*110. Перевоспитание Левиафана

[Друг истины и Платона]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1333675/dogovor_s_leviafanom
http://www.vedomosti.ru/img/newsline/2011/08/05/1333675_news_pic.png
Vedomosti.ru

05.08.2011, 00:21

Когда-то люди не знали забот ни о чем совместном. Они жили небольшими группами, охотились, собирали плоды, кочевали, но вдруг что-то заставило их остановиться, собраться в большие сообщества и в конце концов «своим искусством создать себе великого Левиафана, который называется Республикой или Государством». Причины и результаты превращения человека из «дикаря» в цивилизованное «общественное животное» веками занимали мыслителей. Одним из способов думать об этом превращении стала идея общественного договора: представление о том, что когда-то в прошлом люди договорились между собой жить не так, как прежде. В том, как этот воображаемый договор мог быть заключен, впрочем, были большие несогласия.

Первым пунктом расхождения во мнениях было доисторическое, «естественное» состояние человечества: было ли оно райским или ужасным. Для Томаса Гоббса первобытное состояние было чудовищным, оно было войной всех против всех, потому что такова природа человека: «Мы находим в природе человека три основные причины войны: во-первых, соперничество; во-вторых, недоверие; в-третьих, жажду славы». В этой ежедневной войне человека сопровождает вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти. Жизнь его «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна». Выход один, уверен Гоббс: все люди одновременно должны отказаться от права делать что угодно и передать одному избранному лицу право управлять собой. Так рождается Левиафан, искусственное существо, государство, «единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты».

Для жившего более чем сто лет спустя Жан-Жака Руссо первобытная жизнь была, наоборот, идеалом, который человечеством давно утрачен: «Пример дикарей, кажется, доказывает, что человеческий род был создан для того, чтобы оставаться таким вечно <...> и все его дальнейшее развитие представляет собой по видимости шаги к совершенствованию индивидуума, а на деле — к одряхлению рода». В развитии, в переходе от естественного состояния к общественному Руссо видит регресс. Законы в его понимании — это путы, наложенные богатыми на бедных: «Они навсегда установили закон собственности и неравенства, превратили ловкую узурпацию в незыблемое право». Спасение — в новом договоре, в таком, который все общее поставит над всем частным: «Каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каждый член ассоциации превращается в нераздельную часть целого».

Еще одна знаменитая версия появления общественного договора принадлежит Джону Локку, жившему позже Гоббса, но раньше Руссо. Локк рассуждал примерно так: у естественного человека было все, а пользоваться этим всем ему было небезопасно — другой претендент на ту же вещь мог оказаться сильнее. И поэтому было решено, что лучше ограничить это всеобщее равенство границами — изгородями и правилами. Люди готовы отказаться от первобытной свободы, чтобы «объединиться ради взаимного сохранения своих жизней, свобод и владений, что я называю общим именем «собственность», пишет Локк: «Поэтому-то великой и главной целью объединения людей в государства и передачи ими себя под власть правительства является сохранение их собственности». Итак, собственность для Локка — не только материальное владение, а «жизнь, свобода и владение».

Как мы видим, все это умозрительные конструкции, не договоры, подписанные кем-то в действительности. Это оптика, придуманная для того, чтобы взглянуть на общественные отношения с высоты — взять картинку общим планом. Впрочем, характер оптики даже у этих трех мыслителей (а ими тема, конечно, не исчерпывается) был настолько разный, что и выводы, сделанные их последователями, оказывались разными, иногда противоположными. Локк закреплял в своих выводах события уже случившейся в Англии Славной революции, а Руссо предвосхищал революцию во Франции. Все-таки именно он счел, что действие договора народ может прервать и пойти на смену режима. «Я с трудом мог бы назвать имя хоть одного революционера, который не был бы захвачен этими разрушительными теоремами. “Общественный договор” был Кораном будущих ораторов 1789-го, якобинцев 1790-го, республиканцев 1791-го и бешеных самых неистовых», — писал современник событий Малле дю Пан.

Локк считал собственность основой благосостояния и безопасности, Руссо — причиной деградации общества, и это расхождение стало одним из оснований долгого и кровавого противостояния правой и левой идей. Если сильно огрубить, то можно сказать, что договор Гоббса был монархическим, локковский — буржуазно-республиканским, а договор Руссо — социалистическим. Если огрубить еще сильнее, то выяснится, что из Локка выросло государство, объединившее североамериканские штаты, а из Руссо — Советский Союз.

Но было во всех трех взглядах и нечто общее — «дух просвещения», то, что делало описанную дискуссию общеевропейской. Есть мыслители, считающие, что дух просвещения растворился, как только прекратилось противостояние капиталистического Запада и социалистического СССР (см. книгу Джона Грея «Поминки по просвещению»). Мы живем в другую эпоху, но я не верю, что в силу смены эпох власть вдруг стала частью природы, чем-то данным нам при рождении. Не с ней мы вышли из леса, спустились с гор, перешли к оседлой жизни и построили общественную жизнь. Человек уже владеет самим собой и плодами своего труда до появления Левиафана на свет. Суть договора в том, что «мы, нижеподписавшиеся», договорились между собой о том, как жить. Результатом этого оказывается готовность подчиниться правилам, т. е., говоря языком ХХ века, институты: «Институты — правила игры в обществе, точнее, установленные людьми ограничения, которые определяют взаимодействие между ними» (Дуглас Норт). Договариваются люди между собой, а не человек и «власть».

Тему общественного договора в наш современный российский словарь ввел Александр Аузан, и это блестящая идея, которая должна была бы напомнить нам о наших общих с европейцами корнях. Речь идет о понимании отношений между человеком, другим человеком и государством, а не об отношениях француза, англичанина или чеха с их королями. Во всех этих историях есть частное, национальное, но есть и общее, европейское. В том, что касается философских основ отношения к общественному устройству, мы вполне можем считать себя европейцами — пусть и особенными. Если говорить об альтернативах революциям, с помощью которых договоры разрывались во многих странах, то это попытки реальных (не умозрительных) соглашений по образцу голландского трехстороннего договора между промышленностью, профсоюзами и государством. Наш путь к «современности» (modernity) был не таким продуманным. Опыт советского периода в истории России — это, пожалуй, пример преступного размена: прорыв в современность ценой уничтожения крестьянства, сельского хозяйства и всего образованного класса. В прошлом у России немало периодов прострации и разочарования в попытках угомонить созданное своими же руками чудище, которое больше похоже не на библейского Левиафана, а на Таракана из стихотворения Корнея Чуковского («Покорилися звери усатому. (Чтоб ему провалиться проклятому!) А он между ними похаживает, золоченое брюхо поглаживает»).

Но это не значит, что так будет всегда. Власть — это плод нашего соглашения, а не языческое божество, требующее принесения жертв. Общественный договор — это не договор с Левиафаном (Тараканом), а дискуссия о том, каким Левиафан должен быть. Такая дискуссия может быть долгой, это не вопрос пяти или десяти лет. И разговор этот не должен сбиваться на торг по образцу «лояльность в обмен на стабильность». В таком торге мы не раз проигрывали. Неудачи такого рода свойственны не только российскому обществу — посмотрите на ситуацию с «пекинским консенсусом» (см. колонку на этой странице) — это тот же размен ценностей и прав на страсть к материальному процветанию. И этот размен неустойчив. А мы ведь начали путь к общественной модернизации раньше, чем Китай.

Статья продолжает цикл «Пермский договор», посвященный выработке нового общественного договора. Цикл подготовлен совместно с Пермским экономическим форумом. Статьи выходят по пятницам.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1355034/zadacha_novogo_pokoleniya
Vedomosti.ru

02.09.2011, 00:41

Владимир Южаков в очень важной статье («Ведомости» от 22.08.2011) указал на то, что он называет низкой «капитализацией поколений». Действительно, в России так мало собственности, что отцам часто нечего передать детям. Еще важнее то, что собственность — это база для независимости человека в обществе. Южаков уверен, что новая волна приватизации поможет создать такую базу и «капитализирует» ныне живущее российское поколение.

Но вопрос не будет решен, даже если реализовать самую честную на свете схему распределения акций. Потому что и для капитализации, и вообще для достойной жизни нужна не столько собственность, пусть самая дорогая, сколько право собственности. Право — это институт. Чтобы право было правом, нужна честная полиция и вся цепочка правоохранения от участкового до судов. Появление собственности у большого числа людей означает споры, а для разрешения споров нужен суд, который ни одна из сторон не может купить. Иначе право собственности не имеет смысла. Какой бы красивой ни была бумага о праве собственности.

Но сам вопрос, несмотря на сложность решения, никуда не денется. Российская Федерация является правопреемником того государства, которое весь ХХ век отбирало у всех и каждого все, что можно и нельзя было взять. Мы будем продолжать жить в тени гигантского знака вопроса: кто и как воздаст обществу должное?

В принципе это возможно, но для успеха требуется переустройство сразу всего государственного механизма. «Капитализировать» поколение, приложив к этому все политические усилия, можно. Между прочим, это было бы продолжением дела, начатого Петром Столыпиным, который думал создать в России массовый слой собственников и которого очень уважает нынешний премьер-министр Путин.

Представим, что задачу действительно можно решить. Допустим, все необходимые усилия будут предприняты. Личный состав правоохранительной системы будет сменен, судьи набраны новые, позорные «экономические» и «экстремистские» статьи убраны из УК, и проведены еще тысячи других необходимых действий. Собственность распределена.

Тем самым нынешняя элита поделится с обществом своей властью-собственностью. Более того, власть и собственность в результате всех перечисленных действий неизбежно будут разделены на два компонента. Это произойдет в силу независимости суда: властитель не сможет по своему произволу отнять собственность у ее законного обладателя. И мы получим «капитализированное поколение», которое будет реально существующим обществом, состоящим из граждан, у которых есть реальные интересы и институты защиты их прав.

Люди, представляющие российское государство сегодня, наверное, понимают и величие задачи, и последствия ее решения. Последствием будет то, что они перестанут быть властью в нынешнем русском смысле. Но, наверное, они понимают и то, что если не они сейчас займутся нашим большим вопросом, то займутся когда-нибудь другие. Потому что, как мы понимаем, правительства и элиты могут меняться, а вопрос так и будет стоять над страной, пока не будет решен.

Автор — редактор отдела «Комментарии»



Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1355034/zadacha_novogo_pokoleniya#ixzz1Wny9ojTr

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1367079/kogda_prosnutsya_spyaschie
Vedomosti.ru

16.09.2011, 00:27

Вот организация, которая за большие деньги составляет списки желающих войти в так называемые законодательные собрания или парламенты. Руководитель такой организации, торгующей креслами в парламенте, регулярно ходит на совещания к куратору, сверяет получающийся у него список и получает указания. Что это за организация? Мебельный магазин? Тюремный инвестиционный клуб? Нет, это «политическая партия».

В России еще много учреждений, которые, так сказать, не соответствуют вывеске. В суде не судят, на выборах не выбирают, в телевизионных средствах массовой информации не информируют. Живя в России, незаметно для себя становишься глубоким скептиком. Идешь по улице и не знаешь, настоящие вокруг люди и дома или нет. Во всем хочется сомневаться. В частности в том, могут ли «спящие институты» — суды, полиция, партии — проснуться и стать настоящими.

История с Михаилом Прохоровым как раз иллюстрация того, как трудно перейти из одного состояния в другое. Прохоров начинал играть в «мебельный магазин», а потом попробовал поиграть в «политическую партию». Кураторы тут же сорвали стоп-кран. Что именно произошло между Прохоровым и кураторами, не так важно. Важно, что конфликт вызван попыткой превратить псевдопартию в партию, т. е. попыткой сделать нечто фальшивое чем-то более настоящим. А этого власть потерпеть не может. Крайне удивительно слышать от Прохорова, что он теперь будет звонить Медведеву и Путину и жаловаться на Суркова. Сурков — всего лишь сотрудник президента и премьера по особым поручениям. Ни одной секунды нельзя верить, что подобные операции совершаются без кивка с их стороны. Эту ошибку совершали старые большевики, которых в 1930-е гг. обвиняли в шпионаже в пользу Японии и Гавайев. Они были уверены, что товарищ Сталин не потерпит подобного бреда — нужно только все ему рассказать. И они рассказывали. Письма вождю, полные историй о чудовищной жестокости и несправедливости, и сейчас больно читать.

Конфликт с первыми лицами — это неприятно, поэтому хочется пожелать Михаилу Прохорову стойкости. Но стоит отметить возможный позитивный исход этой истории для политического процесса в стране. Сама жизнь выталкивает Прохорова из сферы фальшивых сущностей. Именно теперь, выпав из псевдопартии, он может, если захочет, стать политиком без кавычек. У него теперь больше капитала доверия, так что общественное движение, о котором он говорит, может и получиться. Я не знаю, зачем это Суркову и другим политическим менеджерам, но они своими руками толкают вполне системного игрока в область настоящей политики. И теперь только от Прохорова зависит, как распорядиться этим шансом.

Возможно ли превращение спящих институтов в реальные — большой вопрос. Все-таки у симулякров очень много властных сторонников, жизненно заинтересованных в их существовании, ведь на них зарабатываются большие деньги. Все так называемые суды и партии, т. е. неработающие, спящие институты, — это агенты по обогащению мастеров ручного управления. Работающие институты, институты без кавычек — т. е. суд, который судит, парламент, который открыто говорит, — воспринимаются «управляющими» как опасность. Но только настоящие институты нужны для развития общества и роста экономики — таков опыт, такова история. Спящие институты нужно разбудить, а без конфликтов пробуждение, вероятно, не происходит.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1392519/nashe_anarhicheskoe_buduschee
Vedomosti.ru

14.10.2011, 00:43

За растущим увеличением расходов на оборону и военные технологии, за словами о том, что Россия — не «банановая республика», стоит определенный набор ценностей. Это тоска по железу, ракетам, машинам, реальному производству и технологическим прорывам. «Перевооружение армии будет способствовать не только решению основной задачи, но и повышению общего технологического уровня российского производства в реальном секторе экономики», — говорит Путин.

Это правильные государственные ценности. И можно убедиться, что не только в России есть эта тоска. «Сегодня манхэттенский проект не был бы даже начат… Я не знаю ни одного политика — демократа или республиканца, — который готов был бы пойти на серьезные сокращения социальных расходов, чтобы высвободить деньги на большие инженерные проекты… Человек добрался до Луны в 1969 г. и тогда же случился фестиваль в Вудстоке. Вот тогда хиппи захватили страну и война за прогресс была проиграна».

И это не какой-нибудь 80-летний ретроград. Эта ностальгия по железной руке прогресса исходит из самого инновационного сердца Кремниевой долины. Автор — 43-летний Питер Тиль, основатель PayPal, владелец серьезной доли в Facebook, венчурный инвестор. Статья называется «Конец будущего» (журнал National Review, от 3.10.2011). Нет в США политика, способного вернуть будущее. Зато у нас, в России, есть. В проекте российского бюджета ясно прочитывается рост военно-технологической части и сжатие федеральных обязательств по образованию и здравоохранению.

Попробуем представить, возможно ли возвращение будущего в таком смысле? Можно ли воплотить мечту о промышленном и технологическом возрождении. В государствах, которыми управляют инженеры будущего, людей расставляют по заводам, по участкам, рассаживают по одинаковым квартирам. Им дают задания и требуют исполнения. Их «строят» во всех смыслах, в том числе и в буквальном, в армии. Так было в СССР и США, в Китае сегодня. Для жизни ради будущего, для прорывных свершений нужен аскетизм и бескомпромиссное лидерство. И дело не в том, что лидеров таких нет, а в том, что убедить людей, давно отвыкших строиться, снова стать в строй, да еще без угрозы, без холодной войны, уже не удастся. Страх пропал, и само собой вместо будущего выбралось настоящее. С крахом СССР действительно растворился образ будущего — такой, ради которого не жалко было бы идти на жертвы. Причем исчезли и коммунистический рай, и капиталистический.

Великие проекты возможны, наверное, только при упомянутой Тилем готовности государства начать экономить на людях. Какое государство это может? Китайское может: большие инженерные проекты сейчас делаются там. Там сейчас разворачивают реки и строят новые миллионные города. Это возможно, потому что миллионы людей все еще переходят от сельской жизни к городской и готовы работать много и дешево, как когда-то было в СССР. Но даже в Китае политики говорят о стратегии движения к социальному государству.

Государства развитого мира потеряли в инженерно-индустриальном лидерстве, но приобрели в социальности и гуманности. Исторический выбор сделан: сытое настоящее вместо будущего из фантастических романов. Сейчас очевидно, впрочем, что и настоящее в США и Европе становится менее сытым.

Будущее давно заброшено. Но это не значит, что его больше нет. Нет «инженерного» будущего. Нарисовать будущее в форме футуристических городов, космических лифтов и машин действительно больше не получается. Это была игра ХХ в. Тогда по обе стороны железного занавеса умели собирать волю в кулак в экономике и политике. Хотя, если критически проанализировать успехи плановиков, мы увидим, как мало в реальности было воплощено из того, что было нарисовано. Инженерное представление о будущем ушло. Будущее теперь человеческое, или органическое. Выбор сделан, только не до конца последовательно. Отсюда и рецидивы инженерного подхода. Нужно лишь понять, что его не вернуть. Возможно, в этом выражается окончание эпохи просвещения. Эпохи знания. Наступила эпоха незнания.

