами благовоспитанного обывателя, эстетика Тео ван Дусбурга и его единомышленников, скорее всего, попросту пугала — слишком непривычно. Но невозможно не заметить, насколько естественно из этих рассуждений следует (или может быть к ним подверстана без малейшего усилия — буквально пальцем шевельнуть не требуется) огромная вереница художественных явлений ХХ века. Начертить прямую линию между Фомой Аквинским и Поллоком или Иоанном Дамаскином и Малевичем все-таки трудно, а вот эти кальвинистские представления о чистой и сверхприродной красоте — кажется, готовая питательная среда для любых «абстракцистов». Трудно представить, чтобы в De Stijl этого не ощущали. Более того, уйма дизайнерских высот ХХ века, прописанных с обескураживающей частотой все в той же протестантской Северной Европе,— она ведь все о том же. О рачительности, о напряженном до предела этосе чистоты, о простоте, которая из удела бедняков и аскетов превратилась в драгоценный всеобщий идеал, и о математической строгости форм, торжествующей над растленными красивостями.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3337944
Почему реформатское богословие выпестовало швейцарскую часовую индустрию

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №23 от 07.07.2017, стр. 22
1574
Шарль Кюзен
Ныне мы знаем, сколь неугодны Богу не только блеск и горделивость в украшении плоти, но роскошь всякого вида. Дабы освободить сердце от внутренних похотей, Он осуждает сие чрезмерное и избыточное великолепие, многие порочные соблазны в себе таящее. Разве отыщется под пышными этими украшениями истинное чистосердечие?

Жан Кальвин, из «Комментария к книге Бытия»

Сын часовщика из города Отен. Из родной Бургундии уехал, как считается, из-за преследований гугенотов, к которым он принадлежал. В 1574 году его присутствие зафиксировано в Женеве, где он в дальнейшем выполнял ряд важных городских заказов: он, в частности, сделал новые часы с курантами для женевского собора Св. Петра. Кюзен располагал крупной мастерской и воспитал много учеников, создавших Женеве славу столицы часового ремесла. В 1588 году Генрих Наваррский предложил мастеру место придворного часовщика, но тот предпочел сохранить статус женевского буржуа. Именем Кюзена названа одна из улиц Женевы.

«В тот день отнимет Господь красивые цепочки на ногах, и звездочки, и луночки, серьги, и ожерелья, и опахала, увясла и запястья, и пояса, и сосудцы с духами, и привески волшебные, перстни и кольца в носу»: интригующий перечень восточных украшений из книги пророка Исайи отцы Реформации читали не с музейным интересом, а с живым гневом. Как упрек современной пастве, не то чтобы ценившей именно кольца в носу, но все равно питавшей к этим тщеславным атрибутам ту же преступную склонность, что и прелюбодейная дщерь Иерусалимова. Хуже того: те же мастера, что делали «увясла и запястья», создавали ризы, ковчеги, посохи, митры и прочие предметы, которыми так возмутительно украшался литургический уклад папистов. Законы против роскоши как таковой в католических странах принимались и до и после Реформации, но не бывало прежде такой борьбы с роскошью как ремесленной индустрией, как та, которую подняли реформатские общины.

То, что непринужденно получается у группки анахоретов, не всегда удается безболезненно распространить на деловой уклад целого города. Женева до прибытия Кальвина и так славилась ювелирами, пусть и не в такой степени, как Нюрнберг или Аугсбург,— а тут еще пришлая толпа «златокузнецов», стекавшихся вместе с другими протестантами со всей Европы. Прямой запрет на то, чем они привыкли зарабатывать на хлеб, вынуждал их переквалифицироваться; кто-то, вероятно, пошел в пекари или стекольщики, но остальные нашли приемлемую и вполне одобряемую официально альтернативу. Правда, не сразу.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/023/KMO_121188_07704_1_t218_201732.jpg
Пьер Вейрио де Бузей. Эскиз перстня с часами, 1561 год
Фото: Harris Brisbane Dick Fund, 1926

Среди мастеров, прибывавших в Женеву, оказались и специалисты в той области, которая ветхозаветным пророкам была точно неизвестна — в часовом деле. Там тоже происходили решительные перемены, часы превращались из махины, которую только и разместишь, что на ратушной башне или в крайнем случае в неподъемной настольной тумбе, в портативную вещь. Одним из первых часовщиков, чье прибытие в Женеву нам известно документально, был бургундец Шарль Кюзен, рекомендовавшийся как «мастер пушечных, органных и часовых дел». Приехал он довольно поздно, в 1574-м, и наверняка не был первопроходцем. Но именно с его появления начинается славная история женевской гильдии часовщиков, устроенной по модели старой гильдии ювелиров.

Спрос на женевские часы постепенно рос, и работы хватало всем — бывшие изготовители суетных драгоценностей создавали кто механизм, кто щедро украшавшийся корпус. Приоритет часовой столицы в Женеве не то чтобы как-то ревниво оберегали, вскоре в соревнование вступили и другие швейцарские города. Но кальвинистские церковные авторитеты в любом случае часовщикам благоволили.

Конечно, отчасти это было лицемерие, хитрый способ с относительным удобством обойти нормативные строгости и притом не подвергнуть их сомнению. Вроде слепленных из осетрового фарша «кур» и «фазанов», которых подавали к столу наших допетровских царей в постные дни. Или вроде пива, которое средневековые монахи потребляли под девизом «liquidum non frangit jejunium», «жидкость поста не нарушает» (некоторые вдобавок потребляли в посты еще и водоплавающих птиц, и даже бобров — в убеждении, неизвестно насколько искреннем, что все это некоторым образом тоже рыба).

Странно запрещать ювелирные изделия как атрибут преступной vanitas, суетности, и притом закрывать глаза на то, что из часовых мастерских иногда выходят именно что драгоценности — с эмалями, чернью, драгоценными камнями, гравировкой и чеканкой. И на то, что часовой механизм, требующий дорогого и тщательного труда не меньше, чем иная дароносица,— сам по себе тоже предмет роскоши.
https://im7.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/023/KMO_088734_02256_1_t218_170824.jpg
Йост Амман. «Часовщик», 1568 год
Фото: DIOMEDIA / Granger

Только это была роскошь не бесцеремонная, а скрытная. И притом нравоучительная. Песочные часы еще для древних римлян были символом быстротечности времени — но песочные часы не станешь носить на шее или в кармане и уж точно не станешь 24 часа в сутки их переворачивать, чтоб песок сыпался, и сыпался, и сыпался. А тут — безобидная рукотворная вещица, которую достаточно только заводить, чтобы она непрерывно и неумолимо, словно небесные светила, отсчитывала тихой сапой мгновения твоего земного существования. Благо на циферблатах теперь, помимо часовой, была и минутная стрелка. «Da tutti gli horologi si cava moralita», «в каждых часах скрывается поучение», говорили в XVII веке, и неслучайно в тогдашних натюрмортах карманные часы становятся таким же ходовым обозначением человеческой бренности, как и раковины или опрокинутые сосуды.

Но еще это было проявление совершенно нового восприятия времени как такового. В Средние века именно церковь была главным, если будет уместно так выразиться, потребителем счета времени. Жизнь общины — прежде всего общины монашеской (а также общины клириков при кафедральных соборах и больших городских храмах), но в идеале и мирянско-приходской — определялась ежесуточной чередой богослужений: полунощница, утреня, первый, третий, шестой и девятый часы, вечерня, повечерие. Сама их последовательность тесно связана не столько с механическим отсчетом определенных временных промежутков, сколько с явлениями светового дня. Полунощница — это еще предрассветная тьма, утреня — заря, первый час — восход солнца и так далее. Эта структура исходит из того, что в ночи и дне по двенадцать часов; но поскольку продолжительность астрономических дня и ночи меняется в течение года, менялась и продолжительность часа: он мог продолжаться и 40 минут, и 80. Предполагалось, что службы суточного круга не следуют некоему формальному расписанию, навязанному извне хронологическому графику; они буквально создают его, размечая пространство труда и пространство покоя.

За многие века до появления первых часов с боем города и веси Европы привыкли к тому, что сутки делятся на части колокольным звоном; назначать деловые встречи, заседания и рандеву нужно было не на 8.15 или 18.00, а на какие-нибудь «незадолго до третьего часа» или «когда позвонят к вечерне». Смотрители времени, те, от кого зависело дать сигнал звонарю, пользовались для отчета часов и минут самыми многообразными способами: наблюдали положение солнца днем и звезд ночью, использовали часы водяные, песочные и огненные — или прибегали к передававшимся из поколения в поколение лайфхакам, основанным на том, за какое время можно прочитать то или иное количество молитв. Так, прочесть три раза в среднем темпе 50-й псалом можно за пять минут. Примерно, конечно. Но ничего другого и не требовалось.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/023/KMO_088734_02255_1_t218_194910.jpg
Фото: DIOMEDIA / Science Source / New York Public Library

В XIV столетии в городах появляются первые башенные часы, прислушиваться к церковному колоколу становится уже не так обязательно, да и само распределение служб по временам суток начинает плавать. Так, девятый час, богослужение изначально вечернее, закатное, сдвигался все ближе к утру: строгие правила поста до некоторой поры воспрещали монахам и мирянам вкушать пищу прежде девятого часа, что по понятным причинам не всем по силам — и в конце концов этот самый девятый час стали служить в полдень (забавным образом это сохранилось в английском языке, где «noon», полдень,— это испорченное «nona», девятый час). Сама система «эластичных» дневных и ночных часов окажется по местам относительно долговечной — в Венеции, к примеру, она благополучно доживет до конца республики. Но и там ее блюла уже не церковная звонница, а механика часов.

Реформация, во-первых, ликвидировала старую структуру служб суточного круга. Но для человека Реформации прежний, патриархально-аграрный темпоритм жизни и в глобальном смысле был уже невозможен. Во времени недостаточно было смутно ориентироваться, за ним нужно было следить, его нужно было отмерять на унифицированный и универсальный лад, а тратить его нужно было так же скрупулезно, осмотрительно и богобоязненно, как и любое жизненное благо — дарованное туне или честно заработанное. Тиканье бесстрастного механизма, который всегда рядом, подходило для этого идеально. Даже если оболочку этого механизма украшали звездочки и луночки.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3335386
Почему лютеранство взялось соперничать с папизмом в музыкальном великолепии

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №22 от 30.06.2017, стр. 24
1615
Генрих Шютц
Когда учитель мой умер, я проводил его в последний путь. Он завещал мне в знак расположения свой перстень, который вручил мне его духовник, августинец из того монастыря, где когда-то останавливался д-р Лютер

Из письма Иоганну-Георгу I, 1651 год
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/022/KMO_121188_07373_1_t210_203538.jpg
Генрих Шютц
Одна из центральных фигур европейского музыкального барокко, величайший немецкий композитор XVII века. Учился в Италии у Джованни Габриели, а в дальнейшем, вероятно, у Клаудио Монтеверди. На посту капельмейстера в Дрездене работал практически во всех жанрах, существовавших тогда в музыкальной практике, духовных и светских (мадригалы, опера, балет), но церковная музыка в его сохранившемся наследии преобладает. Балет Шютца «Орфей и Эвридика» (музыка утрачена), возможно, был исполнен при дворе царя Алексея Михайловича в 1673 году.

Он мог бы стать доктором обоих прав, важным богословом, автором толстых книг с длинными названиями, с которых, может статься, специалисты изредка стряхивали бы пыль и поныне. Чем не будущее для сына выбившегося в люди саксонского трактирщика? И всего-то было достаточно каприза владетельной особы, чтобы обеспечить юному Генриху Шютцу совсем другую будущность. В 1609 году Мориц, ландграф Гессен-Кассельский, внезапно вспомнил мальчишку, который пел когда-то в его часовне, вызвал его с марбургской университетской скамьи, выписал щедрую стипендию в 200 талеров ежегодно и услал в Венецию — учиться композиции у великого Джованни Габриели. Родители кручинились и сердились — ну что за баловство, но делать было нечего. После трех лет в Венеции Шютц с успехом служил при ландграфе, но потом, когда расточительный Мориц, промотав всю казну, был вынужден сократить расходы, перспективного композитора переманил патрон побогаче — саксонский курфюрст Иоганн Георг I. В Дрездене Шютц и проработал капельмейстером до самой своей смерти в 1672 году.

С одной стороны, это вроде бы столь знакомая по ситуации многих центров власти того времени история: правитель держит при себе большого музыканта ровно для того, чтобы придать дополнительный блеск своему двору. Так было в Европе раннего Нового времени везде и всюду — от композиторов-фламандцев, работавших во Флоренции при Лоренцо Великолепном, до Моцарта, который с известными оговорками, но все-таки располагал статусом придворного музыканта. Конфессиональная принадлежность тут особой роли не играла, как не слишком значима она была и для монарших художественных вкусов; Фридрих Великий, номинально чадо реформатской церкви, строил дворцы и заказывал оперы, которые вполне могли соответствовать вкусам его католических коллег, то же можно сказать и о наших православных самодержицах XVIII века. Ну а курфюрсты Саксонии задолго до Фридриха Августа I, перешедшего в 1697 году из лютеранства в католичество ради того, чтобы стать королем Польши Августом II, знали толк во всех оттенках придворного великолепия — в том числе и музыкального.
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/022/KMO_121188_07694_1_t218_203411.jpg
Август Эрих. «Мориц Гессен-Кассельский с семьей», 1618–1628 годы
С другой стороны, светская музыка Шютца известна в куда меньшей степени, чем его «История Рождества» и «История Воскресения», чем его пассионы, чем «Псалмы Давида» и «Маленькие духовные концерты». Он музыкант той эпохи, когда слова «придворный капельмейстер» сохраняли вполне буквальный смысл — не просто распорядитель музыкальных дел вообще, а поставщик и главный исполнитель музыки для домовой церкви монарха. И это как будто бы вполне сочетается с вышесказанным: раз уж с легкой руки Лютера курфюрсты стали не только светскими, но и церковными правителями, то богослужебная пышность — логичная часть их репрезентации.

И это правда — только нужно понять, как вообще протестантизм XVI-XVII веков мыслил саму свою потребность в музыке. Потому что о музыкальных вопросах на самом деле во время Реформации спорили вряд ли намного меньше, чем об устройстве церкви или доктрине искупления.

Говоря коротко, церковную музыку тоже требовалось реформировать: ее состояние на момент 1517 года многими воспринималось как такой же цветник вопиющих злоупотреблений, как торговля индульгенциями или распущенность высшего духовенства. Это нам сейчас кажется, что полифоническое искусство, доведенное до самой возвышенной изощренности в мессах и мотетах композиторов франко-фламандской школы,— нечто настолько одухотворенное, что какие же могут быть упреки. Для многих полемистов того времени, напротив, эта музыка звучала слишком светской, позабывшей то место и ту роль, которую ей в богослужении указывало благочестие. Они бранились по поводу того, что композиторы сплошь и рядом строили свои сложные хоровые конструкции на мелодиях, позаимствованных из светских песен (и иногда, о ужас, довольно фривольных), сетовали на то, что из-за контрапункта сакральный текст решительно перестает быть отчетливо слышимым,— и вообще, мол, негоже гармоническими финтифлюшками затягивать службу и рассеивать молитвенное настроение верных.

Кальвин ликвидировал в храмах органы и старался свести музыку к незамысловатому пению всей общины; Цвингли пробовал идти еще дальше и обходиться при богослужении вообще без пения. Как ни странно, католицизм в XVI веке тоже чуть не пошел на радикальные меры. Отцы Тридентского собора издали в 1562 году канон, постановлявший, что церковная музыка не должна быть «суетным удовольствием для слуха», а исполняемый текст должен во что бы то ни стало звучать разборчиво и отчетливо. Некоторые католические реформаторы и вовсе предлагали в пользу григорианских распевов отказаться от полифонической музыки (а заодно и от органов). История о том, что Джованни Палестрина своей «Мессой папы Марцелла» убедил соборных отцов не запрещать полифонию — всего лишь легенда, но прекрасная хоровая музыка второй половины XVI века действительно заметно приобрела в строгости. Наподобие того, как в итальянской церковной архитектуре того же времени воцарился ненадолго чинный и сухой стиль, потонувший потом в барочных излишествах.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/022/KMO_121188_07696_1_t218_203441.jpg
Густав Адольф Спангенберг. «Мартин Лютер музицирует в кругу семьи», 1866 год
Лютер в своем отношении к музыке был далеко не ригорист. Знакомство с некоторыми видными композиторами своего времени он, очевидно, весьма ценил — как и собственное музыкальное образование. Если об изобразительном искусстве он отзывался, в общем, глубоко прагматичным образом, то музыку называл «высочайшим даром Божиим после Его Слова». Не только потому, что в церкви она, собственно, доносит слово до слушателя: музыка — это еще и голос хвалы, которую возносит Творцу мироздание, живой отклик человеческого сердца, пробужденного евангельским благовестием.

Да, он насаждал за богослужением общее пение на общепонятном языке — и, хотя сначала это новшество приживалось с трудом (люди слишком привыкли к тому, что на службе за них поют другие), простые строфические хоралы, в том числе и самим Лютером сочиненные, сейчас воспринимаются как важнейшая часть лютеранской идентичности.

Но это совершенно не означало, что из храма нужно изгнать орган и другие инструменты (а что, упоминаются же они в тексте псалмов) и что за богослужением не может звучать и более сложная музыка, рассчитанная на способности не набожных простецов, а профессионалов. Более того, и с латинским языком Лютер не собирался расправляться окончательно — еще в XVIII веке в больших лютеранских храмах по праздникам центральные песнопения исполняли на латыни.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/022/KMO_121188_07695_1_t218_203424.jpg
Паоло Веронезе. «Брак в Кане Галилейской», 1562–1563 годы (фрагмент)
Именно поэтому лютеранская духовная музыка позднего Возрождения и барокко — это далеко не только гимны да хоралы (хотя сборники старых и новых песнопений «для народа», их полифонических обработок и инструментальных прелюдий на их темы выходили, конечно, десятками и сотнями томов). И именно поэтому Шютц (как минимум наравне с еще двумя «великими Ш» — Иоганном Германом Шейном и Самуэлем Шейдтом) оказался в основоположниках немецкого музыкального барокко вообще. Его синтез всего, что можно было почерпнуть в итальянской музыкальной практике к началу XVII века — ясная полифония римской школы, красочная, роскошная сонорность венецианской церковной музыки, авангардные эксперименты Монтеверди,— не просто выглядит полноценным и органичным. Это была еще и констатация того, что музыка, собственно, одна, что нет разных и не сообщающихся между собой «музык» — церковной и светской. Или итальянской и немецкой. Или даже протестантской и папистской. Лютеров элемент открытости и гибкости, привитый лютеранской музыкальной эстетике, оказался бесценным подарком для национальной культуры. Когда уже после Шютца весь континент многообразно спорил по поводу того, какая музыка совершеннее, итальянская или французская, немецкие композиторы знай сплавляли благополучным образом все лучшее, что можно было найти в обеих традициях. Причем с изумительным результатом — в конце концов, иначе бы не было ни Телемана, ни Генделя, ни Баха.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3325498
Как в мирном американском протестантизме появилось воинствующее крыло

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №21 от 23.06.2017, стр. 26
1910
Лайман Стюарт
Пусть безбожный материалист скажет нам, что он обыскал всю бесконечную Вселенную и не нашел в ней разумного Духа, только материю и силу, <…> — мы ответим: нечестие почти так же старо, как род человеческий; <…> вы просто пытаетесь вернуть нас в те времена, когда мир еще не знал Бога

«Основания», IX, 3
https://im5.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/021/KMO_154161_00526_1_t210_181118.jpg
Лайман Стюарт
Бизнесмен и филантроп, один из пионеров нефтедобывающей индустрии второй половины XIX века, создатель существующей поныне компании Union Oil, которая сделала его одним из богатейших людей Америки (ее рыночная капитализация в 1900 году составляла $10 млн, а уже в 1910-м — более чем $50 млн). В последние десятилетия своей жизни много занимался благотворительностью, в частности, основал в Лос-Анджелесе опекавшую бездомных «Евангельскую миссию» и Библейский институт (ныне Библейский университет). На распространение сборника «Fundamentals» («Основания») он потратил не менее $300 тыс.

27 августа 1858 года из самой первой нефтяной скважины удалось выкачать с 20-метровой глубины при помощи обычной помпы целую ванну нефти. Может быть, в планетарном масштабе это была и не первая скважина, здесь как с Гомером, родиной которого назывались «семь городов, пререкаясь». И все же это именно там, в Пенсильвании, новация инженера Эдвина Дрейка, добравшегося буром до нефтяных залежей, вызвала первый нефтяной бум.

А ведь поначалу это была вроде бы авантюра авантюрой: Дрейк начинал свои опыты на средства компании Seneca Oil (она в отсутствие скважин осваивала открытые нефтяные фонтаны), потом компании надоело, Дрейк пустил в дело свои средства, разорился, вошел в долги. И вот, как и положено в нравоучительной истории о том, что терпенье и труд все перетрут, оказался-таки героем дня и владельцем собственной компании. А хозяин участка, на котором эту скважину пробурили, разбогател как Крез. Уж местные жители, даже не очень представлявшие себе, что за корысть в этой вонючей черной жиже, точно были впечатлены.

Среди местных жителей был и Лайман Стюарт, 18-летний сын красильщика, ненавидевший отцовское ремесло и вообще-то собиравшийся податься в миссионеры — если бы только не открытие Дрейка, совершенно зачаровавшее юного Стюарта. И круто изменившее и его собственную жизнь, и экономическую историю Штатов, и судьбы американского протестантизма.

В декабре 1858-го Стюарт вложил все свои скромные сбережения — $100 — в покупку предположительно нефтеносного участка. И проиграл: нефти там не было. Он стиснул зубы и пару лет работал, как Иаков у Лавана, экономя на всем, пока не скопил достаточно денег — и купил в 1861-м еще клочок земли, и там была нефть. Но, увы, из-за начавшейся нефтяной лихорадки ее добывали слишком много, куда больше, чем нужно было рынку по тогдашним скромным потребностям: опять убыток. Началась Гражданская война, Стюарт вернулся с нее целым и невредимым, опять пустился в нефтяные предприятия, несколько раз немного зарабатывал и несколько раз разорялся, потом перебрался из Пенсильвании в Калифорнию — и вот только там, уже крепко в 1880-е, ему наконец-то пофартило как следует.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/021/KMO_154161_00529_1_t218_181135.jpg
«Молитва на Первом континентальном конгрессе». Неизвестный художник, 1848 год
Его Stewart Oil Company все росла и росла, потом поглотила — уже под названием Union Oil — местных конкурентов, а потом вынесла Стюарта в промышленные короли национального масштаба.