Но это не страшно: развитие возможно и без единого центра «знания». Оно в людях. Каждый человек — это и есть росток будущего. В него и нужно вкладывать, но речь не о предвыборном повышении зарплат. Вкладывать — значит давать доступ к знаниям, умениям. Облегчать передвижение, построив дороги, укреплять здоровье, стимулируя строительство спортивных центров. Поощрять все, что помогает каждому человеку воплотить свои потенциальные возможности. Реализованный человек — это более весомая прибавка к будущему (и к ВВП), чем из-под палки сделанная в шарашке новая ракета. Настоящая экономика — это экономика, в которой каждый, приложив усилия, найдет себе место. И не любое место, а такое, которое наилучшим образом раскрывает его возможности.

Россия в целом шла путем не противоположным, а параллельным развитому миру. В российской реальности все те же процессы иногда оказывались карикатурно преувеличены, а иногда гипертрофированы до бесчеловечности. Наше инженерно-индустриальное государство было гораздо более жестоким, чем у оппонентов. Наше постсоветское постиндустриальное государство оказалось гораздо более расслабленным. Оно состоит из хитрых, предприимчивых людей, растаскивающих все, что можно. Это тот же самый болезненный переход от инженерного планирования к органическому, как и на Западе, только доведенный до абсурда. Наши государственные операторы, конечно, с благодарностью примут триллионы рублей, выделенные на военную и прочую модернизацию, но «распределят» их по-своему.

Они разнесут и потратят деньги на собственное развитие — так, как они его понимают. Ведь выбор в пользу настоящего — это естественный процесс, идущий во всем мире. Только у нас он протекает кривым путем, через государственное решето. Такая концентрация ресурсов, как в советское время, сейчас приведет не к общему рывку, а к еще большему обогащению конкретных частных людей. Трудно представить себе железную мобилизацию в нынешнем российском государстве. Оно хотя и использует к собственной выгоде руины советских институтов, но не способно ломать волю общества. Оно реагирует на каждый чих снизу, боясь растрясти рейтинг. Так что нельзя ожидать, что простые инженерные методы управления вдруг возобладают в стране победившей органики. Сейчас время людей, которые, скорее, верят (например в Бога, в себя, в деньги или еще что-нибудь), чем планируют. Планирование было когда-то, во времена «большой власти». Такая власть больше невозможна. А если возможна, то только как декорация.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1637183/partiya_inakomyslyaschih
Vedomosti.ru

13.04.2012


То, что часто списывают на «народ», «национальный характер» и «вековые устои», — не такие уж устои и не такие уж вековые. Конечно, очень удобно говорить о коррупции, которая в крови у людей, или о милиции, которая «срез общества». В действительности это мифы, которые нужны, чтобы оправдать сложившуюся очень выгодную для правящей группы структуру институтов.

Вроде бы мы все или почти все считаем, что нельзя честно добиться материального успеха, — таковы данные опросов. Мы как будто бы все уверены, что только высокие покровители и родственники помогут нам продвинуться в жизни. Мы считаем, что проблемы можно решить, только рассчитывая на себя, но при этом почему-то ждем от государства повышения зарплат и пенсий. Мы не верим в возможность создавать независимые организации, потому что они на самом деле зависимые, работают «за гранты» или с их помощью кто-то хочет выдвинуться, чтобы начать кормиться. Мы не верим в процедуру выборов, да и вообще ни в какие процедуры, правила и законы, и свой голос готовы продать за сиюминутный материальный выигрыш.

Да, я видел бесчисленные опросы общественного мнения, но лично я описанный выше вид почти не встречал. Много таких «наших» в России или мало, а вся политическая система только на них и строится. И действительно: если закрыть все возможности для частной инициативы, если показывать каждый день по телевизору, что только национальный лидер может решить любую проблему, если все, что происходит в государственных структурах, это разложение советских институтов и торговля полномочиями, то вот мы и получаем наши «устои». Такие устои существуют во всех странах, где законы не соблюдаются и нет общих для всех правил.

Ни в большинстве, ни в национальном характере нет мистики. Это не причина, а следствие. Бесчисленные примеры говорят о том, что, как только возможности для инициативы, личностного развития и зарабатывания денег открываются, «национальный характер» меняется. Все экономические чудеса — это именно такие истории, истории изменения устоев. Более того, в части общества — в новом поколении особенно — устои уже изменились. Просто ныне действующая схема построена носителями перечисленных в начале статьи убеждений. Им эта схема выгодна, они будут ее защищать и придумывать разные способы имитировать ее демонтаж — хоть «большими правительствами», хоть «краудсорсингом». Партия, которая объединит носителей иных убеждений, изменит страну. Тут нет никакой мистики. Важно то, что сами инакомыслящие уже есть. Возможно ли прямо сейчас объединить их в политическую партию — не знаю. Но все основания для движения уже есть.

И последнее: честное сервисное государство — скучная вещь, механизм. Он делает жизнь гигиеничнее и выгоднее для большинства. Всем, кому нужно что-то большее, например воплощение идей, творчество, бизнес-прорывы, научные открытия, личное счастье, новый опыт, — им от политики ждать нечего. Они все могут и так. А если они и требуют честного государства, то стараются для других.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1637183/partiya_inakomyslyaschih#ixzz1rwPMdTuw

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1521410/tri_puti_posle_vyborov
Vedomosti.ru

02.03.2012, 00:17

Отзывы25



Уже сейчас ясно, что результатом выборов никто доволен не будет и придется придумывать какие-то новые компромиссы (подробнее см. редакционную статью). И здесь есть очень грубо очерченные варианты развития событий.

Первый простейший и самый вероятный сценарий — это псевдокомпромисс. Новая власть просто перехватит самые громкие лозунги оппозиции. Система захватит антикоррупционную повестку дня и будет изображать ее реализацию. Возможно, в правительство будут приглашены два-три человека с репутацией чуть лучшей, чем у нынешних министров. Но это все равно будет хорошо нам знакомая политика по принципу операции прикрытия. По тому, как ведутся кампании разрешенных кандидатов, видно страстное желание поскорее решить больной вопрос передачи власти и вернуться наконец к делу, т. е. к бизнесу. Там долгосрочные планы, конечно, существуют, но они завязаны на экспортные контракты, офшоры и вообще институты других стран. Качество институтов в самой России при первом сценарии не изменится, а скорее и ухудшится.

Второй сценарий — это слияние элиты и контрэлиты. Звучит безумно, но что-то похожее как раз произошло 12 лет назад. То, что политически выглядело как объединение блоков «Отечество — Вся Россия» (ОВР) и «Единство», было, по сути, прагматическим компромиссом нескольких враждующих групп с партией «семьи». Многие из непримиримых противников системы — Евгений Примаков, Юрий Лужков, Вячеслав Володин, Олег Морозов — были тогда кооптированы системой. Им были даны (или сохранены за ними) ключевые публичные и экономические позиции. Сама фигура Путина-президента и относительные политические успехи его первого срока были результатом компромисса. Вся его система и сегодня остается плодом того компромисса.

Контрэлита конца 90-х, конечно, была очень советской, ситуация тогда была более жесткой экономически, чем сегодня. Противостояние тоже было нешуточным (телевизионная кампания против лидеров ОВР была не слабее сегодняшней, может быть, даже сильнее). Современная контрэлита совсем другая, но рассержена на власть она точно так же. Рассерженные горожане представляют не только средний класс, но и многих серьезных игроков внутри системы и около нее. Это недовольство не имеет политического крыла, поскольку те самые избирательные блоки и прочие политические инструменты, которые позволили нынешней элите в конце 90-х и начале нулевых прийти к власти, сама эта элита и уничтожила. Это было крайне недальновидным решением. Именно закрытие политических возможностей, отмена выборов, зачистка поля от лидеров сделали нынешние протесты возможными. И протестующие, несмотря на то что они никем не организованы, сейчас играют роль реального политического соперника коррумпированной элиты. Это очень конструктивная и патриотическая роль. Главное отличие нынешней контрэлиты от правящей группы — подлинная легитимность, которой нет у правящей группы, реальный капитал доверия со стороны граждан, реальные дела, независимость от власти, реальные тиражи проданных книг, прослушанных песен и т. д.

Способен ли Путин проявить ту же мудрость, что проявили его предшественники 12 лет назад, трудно сказать. Я, например, в это не очень верю. Найдутся ли среди легитимных лидеров новой волны желающие кооптироваться в систему, тоже трудно сказать. Здесь много неизвестных, но слияние, безусловно, шанс системы на серьезное продление жизни. А возможно, и шанс на «консервативную модернизацию» по сценарию Сергея Караганова (см. статью «России снова везет»).

Третий сценарий будет представлять собой изменение всей системы. Путем ли новых честных выборов или путем переговоров за круглым столом к власти придет новая элита. Что дальше будет происходить, предсказать невозможно. Я лично уверен, что целью должно быть создание современного государства, роль которого будет впервые в русской истории служебной (но есть наверняка и другие мнения). Это будет набор сервисов для граждан. Этот сценарий самый маловероятный и отложенный во времени. Но возможный. И чтобы приблизить его воплощение, протестующим нужно продолжать играть ту позитивную и творческую роль, которую они сейчас играют. Их главным успехом будет превращение в настоящую оппозицию.

Текст основан на выступлении на конференции Russia Votes, проведенной изданием opendemocracy.net в Лондоне 28 февраля.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1521410/tri_puti_posle_vyborov#ixzz1rwVIE4ES

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1538709/fundament_novoj_respubliki
Vedomosti.ru

16.03.2012, 00:24

Отзывы75



Официальная Россия, включая все органы, институты, участки, отделения, комитеты и министерства, — это продукт разложения советской государственной системы. Единственный процесс, который полным ходом идет в российском государстве (не в обществе, не в стране, а именно в структурах государства), — это разложение. Гниение системы началось до формального конца СССР и продолжается на наших глазах. Все еще есть чему разлагаться. Мы каждый день получаем новую порцию продуктов распада: новое преступление людей в погонах, новый приговор купленного суда.

Новая в этом во всем только интенсивность процесса гниения. Сама гниющая материя вся старая.

Советская милиция не стала полицией в настоящем смысле и продолжает разлагаться на глазах: см. недавнюю казанскую историю, буквально животную по содержанию; см. недавнюю историю с убийством Никиты Леонтьева в Петербурге. Советская прокуратура никогда не была прокуратурой в собственном смысле. Просто она из карательного инструмента переродилась в рыночный, работающий по заказу. Российские суды никогда не были судами в подлинном значении слова и из ненастоящих судов превратились в штамповочные пункты, работающие на теневом рынке. Спецслужбы, с самого начала опричные по смыслу, остались таковыми, только переродились в квазирыночные структуры. А их начальники стали подпольными миллионерами — как когда-то те, кого они преследовали в советское время. Командная система переродилась в продажную, потому что только за деньги можно делать то, что раньше делали из страха.

Поколение, точнее социальная группа, которая находится у власти, вся «категория А», включая премьер-министра Путина, есть продукт разложения советского общества. Эти люди оказались госслужащими, когда государство потеряло смысл и авторитет. Они и сами видели: жалкий «совок», никчемная идеология, бедность, а настоящая жизнь — вон она, там, где правит чистоган. Они нигде не были своими — ни в среде интеллигенции, ни в среде советских «барышников». Это лишние люди 70-х и 80-х. Теперь их мечты воплощены в виде дворцов и яхт на Средиземном море. Они не вся страна, только ее малая часть, симптом.

Оборотная сторона их сегодняшнего успеха — распад государства как механизма обеспечения общего блага. Каждый вывезенный ими рубль и тонна нефти, каждое сфабрикованное дело и незаконный приговор — утверждение цинизма как правящей идеологии. Но это и новый удар по системе, который она наносит сама себе.

Перестройка, может быть, и возможна в теории. Внутри государства есть новое поколение людей с идеями, условная «категория Б», которая хотела бы модернизации государства. Но «категория А» настойчиво выбирает другой путь. В том, что обществу нужно современное, честное, сервисное государство взамен феодально-советского, сомнений нет ни у кого. Содержание нового политического периода в России в том, чтобы понять, будет ли «новая республика» строиться на основе старого государства или совсем заново.

Автор — редактор отдела «Комментарии»

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1538709/fundament_novoj_respubliki#ixzz1rwVyMAl0

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/15769731/vybor-razrushitelya

Если и есть выбор между Собяниным и Навальным, то это выбор политических альтернатив Путину

Vedomosti.ru

30.08.2013

Нынешняя ситуация часто воспринимается как выбор между Путиным и Навальным, хотя никакой реальной возможности сделать такой выбор нет.

Возможно, причина в том, что две линии поведения в политике, представляемые Алексеем Навальным и Владимиром Путиным, образуют слишком очевидный контраст: горизонтальная работа с конкретными людьми против вертикального командования массовой политикой. Простые и понятные действия против непредсказуемых священнодействий. Двусторонний обмен информацией с обществом против одностороннего вещания от одного — всем. Создание сети добровольцев против найма сторонников за деньги. Прозрачность финансирования политики против непрозрачности. Открытое признание незащищенности прав граждан в России против непризнания этой незащищенности и циничного «не нравится, идите в суд».

Эти очевидные противоположности привлекают внимание и заставляют закрывать глаза на видимую абсурдность сравнения: масштабы ресурсов Путина несравнимы с ресурсами Навального. Один уже много лет правит, другой несколько лет ведет агитационную кампанию. У одного есть все возможности для действия, другой должен отправиться в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Но так устроено сознание — когда хочется сравнивать, будешь сравнивать. Когда хочется выбирать, будешь выбирать, даже если выбора никто не предлагает.

Это, впрочем, не единственный выбор. Линия политического поведения Сергея Собянина тоже сильно отличается от путинской, хотя контраст и менее очевиден. Собянин — прогрессист, готовый использовать имеющуюся институциональную систему в благих (как он их понимает) целях, в целях развития. Это линия, в свое время проведенная Александром Волошиным и политическими игроками его школы.

Если взять весь ряд оппозиций, которые мы привели выше, то в случае противопоставления Собянина и Путина он выглядел бы примерно так. Вертикальное командование массовой политикой в благих целях против вертикального командования массовой политикой в дурных целях. Непредсказуемые священнодействия в благих целях против непредсказуемых священнодействий в дурных. И так далее.

Собянин тоже «против Путина», хотя эта фраза ужаснула бы его. Нетрудно представить себе, что Собянин мог бы сыграть роль мягкого «деконструктора» (не будем про «могильщиков») действующей системы и преобразования ее во что-то более инклюзивное. Конечно, это фантазия. Возможно, Собянину роль хозяина московского бюджета гораздо интереснее мощной исторической роли.

Но важно понимать, что если мягкая договорная трансформация путинской системы вообще возможна, то прогрессист на эту роль все равно понадобится. Это будет русский Адольфо Суарес, первый премьер-министр Испании после Франко; человек, сделавший быструю карьеру в авторитарной однопартийной системе и назначенный новым монархом эту систему демонтировать.

Так что если и есть выбор между Собяниным и Навальным, то это выбор политических альтернатив Путину. Выбор происходит не только 8 сентября и касается не только Москвы. Это, может быть, выбор между договорной трансформацией и недоговорной. Учитывая, что демонтаж не входит в планы самого Путина, выборы по одобренным им «новым правилам» могут разочаровать его независимо от результата.

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/15769731/vybor-razrushitelya#ixzz2dSjdy2r0

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/lifestyle/lifestyle-friday/news/17646661/maksim-trudolyubov-vera-v-lyubye-sredstva

С чего все-таки в нашей стране «все пошло не так»

18.10.2013

Поиск точки, в которой «что-то пошло не так», — интересная задача сама по себе. Сентябрь 2011 года, когда Медведев объявил о возвращении Путина, а Путин — о возвращении Медведева, — хороший кандидат. С того момента начался и не закончился нынешний раунд политического противостояния в стране. Конец 1999 года — решение постсоветской элиты сделать Путина своим ставленником в Кремле — тоже кандидат на роль развилки. Октябрь 1993-го, когда был разогнан парламент, — тоже кандидат. А сколько таких точек можно найти в еще более ранних событиях!

Но не говорит ли поиск Главной Развилки о вере в некоторый истинный путь, которым должна следовать страна? Может ли вообще у страны быть один истинный путь? Ведь внутри общества есть множество разных точек зрения — что одним истинно, то другим ложно.

Наверное, хочется верить в развилку еще и для того, чтобы было кого обвинить в уводе страны с истинного пути. Многие события воспринимаются как развилки, поскольку кажется, что только по случайности все пошло тем или иным путем. Возможно, в узком смысле это так. Выбор Путина на роль лица системы был судьбоносным решением, именно потому что это «лицо» и определил. Но принципиальный выбор в пользу того, что центр управления должен находиться вне права и действовать любыми средствами ради интересов государства, — вот этот выбор был сделан гораздо раньше и никогда не пересматривался.

Никто при этом не может отменить того обстоятельства, что «интересы государства» могут пониматься по-разному. Есть даже люди, считающие, что у государства вообще не может быть отдельных от общества интересов. Еще важнее то, что сам примат управляемости над правом нес в себе зерна всех тех пороков управляемой политической системы, которые дали обильные всходы в последние десять с чем-то лет.

Правовые механизмы, способные обеспечить честную политическую борьбу, либо не были включены, либо были отключены. Это те самые механизмы, без которых выборы являются инструментом в руках правящего политика: защита свободы высказывания, защита права выдвигаться на выборные должности, защита права на собрания, равный доступ к СМИ для кандидатов, всеобщий доступ к альтернативной информации, защита автономии партий и общественных организаций. Конституционный суд, который должен быть верховным, непартийным арбитром в том числе и в политике, стал играть в партийную игру.

Постсоветские политические менеджеры сохраняют советский тип мышления, поскольку готовы любыми средствами воплощать то, что считают важным. Это «важное» не проходит никакие проверки и общественные обсуждения. Что бы ни писали эксперты, что бы ни заявляли различные общественники, что бы ни говорили даже представители самого правительства, реально принимаются те меры, которые замыслены или просто одобрены в тиши кремлевских кабинетов. В результате получается, что объект веры политических администраторов — не содержательные идеи, а «любые средства».