Все-таки одно дело труд башмачника в Кальвиновой Женеве, честный, да, но маленький и предсказуемый, кажется, на поколения вперед. И другое дело — индустриальный капитал, подвластный не только биржевым, но и геологическим превратностям. Нет сомнения, что набожному пресвитерианину Лайману Стюарту за этими превратностями виделось великое, непостижимое и даже в карах своих благодетельное Нечто — как виделось оно в шторме каким-нибудь голландским мореходам XVII века, в ужасе распевающим псалмы на зыбкой палубе.

Именно Стюарт основал в 1908-м процветающий и поныне Лос-Анджелесский Библейский институт (Bible Institute Of Los Angeles, BIOLA). Который, в свою очередь, в 1910 году начал издавать сборники статей об основах протестантского вероучения — и бесплатно рассылать их всем желающим не только по Америке, но и по всему миру. Начинание полностью финансировали Лайман Стюарт и его брат, скромно назвавшие себя на обложке сборников «двумя благочестивыми мирянами», без имен и даже без инициалов.

Сборники, которых до 1915 года вышло двенадцать, так и назывались: «Fundamentals» — «Основания». Девяносто статей, написанных знатными богословами, миссионерами, библеистами, апологетами, повествовали, например, о божественности Христа, о непорочном зачатии, об авторитете Библии, о грехе и искуплении, об эсхатологии. И все же это было нечто куда более необычное и более остроактуальное, чем обычный катехизис для воскресных школ. Пресловутые основания нужно было не просто изложить — их нужно было защитить, причем с одной принципиальной позиции.
https://im5.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/021/KMO_154161_00527_1_t218_184340.jpg
Эрнест Пейс. «Еще один крысолов», 1924 год
Принципы либеральной теологии и новейшей библейской науки в Америку проникали медленно, но проникали. Поначалу со скандалом: когда в 1891-м году профессор-пресвитерианин Чарльз Бриггс, учившийся в Германии, стал рассказывать с кафедры, что Моисей не писал Пятикнижие от и до, что авторству исторического пророка Исайи принадлежит в лучшем случае треть одноименной книги и так далее, последовал немыслимый шум с процессом по обвинению в ереси и последующим отлучением Бриггса от его церкви. Но дальше было хуже: светские репрессивные меры против мирной науки в Соединенных Штатах все-таки были малоупотребительны, эволюция и естественный отбор уже были не страшной нигилистской гипотезой, а респектабельной нормой, соблазнившей и многих верных, да и в общественном смысле происходило много такого, что совершенно не нравилось консерваторам.

Так и получилось, что «Основания» возражали не просто против некоторых либеральных течений в протестантском богословии, защищая христологические догматы и строго буквальную непогрешимость Писания, а сразу и против дарвинизма, и против атеизма, и против современной философии вообще, и заодно против «романизма» (как авторы сердито называли католицизм).

Мы привыкли к словосочетанию «исламский фундаментализм» и почти не отдаем себе отчета в том, что оно появилось сравнительно поздно, что довольно долго фундаментализм как социально-публицистическое понятие существовал только один — тот самый, протестантский, вдохновленный «Основаниями» Стюарта и его ученых помощников. Распространившись прежде всего в консервативной пресвитерианской и баптистской среде, он, положим, так и не одолел своих врагов. Хотя очень старался: еще в 1920-е, например, стараниями фундаменталистов преподавание теории эволюции было законодательно запрещено в 15 штатах. При всей влиятельности отдельных ультраправых религиозных групп правовая логика «надо запретить то-то и то-то как противоречащее Библии» в конечном счете упиралась в конституционную норму о том, что государство не может ни предоставлять какой бы то ни было религии официальный приоритет, ни запрещать ее.
https://im7.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/021/KMO_154161_00528_1_t218_181156.jpg
Фасад книжного магазина с антидарвинистскими лозунгами, 1925 год
Но все же он был очень важной и характерной частью реакции на модерное сознание вообще, которая и сейчас еще как дает о себе знать по местам. И это в том числе и благодаря Лайману Стюарту, не скупившемуся в свое время на астрономические тиражи «Оснований», Америка как была, так и остается, по всем социологическим данным, самой религиозной страной развитого мира, президентов которой (за единственным исключением в лице Кеннеди) поставляют разнообразные протестантские деноминации. И где даже большие внешнеполитические ориентиры нет-нет да и имеют религиозную окраску — причем порожденную не внешней историософией, которая иногда напластовывалась на сознании христианских наций Старого Света, а именно что вот этой борьбой за основы. Энтузиазм сменяющихся вашингтонских администраций в отношении государства Израиль, например, воспринимается как-то иначе, если вспомнить волну именно конфессиональных восторгов конца 1940-х годов. Веками никто, даже и Стюарт в 1910-м, толком не мог представить, как же это сбудутся ветхозаветные прорицания о том, что расточенные сыны Израилевы вновь соберутся на Сионе — и вот, получите, скептики, мнящие, что пророков нужно понимать в лучшем случае иносказательно.

Структура общественного запроса на появление совсем уж карикатурных фриков вроде нашего Энтео в Штатах, конечно, совершенно другая, но все же этот запрос есть. А потому по-прежнему есть и одиночки, и целые сообщества, воинственно оберегающие то, что им представляется фундаментальными библейскими истинами — вплоть до геоцентризма и сотворения мира за шесть астрономических дней несколько тысяч лет тому назад. Что ж, люди при деле, а дела много: поди придумай новое изящное объяснение тому, как именно в таком случае появились окаменелости и та самая черная жижа, которая обогатила Лаймана Стюарта.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3319734
Почему нравы замкнутой суровой секты проложили дорогу современному дизайну

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №20 от 16.06.2017, стр. 32
1774

Не теряйте ни мгновения, ибо лишнего времени не бывает. Работайте так, как если бы вам была отпущена тысяча лет жизни, и так, как если бы завтра вам пришлось умереть
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/020/KMO_088734_02006_1_t210_184818.jpg
Энн Ли
Родилась в Англии и была воспитана в среде квакеров, от которых отделилась после того, как уверилась в божественной природе посещавших ее видений. Спасаясь от преследований, основала шейкерскую общину в Америке, центром которой стал город Нью-Лебанон («Новый Ливан»). Шейкеры почитали в ее лице воплощение божественных совершенств и «второе явление» Христа.

Они называли себя «Объединенное общество верующих во второе явление Христа». Посторонние, прослышав об их радениях, где верующие заходились в экстатической трясучке, придумали прозвище презрительное, но прижившееся — «трясуны», «шейкеры». Их наставница по имени Энн Ли, уроженка Манчестера, начала проповедовать еще в Англии — но в 1774-м, получив очередное откровение, перебралась с верными приверженцами в Америку, где полвека спустя шейкеров были уже многие тысячи. Хотя особенно приветливой секту назвать было сложно: последователи Энн Ли, уверенные, как водится, в том, что настали последние времена, селились изолированно и принципиально соблюдали строгое целомудрие (так что умножались ряды шейкеров только за счет проповеди и еще за счет воспитания детей-сирот). Сообщаться с инаковерующими, в том числе и по житейским надобностям, они не стремились — и потому сами обеспечивали себя и продовольствием, и одеждой, и прочими предметами обихода. Имущество у них было общее, а всякое проявление в материальном быту тщеславия или пустого украшательства решительно истреблялось.

Не то чтобы мотивированная соображениями аскезы борьба с изнеженностью была чем-то новым сама по себе, конечно. Начиная с еще позднеантичного христианства каждая попытка вернуться к апостольской нравственной высоте (не исключая и протестантизм вообще, и кальвинизм в частности) содержала в себе нормативную атаку на роскошь, излишества и суетность. Но, допустим, от Савонаролы шейкеров отличает положительная программа, разработанная четко и деловито: мы не просто воюем с роскошью, мы обустраиваем наш быт так-то и так-то, на основе внятных и, в общем-то, не чересчур экстремальных принципов. А от эксцессов раннего монашества, граничащих с демонстративным «антиповедением» киников и с упоенным саморазрушением (преподобный Симеон Столпник разводил червей на покрывавших его тело гноящихся струпьях — ну и так далее),— тягой к без пяти минут бюргерской опрятности.

В самом деле, наставления Энн Ли иногда больше всего похожи на практические советы заботливой матери, прививающей детям приличные манеры и добрые навыки. Будьте аккуратны, будьте чистоплотны, учила она, ведь на небесах нет нерях. Держите комнаты в чистоте, благое расположение духа в грязи не возникает. Вещи держите на раз и навсегда для них назначенных местах, чтобы вы их при случае могли найти в любое время дня и ночи, не тратя на поиски драгоценное время. Долой расшитые скатерти, лучше ешьте так, чтобы не заляпать стол.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/020/KMO_088734_02225_1_t218_191706.jpg
Танец на воскресной службе в общине в Уотервлите, недалеко от Олбани (Нью-Йорк), 1873 год
Фото: DIOMEDIA / Mary Evans

Обыкновенно пророчицы, почитаемые за Христа, пришедшего воцариться на тысячу лет, учат все-таки в несколько ином стиле. Но тут нужно помнить, что «матушка Ли» из Манчестера. Было ли ее яростное гнушение браком и соитием следствием семейной травмы (ее выдали замуж насильно, дети умерли во младенчестве), не было ли — это все гадания. Но в устройстве ее общины есть еще и пафос протеста против того, как была устроена жизнь рабочих окраин времен промышленной революции, и это-то очевидно. Трущобы, грязь, скученность, повальное пьянство, теснота, миазмы, копошащиеся в сору дети — шейкеры видели в этом не только бытовую бесчеловечность, но еще и бытовое безбожие, что-то вроде блейковских «темных мельниц Сатаны».

При всем том шейкеры совершенно не были врагами технологического прогресса как такового (а ведь есть в Америке некоторые столь же старинные секты, которые нынче не пользуются автомобильным транспортом, не говоря уже об интернете). Только бы он служил все тому же: рациональному труду без видов на личное обогащение, бережливости, аккуратности, экономии времени и сил. К примеру, еще одна известная женщина из шейкерской истории, Табита Бэббит (1779-1853), самолично изобрела циркулярную пилу и оптимизировала производство гвоздей (только не запатентовала эти изобретения, потому что идея единоличного права на интеллектуальную собственность шейкерской морали была совершенно чужда).

Вряд ли первые шейкеры знали что-то существенное о своей современнице Марии-Антуанетте, а если и знали, то наверняка считали французскую королеву распутной Иезавелью,— но в предельно обобщенном смысле основания эстетики у них были похожи. Только для королевы простота и прямолинейность были знаком близости к природе (и элегантный орнамент при этом вовсе не исключался), а для шейкеров — знаком близости к Богу: где просто, там ангелов со сто. Орнамент и вообще декоративность — проявления гордыни, а оклеивание шпоном простенькой древесины — не просто суетность, но и нечестность, обман. Надлежит использовать то, что под рукой, из чего проще получить в итоге крепкую и надежную вещь — клен так клен, сосна так сосна. Очень многие шейкерские изделия впоследствии были заново расчищены и отлакированы, но изначально мастера предпочитали их красить (цвета тоже строго регламентировались) — так легче и так единообразнее. Пропорции должны быть без лишней торжественности, материал, даже самый дешевый, нужно расходовать с умом, вещи призваны в скромности и простодушии служить хозяину — но никак не потакать его самолюбию. Отсюда шкафы и комоды, которые для экономии места можно было поставить в угол или в узкий простенок, отсюда умение ловко оборудовать места для хранения, отсюда стулья, которые можно было развесить по стене и снимать их при надобности.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/020/KMO_121188_07372_1_t218_184835.jpg
Да, все это задумывалось как мебель программно бедняцкая. Но, во-первых, сами представления о бедности и роскоши все-таки меняются. Здесь вспоминается один третьеразрядный роман Дюма «из современной жизни», в котором есть обездоленная девушка, скромный цветок чадного Парижа, которая отважно борется с нищетой и все-таки скромно мечтает о красивой жизни. Добродетельные соседи, тоже не богачи, решают ей помочь и вскладчину купить мало-мальски приличную обстановку — «простую, разумеется, но новую и современную». Конечно, из красного дерева, потому что как же иначе? Но увы, в бедном околотке не нашлось красного дерева. И денег на него не нашлось тоже. И пришлось (соберите все свое мужество перед зрелищем настолько ужасающей обездоленности) согласиться на мебель из ореха. «Впрочем, они привыкли обходиться малым»,— добавляет автор, чтобы стало уж совсем слезно, совсем жалостно.

Во-вторых, при всей суровости шейкеров их мебель сейчас видится совсем не как вещи из интерьера Собакевича, где «все было самого тяжелого и беспокойного свойства». Они уверенно предвосхитили то, к чему европейская эстетика неспешно шла-шла через Рескина и «Искусства и ремесла», через «венские мастерские» и Лооса — да и пришла уже в более зрелом ХХ веке. Иные шейкерские комоды или столы выглядят так, что их не постыдились бы ни передовики Баухауса, ни великие скандинавские дизайнеры. Что там, иногда при всей утилитарности эти вещи отдают, кажется, даже ар-декошной горделивостью — настолько тонко и строго безвестные американские сектанты чувствовали пропорции, форму, материал. Теперь шейкеров, почитай, больше нет: последние сто лет община хирела и хирела, сейчас это и не община вовсе — остался только один человек. И множество столярных изделий, превратившихся в музейные ценности и недешевые объекты коллекционирования.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3313228
Откуда возникла теория о связи между успехами в точных науках и религией

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №19 от 09.06.2017, стр. 32
1666
https://im3.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/019/Gottfried_von_Leibnitz.jpg
Готфрид Вильгельм Лейбниц
Когда же возникнут разногласия, спору между двумя философами будет не больше, чем меж двумя счетоводами; ибо довольно будет взять перья и сесть за расчеты, сказав друг другу: Calculemus! («Посчитаем!»)

De arte characteristica, 1666 год

Центральная фигура в интеллектуальной истории Германии конца XVII — начала XVIII века, универсальный ученый, чьи интересы охватывали едва ли не всю сферу тогдашних академических дисциплин. Самыми насущными обыкновенно считаются его достижения в области точных наук, однако его сочинения по философии, языкознанию, правоведению, богословию также оказали большое влияние на развитие европейской мысли. Рожденный и воспитанный в лютеранстве, в зрелом возрасте придерживался скорее деистических убеждений и неоднократно возвращался к проекту примирения и объединения различных христианских исповеданий.

На прошлой неделе таблоиды потешили публику, сообщив, что в провинциальной немецкой кирхе поставили робота-пастора. Робот до того похож на картинки где-то сорокалетней давности детских книжек «про будущее», что молодежь, очевидно, этой умильности даже и не почувствует: мигающая лампочка вместо носа, человекообразные руки в белых «перчатках», дисплей на стальном брюхе. С жужжанием простирая механические конечности, робот преподает всем желающим Аароново благословение (Чис. 6:24-27) и выплевывает из принтера нравоучительные библейские цитаты.

Консервативные форумы, комьюнити, паблики и проч. уже высказались в том духе, что чего же ждать от этих обмирщенцев. Завтра, глядишь, и браки удумают через айфон благословлять. Настоятель отличившейся таким образом церкви уже замучался, верно, объяснять, что на священный сан этот андроид не посягает, что это так, невинный аттракцион, что святотатства тут не больше, чем у какого-нибудь баварского или австрийского банкомата, приветствующего клиента словами «Gruess Gott». Но дополнительную трогательность этой ситуации, вряд ли там, на месте, осознаваемую, придает то обстоятельство, что кирха эта находится в «Лютеровом Риме» — Виттенберге. А неподалеку, в Лейпциге, в 1646 году родился тот, кто начал строительство электронно-цифровой составляющей нашего теперешнего существования. Этот человек, получив невероятно заманчивое и почетное для любого человека науки о ту пору предложение — стать заведующим Ватиканской библиотекой,— решительно отказался только потому, что контракт подразумевал формальный переход в католичество. (Вот Винкельман, например, в аналогичных условиях в вере не устоял.)
https://im8.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/019/KMO_088734_02218_1_t218_001237.jpg
Адам Ризе. «Счет на линиях», 1518 год
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Даже читая с экрана оцифрованные страницы того же Лейбница, бывает трудно совсем уж выбросить из головы гумилевские строки о числах и словах. О том, что хотя «все оттенки смысла умное число передает», но все равно «для низкой жизни были числа, как домашний подъяремный скот». Но Лейбниц как раз таки и исходил из того, что число тоже осиянно средь земных тревог. Вернее, что число и слово — просто способы отразить ту в конечном счете упорядоченность мироздания, которая и есть Логос.

Если кто и надеялся поверить алгеброй гармонию, то это он; подоплека его теодицеи (из которой Вольтер сделал такую смешную и такую неглубокую карикатуру — все, дескать, к лучшему в этом лучшем из миров) именно в исчисленности сущего со всеми его закономерностями, которая в предельном смысле не может быть нерациональной, как не может быть нерациональной даже самая темная страница из учебника по матанализу.

Есть масса актуальных дисциплин, которые Лейбницу благодарны самым очевидным образом: высшая математика, логика, физика, топология, комбинаторика, кибернетика, наконец. Есть масса сполохов вполне средневековой мысли, которым, в свою очередь, был признателен сам Лейбниц: Раймунд Луллий, Николай Кузанский, да хоть каббала. При этом трудно избегнуть ощущения, что он, числящийся одновременно и образцовым картезианцем, и образцовым предтечей туманной учености Шеллинга, более всего старался ради простецов. Это до них должны были докатиться Лейбницевы идеи «универсальной характеристики», всеобщего языка, способа свести любое утверждение, тезис, высказывание, лозунг, все что угодно, любой выражаемый в речи мыслительный акт,— к непревратной математике.

Вслед за Паскалем (который, по совпадению, от католической ортодоксии уклонился в почти что протестантствующий янсенизм) Лейбниц думал над тем, как бы бесстрастные вычислительные операции перевести в механику,— и придумал вычислительную машину, более совершенную, чем Паскалева: арифмометр Лейбница впервые мог выполнять все четыре арифметических действия.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/019/KMO_088734_02217_1_t218_001238.jpg
Арифмометр Готфрида Вильгельма Лейбница, 1673 год
Фото: DIOMEDIA / Granger

Этот шестеренчатый калькулятор, чьи отпрыски царили в конторах по всему миру вплоть до 1970-х, оперировал в самой привычной нам десятичной системе. Но Лейбниц же впервые описал двоичную систему счисления. Для начала она выглядела философским орудием отвлеченного порядка. Вместо старой-престарой, одряхлевшей до бессмысленности нумерологии, пифагорейской, неопифагорейской и христианской,— только два крайних основания. Творящее, действующее Единство против безвидного и пустого небытия. И Лейбниц страшно обрадовался, узнав от подвизавшегося в Китае иезуита о существовании «Книги перемен» (об «И-Цзин» он потом много написал в трактате «Novissima sinica»). Выходило, что система описания всего мироздания через сочетания сплошных и прерывистых черточек (читай: единиц и нулей) — древняя досточтимая мудрость.

Но это был еще и колоссальный шаг в сторону электронно-вычислительного прогресса. Точнее, замысел шага: до булевой алгебры пришлось ждать еще век с лишним; Лейбницу, видевшему в двоичном счислении эпохальный переворот и почти уже придумавшему перфокарты и машинный алгоритм, как будто бы чего-то самую малость недостало — досуга, убежденности, технической базы, интуиции, востребованности.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/019/KMO_154161_00509_1_t218_001547.jpg
«Novissima sinica», издание 1699 года
Рассел обозвал его сухарем, из-за влияния которого немецкая классическая философия сделалась сухой и педантичной. Отчасти это верно, но есть в Лейбнице и совсем не сухая, а по-возрожденчески страстная, какая-то давинчиевская авантюрность ума, старающегося самым фундаментальным образом препарировать буквально все, был бы случай. Языкознание и медицину, геологию и богословие. (И тут надо все-таки заметить для честности, что за лютеранскую догму он, изобретавший проекты всеобщего согласия христиан, не то чтобы яростно держался ради нее самой.) В формальном смысле изрядную часть жизни он прослужил и вовсе историографом — курфюрст Ганновера поручил ему составить историю великой династии Вельфов.

Но от ренессансных «полиматов», так стремившихся к всеобъемлющему универсальному знанию, Лейбница отличают и попытки по-новому выстроить само существование науки — он мечтал о европейской системе научных сообществ. Принято считать, что идеалом для него (несмотря на сложные отношения с Ньютоном) было лондонское Королевское общество. И опять-таки принято считать, что в таком случае подтверждается тезис о Реформации как катализаторе развития точных наук.

Тезис этот еще в 1936-м выдвинул великий американский социолог Роберт Мертон, попробовавший в другом направлении развить мысль Макса Вебера. Если некоторая совокупность морально-психологических убеждений, проистекавших из убеждений религиозных, смогла трансформировать экономический быт цивилизованного мира — то отчего не попробовать с ней же связать и научную революцию? Если уж в первые сто лет существования Королевского общества в его составе явно преобладали не католики, да и англикан там, для пущей ясности, теснили адепты протестантизма более решительного.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/019/KMO_154161_00508_1_t218_001544.jpg
Лоран де ла Гир. «Аллегория Арифметики», 1650 год
Фото: Acquired by Henry Walters with the Massarenti Collection, 1902

Критиковать Мертона как будто бы даже проще, чем Вебера. Ну какой смысл, мол, замыкаться на этих лондонских протестантах, а то менее важны для истории точных наук Декарт, Ферма, Гассенди, Галилей и Торричелли.

И все же сам грандиозный слом в науке XVII века правда трудно представить себе без Реформации. Библия внезапно оказалась не сердцевиной колоссальной системы святоотеческих и схоластических комментариев, а текстом, толкования которого нужно извлекать из него же,— но тогда и само естество нужно было переосмыслять заново, без оглядки на «Суммы» Аквината. Новых эмпирических фактов — от спутников Юпитера до инфузорий — набралось столько, что в старую структуру научного знания они просто не вмещались. А новая структура уж так выстроилась, что в ней даже академическая переписка о дальневосточной гадательной системе — и та обернулась в конце концов еще одним вселенским технологическим переворотом.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3306102
Почему протестанты, знавшие толк в разделениях, в ХХ веке возглавили движение за всеобщее единство

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №18 от 02.06.2017, стр. 32
1925
https://im8.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/018/Nathan_Soderblom.jpg
Натан Седерблом
Мы должны вести сражение за мир, бороться против раскола, против безумных действий, вызванных страхом, против жестокости мамоны, против ненависти и несправедливости

Из нобелевской речи, 1930 год

Шведский богослов и историк религии, член шведской Академии наук, с 1914-го до своей смерти в 1931 году архиепископ Упсальский. Автор классических для религиоведения ХХ века научных работ, изучавший с позиций феноменологического анализа природу религии на материале древневосточных и первобытных верований. Один из главных идеологов и инициаторов глобального межхристианского диалога. Свой девиз формулировал как «доктрина разъединяет, служение объединяет».