Путин завершил начатую предшественниками работу: принцип примата управляемости над правом реализован. Правящий политик может действовать любыми средствами, не оглядываясь ни на какие правовые ограничения.

Содержательная идея, которая оправдывает применение любых средств, — фантом, сохранившийся с большевистского прошлого. На этом месте давно пустота, которую заполняют деньгами или какой-то минутной псевдоидеей, подходящей к случаю. Если у вас возникают вопросы, например, о том, почему правительство так обошлось с пенсиями граждан, почему одних обвиняют в преступлениях, а других таких же не обвиняют, то ответ есть. Так делается, потому что это возможно. Возможность применять «любые средства» и есть цель.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/18493831/nekrasivaya-zhizn

Люди давно изменились, образ жизни совсем не тот, что был в СССР, а пространство все то же


Эта публикация основана на статье «Республика: Некрасивая жизнь» из газеты «Ведомости» от 08.11.2013, №207 (3469).

Панельные дома и трубы — единый городской вид, объединяющий бывший СССР крепче любого Евразийского, Европейского или иного союза. Большие города во всем бывшем СССР — результат быстрого и оптимального решения жилищной проблемы. Проблема была огромная: к 1945 г. без крова осталось до 20 млн человек, а ведь у многих и до войны человеческого жилья не было. Люди жили без туалетов и ванных, без тепла, без частной жизни. Полстраны — в бараках, полстраны — в избушках. В 1957 г., когда массовое строительство жилья наконец стартовало в полную силу, преодолеть нужно было и послереволюционный, и довоенный, и послевоенный дефицит простейших, минимальных условий жизни. Как и любая другая гигантская социально-политическая проблема в нашей стране (а их решение обычно откладывается лет на 50, ситуация привычно доводится до кипения), эта решалась в авральном режиме: стройками наспех, тесными квартирами в панельных сборных конструкциях. Но это было большое дело — как все были благодарны! Началась частная жизнь, появились кухни, общение, доверие, новое искусство, новая жизнь.

Без этих сотен и сотен миллионов метров жилья СССР мог бы взорваться и не дожить до конца 80-х, благодаря им дожил. Государство решило свою главную задачу — продлило себе существование лет на 30, но дома пережили его.

Индустриально произведенные многоэтажные дома — до сих пор главное массовое жилье, основа рынка недвижимости и то, чем заполняется пространство. Город спит в спальных районах. Потом из них выбегает, быстро что-то делает, перемещаясь по более гуманной городской среде центра, и возвращается в бункеры. Что в этих бункерах может уродиться — Бирюлево всем показало.

Такие дома и кварталы строили везде в мире в ХХ в.: это социальное, субсидированное жилье. Очень редко это хорошее жилье. Мы все живем в «проектах» («проджектах», как их называют в США и Канаде), а платим за них, как за нормальные, хорошие дома. Вокруг домов пространства нет — есть только интерьер квартиры, и это, конечно, сказывается на поведении и отношении к окружающим. Вроде бы построили крышу над головой, да еще выдали в собственность, но со стороны лучше на это не смотреть. Настоящая жизнь возможна только внутри или уж где-то за пределами всего этого бывшего «проекта».

«Пейзаж есть прошлое в чистом виде». То, что мы видим вокруг, — прошлое. Люди давно изменились, живут по-другому, образ жизни совсем не тот, что был в СССР, а пространство все то же. Это, наверное, причина того, что прошлое не отпускает. Как оно может отпустить, если оно вокруг? Прошлое нас приветствует каждый день. Эти вещественные доказательства каждый день напоминают, как мы жили в этом месте: крушили все вокруг, заставляли работать бесплатно, не ценили человеческий масштаб и человечное жилье, рады были перекройке города проспектами и целыми новыми кварталами.

Вопрос частной жизни решен, пусть и с опозданием на десятки лет. Но общественная среда, включая общественные пространства, отстает в развитии больше, чем на 50 лет. Все, что внутри квартир, — уже хорошо. Но все, что вокруг домов, — страшно. А эту проблему единым «проектом» не решить.

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/18493831/nekrasivaya-zhizn#ixzz2k3gpsvFo

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/lifestyle/lifestyle-friday/news/19396251/maksim-trudolyubov-shkola-licemeriya
Ведомости.Пятница

29.11.2013

Культура — изначально сельскохозяйственное понятие, получившее переносное значение. Культура — это результат работы и переработки. Не сам холм, а город, построенный на холме. Это не совокупность генов, а человек с его языком, верой, кухней, привычками и убеждениями.

Мы видим, как делаются дела, и делаем свои выводы. Узнаем, что признается сообществом приемлемым, а что нет, и начинаем действовать соответствующим образом, ориентируясь, по сути, на сложившуюся культуру.

Можно ли влиять на культуру? Конечно. Кто может знать это лучше нас, людей, родившихся в обществе, чью культуру ломали через колено, гнули и перековывали не один раз? Нет, похоже, мы этого не знаем. Большинство моих соотечественников принимают всерьез уже которую по счету попытку сурового культурного эксперимента, в котором им отводится роль испытуемых. Иначе как понять тех, кто не выключает телевизор, ломится на пропагандистские фильмы и выставки, мечтая получить от пропагандистов какое-то знание о себе, искать которое самостоятельно лень?

Государство снова навязывает России инженерно-пропагандистский метод воздействия на культуру. Министр культуры Владимир Мединский — специалист по формированию политически выдержанных нарративов. Большинство крупных кинопроектов последнего времени — политически выверенная продукция. Федеральное телевидение — пиар от начала до конца. Трудность в том, что любой пиар — слишком слабое средство по сравнению с гораздо более активной культурной политикой, которую — обычно — культурной не считают. Это кадровая политика государства; образ действия полиции и других правоохранителей; уровень независимости суда; даже качество банковского надзора.

Почему это культурная политика? Да потому, что возможности для обмана граждан, создаваемые плохим банковским надзором, укрепляют людей в мысли, что задача банковского бизнеса — обманывать. А всплеск недоверия, как мы знаем, может обрушить банк. Уровень доверия (и к людям, и к институтам) в России крайне низок. Полиция, работающая на цифры, а не на общество, — тоже культурная политика, потому что чудовищное состояние правоохранительных институтов формирует неверие в справедливость. Отсутствие независимого суда убеждает граждан в том, что нет правды на земле. В конечном счете это ведет либо к попыткам взять правосудие в свои руки, либо к пассивной вере в «крепкую руку», которая только и может навести порядок.

Поведение элиты — мощнейшая культурная политика. Возможность для детей высокопоставленных граждан занимать хлебные места создает неверие в возможность самостоятельно добиваться успеха. Это очень сильный культурный механизм, который определяет глубокие и важные тенденции, в частности установки на встраивание в клиентские отношения с властными патронами. Именно по этой причине молодежь мечтает работать на государство, на условного большого начальника, а не строить собственные проекты — в бизнесе, науке или искусстве.

Безнаказанность представителей привилегированных групп — от министра, пойманного на хищениях, до священника, фатально нарушившего правила движения, — создает мощнейшее убеждение в том, что правды нет.

Что на этом фоне могут сделать пропагандистские фильмы — о войне, о героях, о величии родины? Какую культурную работу выполняют благонамеренные выступления патриарха? Углубляют двоемыслие: говорить надо благочестиво, а делать так, как выгодно. Внешне нужно быть патриотом, по сути — беспринципным карьеристом. Реальную культуру определяют правила игры — те самые суды, банки, полиция, поведение элит. Пиар — только дорогой декор, который в наших условиях обрамляет картину лицемерия и ханжества.

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/lifestyle/news/19396251/maksim-trudolyubov-shkola-licemeriya#ixzz2m3vF6zia

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/newspaper/ar...ina_v_dejstvii

18.02.2011, 29 (2795)

С приближением выборного сезона разговоры об обществе и экономике приобретают практический характер. В том смысле, что и в Кремле, и в Белом доме есть спрос на программы.

Но есть программа, которая существует сама по себе и постепенно воплощается — хотят того два российских политика или нет. Это программа, записанная не на бумаге, а в сознании граждан. Люди могут смотреть или не смотреть телевизор, могут задумываться или не задумываться о том, что происходит в стране, но они растут, взрослеют и вообще не стоят на месте. У каждого нового поколения — обновленный взгляд на мир, новые запросы, ожидания и планы. Написать хорошую экономическую программу трудно, но еще труднее не отстать от граждан, которые не ждут указаний, а действуют.

У каждого поколения своя программа. Начнем с поколения, родившегося в год большевистской революции и до середины 1920-х. Для меня это поколение дедушек и бабушек. Они родились в деревнях, они были частью большинства, их было 80% населения. (Их родителей — ровесников Серебряного века и революционеров — государство коллективизировало, репрессировало, вывезло из родных мест и в конце концов вытеснило в города.) Они прошли войну. К старости они снова стали частью большинства — теперь уже городского. В городах живет больше 70% населения страны. Программа этого первого советского поколения была примерно такая: выжить, найти крышу над головой, закрепиться в городе, получить отдельную квартиру, дать образование детям.

Дедушки и бабушки, прошедшие советскую мясорубку ради жизни хотя бы внешне приличной, были и есть в любой семье. Их послание следующему поколению, поколению моих родителей, произносилось оно или нет, выглядело примерно так: мы заплатили — вы теперь живите. Беда советской экономики была в том, что за «приличную» жизнь пришлось платить неимоверную цену, но речь сейчас не об этом. Важна программа, переданная первым советским поколением второму: пожить потребительской жизнью. Помимо отдельной квартиры еще бы дачу и, если уж совсем повезет, — машину.

Дороги, запруженные машинами, поля, застроенные садовыми домиками, и пригородные дворцы, окруженные крепостными стенами, — это та самая программа в действии. Дети и внуки до сих пор продолжают выполнять завещание дедов и остановиться не могут. Если дед боролся за свои 5 квадратных метров, то у сына таких метров должно быть 500, а еще лучше 5000 и участок в 30 га с малым дворцом и фонтанами. Это поколение сейчас у власти. Премьер-министр Путин и, например, президент РЖД Владимир Якунин — его представители. Возможно, они поняли послание своих отцов чересчур буквально, но они не уникальны. Квадратные метры, дачи и машины — страсть их поколения, их программа. Одним достаточно пригородного домика с садом, а другим и целого мира мало.

Интрига, конечно, в том, что на уме у третьего и наступающего ему на пятки четвертого поколений. Это очень смелое утверждение, но мне кажется, что на уме у «нас» и тех, кто моложе (70-80-е годы рождения), — не только движимое и недвижимое имущество. Инерция, конечно, велика, но невозможно себе представить, что пластинка так и будет бесконечно крутиться.

Слушая речи о модернизации, мы не должны забывать то обстоятельство, что Россия — страна в значительной степени модернизированная: урбанизация завершена, промышленность развита, секулярные ценности преобладают над традиционными. «Старым», т. е. немодернизированным, остается в основном то, что неосязаемо, — права не защищены, большинство групп населения лишено представительства на государственном уровне, само государство архаично, коррупция высока.

Решение этих проблем и есть в идеале программа нового поколения. Это оптимистично сказано, но один пункт в этой программе точно должен быть: защита права собственности. Ведь второе поколение наверняка говорит третьему: мы заработали — а вы теперь сохраняйте и приумножайте. Заработали как могли — без законов и правил. Но чтобы защитить собственность, правила и гарантии необходимы, нужно верховенство закона, а не управление с помощью закона. Защитить собственность можно, конечно, за границей, что многие и делают. Но это решение только для малой части «третьего поколения».

Как будет воплощаться «третья» программа, сказать пока нельзя. Важно, что она есть. Важно и то, что программа «второго поколения», т. е. поколения Путина, уже выполнена. Материальный голод в основном утолен. Нужно идти дальше.

Оговорюсь, что разбивка на поколения, конечно, груба и условна. Все мы, конечно, не однородны. К «первому советскому поколению» принадлежат не только миллионы безмолвных крестьян, но и Солженицын. Ко второму — не только оппортунисты, но и диссиденты. А третье (четвертое?) поколение еще не проявило себя в общественной сфере. Но ведь скоро проявит.

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/22780511/kredo-liberala?full#cut
Либерализм, несмотря на связь этого понятия со словом «свобода», никогда не равнялся свободолюбию и вседозволенности

Максим Трудолюбов
Николай Эппле
Vedomosti.ru
14.02.2014
http://vdmsti.ru/img/newsline/2014/02/14/22780511_news_bigpic.jpg
Русский либерал Павел Милюков, лидер Конституционно-демократической партии, министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.
Русский либерал Павел Милюков, лидер Конституционно-демократической партии, министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.
Фото: РИА Новости
ВЫБОР РЕДАКТОРА
Максим Трудолюбов, Николай Эппле: Во что верят настоящие консерваторы


Эта публикация основана на статье «Кредо либерала» из газеты «Ведомости» от 14.02.2014, №25 (3529).
Максим Трудолюбов, Николай Эппле: Во что верят настоящие консерваторы
Максим Трудолюбов, Николай Эппле: Во что верят настоящие консерваторы
В России у власти не консерваторы, а партия, напоминающая исламских, индийских или еврейских фундаменталистов...

В России в будущем не избежать острых политических споров и размежевания общества по принципиальным вопросам. Проявление разногласий и открытая их защита действующими законными институтами (партиями, общественными организациями, СМИ, религиозными обществами) есть признак силы и стабильности общества. В нынешней России споры по принципиальным вопросам затруднены господством сиюминутной повестки дня. Впору защищать консерватизм от «консерваторов», либерализм от «либералов», а левые убеждения от «леваков». Нынешняя статья серии, посвященной политическим символам веры, — о либерализме.

Путаница с этим словом не только в России. «Либеральными» называются партии диктаторов (в Никарагуа), популистов-националистов (в России) и даже неофашистов (в Австрии). «Либеральными» или «неолиберальными» часто называют диктаторские режимы, например режим Аугусто Пиночета в Чили и режим Альберто Фухимори в Перу. Слово «либерал» в американской и европейской традиции имеет почти противоположное значение. Это слово к тому же стало ругательным во многих культурах, не только в российской.

Есть и еще одна странность: либерализм принято считать чем-то незрелым, чем-то таким, что со временем естественно преображается в консерватизм, как гусеница в бабочку. Есть хрестоматийное изречение, приписываемое то Бернарду Шоу, то Бисмарку, то Черчиллю, а на самом деле принадлежащее Франсуа Гизо: «Кто не либерал в 25, у того нет сердца, кто не консерватор в 35, у того нет ума».

В действительности либерализм — очень старая и вполне самостоятельная политическая философия. Ее ранние представители, еще не называвшиеся либералами, защищали свободу слова (Джон Мильтон), религиозную терпимость, право человека на жизнь, свободу и собственность (Джонн Локк), ограничение власти законом и разделение властей (Монтескье).

Общество можно выстраивать на разумных, договорных основаниях, считали классические либералы. Более того, общество можно перестраивать и, если носитель власти не выполняет договор, его можно менять. Возможность свержения дурных носителей власти и переделки общества — вот о чем спорили либералы с консерваторами, когда оба течения по-настоящему политизировались — в годы Великой французской революции. Консерваторы не верили в возможность рационального «проектирования» общества (см. статью «Кредо консерватора»). Либералы, напротив, в такую возможности верили.

«Рождение социальной мысли современности было, по сути, заявлением о том, что общество есть человеческий артефакт, а не выражение какого-то изначального естественного порядка», — пишет философ Роберто Унгер. Появившиеся позже социалисты и коммунисты, по мнению Унгера, отличаются от либералов лишь подходами к проектированию общества.

От себя скажем: они отличаются тем, где проводят границы возможного, в том числе и возможного насилия. Социалисты и коммунисты готовы были вмешиваться в развитие общества гораздо глубже либералов. Они были и архаичнее либералов, поскольку, как утописты, верили в единую для всех разумную модель общества. Социалисты-революционеры позже довели эту веру до логического предела, считая, что тех, кто не понимает своего счастья, можно к счастью принудить.

Либералы, наоборот, настаивали на множестве норм, способных ужиться в рамках одного общества, и говорили о необходимости гарантий прав такого сосуществования. То есть либерализм, несмотря на связь этого понятия со словом «свобода», никогда не равнялся свободолюбию и вседозволенности. Классические либералы не столько проповедовали свободу, сколько рассуждали о ее ограничениях. Необходимость свободы и ее сложность, несовместимость «полноты свободы с полнотой равенства» является для либерализма отправной точкой, писал философ Исайя Берлин.

Именно потому, что в центре либеральной проблематики стоит вопрос об индивидуальных границах и о границах принуждения, воплощение либеральных принципов не было возможно без развития правового государства. Борьба за права меньшинства — его собственными и общими силами — есть модель либерального общества.

Еще один принципиальный спор о границах — это спор о праве государства вмешиваться в экономику. Представления о минимальном вмешательстве государства в экономику остались в XIX в. В ХХ в. laissez-faire капитализм присвоили себе правые либертарианцы вроде Айн Рэнд. Уже больше ста лет, как сформировались представления о том, что рынок не может быть свободным от регулирования государства, а также о том, что частная собственность не может быть абсолютной, ведь тогда «волки пожрут овец». Писатель и политический деятель Марио Варгас Льоса в статье «Что же значит быть либералом?» назвал отношение к рынку как к волшебному средству для решения всех социальных проблем «извращением». За это приписываемое либералам извращение их и ненавидят.

Как целостная философия, в нашей стране либерализм не мог быть реализован политически из-за полной несовместимости с правовыми системами — ни с сословным правом дореволюционной России, ни с «социалистической законностью» СССР. И после 1992 г. либерализм не расцвел, поскольку в отсутствие гарантий защиты прав граждан даже минимальная свобода рынка превращается в охоту на ресурсы и личности. Либерализма в России не было, хотя были либералы. О приключениях либеральных идей в России стоит написать отдельно — слишком уж увлекательны и трагичны были эти приключения.

Консерватизм, заботящийся о преемственности по отношению к прошлому, таким образом устремлен в будущее. По сравнению с ним либерализм целиком поглощен настоящим, отстраивая границы субъектов права в отвоеванном для этого консерватизмом пространстве. Иными словами, консерватизм и либерализм — взаимодополняющие мировоззрения. В идеале они должны составлять основу политического центра здоровой политической системы.

Авторы — редактор и обозреватель отдела «Комментарии» газеты «Ведомости»

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/23698141/maksim-trudolyubov-k-vlasti-v-rossii-prishla-partiya?full#cut
Если то, что делает Путин сейчас, не блеф, то это будет иметь огромные последствия для всей системы власти в России и ее взаимодействия с миром

Vedomosti.ru

07.03.2014

Все последние годы зависимость российской элиты от вложений на Западе считалась прочной и непреодолимой. Это обстоятельство многие аналитики в России и за рубежом считали базовой характеристикой постсоветского государства. Корысть, безыдейность, цинизм и лицемерие рассматривались как основные черты российского правящего круга. Это обстоятельство служило аргументом против возможного агрессивного поведения Москвы: не посмеют, у них деньги в Европе и США, у них недвижимость и компании на Западе, у них дети на Западе. Серьезная новость последних дней в том, что либо деньги у них не на Западе, либо эти деньги им не нужны, либо принимает решения та группа, для которой приз под названием «наш Крым» ценнее любых западных активов. Они готовы ими пожертвовать — пойти на гамбит. Иными словами, можно говорить о том, что конфигурация ближнего круга изменилась. Решения в Кремле стала принимать «группа честных» или «партия бескорыстных». Сохранять ли кавычки вокруг этих слов — не знаю.

Между тем реакция западных политиков на действия российского руководства по отношению к Украине определяется привычным представлением, в котором мотивом российских поступков может быть только корысть. Западные политики мыслят санкциями. Причем такими санкциями, которые минимально затратны для их государств и обществ. К примеру, реализовать «список Магнитского» было нелегко политически, но совсем недорого экономически. Серьезных потерь, кроме репутационных, он не принес: и у американской стороны, и у всех фигурантов было время подготовиться. Эта позиция вполне понятна: в условиях свободы прессы и периодических выборов западные политики не могут игнорировать общественное мнение. Они должны как-то наказывать злодеев. Но по тем же причинам они не могут себе позволить жертвовать многим: применение насилия и жесткие институциональные меры (например, запрет на листинги российских компаний, отъем английских футбольных клубов у Романа Абрамовича и Алишера Усманова) слишком проблематичны в правовом государстве и могут дорого обойтись. А отказы от саммитов и санкции против конкретных лиц — политически выгодны и экономически дешевы.

Путин на такую реакцию и рассчитывает. Возможно, он считает, что предупредил коллег достаточно: о том, что элите пора национализироваться, было сказано не раз. Некоторые запреты, впрочем легко избегаемые, существуют и на уровне закона, например запрет госслужащим иметь счета в зарубежных банках. Но Путин и его «партия бескорыстных» (имена подставьте сами), конечно, не рассчитывают на законы. Они рассчитывают на страх.

Если то, что делает Путин сейчас, не блеф, то это будет иметь огромные последствия для всей системы власти в России и ее взаимодействия с миром. Это будет означать, что Путин сделал какой-то важный выбор. Это выбор между привлечением капитала и его мобилизацией, что в пределе может означать выбор между рыночной и административно-командной экономикой, между разговором и принуждением, между естественными процессами и форсированными: не меньше ручного управления, а больше.

Некоторое количество позитивных для действующей элиты следствий этого решения можно найти.

— Поляризация общества по принципу «друг — враг» очень удобна для власти. Попытки критиковать внутреннюю политику и коррупцию можно сразу списывать на вражескую пропаганду.

— Нынешнее руководство страны оказывается легитимно безальтернативным. С одной стороны, повестка безопасности оказывается всепоглощающей и требует пребывания старого лидера у власти. С другой — отказ от персональных активов за рубежом означает, что «партии честных» жить нужно только здесь и только при власти.

— Падение рубля помогает экспортерам сырья и бюджету: они начинают получать больше рублей на вырученный доллар. На выполнение социальных обещаний остается больше денег. Удорожание доллара и евро относительно рубля будет препятствовать поездкам через границу: люди будут отдыхать дома.

— Появляется всем понятный ответ на вопрос, почему России чужды независимые институты, например суд и выборы. Чужды, потому что угрожают безопасности. Независимый суд может теоретически оправдать революционеров, а выборы — привести к власти сторонников враждебного Запада. Отныне выборы могут быть только управляемыми.

— Повестка дня вообще полностью перекраивается: появляются сверхзадачи (защита русских, мобилизация ресурсов перед лицом Запада), которые перевешивают такие соображения, как неэффективность государства и недостаточное финансирование человеческого развития, т. е. образования, медицины.

— Запускается процесс чистки элиты — об этом мы и сказали в самом начале.

— Появляется больше возможностей для сближения с быстро развивающимися странами Азии, особенно с Китаем.

Но предсказуемые и непредсказуемые негативные последствия кремлевского гамбита, боюсь, окажутся более весомыми, чем выигрыши. О многих минусах уже сказано: запуск дурной спирали сепаратизма опасен (см. сегодняшнюю редакционную статью), у России много государственных активов, которые могут оказаться под угрозой, обеднение населения еще никому не помогало, ссора с Западом и переориентация на Китай обернется опасной и долгосрочной зависимостью от хитрого оппонента.

Но более существенно одно фундаментальное обстоятельство, которым пронизаны все «выигрыши»: чем меньше оттенков серого, тем жестче разделение на своих и чужих и тем нужнее насилие. Недовольство среди элиты возможно, и для борьбы с ним может потребоваться насилие. Обеднение населения будет подпитывать недовольство властью, для усмирения которого потребуется насилие. Гарантированная управляемость выборов в конце концов вызовет возмущение общества и потребуется насилие. Надеюсь, что окончательный выбор еще не сделан.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/lifestyle/news/23959761/maksim-trudolyubov-idejnost-vozvraschaetsya
Под каким лозунгом власть теперь объединяет элиту
14.03.2014

Чтобы политика стала ценностной, нужно выбрать искомые ценности, написать соответствующий девиз на щите и выйти с ним на бой с мировым злом
Когда мы говорили и писали, что беспринципность и безыдейность — характерные свойства российской элиты, Владимир Путин, вероятно, был с нами согласен. И не только был согласен, но, как теперь видно, хотел эту ситуацию изменить.

Внешняя политика России тоже рассматривалась как безыдейная, то есть «прагматичная», основанная на разовых сделках. Это обстоятельство политиками других стран рассматривалось как позитивное. Но Путин, вероятно, и эту ситуацию хотел изменить — сделать политику «ценностной». Такой политикой, которая способна внушать уважение хотя бы какой-то части общества внутри страны и в мире.

Происходящее вокруг Крыма многое меняет во внутренней российской ситуации. На поверхности перемен пока не видно, но они будут, потому что российские руководители завершают переход к политике, основанной на ценностях и убеждениях.

А для того чтобы политика стала ценностной, нужно выбрать искомые ценности, написать соответствующий девиз на щите и выйти с ним на бой с мировым злом. Руководители Кремля, возможно, просто не знали, какой именно написать девиз. Да и зло, с которым сразиться, тоже нужно было выбрать.

Суверенитет и традиционная семья — это лозунги, которые в последние годы звучали постоянно. Их вводили в оборот именно как попытку ценностной перезагрузки российского общества. Наверное, это достижимая цель — можно искусственно создать консервативную повестку дня и объяснить людям, что они теперь чтут традиции. Но зло, против которого борются защитники суверенитета и семьи, — ино*странные агенты и геи. А это какое-то недостаточное зло. Как-то странно идти в сражение за традиционную семью.

Вероятно, нужен другой лозунг. Если и наследие предков, то не в виде старых убеждений, а в виде территорий, которые когда-то входили в Российскую империю. Возвращение отнятого наследия — высокая идея. Есть люди, которые с уважением отнесутся к такой цели.

Лидеры, которые ведут к такой цели, тоже могут получить свою долю уважения. Элита всюду служит образцом поведения для общества. Если наверху «все можно», то все остальные будут вести себя соответственно: будут пытаться урвать где можно. А если у элиты есть сверхзадача, заставляющая высокопоставленных людей ограничивать себя, то граждане легче сплотятся вокруг идей и будут с готовностью идти на жертвы. Собственно, это последнее и нужно Кремлю: готовность к жертвам.

Ограничения для элиты могут последовать — их могут обеспечить санкции. Трудно по-настоящему поверить в то, что игровая, манипулятивная политика нулевых — в прошлом. Но чтобы поверила значительная часть «молчаливого большинства» граждан, политика не обязательно должна быть искренней.

Достаточно видеть, что власть делает те самые вещи, о которых раньше кричали только люди крайних взглядов, у которых была лицензия на публичную демагогию, но не было разрешения становиться реальными политиками (Юрий Лужков, Владимир Жириновский). Достаточно знать, что олигархов европейцы вытесняют из Европы и те возвращают активы в Россию.

Что не способен сделать инвестиционный климат, то сделает начальство — покажет, куда вкладывать. Что не способны сделать призывы к патриотизму, «национализации элит» и деофшоризации бизнеса, то сделают внешние условия. Не хотите быть патриотами сами — жизнь научит. На это, вероятно, сделана ставка. Это и есть искомая идейность, хотя добровольной ее не назовешь.

Трудно только тем, у кого идеи — добровольные, и еще труднее тем, у кого они не только добровольные, но и другие.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/24605501/mirovaya-revolyuciya-sverhu?full#cut
Слабое российское общество, делегирующее своим политикам всю власть, стало фактором мировой политики

Vedomosti.ru

28.03.2014

«Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу», — говорил Александр II о крестьянской реформе за пять лет до 19 декабря 1861 г.
«Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу», — говорил Александр II о крестьянской реформе за пять лет до 19 декабря 1861 г.
http://vdmsti.ru/img/newsline/2014/03/28/24605501_news_bigpic.jpg
Фото: Wikimedia Commons

Эта публикация основана на статье «Мировая революция сверху» из газеты «Ведомости» от 28.03.2014, №54 (3558).

Революция сверху в России не новость. Большая часть тектонических изменений в жизни империи, СССР и нынешней России порождались революциями сверху.

Потрясений, инициированных властью, в нашей истории было больше, чем событий, которые обычно называются революциями, — свержений власти. Вероятно, это связано с тем, что инициатива сверху позволила избежать какого-то количества взрывов: революций могло быть больше.

«Как народ, так и слои имущие почти не имеют каких-либо независимых от власти объединений, организаций, — писал историк Натан Эйдельман в книге “Революция сверху”, — и поэтому в России, больше чем в какой-либо другой стране, все решает активное меньшинство». Эйдельман вывел формулу самовластия: «Оно примерно во столько же раз было неограниченнее западных, во сколько российская буржуазность уступала европейской».

С противниками изменений обычно удавалось справиться без труда — то ли в силу неразвитости городов, то ли из-за слабости третьего сословия, то ли потому, что высшее сословие легко шло на сделки с монархами и генсеками, а часто было их порождением. Cлабость договорных начал в отношениях между властью и обществом дала русским властителям невообразимый (с точки зрения их западных коллег) простор для политического творчества.

Всплески политического творчества могли быть не только ответом на угрозу самодержавию (реальную или мнимую), как революция Ивана Грозного, но и освободительными движениями сверху, как Великие реформы. B последнем случае правителями руководило стремление опередить низовые процессы. «Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу», — говорил Александр II о крестьянской реформе за пять лет до 19 декабря 1861 г. И еще раз, чуть позже: «Мое главное опасение, чтобы дело не началось само собою снизу».

Важнейшим мотивом революций сверху было и стремление преодолеть отставание от более развитых держав. Сами эти отставания, как правило, были вызваны предыдущими консервативными революциями. Так что за десятилетия заморозков России не раз приходилось платить годами модернизационных рывков, ни один из которых не был безболезненным. Ориентиром, который русские властители столетиями мечтали «отзеркалить», был Запад.

Итак, мотивами для революционных преобразований сверху были консолидация власти, стремление опередить процессы, которые иначе пошли бы своим ходом, стремление догнать и обогнать мировых лидеров.

Раньше эти мотивы сменяли друг друга. Минувшие годы представляют собой отголоски прежних российских попыток вытянуть себя за волосы из болота. Это череда масштабных проектов, сменявших друг друга в лихорадочном темпе, недоделанных и взаимоисключающих.

Тут вам и мечта об интеграции с Западом, о вхождении в ведущие клубы богатых стран, частично проведенные экономические и структурные реформы в начале первого срока Путина и расслабление, наступившее при первых же признаках роста нефтяных цен. Затем снова мечты — на втором сроке Путина — на этот раз об авторитарной модернизации, чтобы было, как при Петре или Сталине. Потом, в медведевское президентство, мечты об институциональных реформах, как при Александре Освободителе, мечты о создании международного финансового центра — было и такое.

Но все эти начинания, брошенные на одной десятой пути, давно «потеряли имя действия». Под конец, на третьем сроке Путина, резко включаются механизмы реакции, включается консервативный сдвиг, заставляющий думать о Николае I, Александре III или даже о Грозном. Концепция опять изменилась.

Как будто раздраженный человек переключает телевизионные каналы, но ничего интересного не находит. Америка? Большая Европа? Путешествия? Новости Азии? Новости науки? В мире животных? Православие? Боевики? Триллеры? Скука!

В историческом масштабе этот темп иначе как бешеным не назовешь. По три-четыре года на стратегию? Давайте спросим у китайцев, сколько времени нужно на реализацию стратегического плана. Ирония в том, что резкие переходы от одного государственного начинания к другому могут быть дурным результатом демократии. Бывает, правда редко, что один лидер, сменив другого, полностью меняет политику.

Но все эти годы в России у власти был один и тот же человек. Выборы были поставлены под контроль именно для того, чтобы, не отвлекаясь на хаос выборного популизма, реализовывать некий поступательный план. Были ли все предыдущие проекты отвлекающими маневрами? Или планы действительно менялись? Зачем было замораживать демократические институты, если результат все равно напоминает последствия некоей своеобразной демократии?

Революция сверху — инструмент, который (к сожалению) всегда есть в распоряжении русского правителя. Этот рычаг может работать как тормоз, а иногда как педаль газа, позволяющая использовать все возможности двигателя. Но что делать, если правитель постоянно дергает за этот рычаг, никогда толком не дожидаясь результата? Так может, например, поступать художник, постоянно недовольный своей работой и органически не способный к завершению начатого. Свобода политического творчества ради свободы?

Это результат стремления к полному контролю над процессами. Заканчивать их неинтересно, важно контролировать. Чтобы удерживать контроль, нужно взвинчивать ситуацию до уровня чрезвычайной. Переключение с проекта на проект все минувшие годы служило этой цели. Важно было не их содержание, а политические волны, ими генерируемые.

Теперь волны понадобились мирового масштаба. Перед нами попытка затеять революцию сверху, выплеснувшаяся за пределы страны. Слабое российское общество, делегирующее своим политикам всю власть, стало фактором мировой политики.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/lifestyle/news/25537071/maksim-trudolyubov-chuvstvo-nacii
Ведомости. Пятница
Как в россиянах воспитать национальное чувство
18.04.2014

Если империя трещит по швам, то это значит, что ее части начинают чувствовать себя нациями. Или к ним возвращается ранее подавленное национальное чувство.

Так было со странами, входившими в Португальскую, Испанскую, Британскую, Российскую и прочие империи. Из стран, обретших национальную идентичность в противостоянии с метрополиями, состоят обе Америки, Африка, значительная часть Азии и часть Европы. Ну а сами метрополии когда-то тоже были частями целого — Римской империи или Золотой Орды. Далеко не всегда национальная страсть мгновенно ведет к созданию отдельного преуспевающего государства. Но время, как правило, — союзник свободы от колониального подчинения: империи не вечны. Причем, как заметил историк Найл Фергюсон, продолжительность жизни империй все время сокращается.

Итак, бывшие части империй обретают идентичность и государственность, противопоставляя себя метрополиям. Стремление отделиться от большой внешней державы, даже если она не так уж и угнетает, помогает собрать силы, сплотиться вокруг общего дела и обрести свою национальную идентичность. В этом смысле Польше, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве, Грузии, Молдавии, Украине и другим странам, когда-то входившим в Российскую империю, было, возможно, легче найти себя, чем самой России. У каждой из этих стран была и страсть к национальному самоопределению, и центробежная сила, которая заставляла уходить от России и которая тем самым укрепляла их национальное чувство. России бежать не от кого.

Как же тогда воспитывать в народе теплое национальное чувство? Особенно если хочется, чтобы граждане, как советские люди или американцы, с детства связывали бы свои чувства с родиной, гордились бы ее успехами и сами, без принуждения, выставляли бы в окнах национальные флаги. Как этого добиться?

Если поверить, что Владимир Путин занялся строительством нации, то избранный им способ таков: попытаться определить «русского» в противостоянии большому чуждому миру, Западу. Вроде бы механизм здесь тот же, что и при отталкивании от империи: центробежная сила, которая должна укрепить теплое национальное чувство и сплотить людей в борьбе за свою веру, культуру и территорию.