Лютера и Кальвина уже и на свете не было, когда появилась — и надолго, очень надолго стала бестселлером торговцев лубочными картинками — эта карикатура. Какой-то вопиюще немыслимый по тому времени саммит религиозных лидеров: в некоей церкви, на фоне алтаря, сошлись Лютер, Кальвин и папа римский. Сошлись если и для благоуветливых речей, то что-то у них совсем не заладилось. И гололицый Лютер вцепился в Кальвинову бороду, и Кальвин замахивается Библией, и напуганный папа, стоя между ними, то ли хватается за голову, то ли затыкает уши.

Нет, конечно, исторические Мартин Лютер и Жан Кальвин никогда не дрались — и даже не написали друг другу ничего оскорбительного. Но то, что почти сразу после 1517 года реформаторы начали уж очень буквально реализовывать апостольские слова «надлежит быть и разномыслиям между вами»,— это факт.
https://im6.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/018/KMO_088734_02205_2_t218_184053.jpg
Иллюстрация из памфлета о противостоянии Лютера и Кальвина, XIX век
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Филипп, ландграф Гессенский, о котором в этом цикле уже было сказано, еще в 1520-е пытался из прагматических соображений выступать примерно как наш Аввакум, взывавший к стремительно размежевывавшимся соратникам: «Пропадете как черви капустные!» Но уже тогда, в 1529-м, первое серьезное разделение — спор между Лютером и Цвингли по вопросу о присутствии Христа в Евхаристии — уврачевать не удалось. В разных краях, разных обществах и разных головах незамутненная истина христианского учения виделась по-разному. В Швейцарии процвело сначала цвинглианство, а потом и кальвинизм, захвативший изрядную часть протестантской Европы и разошедшийся с лютеранством без надежды на примирение. В Германии еще при Лютере полыхнул анабаптизм, потом возникли секты меннонитов и гернгутеров, а много позже и в среде самого лютеранства стали возникать обособленные течения; в вольной Голландии на кальвинистской почве произросли и отрицавшие Троицу социниане, и благодушные арминиане. Утвердившийся в Шотландии в форме пресвитерианства кальвинизм долго соблазнял паству пытавшейся держаться «среднего пути» Церкви Англии — и против нее восстали пуритане. Когда последних перестали преследовать, в Англии сложилось то спокойное многообразие направлений и сект — вспомним хотя бы квакеров, методистов и анабаптистов, возродившихся уже без приставки «ана-» как просто баптисты,— о котором Вольтер сказал: «Мир с тридцатью религиями лучше, чем война и отсутствие всякой веры». И это еще если ничего не говорить об Америке — где выходцы из чуть ли не всех протестантских церквей, деноминаций и сект, организовываясь, ссорясь, пророчествуя, замыкаясь, разделяясь и сливаясь, произвели совсем уж калейдоскопическую пестроту христианских сообществ, старых и новых.

И ведь почти никто не пропал, никаких капустных червей. Но представим себе, какими они были, скажем, в начале ХХ века: чопорный англиканский епископ из «высокой церкви», которому с его парчовыми ризами только разве латыни не хватает для того, чтобы выглядеть католическим прелатом, и затерянный в горной глуши меннонит, у которого церковь уж точно не в бревнах, а в ребрах. Старейшина из американской деревни, где исступленно ждут второго пришествия и даже на керосинки смотрят с подозрением, и просвещенный берлинский пастор, знай нахваливающий Реформацию как воодушевительницу прогресса. Положим, вряд ли они стали бы вцепляться друг другу в бороды или огревать друг друга томами Писания; но, с другой стороны, о чем им говорить, разве не дальше они друг от друга, чем православные и католики?

И все же они стали разговаривать. Еще в 1910-м, например, тысяча с лишним представителей протестантских исповеданий съехалась в Эдинбург на Всемирную миссионерскую конференцию — но основная повестка дня у них была все-таки еще деловито-старорежимная: как нам, поправляя на благочестивых своих раменах бремя белого человека, эффективно просветить дикарей, сидящих во тьме и тени смертной. Они бы, наверно, и продолжили потихоньку с теми же настроениями. Но тут началась война.

Среди тех христианских лидеров, которые во время Первой мировой регулярно выступали с миротворческими декларациями, был примас лютеранской церкви Швеции — Натан Седерблом, архиепископ Упсалы. Собственно, архиепископом он стал только за считанные месяцы до начала войны; прежде был преподавателем богословия и истории религий, а еще раньше на протяжении семи лет окормлял шведскую диаспору в Париже. Тогда среди его прихожан был Альфред Нобель, ценивший Седерблома и много с ним советовавшийся — не по поводу взрывчатых веществ, разумеется, и даже не столько по душеспасительным, сколько по литературным вопросам: Нобель втихомолку писал трагедию на сюжет из итальянского Возрождения. Седерблому же пришлось и совершать заупокойную службу по Нобелю в 1896-м, и он прочувствованно отмечал в покойном именно его стремление к миру. Через тридцать с небольшим лет, в 1930 году, сам Седерблом получит Нобелевскую премию мира — в том числе за то, что он предпринимал уже после Первой мировой, в 1920-е.

Движение, которое создал Седерблом, называлось устрашающе невыразительно. Не какое-нибудь там «Единство во Христе» или «Собранные верой» — нет, просто «Жизнь и деятельность», и все тут. Речь шла не о том, чтобы все протестанты (а в перспективе и все христиане вообще) разом отложили все, все свои «разномыслия», доктринальные и мировоззренческие. В перспективе оно, пожалуй, хорошо, но пока надо дать внятный ответ о своем уповании человечеству, которое только что пережило катастрофу. И надо постараться, чтобы новый порядок в послевоенном мире был выстроен на началах братолюбия и всеобщей способности друг друга услышать. «Жизнь и деятельность» должна была в конечном счете создать грандиозный (и потому влиятельный) христианский аналог Лиги наций — которой тогда еще восхищались и во всесилие которой верили.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/018/KMO_085445_03522_1_t218_164053.jpg
Папа Римский Франциск и архиепископ Кентерберийский Джастин Уэлби (слева), 2016 год
Фото: Reuters

Это, безусловно, не был крестовый поход одного только Седерблома. В 1920-е годы, так странно смешивавшие воодушевление и чувство упадка, нервозность и оптимизм совершенно безоглядный, такие утопические идеи носились в воздухе. С подобными предложениями выступал, например, один из самых радикальных деятелей православия XX века — патриарх Мелетий (Метаксакис), отец новостильной реформы восточных церквей. Но православные сами по себе в этом смысле решительно ничего не достигли, католики вообще в соответствующей проблематике до поры до времени очень осторожничали, а протестанты преуспели. Начав с международных совещаний по несколько десятков человек, «Жизнь и деятельность» объединилась с еще одним движением, «Вера и церковное устройство», и в 1930-е уже представляла собой организацию вполне вселенскую, которая готовилась трансформироваться во Всемирный совет церквей. Но пока она с энтузиазмом выбирала всевозможные установительные и координационные комитеты, началась та самая мировая война, которую так хотели предотвратить. Но потом, в 1948-м, Всемирный совет церквей (ВСЦ) все же создали по всей форме, и он чинно и торжественно существует до сих пор, и участвуют в нем в дополнение к протестантам представители православия и католичества.

И вроде бы ничего революционного деятельность ВСЦ миру не принесла. Очень братолюбивые, но никого ни к чему не обязывающие заседания функционеров — за все хорошее против всего плохого. И вовсе не упразднились дальнейшие разделения и расколы — какое там, только теперь уже причины обыкновенно не догматические, а из разряда женского священства и однополых браков.

Однако что-то сдвинулось — медленно, со скрежетом, но бесповоротно. Красочнейшие картинки последних пятидесяти лет — папа римский и патриарх Константинополя снимают друг с друга анафемы и обнимаются, папа римский и протестантские иерархи с радостными улыбками встречаются у алтаря, всевозможные христианские священнослужители (и даже примкнувшие к ним мусульмане, иудеи и буддисты) молятся о мире в Ассизи — не были бы возможны без Седерблома и его начинаний. Да, иногда в таких событиях много не очень содержательного официоза, иногда политической подоплеки не самого возвышенного толка. Но психологический климат христианства в глобальном смысле все же решительно изменился — на свой лад так же решительно, как и 500 лет назад.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3299269
Почему из беззаконий Тридцатилетней войны выросло современное международное право

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №17 от 26.05.2017, стр. 34
1625
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/017/Grotius.jpg
Гуго Гроций
Большинство царей, по словам Плутарха в жизнеописании Пирра, пользуются двумя словами «мир и война», как монетами, не в целях справедливости, но ради выгоды

«О праве войны и мира», книга 2

Голландский юрист, философ и драматург. В многочисленных трактатах по истории и теории права касался, в частности, вопросов свободы мореплавания, государственных полномочий в религиозных делах, административного устройства республик (прежде всего Голландской). Из-за репрессий против арминиан (умеренного богословского направления, выступившего против крайностей преобладавшего в Голландии кальвинизма) оказался в заключении, откуда бежал ко двору Людовика XIII. Во Франции создал свой главный труд — «О праве войны и мира: Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права».

23 мая 1618 года наместники короля Фердинанда Габсбургского держали ответ перед представителями сословий Богемии в зале пражского Града. Сословия еле сдерживались: Фердинанд, воинственный католик, готовился отнять у них былые привилегии, и прежде всего право свободы вероисповедания. Фердинандов кузен, император Маттиас, с ними умел договариваться — но Маттиас теперь был стар и немощен. Наместники тоже знали толк в компромиссах — но теперь их попытки утихомирить протестантское большинство были тщетны. В конце концов граф Турн закричал: «Или им не жить, или нашей вере погибнуть!»; толпа двинулась на двоих наместников и их секретаря. Подхватила, подтащила к окну — и вышвырнула.

Трое отделались ушибами, хотя упали с 20-метровой высоты. Католики потом утверждали, что их по мановению Богоматери спасли ангелы; протестанты говорили, что наместники просто приземлились в кучу нечистот, а потом их спасла не Дева, но матрона — хозяйка близлежащего дворца, властная княгиня Поликсена фон Лобковиц, спрятала горемык от разозленной общественности буквально под собственными юбками. Фарс фарсом, но начавшееся восстание Габсбурги взялись потопить в крови; стороны озаботились поиском союзников, накопившиеся во всех столицах взаимные счеты, обиды, территориальные претензии вскипели, и религиозный конфликт внутри Священной Римской империи превратился в общеевропейскую войну, какой еще не было от сложения мира.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/017/KMO_088734_02186_1_t218_185110.jpg
Жак Калло. «Большие бедствия войны», 1632 год
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Мера бедственности любой войны, даже колоссальной, даже меняющей ход мировой истории, становится с каждым полувеком все невнятнее. Но есть цифры, хотя бы приблизительные. Счет уничтоженных за время Тридцатилетней войны городов шел на тысячи. Деревень — на десятки тысяч. В большинстве земель империи выкошена треть населения. А где-то — на северо-востоке, в Мекленбурге, и на западе, в Вюртемберге, — и больше половины. Тех, кого оружие пощадило, добивали голод и болезни. Запустели целые области, и на то, чтобы кое-как восстановить хозяйственные и демографические показатели, Центральной Европе еле хватило 50 лет.

Жаку Калло, как считается, впечатлений от одной только кампании, французского вторжения в Лотарингию (1633), хватило для по-своему исчерпывающего «портрета» Тридцатилетней войны. «Большие бедствия войны» Калло — не хроника конкретных событий, но и не аллегория, батальные зверства чинно изображающая фигурами Марса и Беллоны. Декоративности, героики, горациевского «dulce et decorum» в этих гравюрах нет; собственно, поле битвы изображено (и то без всякой красивости) только единожды. Грабежи, мародерство, разнообразные казни солдат и мирных жителей, калеки, ползающие перед госпиталем и выпрашивающие милостыню: война такова.

И она не становится менее отвратительной от того, что все это заключено в добропорядочную как будто бы рамку. Открывается серия листом, где новобранцы, еще чистенькие, еще вполне человекообразные, строятся под знаменем, а завершается торжественным зрелищем монарха, награждающего руководивших мясорубкой генералов: орлы, герои. А что делать? Так устроен мир, война в нем будет всегда, и протестантам-шведам не с чего придерживаться во вспарывании животов какой-то более гуманной методы, чем добрым французским католикам. В 1625 году в Париже вышла книга, автор которой писал: «Я был свидетелем такого безобразия на войне между христианами, которое позорно даже для варваров, а именно: сплошь и рядом берутся за оружие по ничтожным поводам, а то и вовсе без всякого повода, а раз начав войну, не соблюдают даже божеских, не говоря уже о человеческих, законов, как если бы в силу общего закона разнузданное неистовство вступило на путь всевозможных злодеяний».

Книга называлась «О праве войны и мира», а автора звали Гуго Гроций, или, на родном ему голландском наречии, де Грот. Он знал, о чем говорил, когда писал о злодеяниях: когда он родился, нидерландские провинции уже воевали с Испанией, и конца этой войны он не увидел. Тем менее у него было причин думать, что взаимное человекоубийство можно взять и упразднить одним прекрасным движением воли.

Но Гроций надеялся, что и войны можно регулировать. Что критерий самой возможности и правомерности боевых действий — не одна только воля государя, ничем не сдерживаемого, как у Макиавелли, и уж точно не потребность истребить иноверцев. Что во взаимоотношениях между народами есть разумные постулаты, которые ради действительного общего блага достаточно распознать и соблюдать.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/017/KMO_154161_00478_1_t218_185035.jpg
Гуго Гроций. «О праве войны и мира», 1625 год
«О праве войны и мира» — не нудный правоведческий трактат и не спонтанно-бессвязный крик души. Гроций почти что изнуряет читателя образованностью; нет, кажется, ни одного положения, ради доказательства которого на протяжении одного абзаца он не ссылался бы на Овидия и Стация, Сенеку и Полибия, Цицерона и Аристотеля да еще на дюжину мест из Писания.

Но сам строй этих положений — он новый. Есть право естественное, есть право божественное, а есть право человеческое, то, что в людском общежитии установлено ради пользы по взаимному соглашению, а не по неумолимым законам природы. «Право народов», международное право — еще один род человеческого права, когда в такое же соглашение вступают государства, равноправные по определению, вне зависимости от территориального могущества или величия правящей династии (и «носителем верховной власти» становится собственно государство, а не его суверен). Хотя справедливая война возможна и даже необходима, но во время войны должно стремиться к миру, и даже с ущербом. Ясный договор — мерило добросовестного положения вещей, и соблюдать его надлежит свято; следует удерживаться от чрезмерных опустошений и от убийства, даже непреднамеренного, детей, женщин, стариков да и вообще мирного населения.

Новизна конфликта настолько масштабного, каким была Тридцатилетняя война, требовала и совершенно нового осмысления международной политики. Именно поэтому, очевидно, трактат Гроция — кальвиниста, ставшего жертвой внутрипротестантской богословской распри, голландца, вынужденного эмигрировать во Францию,— воспринимался как нечто желанное и даже судьбоносное. Еще при жизни Гроция (он умер в 1645 году) его книга вышла несколькими изданиями и стала настольным чтением многих правителей и полководцев; король Густав II Адольф, «шведский Марс» и «северный лев», всегда держал при себе «О праве войны и мира», словно Александр — «Илиаду».

Окончательная победа Гроция, впрочем, оказалась посмертной. Вестфальский мир, завершивший войну в 1648 году, был уже не полюбовной сделкой государей, а результатом трудов многолюдного дипломатического конгресса, который действовал словно по Гроциевым прописям. «О праве войны и мира» было теорией, Вестфальский мир — практикой: его соглашения, окончательно уравняв в правах христианские исповедания на территории империи и выстроив равновесие сил на континенте, заодно сформулировали нормы, по которым существует до сих пор международное право. Не истребившее войну как последний довод государей, не перековавшее мечи на орала, но все ж таки старающееся утверждать вместе с Гроцием: «Редко причина возникновения войны такова, что ее или невозможно, или не должно избегнуть».

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3293498
Почему польский кальвинизм, женевские псалмы и оттоманская музыка — вполне естественное сочетание

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №16 от 19.05.2017, стр. 30
1664
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/016/Ali_Ufki.jpg
Али Уфки
Весьма прискорбно, что он был безвременно похищен смертию прежде, нежели смог вернуться в христианскую веру — что он всей душою намеревался сделать, желая честно добывать свой хлеб в Англии среди христиан и разлучиться с неверными

Ученый-ориенталист Томас Хайд об Али Уфки, 1690 год

Родился предположительно в 1610 году во Львове. После десятилетий жизни на Востоке (в Турции, а также, видимо, в Египте) стал едва ли не единственным ученым Османской империи, известным в европейских научных кругах. Его работы исследователя и переводчика посвящены лингвистике, религии (как христианской, так и мусульманской) и музыке. Умер в 1675 году в Стамбуле.

«Лучше турецкая чалма, чем папская тиара!» — упрямо твердили греки, видя, как войска Магомета II основательно располагаются под стенами Царьграда. «Лучше турки, чем папа!» — почти буквально повторяли сто с гаком лет спустя взбунтовавшиеся против Испании голландцы.

Можно подумать, что это они сгоряча — как пословица «Незваный гость хуже татарина» не означает же, что ордынский мурза с саблей прямо так уж и предпочтительнее, чем явившийся без приглашения родственник или сослуживец. Мол, католические державы, напуганные османской агрессией, призывали всех объединиться против общего врага (и в том числе ради этого не отказывать Риму в праве на статус единого центра христианского мира) — а мы не хотим только страха ради турецка быть под Габсбургами.

Но на самом деле «гезы», как видно, относились к этому девизу довольно серьезно, если они даже чеканили медальку с ним, причем для пущей наглядности делали ее в виде полумесяца. И вообще в геополитике XVI-XVII веков отношения протестантизма и ислама — странный, но большой и интересный сюжет.

Обе стороны, изображая трогательную близорукость, заверяли друг друга, что в религиозном-то смысле их разделяет сущая малость. Троица, искупление, предопределение — это все детали. Главное ведь что? Вы не поклоняетесь идолам, мы не поклоняемся идолам. Как тут не дружить против презренных латинян?

Особенно если эта дружба крайне выгодна обеим сторонам. Неизвестно, как сложились бы военные судьбы протестантских князей в Германии, если бы Карлу V не приходилось иметь дело с османскими атаками. Неизвестно, выстояли бы в конечном счете те же Нидерланды против испанского возмездия, если бы Испания не воевала против Порты в Средиземноморье. Присутствие турок в Центральной и Восточной Европе — фактор, который время от времени играл в ходе Тридцатилетней войны роль довольно важную, а отсутствие голландского и английского флота в рядах нескольких антиосманских коалиций привело к тому, что Турции достались и Крит, и Кипр.

Дипломатические контакты, сначала разовые, к середине XVII века уже были основательны и постоянны — в Стамбуле сидели посольства; вековая дружба Блистательной Порты с Францией все-таки давала иногда сбои, а вот послы Швеции, Англии, Нидерландов, выступая единым фронтом, хитро и умело влияли и на внутреннюю политику Османской империи, и на внешнюю.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/016/KMO_121188_07615_1_t218_155817.jpg
Портрет Мехмеда IV, 1682 год
В 1660-е все эти посольства часто имели дело с человеком по имени Али (или Али-бей) Уфки — музыкантом, а потом и переводчиком султанского двора. Разумеется, он был полезен и как драгоман, и просто как еще один «свой человек» в придворной среде: при Мехмеде IV управление империей выглядело уже не так безобразно, как 10-20 лет назад, когда на троне сидели то недоросли, то убогие, а визирей назначали гаремные евнухи и янычары, но все же ориентироваться без проводника в ориентальных тонкостях взяточничества и интриганства не всегда было удобно.

Но Али Уфки, кроме того, был приятнейший собеседник — ученый, вежественный, знавший добрую дюжину языков, писавший стихи и музыку и переводивший на турецкий кое-что важное для гяуров. Яна Амоса Коменского, например, или Гуго Гроция — но не только.

А еще он, вообще-то говоря, был поляк. И звали его Войцех Бобовский («Альберт Бобовиус», подписывался он на латыни, имея в виду двойное имя святого Адальберта-Войтеха). Во время очередного набега на Галицию его увели в плен татары, потом на крымском невольничьем рынке его купил какой-то стамбульский вельможа, отправивший Бобовского учиться в султанский «пажеский корпус» — но пришлось обрезаться и принять ислам. А до того Бобовский был протестант, точнее, кальвинист.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/016/KMO_121188_07616_1_t218_155817.jpg
Джон Валентайн Хаидт. «Эдуард VI дает разрешение Яну Ласкому на создание конгрегации европейских протестантов в Лондоне в 1550&
Это как-то не вяжется с обычным представлением о Польше как о твердыне католицизма, но еще в начале XVII века в Речи Посполитой протестантизм был очень даже могуществен. Усилиями Яна Лаского, друга североевропейских реформаторов, сбежавшего в Польшу от Марии Тюдор, кальвинизм с энтузиазмом принимали и шляхта, и горожане; кажется, это Лев Сапега жаловался послам Бориса Годунова, что католиков в королевском сенате раз-два и обчелся. Установления государства охраняли веротерпимость — это потом, уже после Потопа, центральная власть возьмется безжалостно насаждать единоверие, а население, мало воодушевленное изуверствами протестантов-шведов, даже не будет очень против.

Али Уфки демонстративно исполнял все обязанности правоверного и даже совершил хадж в Мекку (хотя есть подозрение, что тут дело было скорее в любознательности: как не воспользоваться возможностью увидеть священный город Востока, куда закрыт доступ любому немусульманину). Но те его труды, которые сейчас памятны в первую голову, связаны вовсе не с религией Пророка, а с христианством.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/016/KMO_121188_07618_1_t218_155821.jpg
«Фанатизм, или пророк Магомет» Вольтера, издание 1743 года
Он перевел на турецкий Библию — и этим переводом турецкоязычные христиане пользуются до сих пор. Перевел сразу на несколько восточных языков реформатские вероучительные документы. Музыковедам он тоже известен не только как источник всерьез бесценных сведений об османской музыке: в 1665-м Уфки выпустил свою версию «Женевской Псалтири». Церковные гимны, составлявшие основу кальвинистского богослужения, он перевел на турецкий, а сами их напевы изложил в соответствии с оттоманской системой ладов.