Но может ли Запад стать для России тем же, чем она сама уже давно стала для Латвии или Польши? Все-таки в колониальной зависимости от Запада Россия никогда не была. Связь не настолько эмоциональная, чтобы сила отталкивания помогла укреплению идентичности. А если Запада слишком мало, то, может быть, противопоставить себя всему миру? Похоже, Россия уже это сделала. Думаю, что прочного национального чувства нынешняя эйфория не породит, а похмелье будет серьезным. Это ошибочный путь.

Может быть, вспомнить о том, что России и не нужно определять себя от противного? Россия всегда была «страной, которая колонизуется», писал Сергей Соловьев, то есть колонизирует сама себя. Вслед за ним то же видение развивал и Василий Ключевский, отмечая, что расширение территорий сопровождалось закрепощением народа: «У нас по мере расширения территории вместе с ростом внешней силы народа все более стеснялась его внутренняя свобода».

Россия — сама себе и метрополия, и колония. Ее историческое назначение — освоение самой себя. России не нужно бороться за территорию. Россия много раз доказала, что воевать за землю с ней нет смысла. Сделать землю пригодной для жизни — вот по-настоящему историческая задача для России, вполне способная укрепить национальное чувство.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/26092091/maksim-trudolyubov-vosstanie-ohrannikov
Люди, привыкшие быть агентами — то есть силой, работающей на хозяина, — видят и в других только агентов

Vedomosti.ru

03.05.2014

То, что Горбачев и Цой — иностранные агенты, и то, что интернет — машина проникновения ЦРУ в каждый дом, — приметы особого мировоззрения. Это взгляд знатока, близко знакомого с устройством мира. Устройство, впрочем, простое: миром правит голый интерес. Все в мире делается, поскольку кто-то заплатил, чтобы добиться чего-то конкретного. За деньги можно, как выясняется, даже совершить величайшую геополитическую катастрофу века, то есть разрушить СССР (дорого ли стоил тогда СССР?).

Люди, привыкшие быть агентами — то есть силой, работающей на хозяина, — видят и в других только агентов. Их беда в том, что, потеряв хозяина, они потеряли ориентиры, их сознание поплыло. Так что их поиски веры, возможно, вполне искренни, хотя и бесплодны, поскольку за верой они недалеко ходили. В их вере сплетаются левая критика буржуазной демократии из советских учебников, конспирология уровня среднего офицерского состава КГБ 80-х, экономический детерминизм, усвоенный на горьком опыте 90-х, и просто бесконечные часы болтовни между людьми, которые мало учились, но у которых много времени.

Охранники сидят в прихожей каждого офиса. Если взять их и пригласить в администрацию президента, мы не почувствуем разницы: философия прихожей останется та же. «Охранники», поднявшиеся на нефти, теперь восстали. Они хотят докричаться до мира, доказать высокомерным «западным партнерам», которые все постсоветские годы смотрели на российскую элиту сверху вниз (главная обида со стороны наших и главная глупость со стороны западных лидеров), что вся западная культура — только верхний слой, который, ну да, местами дорого выглядит, там, где позолота еще не стерлась. А вот внизу, под покровами, — те кривые и прочные камни, на которых мир на самом деле стоит. И мы вот эти камни вам покажем, говорят охранники. Там голая правда — жесткий интерес, око за око, человек человеку волк и т. п. Как это сочетается с публичными разговорами о консервативных христианских ценностях? Да никак. Перед нами ведь не мысль, а обрывки разговоров, вытащенных из кагебешного подполья. Последовательности тут быть не может. Сплошь — противоречия.

Стремление сорвать покровы культуры, под которыми скрыта «правда жизни», прорывается в том числе и в выступлениях президента Путина постоянно. Только это «восстание охранников» — чистейшее варварство. Культура, несмотря на тонкость слоя, — единственный плодородный слой, из которого хоть что-то растет на этой земле. Никаких «камней», в смысле «основ», к которым нужно возвращаться, просто нет — будешь бурить и бурить вниз, пока не добуришься до адова подполья. Живое доказательство тому фундаменталисты всех мастей. Это люди, которые провозглашают возвращение к «основам» и доходят до глубочайшего варварства.

Нужно уметь защищать культуру, хотя это трудно или невозможно. Кто-то должен быть созидателем, то есть продолжать дело тех, кто слой культуры наращивал в предыдущие десятилетия и даже, скажем прямо, века. С трудом верится в то, что кто-то из современных западных политиков понимает, с чем столкнулся. Есть ли на Западе люди, осознающие, что нашу общую основу — культурную — нужно защищать? Охранники из прихожей бьют по культуре, как бы выспренно это ни звучало, и пока не встречают сопротивления.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/28252431/voronka-straha?full#cut
Непредсказуемость политики российского государства создала гигантскую воронку страха

Vedomosti.ru

27.06.2014

Нашим поведением управляют витающие в воздухе сценарии, объясняет своим студентам и читателям экономист Роберт Шиллер. Уверенность в собственных силах, вера в прогресс, в будущее страны или города, в предпринимательскую удачу подталкивает инвестиции и заставляет увеличивать расходы. Неуверенность в собственных силах, неверие в будущее страны, в возможность влиять на положение заставляет людей, наоборот, ограничивать расходы, прятаться, уходить на другие рынки.

Шиллер, приводя в пример Синдзо Абэ, премьер-министра Японии, говорит, что руководители стран вполне способны влиять на создание национальных историй — общественно значимых сценариев настоящего и будущего, которые всех касаются и могут приводить в движение экономику. Абэ выстраивает свою историю, комбинируя меры экономического стимулирования и националистическую риторику.

Президент Владимир Путин, безусловно, согласился бы с американским ученым: лидер может и должен создавать национальные истории. Защита русскоязычных граждан за рубежами страны, борьба с «бандеровцами» на Украине и вредителями внутри страны — все это элементы блокбастера, с успехом идущего на всех экранах страны уже довольно долго.

Это очень успешная политика в части повышения поддержки власти, прежде всего президента лично. С начала года, по замерам «Левада-центра», рейтинг доверия к главе государства вырос на 20 процентных пунктов и достиг в июне 86%.

Но в экономической сфере ничего похожего на взрыв энтузиазма не видно. Привычный для России рост потребления в этом году притормозился, граждане потихоньку забирают депозиты из банков, реальные денежные доходы не растут. Рынок рекламы, отражающий предпринимательскую уверенность многих игроков экономики, падает. Базовый прогноз роста российской экономики — 0,5% (впрочем, есть и альтернативный — на 1,1%). Банки и предприятия в I квартале 2014 г. вывезли из России, по оценке ЦБ, уже $50 млрд, что почти в два раза больше, чем в прошлом году. По мнению замминистра экономического развития Сергея Белякова, отток капитала из России по итогам 2014 г. может превысить $100 млрд. Эта цифра — признак того, что российская экономика остается рискованной для вложений, поясняет Беляков.

Почему рекордный политический энтузиазм не сопровождается экономическим? Даже наоборот: если есть в экономике рекорды, то негативные. На экранах — восторги, а в реальной, измеряемой деньгами бытовой реальности — желание бежать и прятаться. Ситуация вокруг Украины и вызванная ею резко выросшая непредсказуемость политики российского государства создали гигантскую воронку страха: ощущение, что нужно спасать добро, пока еще можно. В точности подсчитать, сколько за это время реально убежало денег, сколько дополнительно украдено и отпилено, мы вряд ли когда-нибудь сможем.

Почему в экономике царит страх, несмотря на бурный энтузиазм на политической сцене? Не свидетельство ли это театральности происходящего?

Общественное мнение явно противоречит частному. На поверхности царствует энтузиазм, а на глубине страх — пусть психологи подскажут, как это называется.

Могут ли одни и те же люди на публике вести себя одним образом, а в частной своей материальной жизни — другим? Конечно, могут. Кажется, мы уже сталкивались с этим в нашей истории. Впрочем, думаю, что нынешняя раздвоенность сознания одурманенного среднего россиянина, вызванная во многом страхом, объясняет только часть проблемы.

Еще одно объяснение в том, что основу поддержки Кремля составляют те, кто ни за что не платит. Вот и конфискация пенсионных накоплений и списание их «на Крым» коснулись лишь части общества — более молодой и активной.

Думаю, что, разрешая себе отчаянный популизм, любой правитель должен быть готов к тому, что среди его болельщиков будет все больше людей, для которых не важна стоимость решений, не важна экономика и какие-либо отдаленные перспективы. Поддерживать такого политика будут те, кто живет по принципу «здесь, сейчас и бесплатно».

Все меньше у такого политика будет поддержки среди тех, кто привык отвечать за свои решения собственным кошельком.

Влияние этого меньшинства (оценим его грубо в 7-10% населения) на восприятие экономики и даже на саму экономику непропорционально велико. Но количественно эта часть общества настолько мала, что с точки зрения рейтинга поддержки власти ею можно пренебрегать. Эти 7-10% не делают погоды политическим менеджерам, поэтому их решено было списать. Со временем мудрость этого решения станет очевидной всем.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/31961891/kto-v-rossii-kogo-kormit?full#cut
Если все пойдет, как идет сейчас, то, кроме кремлевского стола, никаких других не останется

Vedomosti.ru

11.08.2014
http://vdmsti.ru/img/newsline/2014/08/11/31961891_news_bigpic.jpg
Фото: РИА Новости

Запреты на ввоз мяса, рыбы, сыра, овощей и фруктов из нескольких стран уже заставили многих вспомнить советские анекдоты. Но стоит вспомнить и более раннюю историю, ведь возвращение еды в центр российского общественно-политического процесса ставит вопрос о том, кто в России кого кормит и что из этого в конце концов получится.

Рука дающего

Еда и власть в России связаны вполне определенным образом. В период формирования русской власти в XVI-XVII вв. ее наиболее яркой, видимой характеристикой была кормленческая функция, пишет историк Тамара Кондратьева (Кондратьева Т. Кормить и править. О власти в России XVI-XX вв. М.: Российская политическая энциклопедия, 2006). Фигура верховного правителя утвердилась не только на вершине административной пирамиды, но и во главе пищевой цепочки. А еще точнее — во главе главного обеденного стола страны, расположенного в Кремле.

Приближенные получали при дворе денежное жалованье, но получали они и «дворцовый корм»: мясо, рыбу, вино, солод, сено. По праздникам боярам могла перепасть и более существенная «подача»: шуба или отрез дорогой ткани. Если царского подарка к празднику не было, то это был знак хуже некуда. Власть намекала, что может перекрыть доступ к кормлению — приходилось тогда бежать договариваться с нужным человеком или ждать опалы и перехода на подножный корм.

Переезд большевистского правительства из Петрограда в Москву в 1918 г. означал перемещение не только в пространстве, но и во времени. Закончился петербургский период в истории страны, начался новый, московский. Советская власть привела Россию не столько в царство пролетариата, сколько в «московско-советскую Русь» — царство архаичных, допетербургских порядков, украшенное коммунистической риторикой.

«По ходу устройства в Кремле большевики унаследовали хронотоп, соответствующий апогею власти в этом месте в XVI-XVII вв.», — пишет Кондратьева. Кремль не мог не стать главным источником благ просто потому, что новая власть уничтожила «петербургские» институты, в частности общественное представительство, суд и рынок. Власть, таким образом, взяла на себя ответственность за распределение еды.

В 1918 г. новая власть объявила об установлении «продовольственной диктатуры», необходимой для борьбы с «деревенской буржуазией», т. е. с крестьянами, не желавшими отдавать государству свой хлеб. Политику продовольственной разверстки, изначально введенную еще царским правительством в годы Первой мировой войны, большевики довели до логического предела, создав продовольственные отряды и отнимая хлеб у крестьян силой. Тогда же были организованы столовые ВЦИКа и Совнаркома, где новые аристократы получали свои строго выверенные порции еды — чем выше в иерархии, тем сытнее.

Позже, в сталинские времена, физическим воплощением властной функции кормления стали кремлевские банкеты, где партийные лидеры чествовали летчиков, полярников, рабочих-стахановцев, военных и чекистов. Историк Сигурд Шмидт, сам бывавший на сталинских приемах, писал, что этикет и порядок рассадки на них поразительно напоминали описанные очевидцами царские пиры XVI-XVII вв. (Трудолюбов М., Аптекарь П. У стола власти. «Ведомости» от 14.03.2008).

Московская схема отношений власти и общества, восстановленная и дополненная большевиками, развивалась. Власть все крепче утверждалась в роли кормильца, а советская элита все ближе сплачивалась вокруг кремлевского стола, образуя концентрические круги: чем ближе к столу, тем обильнее подачи. Те, кому эта схема отношений не нравилась, поначалу выдворялись за границу. Позже их стали кормить силой, а в случае сопротивления отправляли в лагеря и убивали.

Главной функцией элиты стала роль привилегированного едока, а также получателя царских квартир, дач и продовольственных заказов. Остальным приходилось довольствоваться меньшими пайками, а жилья и дач ждать десятилетиями. Впрочем, к концу СССР благодаря массовому строительству при Никите Хрущеве и Леониде Брежневе более половины населения страны были обладателями отдельного жилья. А вот дефицит продуктов советской власти победить так и не удалось.

Лишние люди

Для тех, кто кормился от стола власти, перепадавшие крохи были, конечно, не просто благом, но знаком согласия на участие в общественном договоре, вполне ясном обеим сторонам.

Негласный договор состоял в том, что вкусная еда и другие привилегии не являются безусловными. В обмен на еду вы отдаете государству продукты вашего труда и лояльность. Каждый — от высшего чиновника на полном обеспечении до скромного обладателя продовольственной карточки — мог потерять пропитание и кров за нарушение договора. Конечно, список наказуемых нарушений менялся от правления к правлению (за что могли убить при Сталине, могли всего лишь уволить при Брежневе), но принцип условности благ сохранялся.

Кормленческая схема сохраняется и в сегодняшней России, но она все-таки не распространяется на все сферы жизни. У вас могут отнять нефтяную компанию, но то, что вы создали своими руками, отнять сложнее. В России есть достойные острова независимости, обитатели которых зарабатывают на еду сами.

Главное достижение постсоветского периода — появление в России большого количества людей, которым не нужно кормиться от стола власти. Все минувшие 23 года многие из нас учились строить, продавать, создавать, писать картины и книги, словом, работать и зарабатывать самостоятельно, не рассчитывая на «подачи». Самостоятельных людей мало, но это лучшее, что есть у России сегодня.

Их можно описать разными способами, хотя ни один не будет удовлетворительным. Отчасти нам может помочь введенное Натальей Зубаревич разделение общества на четыре «России» (Зубаревич Н. Четыре России, «Ведомости» от 30.12.2011). Искомая субстанция будет вкраплениями находиться где-то внутри модернизированного населения больших городов (Россия-1) и совсем малыми группками на полупериферии, в средних городах (Россия-2).

Отчасти может помочь введенное историком Юрием Пивоваровым определение «лишних людей». «Лишние люди» — это индивиды и группы, которые не перемолоты системой русской власти (Пивоваров Ю. Полная гибель всерьез. М.: Российская политическая энциклопедия, 2004). Это люди, которые не являются частью ни властного механизма, ни пассивного населения. В связи с нашим рассказом о еде можно сказать, что эти люди — лишние в том смысле, что их не приглашали к столу.

Санкции против лучших

Именно это обстоятельство может оказаться важным сегодня. Если ситуация будет развиваться в сторону восстановления традиционных московских кормленческих принципов, то тем, кто не привык, склонившись, стоять у стола власти, придется туго.

Западные санкции направлены против приближенных к власти людей. Но именно эти люди в силу своей близости к источникам благ менее всего уязвимы для ударов извне. Наиболее уязвимы как раз те, кто находится далеко от стола и старается обеспечивать себя едой самостоятельно.

Русская власть так устроена, что если она испытывает политико-экономический шок, то ответить симметрично не может. Она инстинктивно бьет по тому единственному месту, до которого может дотянуться: по тем самым лишним людям, по самой модернизированной части городского населения. Иными словами, по тем, кто умеет кормиться сам.

Продовольственные санкции не означают просто сокращение импорта дорогого сыра и удар по торговым сетям «для богатых». В конце концов, клиенты сетей для богатых — в значительной степени чиновники и высокооплачиваемые сотрудники госкорпораций. Это удар по всем ценам на продовольствие и по всем без исключения гражданам, которые зарабатывают сами: цены вокруг них растут, а их доходы нет.

Все действия, которые ведут к торможению экономического роста, бьют по самостоятельным людям, поскольку они, в отличие от госпредпринимателей, существуют в рынке и зависят от конъюнктуры. Все действия, которые ведут к радикальному ослаблению рубля, тоже бьют по самостоятельным гражданам, значительную часть потребления которых — не по их вине — составляют импортные товары. Страдают, естественно, и те, кто зарабатывает на ввозе в страну самого разного импорта, а это рабочие места для независимых граждан. Поездки за границу также становятся все менее доступным делом, притом что самостоятельные «лишние люди» часто путешествуют не для удовольствия, а по делам, поскольку многие из них включены в глобальные процессы, — предприниматели, профессионалы, ученые, спортсмены. В тяжелейшем положении оказались и финансовые рынки, и все профессионалы, работающие в финансовом секторе.

Повышение налогов — то ли одобренное, то ли нет введения налога с продаж, обещанные повышения обязательных отчислений в бюджет и, возможно, НДС — это удар по малому и среднему предпринимательству. Ответом будет повышение цен (снова достанется среднему трудящемуся), уход в тень и увольнения или переход на частичную занятость.

Перечислять тех, кто страдает в нынешней ситуации, можно долго, но уже понятно, что первым делом это не сотрудники госкорпораций, не бюджетники, а самая самостоятельная, модернизированная часть населения. В общем, не те, кто толпится в очереди к окошку раздачи, а те, кто очереди презирает.