Звучит это, надо сказать, поразительно — примерно как если бы персидские ковроделы взялись делать ремейки изделий фламандских гобеленовых мануфактур. Гортанные тюркские строки, за которыми все-таки различимы чеканные стихи Клемана Маро и других поэтов-гугенотов, и строгие хоральные мелодии, приправленные толикой ближневосточных пряностей.

Что именно руководило Бобовским при всем том — не вполне понятно: то ли чудаковатый пыл одиночки, пытавшегося открыть подданным «Великого турка» величие истинного христианства, то ли, наоборот, глобальная политическая повестка дня и желание поддержать своих европейских единоверцев (бывших или даже настоящих: своим многочисленным западным корреспондентам он иногда давал понять, что мусульманин он только по наружности).

Католическая пропаганда, глядя на подобные примеры тесного общения между мусульманским и протестантским мирами, в гневе изобрела для них даже специальный термин — «кальвино-туркизм» (именно с той подоплекой, что реформаты, мол, готовы и потуречиться, только бы не папская тиара). Но сейчас церковно-политические итоги деятельности того же Али Уфки, однако, не очевидны, а очевидно совершенно другое — умение наводить мосты между двумя культурными традициями, которые, казалось, разделяли световые годы. И показать, что супостат — он, конечно, «Иной», но притом объект не только для агрессии (или продувных дипломатических махинаций), но и для любопытства. Сначала несколько пугливого, а потом и дружелюбного.

Достаточно вспомнить для примера, что одним из знакомцев Али Уфки был Антуан Галлан, автор первого французского (и вообще европейского) перевода сказок 1001 ночи — начинания, с которого началась вся «тюркери» XVIII века. Нам часто кажется, что Реформация — это какое-то если не европейское, то во всяком случае западное свершение. Но выходит, что и зачарованность восточной экзотикой, щедро питавшая европейское искусство несколько столетий, тоже в некотором роде плод Реформации.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3282924
Почему одной из величайших книг за всю историю социологии нельзя слепо доверять

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №15 от 12.05.2017, стр. 32
1905
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/015/Max_Weber.jpg
Макс Вебер
Религиозная оценка неутомимого, постоянного, систематического мирского профессионального труда как наиболее эффективного аскетического средства <…> неминуемо должна была служить могущественным фактором в распространении того мироощущения, которое мы здесь определили как «дух» капитализма

«Протестантская этика и дух капитализма»

Правовед, философ, экономист, историк и политик, считающийся одним из первооснователей социологии — наряду с Марксом, против идеологических постулатов которого он выступал на протяжении всей жизни, хотя сформировались воззрения самого Вебера во многом именно под влиянием марксизма. Наряду с социологией религии занимался исследованием природы власти, политической деятельности, городского социума, нетривиальным образом сочетая идеи адептов теории «общественного договора» XVII-XVIII веков с тезисами современной ему политэкономии.

Он, конечно, менее всего хотел оказаться «ученым одной книги». Исследователем единственной этической системы и духа единственной экономической формации. Дело жизни, которое он себе придумал, было куда больше — помимо пресловутой «Протестантской этики…», главами этого opus magnum были «Религия Китая: конфуцианство и даосизм», «Религия Индии: социология индуизма и буддизма», «Древний иудаизм» и еще многое, так из-за поветрия испанки и не написанное.

Сквозным сюжетом всего этого сам Вебер видел «великий историко-религиозный процесс расколдования мира» — как люди постепенно отказывались от пережитков первобытного магизма, сначала грубых, а потом и все более тонких, и как все более осознанно строили на опыте этого отказа свое общежитие.

Тем забавнее тот флер, который у нас вокруг фигуры и учения Вебера материализовался в перестроечные годы и позднее, когда «Протестантская этика…» — спустя почти сто лет после выхода в свет — внезапно стала остроактуальной новинкой. Для многих это было расколдование не столько мира, сколько расхожих представлений о природе социально-экономического процесса: надо же, и религия, оказывается, сгодилась для хорошей жизни. И одновременно, если угодно, заколдовывание. Низкие истины товарно-денежных отношений казались возвышеннее и даже в чем-то таинственнее оттого, что речь о них пересыпалась загадочными богословскими терминами и цитатами то из Библии, то из отцов Реформации.

Но, в общем, и не только в наших краях Вебер так и остался по преимуществу автором «Протестантской этики и духа капитализма». А сама его книга — кладезем удобных тезисов для светской беседы (либо публицистического бла-бла-бла невысокого полета) о природе западного общества, социальной роли религии и сравнительных достоинствах разных христианских исповеданий.

Ведь как все просто: у католиков магических пережитков было больше, чем у рациональных протестантов (кальвинистов прежде всего), вдобавок у них была исповедь, позволявшая и в денежных делах тоже грешить и каяться (а кальвинисты, лишенные такого удовольствия, на честность были обречены). А Фома Аквинский учил-де, что честен лишь тот труд, который позволяет прокормиться, но не более. А Кальвин-де учил, что преуспеяние в земных делах — знак того, что Творец все-таки предопределил тебя к вечному спасению, и потому с достатком надлежит смириться. Потому-то в протестантских странах явился и процвел капитализм, а остальные со своей отсталостью оказались в двоечниках.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/015/KMO_154161_00458_1_t218_172807.jpg
Корнелис де Ман. «Взвешивающий золото», 1670 год
На самом деле, конечно, нельзя упрощать так безбожно, хотя к этим упрощениям прибегают сплошь и рядом. Труд Вебера — великая книга не только потому, что это было новаторское по своему методу исследование, многое изменившее в том, как развивались в прошлом веке общественные науки. Вебер прекрасен и бескрайним арсеналом академического знания, и академическим же беспристрастием, которого он старается придерживаться хотя бы в интонации.

«Протестантская этика…» — не акафист капитализму и уж тем более не памфлет о человечном протестантизме как победителе бесчеловечного католицизма. Он не идеализирует сами свои объекты изучения, о протестантах у него находятся слова вообще-то весьма нелестные: «Реформация означала не полное устранение господства церкви в повседневной жизни, а лишь замену прежней формы господства иной; причем замену господства необременительного, практически в те времена малоощутимого, подчас едва ли не чисто формального, в высшей степени тягостной и жесткой регламентацией всего поведения, глубоко проникающей во все сферы частной и общественной жизни».

И он, безусловно, по сути прав, когда говорит: да, бережливость, деловитость и банальная жажда наживы существовали везде и всегда, но почему-то именно в новое время в некоторых европейских обществах они обернулись сменой хозяйственного уклада и экономических отношений.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/015/KMO_154161_00457_1_t218_172818.jpg
Франс Халс. «Регентши приюта для престарелых», 1664 год
Сложность в том, что «систематическое и рациональное стремление к законной прибыли в рамках своей профессии» (а именно так Вебер и определяет пресловутый «дух капитализма») не то чтобы из тех вещей, которые можно считать специалитетом кальвинистских общин. А Кальвин на самом деле ничего не говорил о том, что земное преуспеяние, мол, метка для призванных к небесной славе. Трудиться нужно, извлекать прибыль можно, но между призванием к трансцендентному подвигу и призванием как синонимом мирской профессии на самом деле куда большее расстояние, чем хотел показать намеренно смешивавший эти понятия Вебер.

И все ж таки капитализм родился не в кальвиновой Женеве XVI века, а как минимум парой веков раньше, и повивальными бабками его были торговцы и банкиры Тосканы, Ломбардии и Фландрии. Фландрия же, сохранившая и после Реформации приверженность католицизму, уж точно была более явным (да еще как преуспевающим) воплощением «духа капитализма», чем кальвинистская Трансильвания или пресвитерианская Шотландия. Вебер об этом не говорит, глухо признавая только, что и вне Реформации могло возникнуть вполне капиталистическое сознание — но это потому, что предприниматели-католики были «внутренне свободны от власти традиции»: ход, признаем это, не совсем грациозный. Как и упование ученого на будущие успехи «сравнительной расовой неврологии».
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/015/KMO_088734_02177_1_t218_172807.jpg
Даниэль Хопфер. «Не доставляют пользы сокровища неправедные, правда же избавляет от смерти», конец XV — начало XVI века
Фото: DIOMEDIA / Alamy

Так же неохотно он признает, что и под властью Рима «некоторые моралисты… принимали начатки капиталистического ведения дел как данность». Хотя на самом деле речь идет об огромном, на несколько столетий и на десятки персоналий, интеллектуальном процессе. Который в XVI-XVII веках привел к расцвету никак не вписывающейся в условно средневековые нормы общественной и экономической мысли у испанских поздних схоластов (об одном из них, падре Хуане де Мариане, я уже вспоминал в связи с теорией цареубийства).

Положим, наука о том, «как государство богатеет, и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет», просто не была до времени востребована в Испании, радостно добывавшей тоннами золото и серебро в своих южноамериканских колониях,— но христианская догматика здесь точно ни при чем. Как и в случае Голландии, где сама скудость земли заставляла хозяйствовать совсем иначе (и где даже в пору «золотого века» процент тайных или явных латинян среди богатеев оставался огромным).

Все это говорится не к тому, что на самом деле апостольский престол был созидателем капитализма, а реформаторы — сплошь ретроградами и обскурантами. Нет, нет и нет. Но все же в том, как Вебер излагает свои почти добросовестно подобранные данные, через научную правду нет-нет да прорывается и неожиданная для социолога поэтичность, которая, как ей положено, с фактами в сложных отношениях. Посмотрите, допустим, как он в 1900-е говорит об Америке — той Америке, что вдохновила его на создание обсуждаемой книги: «Никому не ведомо, кто в будущем поселится в этой прежней обители аскезы: возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления и идеалы — или, если не произойдет ни того, ни другого, не наступит ли век механического окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою значимость». Насчет дефиниций «века механического окостенения» и самого «гайст дес капитализмус» можно спорить, но «судорожные попытки людей поверить в свою значимость» — развлечение по меньшей мере столь же старинное, что и протестантская этика.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3275855
Почему иезуиты смогли спасти католицизм, но прослыли монстрами

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №14 от 28.04.2017, стр. 22
1540
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/014/Ignatius_of_Loyola.jpg
Игнатий Лойола
И вот однажды <…> он почувствовал такую перемену в своей душе и настолько ясно увидел, как Бог Отец поместил его рядом со Христом, Своим Сыном, что у него не хватило духа усомниться в этом

Из автобиографического «Рассказа паломника о своей жизни»

Питер Пауль Рубенс. «Святой Игнатий Лойола», 1620–1622 годы
Проповедник, мистик, администратор, один из центральных деятелей Контрреформации, основатель и первый генерал «общества Иисуса» (Societas Iesu), более известного как орден иезуитов. До официального одобрения ордена Римом в 1540 году неоднократно вызывал подозрение у духовных властей и подвергался допросам инквизиции. Создатель системы «духовных упражнений», предназначенных для стимуляции религиозного чувства с помощью медитаций, воображения и аскезы. Канонизирован в 1622 году. Похоронен в римской церкви Иль-Джезу — главном храме иезуитов и одновременно программном произведении европейского архитектурного барокко.

Ранним утром в праздник Успения 1534 года семеро воспитанников парижского университета вышли из городских ворот и отправились в сторону Монмартра. Пейзаж, который многим позже прославила совсем другая парижская молодежь, тогда выглядел еще девственно-сельским; там, на склоне холма, вдали от городских миазмов, стояла дряхлая маленькая церквушка, где один из этих семерых, уже принявший сан, отслужил мессу. Перед причащением все члены компании по очереди принесли обеты: соблюдать бедность и целомудрие, совершить паломничество в Святую землю, а если оно вдруг не удастся — то отправиться в Рим и там предать себя в полное распоряжение верховного понтифика на благо церкви.

Служивший обедню Пьер Фавр был из Савойи, остальные шестеро — из разных областей Испании. Франсиско Хавьер, Альфонсо Бобадилья, Диего Лаинес, Альфонсо Сальмерон, Симон Родригес и, наконец, их вождь — сознательно деклассировавшийся баскский дворянин дон Иниго де Лойола, назвавшийся Игнатием в честь священномученика Игнатия Богоносца, того самого, которого в детстве, по преданию, Иисус взял на руки со словами: «Кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном».

Казалось бы, ну мало ли тогда бывало подобных восторженных боголюбцев. Однако шесть лет спустя устав этого общества утвердил папа Павел III, назвавший их «полком Церкви воинствующей» и установивший численность нового ордена в 60 человек. В 1556 году в Игнатиевом «обществе Иисуса» было уже тысяча человек. В 1565-м — 3500. В 1626-м — 15 500. В 1710-м — 20 000.

Душевный склад самого Лойолы, о котором очень много написано и который сам оставил собственное жизнеописание, остается в своем роде загадкой. Мы знаем, что изначально это был бравый кабальеро, бретер и дамский угодник. Что он обратился к ревностному благочестию во время болезни: хотелось читать, но рыцарских романов, до которых он был такой же охотник, как и Дон Кихот, под рукой не было, пришлось читать жития святых, и вот вам результат.

Его портреты до странного напоминают парсуну нашего царя Федора Иоанновича, тихого юродивого на троне; сам modus vivendi времен своих духовных поисков Лойола тоже описывает с намеками на классическое юродство. И при всем том это явно был не просто «Божий человек», но менеджер редкой одаренности. В его автобиографии много видений и экстазов, бурная юность намекает на то, что темперамент его должен бы клониться к порывистости холерика. Но он и сам действовал с редкой основательностью, и сподвижникам привил эту железную четкость стратегического мышления. Ту четкость, помноженную на вдохновение, которой так не хватало в тот момент растерявшейся католической церкви.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/014/KMO_088734_02159_1_t218_205344.jpg
«Святой Игнатий Лойола», XVIII век
Фото: DIOMEDIA / Granger

Дать соборный ответ на Лютерову смуту Рим готовился долго, чересчур долго, несколько десятилетий. Император Карл V, один из главных инициаторов созыва вселенского собора, надеялся, что собор даст старт реформе католицизма (что жить по-старому уже нельзя — это и в католическом лагере сознавали очень многие) и издаст какие-нибудь компромиссные эдикты, которые позволят утихомирить религиозную распрю. Но в итоге собор собрался в Триденте (Тренто) только в 1545 году, заседал с перерывами почти 20 лет, пережив нескольких пап, и вместо компромисса с протестантами избрал линию на обострение конфликта, на собственную реформу католицизма, на систематизацию римского учения и на мобилизацию церкви перед лицом новоявленной ереси.

Намерения разумные, но не всегда реализуемые. Скажем, собор констатировал, что духовенство, увы, впрямь довольно невежественное en masse, нуждается в новой системе образования. Но для того чтобы осуществить это пожелание, у Римской церкви, от которой отпадали области за областями, недоставало и сил, и средств.

Точнее, недоставало бы, если б не Лойола и его «полк Церкви воинствующей», ринувшийся в бой по всем фронтам. Начав с «Римского коллегиума», Collegium Romanum, иезуиты быстро стали строить сеть учебных заведений буквально по всему миру. К моменту смерти основателя ордена в 1556 году этих заведений было уже 74, а дальше уже можно было и сбиться со счета. Учебные планы и методика преподавания были куда прогрессивнее и разумнее, чем в морально устаревших университетах (к примеру, для закрепления навыков публичной речи и познаний в латыни иезуиты активно использовали любительский театр — и это при традиционно опасливом отношении церкви к лицедейству), так что отправить отпрыска учиться к иезуитам — это было респектабельно и даже модно.

Так же рано «общество Иисуса» приступило к миссионерству: не считаясь ни с языковыми барьерами, ни с опасностями, иезуиты разъехались проповедовать по всему свету. И при этом брали свое не харизмой или запугиваниями, а тонкой методичностью и открытостью. Китайцев, например, они ухитрились убедить (не жертвуя ничем из догматики), что христианство — это такое конфуцианство, только особенно возвышенное. Это много значило для культурного и дипломатического обмена: первые переговоры России с тем же Китаем в XVII веке, например, шли через посредство иезуитов. Но и для науки тоже: благодаря им лингвистические, этнографические и естественнонаучные реляции стекались со всего мира в Европу непрерывным потоком.

Наконец, и в самой Европе, и католической и протестантской, орден трудился не менее рьяно. В ход опять-таки шли все медиатехнологии: театр, искусство, музыка, яркая и парадоксальная риторика, броские слоганы, эффектные церемонии. Плюс наука, образование, индивидуальный подход к духовному руководству.

Сто лет спустя после основания ордена ему было чем хвалиться. Католицизм отвоевал свои позиции в Польше и Венгрии, испанских Нидерландах и Франции. Чуть ли не каждый день приходили известия о новых сонмах душ, которые церковь приобрела за пределами Старого Света. Церковь собралась, успокоилась, перегруппировалась и была уверена, что в ее распоряжении есть элитный отряд, который в любой момент готов броситься на решение самой сложной задачи.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/014/KMO_088734_02160_1_t218_205323.jpg
«Игнатий Лойола в церкви на Монмартре в день Успения Пресвятой Богородицы», XVII век
Фото: DIOMEDIA / Granger

Но именно могущество иезуитов оказало им дурную службу. Что в протестантских кругах быстро стала складываться «черная легенда» о зловещем воинстве Ватикана — это понятно, но и католические государи постепенно стали с подозрением смотреть на транснациональную корпорацию, у которой своя воля, свои интересы, свои правила. И которую заведомо невозможно контролировать.

В 1660-м Паскаль обрушился в своих «Письмах к провинциалу» на иезуитский нравственный релятивизм: орденские авторитеты действительно учили, что дурное дело не всегда так уж однозначно дурно, если под него можно подвести доброе намерение. С тех пор от славы учителей лицемерия и цепных псов реакции иезуиты не могли отмыться столетиями. Во второй половине XVIII века на смену нехорошей репутации приходят прямые репрессии — государство за государством запрещают деятельность ордена, а потом и Ватикан его по всей форме упраздняет (и парадоксальным образом только в екатерининской России гонимые отцы находят приют). Ненадолго, правда,— до падения Наполеона.

В век индустриальной революции говорить о всевластии религиозного ордена, казалось бы, странно, но именно в XIX столетии ужас перед иезуитами приобретает гомерические масштабы. Можно вспомнить хотя бы «Агасфера» Эжена Сю, но конспирологические фантазии пошиба «Протоколов Сионских мудрецов» циркулировали отнюдь не только в художественной литературе. На иезуитов сваливали войны и громкие убийства, антиправительственные выступления и правительственную реакцию. И так до начала ХХ века: ходила, например, версия, что это иезуиты развязали Первую мировую, а перед этим утопили неугодную им финансовую элиту на «Титанике».

Но среди тех вещей, которые ордену привил Лойола, совершенно точно были немалый запас прочности и умение ждать. И они дождались. Ни в 1914-м, ни тем более в 1534-м в это никто бы не поверил, но в 2013 году иезуит впервые в истории сел на престол св. Петра.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3269168
Почему безжалостное учение понравилось добрым буржуа

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №13 от 21.04.2017, стр. 40
1536
Жан Кальвин
В глубине сердца нам надлежит хранить терпение и любовь к врагам. В то же время наши внешние действия должны отвечать тому, что мы сознаем полезным для спасения возлюбленных нами врагов

«Наставление в христианской вере», 1536 год
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_121188_07366_1_t222_191157.jpg
Неизвестный художник. «Портрет молодого Жана Кальвина», 1540-е годы
Юрист, филолог, богослов и проповедник. Основатель нового направления в протестантизме, оказавшегося во многих отношениях более радикальным, нежели лютеранство. Работал и проповедовал в нескольких городах Швейцарии и в Страсбурге, но основной ареной его деятельности стала Женева, в которой он на долгие годы стал неформальным правителем. При его жизни Женева превратилась в альтернативный центр протестантизма, принимавший эмигрантов со всей Европы. Учение Кальвина быстро стало господствующим в Голландии, Шотландии, некоторых регионах Венгрии (Трансильвания) и Германии. Благодаря английским переселенцам рано попало в Америку, где до сих пор представлено сразу несколькими традициями.

Вольтер, недовольный скукой женевских нравов, сказал о Кальвине, что тот упразднил монастыри только затем, чтобы превратить в монастырь весь мир. Но в Женеве, столице первоначального кальвинизма, Вольтер жил в 1750-е; его тогда навестил там Казанова, оставивший несколько мимолетное описание города, конечно, довольно патриархального, но все равно не без приятностей: музыка играет, штандарт скачет, даже новомодные английские «чехольчики», изобретенные лекарем Кондомом, и те в ходу.

А вот двумя столетиями раньше Вольтеру и особенно Казанове в Женеве бы не поздоровилось. Нужно еще поискать антиутопию, которая выглядела бы менее приветливо, чем этот «Новый Иерусалим» во времена почти двадцатипятилетнего (1541-1564) правления Жана Кальвина.

Под запретом музыка и танцы, паштеты и дичь, живопись и скульптура, свадебные застолья и похороны, отмеченные хоть чем-то, кроме безразличного закапывания гроба в землю. Одежда и прически строго регламентированы, любое отклонение от уравнивающих всех скупых стандартов карается штрафом, а то и тюрьмой. Шутка — подозрительна, шумный смех — неуместен, божба — оскорбительна, а брань уж тем более.

Нельзя называть детей иначе, чем библейскими именами (Луи, Женевьевы, Николя, Гийомы, Анри — прощайте). Нельзя праздновать Масленицу, Пасху и Рождество. Нельзя проводить воскресенье иначе, чем в благочестивом недеянии. Нельзя пропускать проповедь без чрезвычайно уважительной причины; если заболел — зови приходского пастора на дом. Собственно, и церковь менять нельзя: куда приписан, туда и ходи.

В католической Европе XVI-XVIII веков для мирян хождение к обедне — целый сгусток социально-эстетических трансакций (не всегда высокодуховных, признаем это), куда помимо посильного участия в богослужении входят впечатления от оформления храма, от органных раскатов, от музыки, от размеренных жестов священников и от кадильных ароматов. Но церкви реформатской Женевы развлекать публику не стремились вот совсем. Все голо, все просто. Воспоминание Тайной вечери, сурово-деловитое, как партсобрание. Сданы в утиль и образа, и органы. И даже колокола — действительно, зачем в городе с такой образцовой дисциплиной нужны какие-то устройства для того, чтобы созывать горожан на богослужение? И так придут.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_088734_02135_1_t218_191219.jpg
«Казнь Мигеля Сервета», XIX век
Фото: DIOMEDIA / Granger

Тем более что выбора у них, собственно, и не было. В Женеве под присмотром и светских, и духовных властей действовала хорошо отлаженная система надзора и сыска. С рутинными рейдами по домам — а ну как некий гражданин прячет под подушкой запрещенную литературу, католические четки-«розарий» или ломоть пирога с олениной? С системой учета — кто пропустил очередную проповедь, кто дерзко стирал портки в воскресенье. И валом доносов: грузчик невольно ругнулся, взваливая на спину тяжелый куль,— и все, каталажка, если не хуже.