Готовы ли мы к новому глубокому погружению в реальность московско-советской Руси? То, что было до сих пор, было погружением неглубоким — скорее ознакомительным.

Международные санкции и ответные меры российского руководства толкают страну к модели жизни, свойственной допетербургской и советской России. И это звучит парадоксально только на первый взгляд. Чтобы идти в этом направлении, усилий, к сожалению, много не нужно. Движение в сторону архаизации отношений естественно для России, ведь экономика зависит от нескольких источников ренты, находящихся в руках государства (Эткинд А. Механизм демодернизации в ресурсном государстве. «Ведомости», 24.05.2013).

Это движение и легко, и смертельно опасно для московской системы власти, ведь государство-кормилец может не справиться со своей главной функцией. Погубят его не внешние недоброжелатели, не лишние люди, а самые родные и близкие — те, кто собирается у кремлевского стола: прикормленные, но недокормленные государственные банкиры, строители, решатели и философы от государственного бизнеса.

«Власть кормящая» в конце концов не выдержит их страстного желания отобедать. Если все пойдет как идет сейчас, то кроме кремлевского стола никаких других не останется. А аппетиты государственных олигархов, раньше рассеянные, отчасти утоляемые заграничным финансированием и возможностями, сосредоточатся теперь исключительно на одном источнике — бюджетной системе Российской Федерации. Умерять аппетиты они не умеют, о чем иногда даже говорят вслух (Лысова Т. Откровенное интервью Геннадия Тимченко. «Ведомости», 5.08.2014).

Когда бюджет будет съеден, московский период нашей истории закончится и наступит другой. Мне кажется, что правительству, которое когда-нибудь придет на смену нынешнему, лучше будет переехать в другой город. Литерные вагоны, в которых большевики прибыли в Москву в 1918 г., слишком застоялись. Скоро уже сто лет. Петербург как станция назначения подойдет — России нужны «петербургские» институты, уничтоженные большевиками. Но принимаются и другие предложения.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/33049071/chej-strah-strashnee
В борьбе за власть побеждают те, у кого угрозы ярче, лучше продаются и у кого больше возможностей показать их по ТВ

Vedomosti.ru

05.09.2014
http://vdmsti.ru/img/newsline/2014/09/05/33049071_news_bigpic.jpg
Фото: М. Стулов/Ведомости

Россия целиком переключилась на отражение внешних угроз. Последствия этого перехода касаются всех.

Ресурсное государство можно представить как совокупность служб, созданных для нейтрализации угроз, полагает Симон Кордонский. В России по каждому виду угроз формируются неформальные корпорации, жизненно заинтересованные в сохранении ресурсного потока, а лучше — в его увеличении. «Члены таких корпораций должны преувеличивать угрозы или изобретать их», — пишет Кордонский («Классификация и ранжирование угроз», «Отечественные записки», № 53).

Если в таком государстве обостряется борьба за власть, то на первый план выходят вопросы безопасности. Игроки начинают раздувать подведомственные им страхи, чтобы получить больше ресурса. При этом некоторые угрозы продаются лучше других. Однополые браки, шпионские организации, революции, натовские ракеты — все это легко представить и упаковать для массового потребления. А может ли быть угрозой плохой инвестиционный климат? Отсутствие доступа к качественной информации? Отсутствие конкуренции во внутренней политике? Это тоже угрозы, но даже слова, которые их описывают, — слишком длинные. Угрозу инопланетной атаки легче объяснить, чем эти скучные абстракции.

Выигрывают в итоге те, у кого угрозы ярче и больше возможностей показать их по телевизору. Милитаризовать ресурсную страну гораздо легче, чем запустить благотворные самовоспроизводящиеся процессы развития.

Нынешний курс на изоляцию можно понять не как осознанную «большую стратегию», а как результат борьбы за власть: победили те, чьи угрозы лучше продаются. В каком-то смысле победил тот, кто испугался больше всех.

Но история этим не закончилась. Россия теперь заставляет соседей делать тот же выбор, что сделала сама: выбор между борьбой с угрозами и развитием.

И вот возникают планы новых баз НАТО и требования благополучных европейских стран защитить их. Им сделать выбор в пользу борьбы с военными угрозами труднее всего, ведь одно из их главных экономических преимуществ — возможность расходовать минимальные средства на оборону и безопасность.

Впрочем, наращивать расходы на оборону требуют от европейских стран американцы, уставшие нести основное бремя расходов на европейскую безопасность. Это будет главной темой натовского саммита в Уэльсе. По данным недавнего исследования фирмы HIS, за два последних года оборонные расходы стран — членов НАТО сократились на $93 млрд. Из крупных стран в последние годы быстро наращивали военные расходы только США, Китай и Россия.

Политики всех стран продают угрозы и получают за это ресурсы. Вообще, государства когда-то возникали и росли благодаря борьбе с угрозами. Но в наше время политики далеко не везде способны, испугавшись чего-то, быстро запустить процесс милитаризации и изоляции. У них просто нет такой возможности: есть предохранители в виде общества, бизнеса, медиа. В России все проще: захотел — сделал. В результате тот, кто испугался больше всех, заставил испугаться весь мир.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/33609421/logika-obostreniya-borby
Большие игроки открыто пошли на новый передел пирога

Vedomosti.ru

19.09.2014

Понятие «собственность» в России условно. Попытка утвердить безусловный, независимый характер собственности, предпринятая более 10 лет назад Михаилом Ходорковским, была пресечена жестко и наглядно. Сохранение за собственностью характера условного держания можно считать главным результатом последовательной политики государства, проводившейся по отношению к бизнесу на протяжении минувших лет.

В деле «Башнефти» и Владимира Евтушенкова может быть сколько угодно правонарушений, личных мотивов и желания одних людей отомстить другим, но для политической ситуации важно одно — это процесс выяснения отношений между условными держателями активов с возможным последующим переходом нефтяной компании под крыло государства как верховного собственника.

Олег Дерипаска, Владимир Потанин и Геннадий Тимченко, в разное время и в разных ситуациях публично заявившие о своей готовности в любой момент отказаться от собственности в пользу государства, поступили дальновидно. Они вслух подтвердили свое согласие с неписаным общественным договором, участниками которого являются.

Впрочем, готовность играть по этим правилам не гарантирует неприкосновенности. Даже наоборот! Это иностранцам приходится объяснять, что тут происходит, а нам и так понятно. Так что принципиальной новостью, т. е. новостью с точки зрения правил игры, эта ситуация не является. Правила установлены давно, у всех было время освоиться. Новость лишь в том, что большие игроки открыто пошли на новый передел пирога.

Эта ситуация создает для всех других игроков крайне жесткие стимулы. Она многократно усиливает и без того крепко сидящий внутри страх потери влияния, активов и прочих ресурсов. А это значит, что позывы к тому, чтобы схватить все, что еще можно вывести, и спрятать подальше, будут только усиливаться. Стимулы к экономическим преступлениям будут расти с каждым днем. Боюсь, что на сегодняшний момент это самые сильные стимулы, действующие в российской экономике.

Так устроена человеческая психика. Неопределенность и ощущение опасности делают перспективу краткосрочной. А явное отсутствие источников роста говорит о том, что рассчитывать на новые блага не приходится: придется делить те, что есть.

Чисто административные или физические препятствия могут временно сдерживать естественные позывы, но стремления в итоге всегда берут верх. Потому что страху приказывать бессмысленно: он будет делать свое дело до тех пор, пока будет что хватать и прятать. Печальная сторона дела в том, что ныне действующие в России политики хорошо понимают только административные запреты и контроль, а процесс создания благотворных стимулов не понимают.

При продвижении к социализму классовая борьба, как известно, обостряется, а сопротивление капиталистических элементов растет. К чему бы ни продвигалась нынешняя Россия, очевидно одно: сопротивление капиталистических элементов снова растет и борьба снова обостряется. Если при Сталине предметами смертельно опасными для игроков были влияние и власть, то сегодня столь же опасной для держателя оказывается крупная, пусть и условная, собственность.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/10/02/611175-vek-neponimaniya-konfliktov

Парадоксально, но современные медийные технологии разделяют людей все сильнее

01.10.2015

Четверть века назад мир праздновал разрушение стен. Берлинская стена пала, железный занавес испарился. Потеряв идеологическую и финансовую подпитку, один за другим прекращались конфликты, связанные с противостояниями той эпохи, – в Северной Ирландии, Африке, Юго-Восточной Азии.

Но борьба левого и правого, восточного и западного не завершилась вечным миром, а переросла в другую борьбу. Большинство новых физических стен разделяют не Запад и Восток, а Север и Юг. Это стены, отделяющие одно качество жизни от другого, одну политическую систему от другой, но уже не по признаку идеологии.

Те, кто сумел обустроить свою родину, борются с теми, кто, как они считают, ничего не умеет, против недовольных первой родиной и ищущих себе другую. Самый известный пример такой стены – забор, построенный Венгрией на границе с Сербией. Таких заборов много – их строили Испания, Греция, Болгария, США, Саудовская Аравия. И будут строить многие другие. Вступление России в войну на стороне правительства оставшейся части Сирии практически гарантирует усиление потока беженцев.

Но в мире строятся и другие стены – и они, возможно, станут даже более значимыми, чем физические. Это виртуальные стены, возникающие вокруг регионов, стран, групп и даже отдельных людей, – стены, возводимые с помощью технологий, которые должны были, казалось, обессмыслить разделения и границы. Эти технологии – медийные, сочетающие «старые» и «новые» медиа, включая телевидение и социальные сети.

Давно изучены эффекты пузырей и эхо-камер, которые мы сами вокруг себя создаем, стремясь отключиться от неприятных собеседников и коллекционируя в «друзьях» только тех, кто нам не противоречит или близок по духу. Это тоже стены, но возникают они настолько естественно, что нет сил всерьез говорить о вреде такого рода разделений для картины мира. Может быть, они и не вредны. В любом случае это выбор личности.

Другое дело – пузыри, создаваемые вокруг сообществ, наций, регионов и стран. Мир никогда не был настолько проницаем. Но, парадоксально, современные медийные технологии разделяют людей все сильнее. Медиа, особенно интернет, настолько легко поддаются захвату группами интересов и государствами, что ничего не осталось на сегодня от прежней эйфории по поводу разных форм открытости, рывков в уровне подотчетности чиновников и корпораций простым гражданам.

Наступивший век, кажется, будет веком разделений, недоразумений, непонимания и вызванных этим конфликтов. Люди не готовы интересоваться альтернативными истинами, находящимися от них на расстоянии, как говорится, одного клика. Религии и государства создают вокруг себя и своей единственной правды непробиваемые «купола». Медиареальности религиозных общин, партий, стран, особенно России, Китая, Ирана и большинства западных стран, – несовместимы. Это языки, заниматься переводом между которыми охотников гораздо меньше, чем заниматься переводом между национальными языками. Второе умеют делать даже роботы. Но может ли Google научить общаться суннитов и шиитов, социалистов и консерваторов, русских и американцев?

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/10/16/613073-mozhete-nas-potratit

Российское общество выдало власти карт-бланш на очередной «догоняющий» проект

15.10.2015

Российские правители и их окружение столетиями живут в ощущении соревнования с соседями. Слова «соревнование» и «ревность» – одного корня. Высокопоставленные россияне всегда ревновали к успехам и достижениям тех, кто к Западу, и свысока глядели на всех остальных.

Россия (а позже СССР) была первой или одной из первых стран в мире (Япония начала свой проект позже), сделавшей догоняющую модернизацию своим всеобъемлющим национальным проектом.

Методом решения всегда существовавшей в глазах российской власти проблемы отставания от Запада была избирательная модернизация или, если воспользоваться мемом XIX в., «сосредоточенность». Российские стратеги концентрировались на тех сторонах хозяйства и управления, которые прежде всего касались безопасности и ведения военных действий. Некоторые западные исследователи стали называть это «московской экономической моделью».

На разных этапах своей истории Россия бывала относительно сильнее и слабее, но постоянно оказывалась в ситуациях, когда бралась доказать что-то миру, располагая ограниченными ресурсами. Это самые разные ситуации и проекты – от суворовских походов в Европу до военных побед ХХ в.; от тяжелого и неровного петровского рывка до еще более избирательного и еще более трагического сталинского.

Идеологи и авторы учебников всегда превозносили успехи этого пути, создавая из них вехи официальной истории России. Но всегда были люди, обращавшие внимание на стоимость побед и модернизационных рывков, а часто ставили под сомнение и сами победы и рывки. Они тоже писали книги, но эти книги редко достигали тех же тиражей, что описания триумфов. Цена сталинского, да и всего советского рывка до сих пор не подсчитана и не осмыслена.

Стратегов всегда интересовали победы и мобилизация ресурсов для них – человеческих и материальных – любой ценой. Их задача была тратить, не думая об отчете. Потому так плохо в России всегда было с подотчетностью, потому власть в России всегда такая недоступная, что отчитываться ей пришлось бы о «потраченных» людях. Тех, кто со стратегами спорил, всегда интересовали эти скрываемые издержки, т. е. собственно люди и то, что они делают. Спорщики пытались считать и понимать, какой ценой что досталось, пытались объяснить, в частности, что современная война ведется Россией ценой архаизации общества.

После некоторого раскачивания сегодняшняя Россия снова вошла в колею селективного развития. Снова приоритет безопасности и военных технологий оказался вне очереди. Один военный проект за другим перестраивают экономику и политику по мобилизационному принципу. Судя по громким аплодисментам, многим этот путь нравится и кажется даже единственно возможным. Стоит только помнить, что он предполагает карт-бланш (чек с непроставленной суммой), выданный власти обществом. В отличие от карт-бланша, выписанного Кремлю Советом Федерации на применение военной силы где угодно и когда угодно, этот документ не написан и не подписан. Но он все равно существует, а неопределенно большая сумма, в нем не упомянутая, – это люди и все, что они делают.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/10/30/614922-simvolicheskoe-blagopoluchie

Благополучие, о котором шел торг с властью, из материального вдруг стало символическим

29.10.2015

Когда заканчиваются деньги, любой правитель вынужден переходить от щедрой социальной политики к богатой духовной жизни. От хлебных раздач к воспитанию бескорыстного патриотизма. От вольностей к строгостям.

Основа неписаного договора с Кремлем долгое время была сугубо материальной: рост реальных доходов обеспечивал согласие с генеральной линией руководства. Но в какой-то момент – возможно, из-за майдана, а возможно, из-за падения цены на нефть – эта основа материальной быть перестала. Оценки экономического положения страны не связаны с рейтингами популярности Кремля.

Благополучие, о котором шел торг с властью, из материального вдруг стало символическим. И даже главный российский индикатор, который давно нужно публиковать в СМИ на месте биржевых индексов и курсов валют, – рейтинг одобрения деятельности президента – отражает теперь не степень утоления потребительского голода, а улучшение символического или морального самочувствия значительной части населения.

Таких новообращенных в «символическую» веру должно быть много, потому что об их гигантских количествах говорят все, кто считает голоса и спрашивает у общества мнение по тем или иным вопросам (можно ли считать свободно выраженными «мнениями» то, что говорят люди в ответ на вопросы интервьюеров в сегодняшней России, – пусть каждый решает сам).

Новое благополучие, скорее всего, напрямую не связано с субъективной удовлетворенностью жизнью – с тем, что для простоты называют «счастье» в разных международных индексах. Это модный показатель, которым даже одно время пытались заменить или дополнить ВВП. Уровень счастья в РФ рос в путинские годы, хотя и остается невысоким. Индекс Happy Planet, например, пытается измерить, насколько продолжительную, стабильную и здоровую (в том числе экологически) жизнь государства способны обеспечить своим гражданам. Россия в этом индексе на 122-м месте из 151. В мировом докладе о счастье (World Happiness Report), замеряющем субъективное качество жизни, Россия на 64-м месте из 158. Но если взять и вполне лояльный «социальный оптимизм», замеряемый ВЦИОМом, то увидим, что он снижается: в августе 2014 г. индекс удовлетворенности россиян жизнью составлял 77 пунктов, а в августе 2015 г. – 56 пунктов.

В общем, перед нами не удовлетворенность жизнью, не радость по поводу ее высокого качества, продолжительности и общей приятности. Наверное, российское символическое благополучие ближе к моральному комфорту, который состоит обычно в том, чтобы быть на стороне справедливости в споре или на стороне добра и света в битве со злом и тьмой. Это чувство собственной глубокой правоты на фоне неправоты всех остальных; радость быть частью чего-то большого и сильного; удовлетворение от «утирания носа» Западу. Может быть, сюда примешивается и чувство защищенности – жизнь за стенами крепости. Чувство защищенности, кстати, фактами не подтверждается, поскольку каждый может случайно оказаться жертвой специалистов по той самой безопасности, но речь сейчас не об этом. Люди переехали из России в волшебный мир символов.

И еще одно. Если это и крепость, то не убежище. Принимать беглецов и искателей лучшей жизни Россия не желает и не умеет. Людям из других стран, в том числе сирийцам и украинцам (к желанию которых покинуть свои страны Россия теперь имеет прямое отношение), искренне желающим жить и работать в России, устроиться здесь крайне тяжело. Отношение к мигрантам в российской «крепости» откровенно враждебное, но это тоже, видимо, часть необходимого обществу символического благополучия и морального комфорта.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/11/06/615786-chelovek-ne-predusmotren
Статья опубликована в № 3954 от 06.11.2015 под заголовком: «Левиафан»: Человек не предусмотрен

О том, что право собственности в России не стало волшебной палочкой, способной превратить население в граждан

05.11.2015
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/8l/1eqikz/default-1tr6.jpg
Авторы «Левиафана» не дают герою ни самому взять в руки оружие, ни дождаться высшей кары для своего гонителя
filmz.ru

В предыдущих статьях серии о «Левиафане» речь шла о человеческом достоинстве (Олег Хархордин. «Достоинство как политическая категория», 20.10.2015) и о приоритете личности (Андрей Звягинцев. «Отечество истинное и мнимое», 30.10.2015). Глубоко связан с этими категориями и скучный на первый взгляд вопрос частной собственности.