Потому что система правосудия и наказаний в Женеве так и осталась старой, средневековой; помноженная на кальвинов ригоризм, она превратилась в террор — с пытками, показательными процессами против ведьм, распространителей чумы, еретиков, политических противников, с многочисленными казнями. В том числе огненными: католическая инквизиция не изобрела сожжение еретиков на костре, это старая, еще позднеримская норма, которую Кальвин почел за нужное сохранить. Dura lex, sed lex.

Пока дело ограничивалось внутригородскими расправами, все это вызывало мало протестов извне. Но когда на женевский костер отправился Мигель Сервет, врач и анатом с европейской славой, отрицавший существование Троицы, умеренно настроенные адепты женевского «князя реформаторов» по всей Европе все-таки возроптали втихомолку: не пристало ли нам все-таки трактовать свободу совести хоть немножко шире?.. не стоило ли вести себя иначе, чем повел бы себя с Серветом трибунал папистов?..

Как бы то ни было, оппозицию внутри города Кальвин сокрушил. До самой смерти он возглавлял Женеву — безжалостный, не знающий, как и его Бог, уступок и снисхождения, хрупкий и болезненный, но наделенный адамантовой волей. И абсолютной, космической уверенностью в собственном авторитете: со своего скромного креслица в женевском соборе Св. Петра он правил своими верными так же властно, как и тот, кто сидел на кафедре Св. Петра в Риме.

Предопределение Божие неумолимо, учил он. Одни родились на свет ради вечной жизни, другие — только ради вечной погибели. Не за всех пострадал и умер Христос, а только ради избранных, которым после безрадостной целожизненной борьбы доведется частично преодолеть порчу своей падшей природы. Впрочем, и от века осужденные все равно обязаны жить в самом суровом благочестии — хотя и это ни на йоту не изменит их участь.

Что, помимо его воли, так привлекало в нем? Почему за ним шли люди, в большинстве своем не жаловавшиеся на деспотизм? Почему его учение с энтузиазмом принимали города, области и королевства?
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/013/KMO_121188_07564_1_t218_201710.jpg
«Наставление в христианской вере», 1559 год
Отчасти — порыв праведного и отчаянного противостояния миру, сознание причастности к великой борьбе избранных и проклятых. То, что такое в принципе действует, современная хроника происшествий, увы, свидетельствует куда как уверенно. Как писал Жюль Мишле: «Предопределение Кальвина сделалось машиной для фабрикации мучеников... Если где-нибудь в Европе требовалась кровь и мучения, если нужен был человек для сожжения или колесования, этот человек стоял уже наготове в Женеве — он поднимался и шел на смерть, прославляя Бога и распевая псалмы».

Отчасти — проповедь бытовой умеренности, самодисциплины, «мирской аскезы». Да, все люди изначально рождаются неравными. Но это умеряется тем, что вести-то себя все должны одинаково, совершенно одинаково. Всяк делай то, к чему призван, не трудящийся да не ест. Роскошь проклята, но финансовое преуспеяние хоть в сапожном деле, хоть в книготорговле, хоть в банковских операциях — благословение Вседержителя, умножавшего некогда стада Авраама, Исаака и Иакова. Только капитал нельзя ни запирать в сундуках, ни бездумно тратить: в дело, в дело его.

Ну или в благотворительность. В отличие от Лютера, Кальвин без восторга относился к монархии, республику (хотя и аристократическую) он считал более совершенной формой правления и подкреплял это ссылками не только на Аристотеля, но и на Ветхий Завет (1 Цар. 8). Люди должны самоорганизовываться, люди должны иметь право голоса (формально и его Женева была демократией почище Афин), люди должны помогать друг другу — и нищеты в кальвинистских обществах в самом деле стало бесконечно меньше.

Традиционную структуру средневекового общества все это окончательно разрушило, дав и некоторые начертания для новых социальных форм. Но занятно, что при всем том в глубине своей кальвинизм, как верно подметил однажды Макс Вебер,— он ведь совершенно не про социальность.

Принято считать, что человек Нового времени с определенного момента мучительно ощущал заново открывшееся ему вселенское одиночество и крушение всех привычных мировоззренческих структур. Принято также видеть отражение этого самого ощущения в основном в искусстве, в разнообразных «кризисах гуманизма» — Марло и Шекспир, Микеланджело и маньеризм. Но и здесь, в изначальной реформатской психологии, ведь то же самое — и с какой силой явленное. Нет никого — ни духовника с его советами и требами на все случаи жизни, ни римского папы с его таинственной «сокровищницей сверхдолжных заслуг», ни добрых святых, помогающих кто от зубной боли, кто от грыжи. И даже сам Бог насчет тебя, собственно, все и так решил мириады тысячелетий назад — и ничего тут уже не изменишь. Ты один. Как хочешь, как можешь, так и справляйся.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3262566

Почему объединение Германии поменяло наше представление о католиках и протестантах

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №12 от 14.04.2017, стр. 34
1871Отто фон Бисмарк
Текущие события все более решительно свидетельствуют в пользу мнения о том, что мир между Пруссией и католической церковью невозможен

Из письма послу при Святом престоле Гарри фон Арниму, 12 апреля 1868 года
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/012/KMO_154161_00432_1_t222_233854.jpg
Франц фон Ленбах. «Отто фон Бисмарк», 1890 год
Один из крупнейших европейских композиторов второй половины XIX века, важный продолжатель австро-немецкой симфонической традиции. В списке сочинений Брамса — произведения почти всех бытовавших тогда музыкальных жанров, кроме оперы. Его эстетические убеждения и демонстративное преклонение перед авторитетом Бетховена (а также Баха как непревзойденного мастера хорового письма) при жизни навлекали на Брамса упреки в чрезмерном консерватизме и академичности. Позднее, усилиями главным образом Арнольда Шенберга и Альбана Берга, он стал восприниматься как предтеча музыкальных новаций ХХ века.

Пустоши, низины, болота, песчаная тоска у побережья неласкового моря. Картошка, селедка. Еще железные дороги — как же в таком живописном уголке континента без железных дорог. И гигиеничные серые курятники рабочих предместий. Пока «мастерская мира» — это все еще Англия, но мы тоже стараемся, очень. Это наша родина, сынок.

На юге — там лень, коровы на жирной неуставной зелени горных пастбищ, вульгарные кожаные штанишки, дурацкая расхлябанность, непрактичные замки с монастырями, папистская мания все бросить и всей деревней справлять какое-нибудь там Благовещение или Успение.

А еще дальше, за альпийскими горами, ultra montes,— там-то гнездится самая погибель нашему орднунгу.

Нет, конечно, Германия — не единственная страна, которая даже и до сих пор мыкается с этой разницей в самосознании севера и юга. Но, пожалуй, больше нигде в Европе эта разница не была так отчетливо окрашена еще и в конфессиональные тона.

Пруссия, regnum Borussiae,— ее бы и не было без Реформации. В 1525-м Альбрехт Бранденбург-Ансбахский, великий магистр Тевтонского ордена, сложил с себя сан, отрекся от римской веры и объявил орденскую территорию собственным наследственным герцогством — и так возникло первое протестантское государство на свете. Без малого век спустя, после смерти его бездетного сына, Пруссия перешла старшей ветви Гогенцоллернов, правившей в Бранденбурге. А в 1701 году стала королевством, а при Фридрихе Великом показала зубы всей Европе и вырвалась в большие державы. Чем не карьера?

Но так она и дальше шла, аннексия за аннексией. С перерывом на Наполеона, планировавшего ее раздавить, но не раздавившего — и пожалевшего об этом у Ватерлоо при виде прусского корпуса Блюхера, но было уже поздно. В 1871 году вековая борьба за верховенство в Германии между двумя державами, католической (Австрия) и протестантской (Пруссия), завершилась. «Великогерманский» проект, согласно которому над Германией, как в «первом рейхе», воцарились бы Габсбурги, похоронили окончательно. Корону новой империи заполучил Берлин.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/012/KMO_088734_02130_1_t218_004207.jpg
Карикатура на Отто фон Бисмарка в Le Trombinoscope, 1882 год
Фото: DIOMEDIA / imagebroker

То, что главный устроитель этого, канцлер Бисмарк, лютой ненавистью ненавидел все русское — это мы знаем, это нам бродящие по интернету фейковые цитаты давно разъяснили. Интереснее, что к своим немецкоязычным соседям он на самом деле относился совсем не ахти, и тут уж на каждую цитату можно найти архивную справочку. Вот о Баварии, например: «баварец — нечто среднее между австрийцем и человеком».

И дело не только в том, что они были в геополитическом смысле супостаты. Первое десятилетие Бисмарка на посту канцлера единой Германии — время гонений на католицизм, по меркам второй половины XIX века просто невиданных. Номинально боролись против клерикализма вообще, фактически немецкие католики расплачивались за «ультрамонтанство», за запоздалые претензии «загорного» Ватикана.

В 1870-м папа Пий IX — несмотря на взлет антиклерикальных настроений по всей Европе, предупреждения со стороны даже и вполне католических государств и оппозицию внутри духовенства — провозгласил на Первом Ватиканском соборе догмат о папской непогрешимости. Общественное мнение возмутилось; работу собора прервали войска новорожденного Итальянского королевства, покончившие с папским государством, упрямый понтифик отверг все предложенные ему компромиссы и гордо заперся в Ватикане, рассылая оттуда анафемы.

Берлин ответил сначала запретом на политические высказывания в проповедях, полным отстранением духовенства от школьного образования, потом изгнанием из империи иезуитов и еще ряда орденов, занимавшихся вполне невинными вещами вроде содержания больниц, потом введением обязательного гражданского брака и передачей государству же ведения актов гражданского состояния.

Как будто бы обычные либеральные меры, да и называлась эта кампания Kulturkampf, «борьба за культуру». Но борьба выходила, во-первых, совершенно нелиберальной по средствам, а во-вторых — односторонней. Лютеранские и реформатские организации и так-то без всякой борьбы давно были под пятой у государства, но католическое духовенство вздумало сопротивляться. В результате треть монастырей была закрыта, четверть приходов осталась без клира, половина епископов и сотни рядовых священников оказались за решеткой или в изгнании, а дипломатические отношения с Ватиканом, разумеется, были надолго разорваны.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/012/KMO_153275_01986_1_t218_004210.jpg
Эрнст Хенселер. «Отто фон Бисмарк в Рейхстаге, 6 февраля 1888 года»
Позднее, в 1892 году, отечественный историк Николай Кареев, обозревая современное ему положение дел в изучении истории протестантизма, уверенно писал: «Главная заслуга исторического выяснения всей эпохи <Реформации> принадлежит <…> писателям протестантским или сочувствующим протестантизму, как известной форме религиозного сознания». К этому он, однако, прибавлял не без удивления: «Любопытно только, что тяжба между двумя лагерями перенесена теперь на новую почву: прежде спор шел о том, на чьей стороне религиозная истина, тогда как теперь противники стараются доказать, одни — что Реформация содействовала общему культурно-социальному прогрессу, другие — что она его затормозила, т. е. отыскивается некоторый неконфессиональный исторический критерий для решения вопроса о значении Реформации».

Немецкая наука и общественная мысль и до 1870-х развивали идеи насчет культурно-социального прогресса — такое видение Реформации, например, прекрасно встроилось в марксизм. И конечно, прямым текстом альтернативные воззрения никто не запрещал. Но Бисмарк с его культуркампфом в этом смысле олицетворял совершенно определенный социальный заказ. Да и те вопросы в регуляции исторической науки, которые от государства зависели (распределение университетских кафедр, к примеру), подозрительно часто решались в пользу все того же лагеря.

В результате научному и околонаучному мейнстриму ХХ века так и достался готовый набор простых постулатов: старая Священная Римская империя — бессмысленное и никчемное учреждение, новая Германская империя — учреждение в общем и целом прогрессивное; если католицизм, так обязательно «феодально-католическая реакция» (в отечественной науке, например, это и прежде 1917-го ходячее выражение), если Реформация — то «выражение чаяний передовых слоев общества». Есть черное, а есть белое, никаких полутонов.

Исследователи публицистики и общественного мнения показывают, что вдобавок в бисмарковской Германии антикатолический ресентимент возродил старые пропагандистские штампы, которых в таком количестве не водилось, наверно, с XVI столетия. Вера тех, на юге,— сплошные извращения, истеричные бабские предрассудки, заблуждения темного мужичья, иезуитское коварство. Ну а наша вера — совершенство человеческого духа, моральная стойкость, мудрое соответствие передовым государственным и общественным идеалам. А также мужественное порождение исконной германской народности: в представлениях культуркампфа о «культурно-социальном прогрессе» был и такой компонент, который, к несчастью, очень пригодился чуть позже — в 1930-е.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3256113
Почему автор «Немецкого реквиема» примирил агностицизм и лютеранскую традицию

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №11 от 07.04.2017, стр. 38
1869
Иоганнес Брамс
Я с радостью пожертвовал бы словом “немецкий” и сделал бы его <“Реквием”> просто “человеческим”. <…> Я выбирал именно тот или иной <библейский> текст, потому что я музыкант, потому что этот текст мне подходил и потому что мне затруднительно было спорить о словоупотреблении с моими досточтимыми “либреттистами”

Из письма Карлу Рейнталеру, 1867 год
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/011/KMO_154161_00407_1_t208_190725.jpg
Иоганнес Брамс, 1866 год
Один из крупнейших европейских композиторов второй половины XIX века, важный продолжатель австро-немецкой симфонической традиции. В списке сочинений Брамса — произведения почти всех бытовавших тогда музыкальных жанров, кроме оперы. Его эстетические убеждения и демонстративное преклонение перед авторитетом Бетховена (а также Баха как непревзойденного мастера хорового письма) при жизни навлекали на Брамса упреки в чрезмерном консерватизме и академичности. Позднее, усилиями главным образом Арнольда Шенберга и Альбана Берга, он стал восприниматься как предтеча музыкальных новаций ХХ века.

Есть известнейший мемуар об одной из бесед Иоганнеса Брамса и Антонина Дворжака, случившейся весной 1896 года в Вене. Как вспоминает Йозеф Сук, дворжаков ученик и зять, говорили о религии: «Дворжак, как все знают, был полон искренней, практически детской веры, в то время как взгляды Брамса были совершенно противоположными. «Дворжак, как все знают, был полон искренней, практически детской веры, в то время как взгляды Брамса были совершенно противоположными. “Я слишком много читал Шопенгауэра и смотрю на вещи иначе”,— говорил он… На обратном пути в гостиницу Дворжак был очень молчалив. В конце концов он воскликнул: “Такой человек, такая высокая душа – и не верует, ни во что не верует!”»

Трудно найти биографию Брамса, где не цитируется этот рассказ. Те биографии, что посерьезнее, однако, уточняют, что с мировоззрением композитора не все было так уж до предела однозначно, как представлялось Дворжаку. Что воспитанный в благочестивой лютеранской семье Брамс до самой смерти хранил немецкую Библию, подаренную ему (если так можно сказать, имея в виду, что одариваемый — младенец) на крещение и за последовавшие годы густо испещренную подчеркиваниями и пометками. Что на библейские и богослужебные тексты он написал порядочное количество мотетов для хора, и вряд ли из одного только желания попрактиковаться таким образом в хоровом письме. Что, наконец, его самая масштабная вещь — произведение духовное: если бы Брамс подразумевал иное, так озаглавил бы этот опус «Семь траурных концертштюков» или как-то в этом роде. Но в том и дело, что назвал он его «Немецким реквиемом».

В 1860-е годы заголовок «месса» или там «Te Deum», конечно, уже не подразумевал, что автор предназначает это произведение для исполнения в храме и за богослужением. Но связь таких формальных жанров со старой музыкальной традицией, в которой были вполне однозначные литургические обертоны, все еще воспринималась как живой факт.

И даже свидетели первых исполнений того же «Немецкого реквиема», кстати, делились смутным ощущением, что в церкви эта музыка звучала бы уместнее, нежели в концертном зале. Что само по себе с культурологической точки зрения страшно занятно. Привычный нам филармонический концертный зал — вообще порождение зрелого XIX века, причем по преимуществу именно германского XIX века с его взлетом оркестровой традиции и культуры разнообразных Musikverein'ов. Но оттуда же и восприятие концертного зала как без пяти минут сакрального пространства, как «светской церкви», где вместо иконостаса орган.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/011/KMO_148127_00620_1_t218_190741.jpg
Рукопись «Немецкого реквиема», 1883-1897 годы
Фото: DeAgostini/Getty Images

В 1880-е, когда «Немецкий реквием» все еще продолжал завоевывать именно что концертные сцены мира, Константин Леонтьев разразился знаменитыми филиппиками в адрес современного ему состояния христианской культуры. «Диоклетианы и даже Борджиа были гораздо менее вредны для христианства, чем многие очень скромные и честные бюргеры нашего времени» — без обиняков утверждал он. А все потому, что пресловутые бюргеры создали себе «розовое христианство», произвольно выбирая из всей церковной традиции только то, что служит понятиям «европейского утилитарного прогресса».

Говорилось это с прицелом на «наших новых писателей», Достоевского и Толстого, но, в принципе, Леонтьев с его гротескным синтезом афонского православия и ницшеанства, как это ни странно, вполне вписывается в большую культурную историю общеевропейского романтизма. Как и «Реквием» Брамса. Просто на немецком материале (особенно более раннем, начала столетия) конфессиональная окраска мировоззренческих и чисто художественных, казалось бы, поисков особенно заметна.

Кто-то из немцев видел в опыте Реформации, обогащенном просвещенческим пафосом XVIII века, единственно возможный залог разумного развития — индивидуального, общественного и культурного. Стоит прибавить — залог уникально германский: при всемирных успехах протестантизма в Германии предпочитали видеть в Реформации прежде всего событие национальной истории, немецким духом взлелеянное.

Кто-то, напротив, от этого опыта в гневе отворачивался: слишком буднично, слишком казенно. Вздохи мировой души, туманный Абсолют, смятенная тоска по идеалу — все это звало скорее к старинной латинствующей мистике, чем к посюстороннему протестантскому рацио. А так чаровавшее романтиков Средневековье было Средневековьем не только замков и трубадуров, но и соборов (и неслучайно, скажем, Шлегель в конце концов демонстративно перешел в католичество).

«Немецкий реквием» оказался на перекрестье этих тенденций, которые, оказывается, все еще оставались актуальны во времена Брамса. Удивительно, но, если взглянуть на карту первых исполнений «Реквиема», мы обнаружим, что успех брамсовскому опусу доставался в городах традиционно протестантских. А в католических Вене или Мюнхене публика и критика поначалу просто недоумевала. Как, вот эта чувствительная лирика, щедро приправленная фугами,— это реквием? А где же Dies irae, где ужас последнего Суда, где предельная мука, где эсхатология?

Брамс действительно ни на какие бы то ни было богослужебные формуляры не ориентировался — просто выбрал ряд подходящих текстов из лютерова перевода Библии, старательно избегая доктринальных вопросов. Многие годы штудируя Баха, уж в этом случае он не мог обойтись без аллюзий на барочную церковную музыку. Все это рецензенты, в зависимости от собственных убеждений, то ругали, то хвалили; и даже вынесенная в название «немецкость» стала предметом споров.

Реквием создавался ровно в то время, когда шла борьба за объединение Германии; «Deutsches Requiem» — это можно было прочитать и как «реквием для всей немецкой нации», «общегерманский реквием», в чем чудилась какая-то претензия на нормативность. Вагнер, претендовавший на статус единственного пророка германского духа, потому так и гневался на брамсов «Реквием». И еще потому, что благостность произведения Брамса, казалось Вагнеру, отдавала тем самым духовным бюргерством, которое страшнее Диоклетианов и Борджиа.

Да, можно расслышать в «Немецком реквиеме» и примирительный отказ от экзистенциального страха (потому что зачем этот страх «утилитарному прогрессу»?). И вежливый художественный жест агностика, который мысли о конце земного бытия, так и быть, облекает в религиозную форму, прибегая к заемным словам о вечном блаженстве и потустороннем утешении. Когда в Страстную пятницу 1868 года «Немецкий реквием» впервые исполнялся в Бремене, дирижер Карл Рейнталер даже дополнил музыку Брамса Бахом и Генделем. Ария из генделевского «Мессии» «Я знаю, что Искупитель мой жив», как представлялось Рейнталеру, придавала слишком размытому посылу «Немецкого реквиема» более явное христианское звучание.

Но можно и заметить, что Брамс апеллирует не только к подчеркнуто протестантской музыкальной генеалогии «Лютер — хоралы — Шютц — Бах», но и к церковной музыке католиков Моцарта и Бетховена. Что образность, музыкальная и текстовая, в «Реквиеме» на самом деле слишком многозначна, и звучащие в шестой части слова «не имеем здесь пребывающего града, но грядущего взыскуем» совершенно не обязательно воспринимать как бессмысленную фигуру речи.

Казалось бы, что может быть более объективным жанром, чем монументальное и многочастное духовное произведение, да еще на заупокойную тематику? Чай, не вокализ и не романс. Но у Брамса на этом материале получилось все равно глубоко субъективное высказывание, прямо рассчитанное на совершенно разные толкования и разные формы сопереживания. Как ни странно, сама укромность, приватность и нелинейность этого высказывания именно «Немецкий реквием» сделали вещью по духу гораздо более близкой Реформации, чем даже почтенные Бах и Шютц.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3249119
Почему национальная церковь оказалась удобнее вселенской

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №10 от 31.03.2017, стр. 30
1534
Генрих VIII
Да будет установлено властью настоящего Парламента, что король, наш суверенный государь, равно как и его преемники и наследники, владыки государства, должен приниматься и почитаться как единственный земной верховный Глава Церкви Англии, именуемой Anglicana Ecclesia

Из Акта о супрематии, 1534 год
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/010/Henry_VIII.jpg
Генрих VIII
Король Англии в 1509-1547 годах. В борьбе за внешнеполитическое влияние страны оказался втянут в многолетнюю серию конфликтов с императором Карлом V и королем Франции Франциском I. Провозгласив разрыв с Римом и создание независимой церкви Англии, во многом оставался тем не менее сторонником католических традиций — и заложил тем самым основы умеренно-компромиссной природы англиканства.