Человек, живущий в России, за свою жизнь, как правило, испытывает одно-два глубоких потрясения, связанных с общественным устройством и материальной стороной жизни. То почва уйдет из-под ног вместе с привычным бытом, связями и отношениями, то – всего лишь – деньги обесценятся. А иногда то и другое сразу. Экспроприации, коллективизации, перестройки и денежные реформы – это перемены, от которых ни одному российскому поколению не стоит зарекаться. Собственное, свое в России всегда трудно было удержать в руках.

Герой «Левиафана» Звягинцева безуспешно пытается отстоять свою землю и свой дом. Сценаристы при этом не дают герою ни самому взять в руки оружие, ни дождаться высшей кары для своего гонителя. Режиссер лишил зрителя удовольствия понаблюдать за торжеством справедливости, пусть и внезаконной, – а это удовольствие, на котором построено множество романтических историй, и голливудских, и классических. Дубровский у Пушкина становится разбойником, чтобы отомстить за отнятую фамильную собственность.

Упомянутый самим Звягинцевым Михаэль Кольхаас из новеллы Клейста тоже, потеряв принадлежащее ему по праву, берется вершить суд. Если бы Звягинцев поддался изначальному искушению и дал бы герою власть наказать врага на глазах у зрителя, смотреть фильм было бы веселее, но тогда это была бы простая история про месть. «Левиафан» потому так оглушающе и действует, что инстинкту «око за око» не потакает, а выталкивает и героя, и зрителя на безжалостный холод, где остается только предательство и пустота. У героя фильма отнимают все, в том числе и место на земле. Собственность на землю и дом не столько материальная ценность, сколько (исторически) принадлежность месту. Не важно, большой или маленький у человека дом. Если он есть, то это признак причастности к отечеству и основание для участия в жизни города и государства.

Философ Ханна Арендт пишет об этом так: «Собственность была первоначально привязана к одному определенному месту в мире и как таковая не только «недвижима», но даже тождественна с семьей, занимавшей это место. Поэтому еще и в Средневековье изгнание могло повлечь за собой уничтожение, а не просто конфискацию имущества. Не иметь никакой собственности значило не иметь родового места в мире, которое называлось бы своим собственным, т. е. быть кем-то, кто миром и организованным в нем политическим организмом не предусмотрен» («Vita Activa, или О деятельной жизни»). Собственность, понятая так, была основанием прав свободного гражданина и никак не была связана с идеей богатства. Бедность не лишала гражданина его прав, а богатство не давало прав гражданина тем, у кого их не было, – в древних государствах прав обычно не было у чужестранцев и рабов. Тот, у кого нет собственности, – не вполне гражданин, не источник власти, а объект управления.

Это, впрочем, западное понимание. В России в силу исторических обстоятельств собственность выполняла другие функции в отношениях между человеком и государством. В западноевропейских монархиях стремление элиты добиться от монархов особой привилегии – неприкосновенности для себя и своих владений – привело в течение столетий к распространению права собственности на все более широкие слои общества. Собственность стала одной из основ для защиты гражданских и политических прав. Частная собственность и гражданские права были, так сказать, одного поля ягоды. В России же собственность и гражданственность про- израстали на разных полях. Права собственности – прежде всего сословные, помещичьи – регулировало и защищало самодержавное государство. А гражданские права отстаивали те, кто против самодержавия боролся – часто непримиримые революционеры. Русское общество объявило войну собственности за многие десятилетия до большевистской революции. Само понятие частной собственности стало ассоциироваться с унижением крепостного права и несправедливостями сословного государства; оно воспринималось не как путь к свободе, а как инструмент подавления свободы.

Слова политического философа Джона Локка о жизни, свободе и владении как о чем-то едином – это отсылка к идее человека- суверена, человека, который уже владеет самим собой и плодами своего труда до того, как государство что-либо человеку подарит. Собственность, понятая таким образом, индивидуальная суверенность или имение в широком смысле, предшествует суверенности государства и превалирует над ней. Государство нужно, чтобы эту суверенность защищать, а если оно не справляется с задачей, то у граждан есть право изменить свое государство. В России жизнь, свобода и владение не совпали. Государство всегда стремилось доказать, что оно предшествует любой другой суверенности. Русский Левиафан, как только он сформировался, стал претендовать на то, чтобы быть изначальной и верховной реальностью, не обязанной соблюдать никакие навязанные ему снизу правила, не обязанной защищать чью-то жизнь и собственность. Парадокс русского государства в том, что оно одновременно видит себя и величайшей силой, и чем-то нуждающимся в постоянной за- щите. Оно и сильное, и слабое одновременно. Оно жестоко мстит любому, кто сомневается в его верховной силе.

Но ему при этом для защиты нужно все или почти все, что есть в стране. Под защиту от опасности – истинность которой государство всегда определяет само – оно всегда резервирует за собой право забирать себе все, что угодно, и всех, кого угодно. Многие исследователи увязывали недостаточность развития частной собственности в России с особенностями политического развития страны. Самый известный пример, конечно, – книги историка Ричарда Пайпса «Россия при старом режиме» и «Собственность и свобода», в которых автор, по сути, увязывает уровень развития частной собственности в стране с уровнем раз- вития политических свобод. Но в частной собственности в России не было «недостатка»: она так или иначе существовала на протяжении всей русской истории, а в последние 150 лет ее петербургского периода была – для дворянского сословия – да- же более радикально «частной», чем многие европейские аналоги. Просто собственность и свобода в России разделены, они обитают в непересекающихся вселенных.

Маятник качнулся в России 1990-х гг. невероятно сильно. Право частной собственности – в случае с жилплощадью – стало массовым (другие виды собственности требуют отдельного разговора). Но это не сделало людей собственниками по духу. Право собственности не стало волшебной палочкой, способной превратить население в граждан, а электорат – в собственников своей страны. Возможно, это связано с тем, что собственность в 90-е и 2000-е оказалась понятой слишком примитивно. Российское общество в постсоветские годы прошло скорее через эпоху присвоения, чем созидания. Это был бум, обвал присвоения: мое, мое, мое. Разницу между таким «моим», которое присвоено, и «своим», которое создано руками и разумом, еще 20 лет назад стремился сформулировать философ Владимир Бибихин. Это разница, говорил он, между «мое просто потому, что не твое» и «собственно свое, захватывающее». Эту разницу российское общество не осознало и не осмыслило до сих пор.

Внутреннее содержание многих процессов, происходящих в России, – это продолжающийся поиск идентичности и связи со страной, ощущения обладания. Найти свою уникальную связь со страной через собственность, через частное благополучие и примат индивидуальности не удалось. По крайней мере, на сегодня этот поиск успехом не увенчался: люди в России c готовностью согласились на то, чтобы ими распоряжались, а не чтобы они сами распоряжались собой, своим владением и страной

В статье использованы фрагменты из книги Максима Трудолюбова «Люди за забором: власть, собственность и частное пространство в России». Новое изд-во, 2015.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/11/13/616678-monopoliya-pravdu
Почему Кремль предпринимает такие усилия, чтобы прямо не реагировать на запрос снизу

12.11.2015

В России крайне редки такие вещи, как недавняя отставка премьер-министра Румынии, случившаяся на волне антикоррупционных протестов, уход гендиректора Volkswagen в связи с «выхлопным» скандалом или уход спикера американского конгресса Джона Бейнера. Понятно, что у перечисленных поступков, как и вообще у большинства отставок, есть сложные и совсем не идеалистические причины. Но все перечисленные, во-первых, не стрелочники, и, во-вторых, их поступки есть признак возможности личной политической ответственности в их обществах.

За пожары, аварии, ошибки при ликвидации последствий природных катаклизмов, политические ошибки и даже за гибель людей в катастрофах и войнах ответственность в России несут в лучшем случае стрелочники. В этом нет никакой новости. Это даже не критика, а констатация некоторой традиции. Чиновники находились в особых отношениях с законом в имперской, советской и сегодняшней России. Ответственность по закону наступала для них в самую последнюю очередь – после того как центральное правительство (не технократическое, а настоящее – Зимний дворец, Кремль) решит, кто именно будет нести ответственность и какую.

До революции чиновники были слугами царя, при СССР – слугами партии-государства, в нынешней России они служат мамоне и другим богам, имен которых мы даже не знаем. Наверняка среди них есть и какие-то существа, связанные с общественным благом: все-таки общественные блага, пусть и как побочный продукт, в некоторых количествах достигают конечного потребителя. Системе при этом важно, чтобы конечный потребитель не мог прямо влиять на производителей благ.

Это центральная особенность российского государства. Именно поэтому Кремль предпринимает такие усилия, чтобы прямо не реагировать на запрос снизу, – это касается и расследований Фонда борьбы с коррупцией, и запроса на честное расследование других уголовных преступлений, таких как нападение на журналиста Олега Кашина. Это касается даже проблематичных для центральной власти сообщений журналистов, как в истории с публикацией Reuters о дочери президента.

В российском случае главная монополия государства распространяется не столько на насилие (это веберианское понимание – слишком западное), сколько на правду. В русской истории правда принимала самые разные формы – от самодержавия и православия до коммунистической идеи, но всегда оставалась ключевой ценностью, приверженностью которой и определялась лояльность слуг. Структурно все осталось, как было, только правда выродилась. Она выродилась не столько в ложь, сколько в подвижную картинку на экранах – телевизионных, телефонных и проч. Это политически-технологическая правда – гибкая и максимально удобная для правителя. Удержанию этой управляемости и посвящены основные усилия государства, что включает и вполне настоящие, невиртуальные войны, которые ведет Россия. Цена поддержания монополии на правду растет, она требует все больше силы, в том числе военной. Но у правды есть одно важное свойство: она выражается словами и делами, а монополии на слова и дела у государства нет.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/11/27/618590-konets-epohi-prosvescheniya
Статья опубликована в № 3969 от 27.11.2015 под заголовком: Республика: Конец эпохи Просвещения

Стремление к идее республиканского мироустройства не стало достаточно универсальной идеологией

26.11.2015

Призывы к миру – самые простые и дешевые лозунги, потому что бесспорные. Но утверждение мира – самая трудная задача на свете, потому что мир устроен сложнее, чем война. Война – естественное состояние человека. О войне не нужно договариваться, а о мире нужно. Мирные договоры требуют учета множества противоречивых требований сторон и, как правило, оставляют кого-то из участников недовольным.

Еще одна роль войны – быть источником политической легитимности. Правители всегда это знали. С незапамятных времен главным средством расширения территории и влияния племени, народа, империи была сакрализация войны. Большинство древних богов – боги-воители. Монархи всегда считали себя наследниками воинов и сами, вооруженные религиозной санкцией, поддерживали славу предков на полях войны.

Именно в силу этой древнейшей традиции первым шагом к установлению мира между народами, считал известный в Калининграде философ Иммануил Кант, должно было быть создание республиканского в своей основе устройства государств. Эти страны могли оставаться монархиями, но важно было, чтобы их правители, прежде чем начать войну, должны были обязательно, по конституции, спрашивать разрешения у народа, который должен будет за эту войну платить и в ней участвовать. Даже это не гарантировало бы мир. Но постепенно растущие издержки и кошмары войны заставили бы страны объединиться в «Лигу наций», которая обеспечивала бы мир коллективными усилиями.

Появление такого разумного устройства Кант считал делом почти невозможным. Но это была достойная цель: «Из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого. Только приближение к этой идее вверила нам природа».

Признаки политического устройства, отдаленно напоминающие кантовский идеальный план, стали проявляться лишь недавно. Лишь в самое недавнее по историческим меркам время у правителей появились (помимо традиционного и харизматического) новые способы утверждения господства – основанные на разумном политическом устройстве и на экономических успехах. Последнее – явление настолько новое, что Макс Вебер, писавший сто лет назад, не включил его в свой набор источников легитимности. Лишь в послевоенную вторую половину ХХ в. ООН до некоторой степени была в состоянии выполнять роль площадки для согласования взглядов огромного количества стран.

Ясно при этом, что без взаимного сдерживания, обеспеченного и страхом войны (живым для как минимум двух послевоенных поколений), и тем, что противостоящие друг другу военные блоки обладают смертельным для всей цивилизации оружием, эта конструкция оставалась бы неосуществимой. Взаимное сдерживание нужно не только потому, что человек сделан из кривой древесины, но и потому, что демократии продемонстрировали: лидеры Запада не спрашивали у своих граждан разрешения воевать, как не спрашивали и советские лидеры. Да, демократии не воевали друг с другом, чем на Западе принято было гордиться, но не раз позволяли себе ввязываться в конфликты за пределами демократического мира, чем только за минувшие 15 лет породили огромное количество недовольных мировым статус-кво. В число мировых недовольных, помимо стран арабского мира, входит с каких-то пор и Россия.

Ускользающее на глазах наследие Просвещения и состоит в стремлении к идее республиканского мироустройства (мир как большая республика-конфедерация), сформировавшейся более 200 лет назад. Это всего лишь направление движения, а не реальность. Но, видимо, самому этому направлению не удалось стать достаточно универсальной идеологией.

Но если это не идеал, то перед нами новая реальность, о которой в силу нехватки у меня фантазии я про себя думаю как об очередном «новом средневековье». Хочется верить, что это средневековье будет лучше всех старых. Будет хорошо, если экономические достижения останутся источником легитимности хотя бы для части держав мира. Они будут демонстрировать другим, что не только передел сфер влияния ведет к успеху. Но недовольные статус-кво заявляют о себе все громче.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/12/07/619849-glasnosti-k-bezglasnosti
Статья опубликована в № 3975 от 07.12.2015 под заголовком: Республика: От гласности к безгласности

О процессе снятия табу в новейшей истории России

06.12.2015
https://cdn.vedomosti.ru/image/2015/9h/4vz5/default-6c.jpg
Июнь 1986 г., телемост Ленинград – Бостон «Женщины говорят с женщинами»
Юрий Белинский / Фотохроника ТАСС

На исходе СССР открытием для общества оказалась гласность – новая открытость, контролируемое снятие советских табу. Но нынешняя Россия стыдится своих 1980-х. Более того, сегодняшняя «гласность»: журналистские и общественные расследования, включая расследования Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального, не действуют так, как работали публикации времен гласности. Почему? Первая часть этой статьи будет о гласности, вторая – о безгласности.

Давным-давно, когда еще существовали видеокассеты, существовало и правило вежливости – прежде чем вернуть кассету, человек должен был перемотать ее к началу. Перемотка многого из того, что было сделано в политике за последние 30 лет, – занятие, увлекшее российское общество в последние годы. Все так старались, что уже получилось домотать до 1985-го. Наш 2015-й – это, можно сказать, 1985-й наоборот. Не точный негатив, но похоже.

Помочь прочувствовать этот процесс может книга Натальи Ростовой о журналистике времен Михаила Горбачева, ведь ее можно не только читать, но и перематывать, как кассету, блог или, если угодно, свиток. «Рождение российских СМИ. Эпоха Горбачева (1985–1991)».

Гласность

Увертюрой к политике гласности был показанный в феврале 1986 г. по телевидению первый советско-американский телемост Ленинград – Сиэтл с Владимиром Познером и Филом Донахью. Во время того сеанса общения граждан впервые в эфире зазвучали темы, говорить о которых до того вслух не полагалось: сбитый корейский «Боинг», «авторитарные действия» Советского Союза в Польше, война в Афганистане, Андрей Сахаров и его горьковская ссылка.

Уже в конце февраля – начале марта, на XXVII съезде КПСС, Горбачев объявляет брежневскую эпоху «застойной» и говорит о гласности: «Принципиальным для нас является вопрос о расширении гласности. Это вопрос политический. Без гласности нет и не может быть демократизма, политического творчества масс, их участия в управлении».

Изначально это была типичная советская кампания, как «электрификация» или «освоение целины». И у нее, конечно, был, как сейчас сказали бы, «политтехнологический» смысл. Гласность, вероятно, была призвана привлечь общество на сторону партийной верхушки, взявшейся за радикальное кадровое обновление. На кого еще опираться правителю в борьбе против укоренившейся элиты (номенклатуры)? Нужно брать народ в союзники – так, чтобы охранителям не пришло бы в голову устроить контрреволюцию. Попытка такого переворота в итоге и произошла, но позже, в 1991 г., – на фоне жестокого политического и экономического кризиса.

В 1986-м, после съезда, проходит волна смены главных редакторов: Иван Фролов назначен редактором журнала «Коммунист» в марте. В мае Сергей Залыгин приходит в «Новый мир», Виталий Коротич назначается в «Огонек», а Виталий Игнатенко – в «Новое время». В августе Егор Яковлев возглавляет «Московские новости». В мае переизбрано правление Союза кинематографистов, позже власть меняется и в Союзе писателей, и в остальных творческих союзах. Меняется руководство Госкомиздата и Агентства печати «Новости». Постепенно (начиная с «Голоса Америки» и Би-би-си) прекращают глушить западные радио, вещающие на СССР. В 1987 г. начинают выходить статьи о Никите Хрущеве, имя которого 20 лет не упоминалось в советской прессе. Органы цензуры пересматривают список авторов, допущенных к изданию: выходят книги писателей, выехавших из СССР. Широким показом проходит «снятый с полки» фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». В печати появляются имена эмигрантов – письмо десяти в «Московских новостях», некролог умершему в Париже писателю Виктору Некрасову, публикуются стихи Иосифа Бродского. Начинается публичное обсуждение экономики и «лукавых цифр» советской статистики. Появляются передачи «600 секунд», «Взгляд», «До и после полуночи». Опубликовать удавалось не все: например, интервью Сахарова «Литературной газете» вышло только после смерти Андрея Дмитриевича.