Буквально на днях монетный двор Великобритании начал чеканить новую однофунтовую монету. Она гораздо легче, чем прежние «лобанчики», и вообще современна настолько, насколько может быть современен в 2017 году такой вымирающий вид, как металлическая денежка,— многогранная, биметаллическая, защищенная голограммой (что бы это ни значило). Но иконография аверса, собственно, та же, что и всегда. Монарший профиль и надпись кругом: «Elizabeth II D. G. Reg. F. D.» — «Елизавета II, Божиею милостию королева, защитник веры».

Вот это вот F. D., «fidei defensor», Елизавета II унаследовала по прямой от своего, кажется, в пятнадцатом поколении дядюшки — Генриха VIII. В 1521 году «король Гарри» — еще не одышливый златопарчовый монстр с заплывшими глазами, каким мы его знаем по поздним портретам, нет, он образцовый рыцарь, бодрый двадцатилетний галант, надежда гуманистов, рьяный охотник, немножко музыкант, немножко поэт, немножко певец. И даже немножко богослов. Благо ему, как младшему сыну (в короли-то предназначался его старший брат, умерший в юности принц Артур), перепало менее государственно-прозаическое образование; как знать, может, при других обстоятельствах он сделался бы кардиналом — веселым ренессансным кардиналом, каких было предостаточно. Но он стал королем и в том самом 1521 году написал антилютеранский трактат в защиту католической доктрины таинств.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/010/KMO_088734_02084_1_t218_165805.jpg
Серебряная монета с профилем Генриха VIII, 1526-1544 годы
Фото: DIOMEDIA / Alamy

За это папа Лев X и пожаловал ему титул «защитника веры» — предвидя, наверное, что это звание так и останется достоянием английской монархии, вроде того как французские короли с гордостью назывались «христианнейшими», испанские — «католическими», а венгерские — «апостолическими». Папа не предвидел сущей малости: того, что Генрих станет первым королем на Земле, по всей форме порвавшим с Римом.

Уж конечно, не схемы лютерова богословия его на этот шаг подвигли. Трудно сосчитать романы, дамские и не вполне дамские, описывающие невиданную коллизию: молодой король пленяется фрейлиной своей жены, но та, сюрприз-сюрприз, вместо того чтобы просто выждать пристойное для чести время да и пустить-таки монарха на свое ложе, следует совету Мефистофеля из «Фауста» Гуно — «до обрученья дверь не открывай». Король мыкается, но дверь таки не открывается, а чтобы обручиться — надо развестись, и так начинается самый скандальный — и самый оглушительный по своим последствиям — бракоразводный процесс в истории европейских монархий. Император Карл V никак не может решить, что ему дороже: супружеское счастье его тетушки (Екатерины Арагонской, первой из шести генриховых жен) или участие Англии в антифранцузском союзе; папа Климент VII Медичи, ютящийся в провинциальной дыре после того, как его Рим разграбили испанские головорезы и немецкие ландскнехты того же Карла V, жалко пытается тянуть время; раввины европейских гетто в кои веки раз привлечены к решению исторического вопроса — к ним обращаются за консультацией по поводу брачных установлений Книги Левит (официальный повод для развода — то, что Екатерина прежде брака с Генрихом была сосватана его брату). А Анна Болейн знай одергивает с погибельной улыбкой юбки в ответ на рычание обезумевшего от уже не совсем юношеской страсти короля: нет, Гарри, нет, только после свадьбы.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/010/KMO_088734_02085_1_t218_165805.jpg
«Анна Болейн». Неизвестный автор, конец XVI века
Фото: DIOMEDIA / SuperStock

Будем справедливы к Генриху: возможно, дело не только в либидо и не только в непреклонной леди, которую, как многие считают, король увековечил в самом знаменитом ренессансном шлягере — песенке про «Зеленые рукава», «Greensleeves». Союз с Испанией против Франции, вековечного соперника Англии, предначертал еще его батюшка, скопидомный Генрих VII; то, что Мария Тюдор, Bloody Mary, вышла потом замуж за Филиппа II Испанского и ненадолго отменила генрихову Реформацию — тоже следствие все тех же геополитических идей. Но сам Генрих VIII альянсом с Испанией и империей подчас тяготился, и развод с инфантой можно себе представить и бесстрастной стратегической мерой. Тем более что наследник мужского пола королю тоже был необходим.

И все же: когда Рим так и не дал развода королю Англии, когда умер кардинал Уолси, последний медиатор, умевший доносить до Генриха идею безусловного авторитета римской церкви, король решил действовать. Сначала по совету умных правоведов он обратил против всего английского духовенства (подчиненного, натурально, римскому понтифику) статут XIV века, запрещавший английским подданным апеллировать к заграничному властителю — хотя бы и папе. Духовенству оставалось только подчиниться: на дворе был не XIV век и политическое могущество папства выглядело материей как никогда сомнительной. Далее последовал тайный брак Генриха с Анной Болейн, а после него (именно что после) — формальное аннулирование его брака с Екатериной Арагонской. А еще чуть позже, в 1534-м, парламент после серии антипапских законов издал Акт о супрематии — и провозгласил тем самым полное и никакими зарубежными авторитетами не ограниченное всевластие короны над церковью Англии. Королю оставалось только саркастически улыбнуться «преемнику князя апостолов, викарию Иисуса Христа»: кто защитник веры? я защитник веры! И вы сами это удостоверили.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/010/KMO_088734_02086_1_t218_165805.jpg
«Екатерина Арагонская». Неизвестный автор, начало XVIII века
Фото: DIOMEDIA / National Portrait Gallery London

Это большое событие в истории протестантизма, но действовал Генрих все-таки иначе, чем немецкие князья, пошедшие за Лютером. Те очень рано почуяли, что новая доктрина сулит им огромные доходы от секуляризации церковных земель. Генрих тоже запустил кампанию по упразднению монастырей и по перераспределению их собственности (именно поэтому многие поместья и до сих пор называются как-нибудь наподобие «Аббатство Даунтон»), однако занялся этим все-таки во вторую очередь. И самое главное: при всех стараниях своих протестантски настроенных советников, он совершенно не собирался выстраивать свою Реформацию по готовым выкройкам — хоть лютеранским, хоть цвинглианским, хоть кальвинистским.

Пока у власти была Анна Болейн, король не без ее подачи хотя бы рассматривал благосклонно эти выкройки — особенно когда предлагаемые ему меры совпадали с его собственной выгодой (как в случае ликвидации монастырей). Но после того как королева Анна отправилась на плаху, Генрих совсем потерял интерес к реформаторам. Новое вероучительное определение, изданные парламентом «Шесть статей», повторяло вполне католические нормы: реальное присутствие Христа в Евхаристии, причащение мирян под одним видом, необходимость устной исповеди, целибат духовенства и так далее. Совершенно не нужны были Генриху всеобщее священство, смутьяны-проповедники и «дешевая церковь». Зачем? Лучше старая латинская месса, пышные облачения и ладан. Только бы без папы.

Считается, что в полную силу Реформация в Англии развернулась только после смерти Генриха VIII, при юном Эдуарде VI. Потом Мария I ее отменила, а Елизавета I восстановила — хотя все равно в очень своеобразном, компромиссном виде: англиканство так и осталось via media, «срединным путем» в ряду христианских исповеданий. Но с легальной точки зрения все эти кульбиты основывались именно на генриховых достижениях, на убежденности в том, что король Англии, «император в своих землях», имеет полную власть в церковных делах.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/010/KMO_121188_07518_1_t218_181359.jpg
"Семья Генриха VIII". Неизвестный автор, 1545 год
Это было очень удобно — в условиях, когда религиозные вопросы были напрямую связаны с температурой общественных настроений, иметь возможность решать их без апелляции хоть к папе, хоть к Вселенскому собору. Определять обычным парламентским биллем, как людям крестить детей, хоронить покойников и отмечать праздники. Рачительно содержать церковь на казенный кошт, отняв у нее и финансовую автономию, и средневековые социально-культурные прерогативы. Жестко контролировать течения и партии, которые неминуемо возникали в церковном сообществе, аккуратно купируя крайности — и все же позволяя вольному религиозному сознанию «стравить пар». И вообще сделать церковь, по сути, одним из государственных департаментов.

По условиям XXI века все это звучит угрожающе. Но на самом деле «старая добрая Англия» со всеми ее чудачествами и свободами, сплином и промышленной революцией, викторианской чопорностью и «бременем белого человека» — она ведь восходит именно к тем временам, к тюдоровской Реформации (а вернее, реформациям). И, пожалуй, Чаадаев был не так уж неправ, когда писал об англичанах: «Последняя их революция [имеется в виду “Славная революция” 1688 года.— СХ], которой они обязаны своей свободой и процветанием, а также и вся последовательность событий, приведших к этой революции, начиная с Генриха VIII, не что иное, как религиозное развитие».

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3242536
Почему искусство оказалось самым важным СМИ

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №9 от 24.03.2017, стр. 28
1529
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/009/Cranach.jpg
Лукас Кранах Старший
Один из центральных художников германского Ренессанса, сумевший узнаваемым образом сочетать новации итальянской живописи с традициями северной готики, а эстетизм придворной культуры — с общедоступной выразительностью. Добился беспрецедентного карьерного и финансового успеха: после долгих лет придворной службы он оказался, судя по сохранившимся налоговым документам, богатейшим гражданином Виттенберга и даже неоднократно избирался бургомистром города. Его тиражировавшиеся портреты протестантских правителей и реформаторов, аллегорические композиции и иллюстрации к антикатолическим памфлетам сыграли существенную роль в распространении лютеранской Реформации и в становлении ее образного языка.

В 1525 году в Венеции умер Карпаччо, а во Флоренции Микеланджело начал строить «Лауренциану», хранилище для великой Библиотеки Медичи при храме Сан-Лоренцо. В 1525-м же году в Страсбурге местные живописцы взбунтовались и подали городскому руководству жалобу на свое мизерабельное состояние.

Они просили (на это нужно было официальное разрешение, потому что старую цеховую структуру никто не отменял) разрешить им заниматься другим ремеслом — поскольку по художественной части делать им, мол, больше нечего и детей кормить тоже нечем. А все потому, печалятся мастера, что «через слово Божие почтение к образам заметно ниспало». Церковные и околоцерковные заказы — от больших алтарей до грошовых ex-voto — в протестантствующем городе внезапно перестали существовать.

Сам Лютер не то чтобы в этом был повинен лично. Суеверия, связанные с чудотворными изображениями, он ругал; о храмовом великолепии отзывался кисло (в конце концов, его виттенбергские тезисы отчасти вызваны к жизни тратами папства на строительство новой базилики Св. Петра) — и вообще считал, что слышание учительного слова важнее для формирования христианина, чем любой визуальный опыт. Но принципиально считать любое изображение идолопоклонством (а из буквы Писания такой вывод делали слишком многие, вот и в Страсбурге случилось) не соглашался, искусство в общем и целом терпел. А иногда и на свой лад ценил.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/009/KMO_154161_00338_1_t218_175358.jpg
Лукас Кранах Старший. «Чудотворный образ Марии Помощницы», 1517–1525 годы
Фото: Dom zu St Jakob, Innsbruck

Однако грань, отделявшая протестантизм — весь протестантизм — от тотального запрета на фигуративное искусство, была очень тонка. И неизвестно, удержался бы тот же Лютер от того, чтобы ее перейти, если бы не Лукас Кранах.

Тот был не какая-нибудь эльзасская гольтепа, страсбургский пролетарий художественного труда, а придворный живописец, любимец саксонских герцогов, которые Реформацию, конечно, поддерживали всеми силами, но от подобающей ренессансным государям любви к изящным искусствам отказываться решительно не собирались при любой конфессиональной погоде.

Лютеру он был один из ближайших друзей; прячась после эдикта Вормсского рейхстага, объявившего его вне закона, реформатор чуть ли не самое прочувствованное письмо по этому поводу отправил именно Кранаху. Позже Кранах приютит у себя сбежавшую из бенедиктинского монастыря Катарину фон Бора, и он же будет свидетелем на свадьбе Катарины и Лютера.

Все это совершенно не мешало Кранаху, а точнее его безразмерной мастерской, исполнять любые заказы — хоть духовные, хоть напропалую светские, хоть католические, хоть протестантские; лишь бы платили. О непременном художественном достоинстве всего этого приплода говорить, увы, не приходится. Но при этом Кранах удивительно точно — право, как мало кто из его современников во всей Европе — умел буквально нутром угадать, что именно требуется от живописи по действующей повестке дня. Чем из своих прикладных возможностей искусство может послужить простым и очевидным информационно-публицистическим целям.

То есть построить расписную триумфальную арку по случаю очередной коронации, написать очередного правителя коленопреклоненным перед Богородицей — это и раньше умели, и будут еще этим умением пользоваться как минимум два века. Кранах же одним из первых почувствовал, насколько изобразительность важна как реальный, не аллегорический медиум, насколько она отвечает потребности нарождающегося человека Нового времени в зрительной информации документального свойства. Это человеку Средневековья искусство преподносило настолько обобщенный образ короля или герцога, что физические черты портретного сходства были менее важны, чем канонические жесты или атрибуты. У Кранаха же, наоборот, даже нелестная свинообразность саксонских правителей, запечатленная на многочисленных и активно тиражировавшихся портретах, превращалась в еще один инструмент власти. Хотите, мол, посмотреть на наше красно солнышко? Да вот он, прямо как живой, и потому необязательно быть частью придворного круга, чтобы чувствовать его практически живое присутствие.

Но особенно часто Кранах писал самого Лютера. Ни один курфюрст и ни один папа в XVI веке не удостоился такого количества портретов, фиксировавших все основные стадии земного пути: первые кранаховские работы этого рода изображают еще совсем молодое, нервно-поджарое лицо реформатора, а последняя — обрюзгший облик мертвеца. И в этом тоже, по тем изменившимся временам, был смысл — хотя самому Лютеру и хотелось, чтобы вера происходила от чистого и беспримесного слышания, но слышащему (а часто, так уж вышло, читающему) все-таки нужна и «картинка», нужно представлять себе, кто это так говорит и с каким лицом. Особенно в отсутствие привычной церковной образности с ангелами, Богородицей и святыми.

В некоторых отношениях связь живописи Кранаха со средневековым искусством ощутить гораздо проще, чем в случае его итальянских современников. Но само целеполагание — оно абсолютно иное. Вместо старинной концепции сакрального искусства как «Библии для неграмотных» (хотя на поверку и неграмотный в искусстве той же готики видел чаще всего совсем не новаторское учительное высказывание, а череду одних и тех же с младенчества знакомых иконографических схем) возникает ощущение искусства как именно что средства массовой информации.

В 1529 году Кранах создает одну из самых популярных своих композиций в жанре «истины Реформации для простецов» — «Закон и благодать». Она быстро расходится по Европе во множестве повторений, от авторских живописных копий до лубка. Для нескольких протестантских поколений просто-таки не было более наглядного способа свести воедино фундаментальные истины новой веры, чем в этом благочестивом плакате: дела ветхого Закона (формально-обрядовое исполнение заповедей) толкают человека в ад, евангельская Благодать, оправдывая его верой, ведет его к воскресшему Христу. И трудно сосчитать людские множества, которых именно эта картинка так или иначе воодушевляла.
https://im4.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/009/KMO_154161_00337_1_t218_175358.jpg
Лукас Кранах Старший. Карикатура «Папский осел», 1523 год
Фото: Deutsche Nationalbibliothek

А для совсем простых у Кранаха было в запасе оружие совсем безотказное — сатира и карикатура. В памфлете «Страсти Христа и Антихриста» римский папа выглядел богохульным антиподом Спасителя — венчание тиарой вместо коронования терновым венцом, раболепное поклонение кардиналов вместо поругания и так далее. В иллюстрациях к лютеровской филиппике «Против папства, основанного диаволом» (и так-то на редкость отвязной) Кранах и вовсе отпускает тормоза. Картинка под названием «Папский осел», изображающая чешуйчатого монстра с ослиной головой и женскими половыми признаками (намек на тогдашнюю распущенность Ватикана), даже самого Лютера возмутила — но массовый успех все равно имела, а то как же.

Но есть одно поразительно ироничное обстоятельство. Одна из подписанных Кранахом Мадонн (подлинник после ряда приключений оказался в кафедральном соборе Инсбрука) стала чудотворить, прославилась под названием Maria Hilf, «Мария Помощница», и разошлась во множестве почитаемых списков. В XVII веке, в пору самой яростной борьбы между двумя исповеданиями, католики взывали к ней о помощи против супостатов — и ссылались на нее как на один из аргументов о чудесной силе святых изображений в спорах с протестантами-иконоборцами. И тут уж точно приходится признать: больше никто из художников XVI века, сколь угодно одаренных, не смог само искусство свое сделать аргументом, который в конечном счете верой и правдой служил сразу двум воюющим за истину вероучения сторонам.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3236748
Почему мистик и эзотерик придумал систему всеобщего образования

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №8 от 17.03.2017, стр. 34
1631

Научные занятия всей жизни должны быть так распределены, чтобы составлять одну энциклопедию, в которой все должно вытекать из общего корня и стоять на своем собственном месте. Все, что преподается, должно быть так обосновано аргументами, чтобы не оставалось места ни сомнению, ни забвению

Великая дидактика, 1631 год
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/008/amos_komenskiy.jpg
Ян Амос Коменский
Чешский просветитель и гуманист моравского происхождения. Из-за антипротестантских репрессий почти половину жизни провел в эмиграции — в Швеции, Англии, Польше, Голландии. Основоположник современной педагогики и системы универсального образования. Методологические постулаты Коменского и придуманное им учебное пособие для детей младшего возраста оставались последним словом педагогической науки вплоть до XIX века.

Вот котик, смотри. Как котик говорит? «Мяу-мяу», правильно! А это кто, ну-ка? Да, коровка. Как говорит коровка? «Му-у», она говорит. Нет, не «ну», а «му», «м», «м».

Примерно такой диалог — кажется, общепонятный и извечный — на первых страницах ведет с читателем самая известная книга Яна Амоса Коменского, его «Orbis pictus». То есть «Нарисованный мир», «Вселенная в картинках». Показать картинку — назвать предмет — закрепить фонетику — сообщить его элементарные и запоминающиеся характеристики. Так детей и учат ровно с тех самых пор, как «Orbis pictus» впервые сошел с печатного станка. В современных изданиях из серии «Моя первая книжка», положим, нет параллельного повторения всей текстовой информации не только на соответствующем живом языке, но и на латыни, а у Коменского есть (так что там не только условное «котик мяукает», но и «felis clamat», «кот кричит»). Но в остальном — как Коменский придумал, так этот процесс и работает.

Есть у него почти столь же известная книга, «Великая дидактика» (1631), где он пусть с многословными и наивными ссылками на натурфилософию, но формулирует теоретические основы того, как вообще устроено образование (вернее, как оно должно быть устроено: это сейчас принципы Коменского — общее место, но в XVII веке все было несколько иначе). И каковы основные принципы школьной педагогики.

«В школы следует отдавать не только детей богатых или знатных, но и всех вообще: знатных и незнатных, богатых и бедных, мальчиков и девочек во всех городах и местечках, селах и деревнях»,— пишет он. Нужен учебный план (большой план, от колыбели до зрелости), нужно размеренное расписание уроков (четыре астрономических часа классных занятий и столько же на домашку), нужна система наглядных пособий. Нужны диктанты, контрольные работы, методические планы и отметки по поведению, но еще более нужны мягкость, осмотрительность, умение увлечь, индивидуальный подход, игровые формы обучения. Есть описание идеальной школы — такое ощущение, что в брежневские времена его в руководствах по проектированию типовых школьных зданий цитировали с тем же благоговейным буквализмом, что и классиков марксизма-ленинизма: «Внутри она должна быть чистой, светлой, украшенной картинами: портретами знаменитых людей, географическими картами, памятниками исторических событий», а извне к ней должна примыкать «площадка для прогулок и игр». Конечно, никаких розог. Если учитывать, что в Великобритании, как известно, телесные наказания в государственных школах окончательно отменили только на излете тэтчеризма (а в частных они дожили и до 2000-х) — можно представить, как это звучало в середине XVII века.
https://im9.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/008/KMO_088734_02052_1_t218_174912.jpg
«Игра в теннис». Иллюстрация к «Orbis pictus», 1659 год
Фото: DIOMEDIA / Lebrecht Music and Arts

Наше представление об образовании как о нормированном и общеобязательном многоступенчатом процессе — дошкольное образование, образование начальное, среднее и высшее — тоже сформулировано у Коменского. Ну разве что концепцию детских садов он все-таки не разрабатывал, и для него дошкольное образование — вещь по преимуществу семейная, как он выражается, «материнская школа».

Но с именем Яна Амоса Коменского на титульном листе выходили и другие книги. Например, «Свет во тьме» (1657; в тот же год впервые был напечатан «Orbis pictus») — не то разряженный в аллегорические одежды политический памфлет, не то кликушество чистой воды: на основе текстов Писания и чужих апокалиптических пророчеств делается вывод, что конец света при дверех и что антихристова власть Рима и Габсбургов будет напоследок сокрушена воинством истинных христиан. В 1631 году, почти одновременно с «Великой дидактикой», была издана книга «Лабиринт мира и рай сердца» — барочно-гностический текст, напоминающий и раннесредневековые «зерцала», и иные готические романы, и Фому Кемпийского, и Якоба Беме; там лирический герой-Путник обозревает злоключения грехопадшего мира, а затем восходит к «сокровенному сердца человеку», к «внутреннему христианству». И слышит Божий призыв: «Затворись со Мною внутри себя... Все, кто вверился Мне, неизъяснимую обрящут славу перед ангелами».

Стоит еще добавить, что есть достоверные известия о связи Коменского с розенкрейцерами, с расточенным по Европе после смерти Рудольфа II цветом алхимической науки, с ученой средой английского протомасонства. Во всяком случае, его упования на сообщество мудрецов, способных руководить человечеством на пути к просвещенному состоянию, действительно похожи на утопические грезы хотя бы того же Фрэнсиса Бэкона.

Откуда все это? Откуда Елена Петровна Блаватская, севшая на престоле дедушки Ушинского?

Коменский, если посмотреть на вещи формально, был протестант — но не лютерова либо кальвинова извода, а другого, более старого согласия: он принадлежал к церкви «богемских братьев», преемников гуситов. После того как в ходе Тридцатилетней войны некатолические исповедания в землях богемской короны оказались под ударом, он уехал. В Швецию, в Англию, в крайне веротерпимую, почти либертарианскую по тем временам Польшу. Потом в Венгрию, точнее, в Трансильванию (сейчас это тоже неочевидно, но в середине XVII века это был порто-франко самых радикальных религиозных идей). Потом в Голландию, где и умер в 1670 году.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/008/KMO_088734_02053_1_t218_174932.jpg
«Спортивные игры для мальчиков». Иллюстрация к «Orbis pictus», 1659 год
Фото: DIOMEDIA / Lebrecht Music and Arts

Книг он оставил после себя действительно несметное количество, и это, безусловно, один из тех случаев, когда объему работы, проделанной за хотя бы и длинную по тогдашним меркам жизнь (78 лет), вчуже искренне поражаешься — как только у людей хватало сроку на все эти трактаты, если учитывать, что не только процесс книгопечатания, но и элементарные вещи вроде перемещения из города в город или наведения библиографических справок требовали совсем других временных затрат.

Но фундаментальных пунктов за всем многообразием этих текстов — прагматичных и умозрительных, дидактических и горячечных — только два. Один — это «пансофия», «всемудрость», мечта об универсальном знании, которое можно не просто проглотить, но и сделать доступным для любой человеческой личности. Собственно, это отзвук гуманистических штудий XV-XVI веков, только дополненный всем тем мировоззренческим оптимизмом, который при желании можно было извлечь из «тайных наук» рудольфинской Праги, и всей систематичностью идей Декарта и Бэкона. Именно он у Коменского и приобретает иногда пестро-мистическую окраску.

Второй пункт — необходимость образовательной свободы для нового христианского сообщества, и здесь уже Коменский адресуется к протестантским авторитетам предыдущего столетия, прежде всего к главному соратнику Лютера Филиппу Меланхтону. Если в изустно предаваемом предании правды нет, если спасение каждого зависит от того, насколько правильно он понимает Писание и насколько верно соотносит его с собственным познанием мира (который тоже в некотором роде азбука в картинках) — то этому каждому как минимум хорошо бы знать грамоту.

Эту простую, но глобальную необходимость Коменский осознавал как мало кто другой. Но уже при его жизни было ясно, что его метод — нечто бесконечно большее, чем действующая система узкоконфессиональной индоктринации: иначе бы его не зазывали наперебой самые разные правители Европы, включая кардинала Ришелье. И к тому же задолго до психологии ХХ века с ее эмансипацией детского сознания у Коменского мелькает иногда (пусть с отсылкой к Мф. 18, 3) ощущение, что у взрослых-то ничего путного пока и не получается, зато дети, в общем, вполне интересные субъекты для диалога: "Мы, взрослые, считающие людьми только одних себя, а вас только обезьянками, себя только мудрыми, вас — неразумными, себя одних — красноречивыми, а вас — бессловесными,— теперь мы становимся вашими учениками. Вы даны нам в учителя, ваши поступки — образец и пример нашим".

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3229823
Почему библейско-богословская ученость пришла к скептицизму

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №7 от 10.03.2017, стр. 32
1890-е

Что значат все наши открытия и изобретения, успехи нашей внешней культуры в сравнении с фактом, что 30 миллионов германцев и еще большее число христиан вне Германии обладают религией без жрецов, без жертв, без таинств и обрядов — чисто духовной религией!

«Сущность христианства», 1900 год
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/007/harnak.jpg
Адольф Гарнак, 1908 год
Авторитетнейший церковный историк, библеист и протестантский богослов. Родился в 1851 году подданным Российской Империи в городе Дерпт (ныне Тарту), умер в 1930 году в Гейдельберге гражданином веймарской Германии. Отвергая традиционные догматические рамки христианства и его мистический опыт, сводил религиозность к сфере моральных установок и субъективных переживаний.

«Из огромного и многообразного состава, который до тех пор назывался “религией”, из того целого, которое содержало Евангелие и святую воду, всеобщее священство и державного папу, Христа-Спасителя и св. Анну, религия была выведена и сосредоточена на главных факторах, на Божьем слове и вере»,— торжественно отчеканил профессор Гарнак. Несколько сотен студентов, набившихся в аудиторию Берлинского университета, встретили гимн лютеровой Реформации аплодисментами — как встречали и все 16 лекций Гарнака о сущности христианства. Виданное ли дело: под самый занавес позитивистского XIX века в деловито-прогрессивной столице бурши со всех факультетов — включая естественные — толпами приходят послушать рассуждения о том, в чем же она, эта сущность.

Бывают модные лекторы, бывают ученые, формирующие своими книгами интеллектуальную моду в планетарном масштабе, но в одной личности они совпадают не всегда. Адольф Гарнак, конечно, выглядел благополучнейшим примером такого совпадения. Его изыскания в области библеистики и ранней церковной истории были на переднем краю науки — везде, даже в дореволюционной России, где инвективы профессора в адрес восточного христианства очков ему не прибавляли. Те самые лекции в напечатанном виде разошлись огромными тиражами. После работы в нескольких провинциальных университетах он стал штатным профессором богословского факультета в Берлине, ему покровительствовал сам кайзер; позже, в 1914-м, он получил и дворянство, став из Гарнака фон Гарнаком.

При всем том с университетской кафедры он говорил вещи, которые на первый взгляд до странного плохо вяжутся с этим официозно-благополучным статусом. И вообще с положением профессора богословия — уж какой мы в обиходе представляем себе эту штатную единицу. Вспомните, например, вполне искреннее общественное недоумение по поводу того, что в отечественных технических вузах задумали завести кафедры теологии. Теология — она же про догмы? Про нерассуждающую веру в то, что написано в старых непонятных книгах, да?

Нет, что у Гарнака не нашлось добрых слов про средневековое, дореформационное христианство — это еще понятно. Вот католики: «Тут нет речи об искажении, тут полное извращение. Религия получила ложное направление. Римский католицизм, взятый как внешняя церковь, как учреждение права и силы, ничего общего с Евангелием не имеет и даже противоречит ему по существу». Вот православные: «Вся эта официальная церковность с ее священниками, с ее культом, сосудами, ризами, святыми, иконами, амулетами, с ее постами и праздниками ничего общего с религией Христа не имеет. Это надо считать античной религией, сплетенной с некоторыми понятиями Евангелия, или лучше: это — античная религия, всосавшая в себя Евангелие».
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/007/KMO_088734_02043_1_t218_191626.jpg
«Синайский кодекс» — список Ветхого и Нового Завета на греческом языке, IV век
Фото: DIOMEDIA / British Library London

В целом сам тон Гарнака-лектора выдает живое религиозное воодушевление, это менее всего бесстрастная фактология или сенсационное «срывание покровов». «Евангелие», «Евангелие», повторяет он, «Христос», «Христос».

Но вчитаешься — и выясняется, что Евангелие-то — вещь немного зыбкая, что много привходящих исторических обстоятельств, что из четырех предполагаемых евангелистов Иоанна с его Логосом вообще не стоит принимать во внимание (это греки со своим платонизмом замутили чистую струю первозданного учения), да и остальные три благовестия, в сущности, «очень несовершенны», «не представляют собой исторических сочинений», и, как аккуратно выражается профессор, «цель их отчасти совпадает с намерениями Христа». К рассказам о чудесах надо относиться с крайней осторожностью — и дальше, вот ни на секунду не теряя непринужденной и веской плавности изложения, Гарнак рассказывает, что искупление, боговоплощение, бессмертие души — вынужденные литературные условности, что воскресение, может быть, факт, а может быть, и нет (и не так это важно), что божественная природа Христа — фикция, ну и Троицу тоже злокозненные греки почем зря изобрели.

За вычетом всего этого остается довольно скромная сумма милых, благодушных, но размытых субъективных переживаний. И вот это-то сущность христианства. Ради этого Лютер, мол, и старался (хотя веру в сказки о Троице Гарнак ему так и не прощает). Под всем этим мог бы подписаться и Толстой — но Толстой ученым не был, а Гарнак действительно был.

Надо только понять, как появился этот специфический род учености. Когда-то, еще в начальный век Реформации, католические полемисты договаривались до того, что у Писания «нос из воска» — куда захочешь, туда его и повернешь, и нужен авторитет настоящей церковной традиции, чтобы справляться с этим правильно. Протестанты старались доказать обратное, исходя из Писания же. Отсюда библейская текстология, так перекликавшаяся с ренессансным призывом «ad fontes!» — «к (перво)источникам!». Отсюда своя, обособленная систематизация историко-богословского знания, в XVII веке превратившаяся в тяжелые ученые монолиты под стать средневековой схоластике.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/007/KMO_154161_00325_1_t218_195200.jpg
«Сущность христианства», 1900 год
Дальше уже в рамках протестантизма (лютеранства, если точнее) началась реакция, возник так называемый пиетизм, отстаивавший в религиозном опыте право на тихое личное дерзание, а потом явилась немецкая классическая философия вкупе с прогрессом гуманитарных наук. И вот на этой почве, с подачи сначала Фридриха Шлейермахера, а потом Фердинанда Баура, возникло то, что принято называть «либеральной теологией» — соединение тронутой скептицизмом веры, с почетом сосланной в индивидуально-психологические сферы, и все более пристальной филологической критики сакральных текстов.

Гарнак, умерший в 1930 году, все-таки остался человеком XIX столетия, и пафос его чем-то похож на восторги многих пропагандистов естественно-научных чудес годов так 1880-х: наука все объяснила, суеверия — пережиток прошлого, просвещенное человечество устроило свою жизнь на без пяти минут идеальный лад, истинные христиане, забыв темные заблуждения прошлого, кротко и разумно существуют под доброжелательным присмотром германского императора. Скептики есть, да и безбожников все больше — но дайте срок, может, наша возвышенная наука все им разъяснит.

Однако дальше случился ХХ век, и первоначальная утопия либеральной теологии оказалась одной из тех иллюзий относительно человеческой природы, которые развеялись в два счета. Скепсис — он-то, конечно, остался, более того, сейчас нет ничего необычного в зрелище ученого-атеиста, который препарирует с благодушной вежливостью тексты и уртексты Нового Завета. А вот большая протестантская теология, богословие Карла Барта, пошла после Первой мировой совсем в другую сторону. Не к теплохладным упражнениям по реконструкции первохристианского сознания, а скорее к правоверию Лютера и Кальвина — но только заново, с отчаянием и с надеждой, прочувствованному на фоне цивилизационных травм, которые XVI столетию и не снились.

Авторитетнейший церковный историк, библеист и протестантский богослов. Родился в 1851 году подданным Российской Империи в городе Дерпт (ныне Тарту), умер в 1930 году в Гейдельберге гражданином веймарской Германии. Отвергая традиционные догматические рамки христианства и его мистический опыт, сводил религиозность к сфере моральных установок и субъективных переживаний.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3226993
Почему Реформация потрясла устои сексуальной и семейной этики

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №6 от 03.03.2017, стр. 26
1540
Я желаю иметь вторую жену как врачевание для моей нечистой жизни, поскольку Бог воспретил прелюбодеяние и дозволял многоженство; император же и весь мир воспрещают двоеженство, но дозволяют прелюбодеяние

Из письма виттенбергским реформаторам, ноябрь 1539 года
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/006/Filipp_I.jpg
Филипп I
Ландграф Гессенский с 1509 года (фактически с 1518-го) до своей смерти в 1567-м. Один из влиятельнейших правителей Северной Германии и активнейший участник германских религиозных войн. Несмотря на ревностную поддержку Реформации, несколько раз был вынужден искать тактического союза с католическим императором Карлом V. Выказывал убеждение в конечной необходимости примирения между не только различными протестантскими толками, но и католиками и протестантами в целом.

В конце 1539 года, когда саксонский Виттенберг уже давно слыл «протестантским Римом», резидировавшие там верховные богословы нового исповедания получили престранное письмо от ландграфа Гессенского.

Ландграф Филипп откровенно рассказывал о своей непутевой брачной и вообще половой жизни и спрашивал совета. Неизвестно, удостоили бы его ответа (да еще такого: трудного, вымученного и подробного), будь он простым рыцарем или там бургомистром. Но он был Филипп Великодушный, молодой лев протестантизма, самый решительный и воинственный из венценосных сторонников Реформации, один из вдохновителей той самой «Шпейерской протестации», из-за которой, собственно, протестанты и зовутся протестантами; войска сколоченной им Шмалькальденской лиги пока что успешно били католические полки Карла V.

Жена его некрасива, нечистоплотна, вечно пьяна, от нее дурно пахнет — в общем, супруга ей порадовать нечем, жаловался Филипп. Никогда за 16 лет брака он не чувствовал к ней склонности. Через три недели после свадьбы начал изменять — и все никак не может остановиться, ибо от природы весьма удобопреклонен к плотскому смешению. Жизнь во грехе «обременяет мою совесть, обрекает меня аду и препятствует мне наказывать таковых же грешников в моих владениях, ибо всякий скажет мне: врачу, исцелися сам», пишет ландграф, «итак, я желал бы, чтобы было употреблено дозволенное от Бога врачевание».

И тут читатель, конечно, ждет, что это будет самое ожидаемое в таком случае «врачевание». Брак аннулировать. Постылой жене — апанаж, ее детям — гарантии наследных прав (детей было много; уж со склонностью или нет, но ландграфиня рожала мужу очередного ребенка почти каждый год). А самому Филиппу заново жениться — уже не по династическим соображениям, а по сердцу.

Но ландграф не хотел развода. Он просил, чтобы ему разрешили по всей форме взять вторую жену.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/006/KMO_121188_07459_1_t218_175000.jpg
Йост вон Хофф. «Филипп I и Кристина Саксонская», XVI век
Расторжение брака как «врачевание» отпадало, во-первых, потому что фразу Писания «что Бог сочетал, того человек да не разлучает» Филипп и его единоверцы читали без всяких экивоков. Во-вторых, потому что католическая практика не то чтобы развода, а именно аннуляции брака выглядела напрочь скомпрометированной: распоряжалась в этих вопросах римская курия, причем сплошь и рядом опираясь не на предписания канонов или даже Библии, а на соображения политической целесообразности. Брак какого-нибудь короля мог быть совершенно законен, надлежащим образом одобрен церковью и консуммирован — но если король имел влияние на папу (а родственники королевы не имели), то освободиться от семейных уз монарх мог и в этом случае. У всех в 1539 году были перед глазами старания Генриха VIII добиться развода с Екатериной Арагонской, вернее, унизительные виляния папы Климента VII по этому поводу; он бы и рад был пойти навстречу королю Англии, но племянником Екатерины был император Карл V, державший понтифика за бороду, и прекрепко.

Присвоенное папами право «диспенсации», то есть нарушения канонических норм при необходимости (если нельзя, но очень хочется, то можно), изначально злило реформаторов не меньше, чем индульгенции. А теперь ландграф Гессенский их самих призывал совершить диспенсацию, и еще какую: по сравнению с двоеженством какое-то там разрешение на брачное сожительство кузена и кузины или дяди и племянницы выглядело плевым делом.

Филипп, надо признать, подобрал аргументы не без изящества. В Ветхом Завете, мол, многоженство было позволено (следуют очевидные примеры), да и в Новом не то чтобы буквально запрещено, если разбираться: только епископ, по слову апостола, должен быть «одной жены муж». У набожного императора Валентиниана I якобы было две жены; был еще когда-то некий граф, получивший в Святой земле ложное известие о вдовстве и женившийся вторично — а потом получивший разрешение сохранить и новую супругу, и здравствующую старую. От этих анекдотов ландграф переходил к тщательно прикрытым угрозам. Лютер и его соратник Меланхтон, дескать, советовали Генриху VIII вторично жениться, не добиваясь развода — так пусть же войдут и в его, Филиппа, положение. А то ему останется только обратиться за помощью к императору (читай: вернуться со всеми своими землями и войсками в лоно Рима).

Лютеру и иже с ним пришлось юлить. Да, многоженство по немощи разрешалось праотцам Ветхого Завета, но норма брака — союз двоих, одного мужчины и одной женщины, ибо сказано: «и будут двое одна плоть»; к тому же, писали отцы Реформации, каков будет соблазн, если о двоеженстве ландграфа кто-нибудь прослышит — враги начнут сравнивать лютеран с турками, а простые верующие, не будь дураки, тоже захотят себе вторую жену, если первая станет дурно пахнуть. Но прелюбодействовать, впрочем, тоже не очень хорошо. Так уж и быть, ландграф Филипп, если вот прямо совсем невтерпеж — женись, что делать. Только, ради всего святого, тайно. Бог не выдаст, свинья не съест.

И Филипп весной 1540 года втихомолку справил свадьбу. Первая жена, Кристина Саксонская, дала свое согласие на второй брак мужа; ее многочисленные дети сохранили все династические права (среди их прямых потомков — и принцесса Алиса, ставшая императрицей Александрой Федоровной, и принц Филипп, ставший герцогом Эдинбургским и супругом Елизаветы II). Вторая жена, мелкая дворяночка Маргарете фон дер Заале, держалась скромно, в государственные дела не мешалась и вполне смиренно относилась к тому, что для всех она не законная жена, а наложница. А дети ее, соответственно, байстрюки.

Все бы хорошо, но через пару месяцев о брачной авантюре ландграфа все-таки стало известно решительно всем, и скандал поднялся такой, что небу жарко было. Филипп поначалу надеялся, что Лютер как-то его прикроет, хотя бы перед своими, но Лютер стал отпираться — и тогда разозленный ландграф уже всем и каждому был готов сообщить, что на двоеженство его благословил именно Лютер.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/006/KMO_121188_07460_1_t218_225926.jpg
«Маргарете фон дер Заале», копия c картины Ганса Брозамера, XVII век
Это очень повредило репутации Лютера и его дела, поскольку очень вписывалось в удобный для антипротестантской пропаганды ряд: ну как же, монах-расстрига, наплевавший на свои обеты, взявший в свою сальную постель монахиню и имеющий наглость называть это законным браком. Ну что он может посоветовать? Известно что: веруй во Христа и греши себе крепче, pecca fortiter. Двоеженство, говорите? Мы не удивлены.

Сложность в том, что Лютер, конечно, никаким либертином не был. И свое “pecca fortiter” он изрек отнюдь не за кружкой пива, обнимая ту самую экс-монахиню Катарину фон Бора. Это было риторическое восклицание, вырвавшееся посреди стройного и вполне благоговейного рассуждения о законе, праведности, грехе, смерти, благодати и крестной жертве, через веру в которую спасается грешник.

Это в Эдеме акт размножения был такой же приятной, грациозной и неукоризненной вещью, как тамошние же еда и питье. «Теперь же, увы, это наслаждение столь уродливое и пугающее, что врачи правомерно уподобляют его падучей болезни»,— согласитесь, для предполагаемого апологета плотской любви звучит порядком гадливо.

Другое дело, что Лютер не только оставлял человека наедине с терзаниями «Послания к римлянам» («грех стал весьма грешен посредством заповеди», «бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?», вот это вот все). Он пытался дать ему и положительный идеал, причем согласный с современными обстоятельствами, а не с условиями египетской пустыни первых веков монашества. В этом идеале брачная любовь (да, уродливая, да, зараженная грехом и смертью, как все земное) была уже не еле-еле терпимым злом, как у непримиримых аскетов. И не нижней грязноватой ступенькой на пути к занебесной Красоте, как у неоплатоников. Нет, это было абсолютно честное и достойное (и даже более достойное, чем вольное безбрачие) человеческое состояние.

Причем достойное само по себе, а не в многодельном контексте позднесредневекового благочестия с его душноватыми обрядовыми мелочами. Очевидно, в XVI веке это выглядело настолько революционно, что, казалось, следом должна была идти глобальная переустановка всех моральных и правовых скреп. Если не для всех — так хотя бы для ландграфов.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3213489
Почему увлечение восточным цветком чуть не привело Голландию к экономическому краху

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №5 от 17.02.2017, стр. 28
1601

Это чужестранное растение, знатным разнообразием цвета всем сведущим в травяной науке приятнейшее, в просторечии зовется tulipa, ученые же называют его lilionarcissus

«История весьма редких растений»
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/005/kluzius.jpg
Карл Клузий
Гуманист, полиглот, основатель современной ботаники и микологии, автор многочисленных книг, описывавших известные европейцам XVI века растения и грибы. Уроженец Арраса. Работал в Швейцарии, Германии, Фландрии, Австрии и Голландии. Помимо тюльпанов, способствовал введению в европейский садовый обиход целого ряда культур, включая картофель.

12 октября 1576 года в Регенсбурге умер император Максимилиан II. Вот только что собирался идти войной на Польшу, только что собирался провести через рейхстаг важный декрет о правах католиков и протестантов — и все, нет никакой войны и декрета нет тоже. Европа была скандализована: в первый и последний раз преемник Карла Великого жестом коснеющей руки прогнал от своего смертного одра католического священника с последним причастием. Чем подтвердил смутные слухи о том, что император-де склонялся к нововводным протестантским учениям.

Его сын и преемник, Рудольф II, воспитывался под присмотром мрачного испанского дядюшки — Филиппа II. Это потом Рудольф забросит всевозможные дела правления, включая религиозные, и погрузится в алхимию, астрологию и прочие отреченные науки, затворясь в пражском дворце. Пока что новый государь поступил так, как положено державному защитнику католического правоверия,— изгнал из Вены большую часть придворных, которые в смысле своей конфессиональной благонадежности были под подозрением.

Среди изгнанных был смотритель императорского сада Шарль де Л'Эклюз, которого мы знаем, в соответствии с привычками тогдашнего научного мира, под латинизированным именем — Carolus Clusius, Карл Клузий. На его венских грядках, которые он наверняка оставлял с сожалением, было много необычайного — благо поток экзотических растений из новооткрытых стран не иссякал. Во всяком случае, достаточно много, чтобы и не выделять специально из той ботанической кунсткамеры красивый цветок, вывезенный из Турции; ездивший к султану императорский посол де Бусбек утверждал, что называется он как-то вроде “tulipan”.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/005/KMO_154161_00313_1_t218_205217.jpg
Якоб де Монте. «Портрет Карла Клузия», 1585 год
Фото: University Library, Scaliger Institute

Клузий в конце концов перебрался в протестантскую Голландию, в Лейден, чтобы поднимать ботаническую науку в тамошнем университете. Помянутая наука в любом случае оказалась бы у него в долгу — он один из тех, кто заложил ее новоевропейские основы; если угодно, равноправный коллега Коперника, Тихо Браге и Кеплера в своей отрасли. Но случилось так, что именно вот этот турецкий цветок не без его участия произвел в Голландии такие потрясения, какие, кажется, ни одно произведение растительного мира не вызывало никогда.

Вообще, появление тюльпанов в Европе — целая серия исторических анекдотов, и один из них связан как раз с Нидерландами. Некий антверпенский купец, разбирая полученный из Константинополя товар, наткнулся на припрятанные между свертками восточных тканей мелкие коричневые луковицы. Купец этот, с ужасом пишет тот же Клузий в своей «Истории весьма редких растений» (“Rariorum plantarum historia”, 1601 год), часть луковиц использовал “vulgarium ceparum modo”, как обыкновеннейший лук — то есть пожарил и съел с маслом и уксусом. А часть посадил в огороде. В положенное время процветшие среди капусты и прочего овощного сброда тюльпаны увидал один из корреспондентов Клузия, который, что называется, просто мимо проходил,— и не мог не сообщить коллеге о таком происшествии.

Оттоманские садовники к тем временам вывели уже порядочное количество сортов тюльпанов, тот же Клузий пишет о трех десятках с лишним. Но постепенно охота за все новыми и все более необычными расцветками превратилась из маленького ученого чудачества в манию, охватившую всю Республику Соединенных провинций. Разумеется, подстегнули это помешательство именно наблюдения Клузия, исследовавшего странные и тогда еще малопонятные закономерности, из-за которых луковица гладкоцветного тюльпана на следующий год могла произвести уж настолько причудливо раскрашенный цветок, что только новорожденная барочная эстетика в своей тяге к удивительному могла эти протуберанцы на цветочных лепестках принять как нечто нормативно красивое.

В каком-нибудь 1619-м, через десять лет после смерти Клузия, тюльпаны были все еще утехой избранных: во-первых, перепачканных в садовой земле адептов ars botanica, ботанического искусства, а во-вторых — богатеев, которые готовы были за огромные деньги покупать луковицы особенно изысканных сортов. Десять лет спустя выращивание тюльпанов превратилось в популярное ремесло, процветавшее едва ли не в каждом голландском городе. Вскоре количество выращиваемых сортов достигало уже нескольких сотен. Луковицы каких-то из них были по карману и самому мелкому лавочнику, и мелкие лавочники этому были рады. Но были и такие тюльпаны, что стоили как целая ферма с хозяйством. И это совсем даже не предел: луковицы легендарного сорта Semper Augustus тогда было купить не намного проще, чем теперь какого-нибудь хотя бы условно подлинного Рафаэля.

Цены, однако, не стояли на месте и к 1637 году достигли совсем уж гомерических высот. В иных случаях звучала цена в 10 тыс. гульденов; есть современные прикидки насчет того, сколько это было на наши деньги, по многим причинам они вопиюще условны, но достаточно хотя бы представить себе горку из десяти тысяч монет, чтобы оценить сам масштаб происшествия.

Естественно, в этом буме участвовали не одни садоводы. Продавались и перепродавались уже не только сами луковицы, но и контракты на будущую поставку луковиц: иными словами, перед нами один из первых случаев фьючерсной торговли. Биржевой пузырь стремительно рос, но лопнул в начале 1637 года с еще более стремительными последствиями. И если, согласно ходовым представлениям, тюльпаномания действительно охватила почти все население страны, то можно себе представить, каков был пусть только психологический эффект — тем более что о подобных катастрофах этим людям и старожилы не могли рассказать, такое случилось впервые.
https://im2.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/005/KMO_121188_07446_1_t218_205217.jpg
Карл Клузий. Ботанический рисунок “Tulipa praecox” из трактата «Несколько редких растений», 1583 год
Фото: Wellcome Library, London. Wellcome Images

Рыночно-биржевую сторону всего этого странного морока мы можем себе представить неплохо, но не исчерпывающе. Собственно, даже не до конца понятно, был ли крах «тюльпаномании» прямо-таки катастрофой — или моралистские памфлеты все же преувеличивали градус и цветочного безумия, и последовавшего за ним бедствия. Оно бы и ладно, но хочется понять, откуда все взялось (помимо клузиевой науки, разумеется): почему тюльпаны, почему в Голландии, почему такой раж.

Да, Голландия страшно разбогатела: как только свернулась национально-освободительная борьба и как только отпала — хотя бы временно — необходимость содержать громадные армию и флот, местная, как выражался Пестель, «аристокрация богатств» пошла в гору. Да, протестантизм в его реформатском изводе именно в Голландии дал такие всходы, которые удобнее всего вписываются в приснопамятную концепцию Макса Вебера. Верили люди в абсолютное предопределение одних к вечной погибели, других к райской славе (с условием, что личная воля ничего в этом раскладе не меняет)? Да, верили. Собирали себе сокровища на земле? Да, собирали, и с искренне благочестивой миной. Это не совсем тот кальвинизм, что был в Женеве при Кальвине,— ригористический и грозный, как полки со знаменами. Голландская религиозность времен золотого века больше всего напоминает прустовскую Франсуазу, которая «стала требовать от добродетели некоторого комфорта и находить в богатстве нечто назидательное».

Но тогда отчего именно эти цветки, точнее, луковицы, которые можно и съесть vulgarium ceparum modo? Отчего не японский фарфор? Не ланкийские смарагды? Не ормузский жемчуг?

Наверное, это именно попытка найти назидательный род богатства. «Регенты» Гааги, Утрехта или Амстердама иногда были куда состоятельнее каких-нибудь итальянских маркизов. Но те спокойно отдавали годовой доход ради того, чтобы блеснуть при дворе бриллиантовыми пряжками, шитыми золотом камзолами и так далее. А голландская публика степенно одевалась в черное и паковала жен в глухие платья и чепцы.

Отсюда, очевидно, и тюльпаномания. Ведь все-таки не золото, из которого отлили известного тельца, и не серебро, помрачившее Иуду, а цветок, просто и благочестиво растущий из праха земного. К тому же звавшийся “lilionarcissus” — а тут и «нарцисс Саронский, лилия долин» из «Песни песней», и евангельские лилии, превосходящие Соломона во всей его славе. А заодно, конечно, еще и сентенция о том, что «человек — как трава, как цвет полевой, так отцветет». Биржа биржей, маммона маммоной, но само напоминание о том, насколько тщетны все земные дороговизны, может, оказывается, стоить очень дорого.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3207343
Почему даже вынужденная веротерпимость оказалась жизнеспособной

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №4 от 10.02.2017, стр. 30
1555
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/004/karl.jpg
Карл V
Ради христианского дела я готов пожертвовать своими королевствами и владениями, своими друзьями, своим телом, своею кровью и своею душою

Император Священной Римской империи в 1519-1556, один из самых влиятельных правителей XVI столетия. Стал первым из Габсбургов, объединившим под своей короной огромные наследственные владения в Центральной Европе, Испании, Италии, Нидерландах и Новом Свете. После его отречения династия разделилась на две ветви, испанскую и австрийскую.

«Мы верим, все пойдет на лад, // не знает рыцарь Карл преград, // за дело он возьмется». Так распевали на улицах германских столиц и столичек в 1519 году, когда семеро курфюрстов, подкупленных золотом «аугсбургских Медичи» банкиров Фуггеров, избрали на престол Священной Римской империи Карла Габсбургского.

«Рыцарь Карл», Ritter Karl, родился вообще-то во Фландрии, говорить предпочитал по-французски и к моменту избрания был королем Испании и ее владений за океаном. Ему принадлежала примерно половина территории на пространстве от Дуная и Одера до Тахо и Гвадалквивира, а его официальный титул перечислял тридцать королевских корон. Немцы все равно радовались, потому что конкурентом Карла на выборах был французский бабник Франциск I, а новоизбранный государь, несмотря на бургундскую бабушку и испанскую матушку, по отцу-то был свой, фон Габсбург, и нижняя губа у него была прямо как у дедушки, императора Максимилиана I.

За дело Карл, положим, действительно взялся. Но только ему совершенно не улыбалось сводить это дело императора, номинально главного монарха всего крещеного мира, к обязанностям и возможностям правителя одной только Германии. Ему мечталось о мировой сверхдержаве, о непревзойденном блеске императорского венца, о славе нового Августа и нового Траяна, владыки уже не той античной ойкумены, лепящейся к берегам Средиземного моря, но вселенной эпохи Великих географических открытий.

С этими видами он боролся с Франциском I за Италию (удачно). Воевал с турками, именно в это время бравшими все новые рубежи в Европе (малоудачно, но дерзко). На таком фоне в управлении какой-то Германией, казалось бы, действительно можно было бы не знать преград. И все же главной преградой для него стали именно германские дела — дело Лютера и поднявшаяся вслед за ним религиозно-политическая смута.

Карл был реалистом, папский суверенитет в церковных вопросах не был для него уж такой святыней, которой и пальцем нельзя коснуться. Во время нескольких рейхстагов, собиравшихся в связи с нестроениями в империи, он действовал по обстоятельствам: где-то уступал курии, где-то венценосным защитникам Лютера. Строго говоря, были моменты, когда ему ничего не стоило своей личной властью хотя бы арестовать смутьяна — но он этого не сделал, ограничился трескучими угрозами. Император и августинец-расстрига соперничали до самой смерти Лютера в 1546 году. Но соперничали, пожалуй, именно что по-рыцарски.
https://im0.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/004/KMO_121188_07359_1_t218_173509.jpg
Лукас Кранах Старший. «Портрет Карла V», 1533 год
Фото: Lucas Cranach the Elder

Поддерживавшие Лютера немецкие князья — те не всегда дотягивались до этой планки. Отвлекаясь на бесконечные войны с ними, Карл в конце-то концов к 1547 году победил. И попробовал навязать супостатам хотя бы временное конфессиональное перемирие в ожидании решений собравшегося в Триденте (нынешнем Тренто) Вселенского собора, который-де всех рассудит. Но князья опять взялись за оружие. Всеевропейское могущество императора тем временем все больше напоминало тришкин кафтан. Усталый кесарь, потерявший надежду на то, что хотя бы на религиозном фронте его проблемы решит церковный собор, начал склоняться к компромиссу.

25 сентября 1555 года собравшийся в Аугсбурге рейхстаг наконец помирил католиков и лютеран. Cuius regio, провозгласил рейхстаг, eius religio: чья власть — того и вера. То есть единой нормативной веры не стало — и в любом из сотен входивших в империю малых, крохотных и микроскопических государств вассалы императора могли по своему вкусу выбрать хоть веру римскую, хоть веру лютерову. (Набиравшему силу кальвинистскому исповеданию, правда, пришлось подождать еще несколько десятилетий, пока и их не присоединили к этому благорастворению воздухов.)

Через месяц после этого величавого события «рыцарь Карл», превратившийся к своим 55 годам в измученного подагрой и невралгиями старика, сказал свое «я устал, я ухожу». Держава, над которой не заходило солнце, распалась. Отрекшийся владыка мира затворился в монастыре, империя перешла его брату Фердинанду I, Испания — его сыну Филиппу II (который еще изрядно потрудится для того, чтобы стать для протестантского сознания адским жупелом).

Традиционная историография на итоги Аугсбургского рейхстага обычно смотрела с миной дежурно вежливой, но все равно кислой. Ей не угодишь. Что договорились — молодцы, конечно, но только ведь реакционные католические феодалы остались при своих, условно прогрессивные протестантские феодалы радостно сохранили секуляризованные церковные земли, а лоскутное одеяло империи так и осталось лоскутным. Даже и надежды не осталось на то, что когда-нибудь под сильной центральной властью все эти пестрые лоскуты как-то друг ко другу прилиняются, что ли. Если бы Карл по какому-то невероятному стечению обстоятельств — ну турки бы внезапно самоликвидировались, например,— сколотил общеевропейский крестовый поход и вырезал бы протестантов, как когда-то вырезали альбигойцев,— было бы нехорошо. Если бы выкрутил руки главарям соперничающих партий (тоже небывальщина, конечно), так что лютеране и католики-ортодоксы слились бы в унии и стали бы мирно пастись, как волк и агнец у пророка Исайи,— тоже было бы нехорошо: нечего, мол, даже таким вегетарианским образом давать поблажку Риму. Император не сделал ни того ни другого, занимался своими собственными политическими прожектами, но вышло все равно нехорошо, потому что Германия оказалась разобщенной,— ни вам единого рынка, ни единого гражданского общества. Да и взорвался же в 1618 году этот общегосударственный компромисс, и еще с каким грохотом.
https://im1.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/004/KMO_148127_00547_1_t218_173528.jpg
А. Херренайзен. «Аугсбургский рейхстаг 1530 года», 1601 год (курфюрст Иоанн Фридрих Саксонский передает императору Карлу V «Аугсбургское исповедание», первый кодекс лютеранства)
Фото: Retzlaff/ullstein bild via Getty Images

Давайте, однако, отложим политэкономию и посмотрим на это по-человечески. Шестьдесят с лишним лет в центре Европы был мир. Во Франции мрак кромешный, 36 лет гражданской войны, несколько миллионов жертв, гугеноты режут католиков в день св. Михаила (1567), католики режут гугенотов в ночь св. Варфоломея (1572). В Нидерландах лютует герцог Альба, Испания снаряжает против Англии Великую армаду, в самой Англии исправно шлют на эшафот то католиков, то чересчур рьяных протестантов, тоже несогласных с государственной церковью. А в Германии мир. Хромоватый, конечно, но все равно из тех, что лучше доброй ссоры.

За последние десятилетия ученые раскопали массу как-то обезоруживающе трогательных ситуаций, к которым этот мирный посыл приводил в иных немецких областях на низовом уровне. Крестьяне, которые на всякий случай принимали предсмертное причастие сразу у двух священников, католического и протестантского. Священники, которые в разные часы и дни служили для двух спокойно уживающихся общин обедню то по одному, то по другому обряду. Лютеранские пасторы, которые присягали на верность Евангелию перед деканами католического собора. Женский монастырь, где под одной крышей обитали равночисленные сестричества католичек, лютеранок и кальвинисток (аббатису выбирали по очереди из каждой общины). Бывает толерантность как красивая буква закона — и бывает толерантность как доброе, пусть и наивное расположение сердца.

Но если вычеркнуть и это «ми-ми-ми», и всевозможное самоуправство имперских князей, формально главных бенефициаров Аугсбургского мира, то все равно останется важное содержание, горсть принципов, которые прошли через топку Тридцатилетней войны и Вестфальским миром были только уточнены и подтверждены.

И на которых, собственно, цивилизация с тех пор и старается стоять. Государство впервые за всю послеримскую историю по всей форме признало, что невольник — не богомольник, что разные исповедания не просто терпимы и даже не просто охраняемы законом, но равноправны. И что даже если у подданного возникает на религиозной почве конфликт с непосредственным сувереном, то свобода и имущество этого подданного защищены общегосударственным правосудием. Каким-то, как у Хармса, неизвестным для рыцаря Карла и для уличных певунов образом — но все и в самом деле неторопливо пошло на лад.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3202012
Почему из религиозного террора возникли современные конституции

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №3 от 03.02.2017, стр. 14
1610
https://im.kommersant.ru/ISSUES.PHOTO/WEEKEND/2017/003/revalyak.jpg
Франсуа Равальяк
Возымел волю исполнить свое намерение и убить Короля ибо Король собирался двинуться войною на Папу и перенести Святой престол в Париж

Школьный учитель из Ангулема Франсуа Равальяк, приблизительно 32-х лет, после двух недель допросов и пыток был четвертован на Гревской площади.

Короля предупреждали: два десятка покушений — не шутки, надо бы осторожнее. Королю предлагали ездить если не в глухой колымаге с маленькими окошками, так хотя бы в новоизобретенной карете с толстенными венецианскими стеклами: покойно, светло, все видно. Но король знай отмахивался. В тот майский день он выехал из Лувра в легкой повозке, почти совсем открытой — верх на четырех столбиках да занавеси.

По дороге в Арсенал застряли на улице Фероннери, там столкнулись телеги. Свита спешилась и начала расталкивать зевак; король отдернул занавеску, выглянул. В этот момент некто высокий и огненно-рыжий («как Иуда», с омерзением добавляли потом рассказчики) подбежал к повозке, вскочил на спицу колеса и ударил короля кухонным ножом. Как бывает, на несколько секунд все оцепенели от неожиданности. Король успел успокоительно прохрипеть “c’est rien”, «это ничего», но за первым неловким ударом последовал второй. Через считаные минуты Генрих IV, король Франции и Наварры, испустил дух.

Убийцу звали Франсуа Равальяк. Мрачно-торжественные протоколы допросов, потянувшихся за событием 14 мая 1610 года, свидетельствуют, что следователи пытались разглядеть за поступком Равальяка заговор. Но тот, несмотря на пытки, повторял, что это было его единоличное деяние, что так он, как ему представлялось, исполнял Божью волю, что иначе бы король пошел войной на папу, а гугеноты вырезали бы католиков. С тем он в нечеловеческих муках (правосудие проявило изрядную изобретательность) и умер на Гревской площади.
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/003/KMO_121188_07357_1_t218_202732.jpg
Это было уже второе за четверть века убийство французского короля: последнего Валуа, Генриха III, в 1589 году зарезал юный доминиканец по имени Жак Клеман. Как и тогда, общество незамедлительно стало судить и рядить о том, кому цареубийство было выгодно. Никаких прямых свидетельств того, что за Равальяком (судя по его рассказам об апокалиптических видениях, фанатиком, едва психически сохранным) стояли некие кукловоды, не обнаружено до сих пор. И тем не менее до сих пор выдвигаются версии о том, что это был католический комплот против мирволившего по старой памяти протестантам «доброго короля Анри». И что не обошлось тут без иезуитов, которые, уж конечно, записные любители темных дел.

Общество Иисуса, когда облыжно, а когда и с основаниями, столько раз подозревали в злоумышлениях против правителей, что и не сосчитать. Кажется, последний раз это было — в порядке уже слегка экзотического предположения — после смерти Абрахама Линкольна. Но в первые полтора столетия после Реформации, когда религиозное противостояние доводило взаимную ненависть между как вероисповеданиями, так и целыми государствами до кровавого амока, подозрений было куда больше. Даже и в научной литературе можно встретить уверенную констатацию: иезуиты не стеснялись, открыто провозглашали, что монарха — пусть формально законного, но зловерного — можно и должно умертвить. Раз уж так часто смена религии в государстве упиралась в личный выбор правителя, то нет монарха — нет проблемы. Тут даже есть на что сослаться. Действительно, испанский иезуит Хуан де Мариана в своем трактате “De rege et regis institutione” («О короле и установлении королевской власти», 1599) писал черным по белому: в качестве крайней меры подданный имеет право убить правителя. И репутация у де Марианы была соответствующая: после убийства Генриха IV его сочинения запрещали в самых разнообразных инстанциях, включая официальный Рим с его «Индексом запрещенных книг», и жгли их на площадях. Чтобы тираноборцам было неповадно.

Стоит ли представлять де Мариану главным идеологом политического террора, зловещим пауком, плетущим в чаду инквизиционных костров сети католического джихада? Нет, не стоит. По всей видимости, это был божий одуванчик, кабинетный схоласт, изучавший в келейной тиши историю и моральную природу общественных явлений (денежное обращение, например) — с небезынтересными поныне результатами и совсем без рабского почтения к политике родного ордена. Книга «О короле…» вообще-то написана для наставления не террористов вроде Равальяка. Они, конечно, знали ее тезисы хотя бы понаслышке, не могли не знать, слишком много было шума. Но де Мариана адресовал свой трактат королю Филиппу III — ну, как очередное «зерцало доброго правителя». Это во-первых.

Во-вторых, утонченную и фундированную теорию цареубийства можно найти не только у тогдашних католиков. Еще прежде де Марианы тему и на ученый, и на публицистический лад развивали протестанты — например, Теодор Беза, библеист и проповедник, питомец Жана Кальвина, свидетель и пламенный участник религиозных войн во Франции в их начале. Или Филипп Дюплесси-Морне, публицист, дипломат, богослов. Идеи сопротивлявшихся королевской власти французских гугенотов, прозванных «монархомахами» («монархоборцами»), еще долго будоражили радикальные протестантские круги; в сущности, что известное по «Трем мушкетерам» убийство всесильного временщика герцога Бэкингема, что смерть на плахе Карла I — отзвуки их памфлетов.

Данте пришлось сделать вмерзшего в адский лед Сатану трехглавым, чтобы обречь на муки в его челюстях не только Иуду, но и еще двух грешников. И, как известно, это не звероподобные итальянские тираны, не Аттила, не Магомет, а убийцы Юлия Цезаря — Брут и Кассий. И средневековая, и раннеренессансная теория общественных отношений чаще всего исходила из того, что правитель, уж какой есть,— воплощение закона, олицетворение упорядоченности мироздания. Можно его, так уж и быть, порицать, в крайнем случае от него можно сбежать. Но убить его, да еще мнить себя при этом не коварным злодеем (таких-то, конечно, были мириады), а совершителем правосудного деяния — как можно?
https://im.kommersant.ru/Issues.photo/WEEKEND/2017/003/KMO_121188_07356_1_t218_201657.jpg
Мемориальная табличка: «Здесь 14 мая 1610 года Король Генрих IV был убит Равальяком»
После Реформации оказалось, что можно. Только не ради анархии и не ради личных амбиций. У монархомахов и с протестантской, и с католической стороны на самом деле получалось, что конфессиональная принадлежность правителя не зовет сама по себе к отмщению. Тот, на кого можно поднять оружие,— это тиран. А тиран, если как следует вчитаться в того же падре де Мариану,— это тот, кто беззаконно отнимает у людей собственность, изгоняет лучших, не желает слушать мудрых советов, лишает людей свободы слова и собраний, безнравственно тратит государственные финансы. И обременяет народ податями без его согласия. Иными словами, есть ужасные дела давно минувших дней — зверские убийства, предотвращенные или нет, правомерные или нет (Генрих Наваррский уж верно не выглядит извергом рода человеческого), кровавые брызги, застенки, вопли жертв на эшафоте. И есть как будто бы в другой вселенной прописанная стерильная конституционная рутина. Но на самом-то деле разве большое расстояние между точкой А и точкой В? Ну шаг. В масштабе 500 лет уж точно.

Все это направление мысли, побудившее Равальяка взяться за нож в видах защиты истинной веры, старалось опираться на старые, освященные традицией максимы из Писания, истории, обычного права. Но привело к таким вещам, которые были против всех обычаев. Исчез мистический блеск вокруг самого звания монарха, мерилом легитимности власти стало, вместо правильно совершенного венчания на царство, благо народа и государства. Через несколько десятилетий идеи монархомахов и особенно де Марианы можно различить в строках «Левиафана» Гоббса, еще позже у Локка, ну а в следующем столетии, конечно, у Руссо в “Du contrat social”. Хотя ни штурмовавшие Бастилию буржуа, ни американцы 1773 года, скандировавшие “no taxation without representation”, небось, и не помнили, что их лозунги можно возвести к самым черным временам религиозной вражды.