Самым красноречивым проявлением двойственности гласности было замалчивание чернобыльской трагедии. Публиковать стихи Николая Гумилева было уже можно (табу на имя Гумилева снято как раз в апреле 1986 г.), а разъяснять обществу масштабы катастрофы, произошедшей в том же апреле, все еще нет. Политика открытости сосуществовала с никем не отмененной иерархией цензуры: от Главлита до ЦК КПСС (Главлит прекращает существование только в декабре 1991 г.). Это лишнее напоминание о том, что процесс был задуман как контролируемый: нужно было постепенно, одно за другим, отменить советские табу. А шумное заполнение информационного вакуума должно было, вероятно, обеспечить проведение кардинальной партийной чистки. Так все и произошло.

Горбачев угадал: гласность была популярна, а товарищи Григорий Романов, Виктор Гришин, Динмухамед Кунаев, Владимир Щербицкий (соответственно Ленинград, Москва, Казахстан, Украина) – нет. Более половины руководителей партии и государства всех уровней были смещены в годы гласности. В этой беспрецедентной операции у Кремля был союзник – общество. В СССР люди хотели говорить о прошлом, о политике, о потерях в Афганистане. Все это хотелось поправить. Владимир Познер рассказывал позже, что после первого телемоста получил огромное количество писем и одна из мыслей, в разной форме повторявшаяся от письма к письму, звучала так: «Я увидел свое лицо, и оно мне не понравилось».

С тем же энтузиазмом, с которым общество открывало свое прошлое 30 лет назад, оно хочет теперь это прошлое не столько скрыть, сколько прочитать иначе.

Безгласность

Как 30 лет назад политикам удалось сделать общество своим союзником через гласность, так в минувшие 10–15 лет политикам удалось сделать общество своим союзником через «безгласность», точнее, через создание иного образа себя. В сегодняшнем 1985-м у России есть свой «Афганистан», и даже данные о боевых потерях снова засекречены, и это вызывает не ужас, а гордость. Тогда государственные преступления советского периода открывались обществу, а сегодня многие в России гордятся Сталиным. Тогда страна открывалась миру и стремилась учиться у Запада, а сегодня закрывается от мира и стыдится того, что когда-то брала те уроки. Тогда появлялись первые СМИ с (относительно) независимой редакционной политикой. В последние годы такие СМИ в России сворачиваются. Тогда прекращали глушить западные СМИ, сегодня иностранные акционеры медиа выдворены из России. Тогда Россия готова была к цивилизованному разводу с республиками в составе СССР. В последние годы распад СССР трактуется российскими государственными медиа как предательство, спровоцированное американцами.

Благодаря работе, проделанной Натальей Ростовой, видно, что прорывы, которые Россия сегодня мечтает «замотать», были сделаны в 1980-е при Горбачеве, а не в 1990-е при Ельцине. Заложенное в 1990-е слияние власти и собственности никак нынешним консервативным наступлением не затронуто. Оно не только не «перемотано» к началу, а продолжает развиваться.

Сравнение с перемоткой на самом деле все упрощает. Да, сегодня в отношениях с советским прошлым Россия вернулась как минимум на 30 лет назад. И в отношениях с прессой вернулась назад примерно на столько же: снова непризнанно существует цензура, о существовании которой Горбачев заявил 30 лет назад. У России снова, как и 30 лет назад, война на Ближнем Востоке и снова вокруг кольцо врагов.

А вот политэкономическая модель, основанная на сращении власти и собственности, на захвате ресурсов скорее, чем на конкуренции, – продолжает развиваться. Если гласность была контролируемым снятием советских табу, то в 90-е и в нулевые снятие запретов продолжилось. Только теперь это были уже не «публикации Гумилева», а моральные табу: можно получать бесплатно то, что десятилетия назад строили советские зеки и комсомольцы. Можно выводить ценности, отнимать бизнес и отдавать его своим перевезенным за границу детям. Можно называть выборами то, что является манипуляцией или назначением. Можно принимать закон специально, чтобы на нем зарабатывать. Можно говорить одно и делать ровно противоположное.

Возможно, в силу полного исчерпания табу сегодняшняя «гласность» и не работает так, как могла бы. Чтение «пьесы» ФБК о Чайках поражает, но далеко не всех.

Если Горбачев по-своему стремился сделать правду действенной, то нынешние менеджеры много лет работают над тем, чтобы сделать ее неактуальной: правд много, и знание ничего не меняет. Безгласность принимается добровольно – какой смысл говорить, если ничего не меняется от этих разговоров?

Если 30 лет назад впервые названное имя или опубликованный факт оказывали электризующее действие на общество и могли привести к политическим последствиям, то сегодня факты – не вполне факты в силу огромного, пронизывающего все общество цинизма и недоверия. Даже если факты принимаются, то не взрывают сознание, а скорее подтверждают некоторое имеющееся у всех знание: да, воруют и убивают, да, прокуроры, да, вместе с бандитами.

В ситуации 80-х гласность сработала, вероятно, потому, что табу, в том числе моральные, в принципе существовали. Было что-то, чего «нельзя». А в последующие 20 лет политический менеджмент всеми силами стремился сделать граждан, точнее, аудиторию, своими сообщниками в том, что «все можно». Кредо это примерно такое: да, жизнь устроена очень плохо, очень грязно, тут вам не Скандинавия. Зато вам всем, как и нам, тоже немножко можно – не столько, сколько губернаторам и прокурорам, но в свою меру, по чину. Вы тоже можете немножко отнимать и немножко убивать, потому что таков порядок, иначе хаос и смерть. А можно ли о таких вещах говорить вслух? Особенно не поговоришь. Вот поэтому безгласность и работает.

Совпало с этой морально-экономической революцией и то, что российское общество в нулевые и последующие годы решило рассказывать себе другую историю о самом себе. Годы гласности отличались от нынешнего времени открытым, строгим, даже беспощадным, видением самих себя. Россия в 1980-е гг. начала рассказывать себе свою историю, но испугалась и запнулась. Может быть, потому что была поражена тем, «что увидела свое лицо и оно ей не понравилось», а может быть, потому что не нашла нужных слов. Ужас перед советским периодом истории в итоге сменился его принятием.

Заинтересованных в нынешней модели гораздо больше, чем было заинтересованных в сохранении советской модели. Но заинтересованность эта не столько экономическая, сколько психологическая. То есть состояние обычного гражданина – состояние не активного сторонника, а заложника: больше идти некуда.

Трудно представить, что это навсегда. На самом деле единственная внутренняя политика, которая вообще существует в сегодняшней России, – это все равно политика правды, как бы выспренно и наивно это ни звучало. «Обычная» политика с партиями и выборами осознанно свернута Кремлем как опасная для режима. Как иначе действовать в политике в такой ситуации? Только доказывать, что немножко воровать и немножко убивать – это как ходить на головах.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/12/11/620558-znaem-nichego
Статья опубликована в № 3979 от 11.12.2015 под заголовком: Республика: Мы не знаем ничего

В отсутствие кодифицированных правил люди ищут знаки и намеки

11.12.2015

Джордж Гэллап, создатель современной индустрии опросов, любил говорить, что он «чувствует пульс демократии». Но как убедиться в том, что общество не взбежало только что вверх по лестнице, задавался вопросом писатель Элвин Брукс Уайт.

У «запыхавшегося» общества пульс будет учащенный, оно будет плохо соображать и говорить совсем не то, что в спокойном состоянии. Российское общество и есть такое запыхавшееся. Если правда, что установка на адаптацию – одна из важнейших для нашего общества, то работы у него так много, что сесть и подумать вообще некогда.

Ответы такого общества на вопросы о фундаментальных политических предпочтениях и даже о текущих политических событиях вряд ли будут хорошо продуманными. У людей не спрашивают: «А вы вообще когда-нибудь думали об этом, у вас была возможность сформировать точку зрения?» Очень часто люди не знают ничего о том, о чем их спрашивают. А те, кто знает, отказываются отвечать или вовсе остаются недоступными для интервьюеров.
Мария Эйсмонт
«Продолжая задавать вопросы о том, что, как нам объясняют, не ново и не удивительно, мы будем показывать, что по-прежнему считаем это недопустимым»

Человеку свойственно хвататься за традиции, правила, законы, что-то соблюдаемое и всеми принятое. На что еще ориентироваться в жизни, если семейного предания или иной прочной ценностной основы нет? А у кого она есть в России – стране, которая столько раз рвала связи между поколениями и выдавливала или убивала часть общества? Правила игры в российском обществе и государстве постоянно меняются, существует огромная пропасть между писаным правом и «понятиями», по которым живут власть и бизнес. Эта ситуация крайне трудна для освоения – вокруг столько непонятного, что голова идет кругом. В России – в большей степени, чем в устоявшихся старых обществах, – люди постоянно заняты обучением, так что спрашивать у них выученные уроки рано.

Как в стихах Даниила Хармса: «Нет! Нет! Нет! Нет! Мы не знаем ничего, не слыхали ничего, не слыхали, не видали и не знаем ничего!» Возможно, этим объясняется склонность граждан смотреть телевизор и пытаться что-то там высмотреть. «[Люди] не внушаемые идиоты с мозгами, промытыми пропагандой, а внимательные ученики, – пишет в комментариях на Facebook психолог Марина Новикова-Грунд. – Они ловят знаки, намеки и подмигивания, чтобы в отсутствие кодифицированных правил и законов понимать, что можно, а что запрещено... У тех, кто ловит знаки телевизора, есть – по разным причинам, как субъективным, так и объективным, – чувство полной незащищенности». Это очень точная мысль.

Какие уроки и как они учат? Последний пример у всех на слуху. Фонд борьбы с коррупцией публикует расследование о деятельности близких и подчиненных генерального прокурора Юрия Чайки. Пресс-секретарь президента – после паузы в несколько дней – говорит, что информация не новая и для Кремля интереса не представляет. Одновременно человек, много раз участвовавший в пикетах, Ильдар Дадин, получает три года колонии. Вот и урок о том, что можно и чего нельзя. Это ведь не слова, а дела. Действиями государства поставлены рамки: за это мы не сажаем, а за это мы сажаем. Люди «читают» события и усваивают, как работает закон и как – собственно жизнь.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/columns/2015/12/24/622539-stali-radikalami
Статья опубликована в № 3989 от 25.12.2015 под заголовком: Республика: Как мы стали радикалами

Чем меньше угроз для российской власти, тем ожесточеннее она борется

24.12.2015

Россия закрепила за собой статус самого непредсказуемого и радикального игрока среди крупных мировых держав. Войны, которые ведет Россия сегодня, – одновременно и реальные, и информационные, ведь линии фронта в этих сражениях проходят и на земле, и в сознании людей.

Сказать, когда и чем закончатся эти войны, невозможно. Начнет ли Россия в будущем году новый военный конфликт и если да, то где? Как именно тяжелейший экономический кризис повлияет на российскую воинственность? Есть ли у правительства настоящая антикризисная политика? Каким Москва видит тот новый мир (в обоих значениях слова), который она своими действиями пытается создать? Уверенных ответов не даст никто. И это единственное, что можно в конце 2015 г. с уверенностью заявить о России.

Говорят, есть в мире политики, которые, добившись безальтернативности и избавившись от ограничения сроков пребывания у власти, принимаются выстраивать устойчивую экономику, заниматься охраной здоровья и развитием образования граждан. Это и вообще похоже на сказку, а в отдельно взятом российском случае уж точно не так. Избавившись от ограничений, политики – потому что они люди – забирают себе все, до чего могут дотянуться, и начинают воевать со всеми, с кем могут.

Это вроде бы парадокс: если у тебя нет соперников и твое время у власти никак не ограничено, то ты должен чувствовать себя пребывающим в политическом раю, ты должен быть предельно спокоен. Но сегодняшние обитатели Кремля предельно неспокойны. Свобода, оказывается (кто бы мог подумать?), несет с собой массу искушений и ловушек. Никто из российских обладателей власти-собственности не устоял перед искушениями. Безнаказанность сделала российскую коррупцию не излечимой амбулаторными средствами. Но это полбеды.

Свобода от конкурентов и временных ограничений, оказывается, создает особую политическую динамику: власть никто не отнимает, но за нее все равно приходится сражаться. Политические администраторы вынуждены бороться с усталостью аудитории. Главный герой российской политики Владимир Путин опускался под воду, взлетал в небо, скакал на лошади, пел и шутил как мог, но даже у благодарной российской аудитории внимание иногда перестает фокусироваться на герое и перескакивает на кошельки, дороги и школы. Взвинчивать публику до полного отрешения от мирной реальности Кремль научился, но только ценой переключения сознания граждан в военный режим.

Если любое внешнее событие переосмыслять как акт наступательной войны, то собственные агрессивные действия становятся морально оправданными. Кремль годами укреплял в обществе оборонное сознание, а после очередной неудачи поддержать популярность мирными средствами (Олимпиадой) перешел к милитаризации сознания граждан как к главному механизму внутренней политики. Человек с милитаризованным сознанием, даже нападая на соседнюю страну Украину, может думать, что его война – это оборона.

В сознании граждан менеджеры всеми силами пытаются утвердить «советизм», подменяющий историю СССР мифом о золотом советском веке. В тех головах, в которых ему удается утвердиться, этот воображаемый Советский Союз безразмерен, красив и непобедим. Но даже этого инженерам новой политической реальности, кажется, мало, и поэтому они работают над приданием своему творению религиозного измерения. Это – политическое православие, которое не следует путать с собственно православным христианством. Важная для нашего анализа особенность этой идеологии в том, что она способна к сакрализации насилия. Ее сторонники, как объяснил в недавнем докладе Сергей Чапнин, развивают «новую для христианства концепцию «священной войны», которая носит тотальный характер и проецируется и в личную, и в общественную жизнь, и в историю».

Невозможно не заметить типологическую близость этого нового для нашей культуры явления к радикальным течениям в исламской культуре. Российский «православизм», вероятно, имеет примерно такое же отношение к православию, как исламизм – к исламу. Еще раз подчеркнем: это не вероучение, а идеология, сконструированная на основе религиозной традиции и имеющая радикальные политические цели.

Итак, где же мы оказались сегодня, в конце 2015 г.? На протяжении всех путинских лет российское политическое руководство вело борьбу с публичной конкурентной внутренней политикой. Общество этой борьбе не сопротивлялось и поддерживало Кремль, потому что было занято зарабатыванием денег, покупками, отдыхом, путешествиями, смотрением телевизора.

Политический менеджмент неустанно работал над повышением управляемости партийной системы и всего выборного цикла. Как измерить успех? Например, так. Алексей Навальный, борец за честность чиновников и чистоту выборных процедур, при нынешних правилах не может прийти к власти. И никакой независимый националист, или либерал, или левак не может прийти к власти. Сделано, результат есть.

Но подождите. Ведь не «против Навального» же велась все эта сложная и рискованная игра? Отменяя после Беслана выборы и перекраивая избирательное законодательство, Кремль всегда давал понять, что это борьба против радикалов – религиозных, националистических, либеральных, всяких. Да и не было тогда Навального на политическом горизонте. Если попытаться найти оправдание тому, что правящая элита в сотрудничестве с обществом сделала в России, то оно должно звучать примерно так: построенная нами политическая система должна гарантировать, что к власти не придет радикал с идеей священной войны в голове, способный втянуть страну в вооруженные конфликты и поставить экономику на службу войне. Беда только в том, что именно такой радикал и находится у власти в России.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/02/05/626914-ne-iskusstvo
Статья опубликована в № 4009 от 05.02.2016 под заголовком: Республика: Танец на кладбище

Можно ли воспринимать советскую историю как костюмированный бал

05.02.2016

Как воспринимать советскую историю – не самый насущный вопрос. Есть много вещей поважнее. Но, столкнувшись с «пиар-кампанией» Рамзана Кадырова (так это назвал Михаил Федотов, председатель Совета по правам человека), я опять думаю, что это важно. Примерно о том же я думал, когда новый детский магазин на месте «Детского мира» рекламировали лозунгом «Любишь ребенка? Отведи на Лубянку». Или когда телеведущий Владимир Соловьев выступал на публике в сталинском френче.

В той рекламе был игрушечный допрос. Соловьев снимался в игрушечном френче. В видео Кадырова был игрушечный расстрел, а в подписанной им статье была игрушечная принудительная психиатрия. Ответственные люди объяснили, что это были метафоры, предложили аудитории не воспринимать выступления Кадырова буквально и переключиться из режима восприятия реальных угроз в режим восприятия современного искусства. Инстаграм Кадырова – это работа современных художников, а оптический прицел – это комический остраняющий прием.

И вообще, почему нельзя шутить на тему сталинской истории? Конечно, можно. Вот все и шутят. Наверное, таких, как я, которым не смешно, очень мало. В советской истории я вижу очень много того, что нужно хорошо знать, преодолеть и от чего уйти на максимально возможную дистанцию. Это история-кладбище – там нужно вести себя тихо и думать о предках, среди которых и жертвы, и палачи. Вся советская история пронизана духом морального уничтожения – унижением людей через пытки, принудительное лечение, принудительный труд, жизнь в скотских условиях, проработки на предприятиях и другие психологические мучения и манипуляции, высокомерие начальства, крик, грязь, ненависть. Это все живет где-то глубоко внутри у всех в России – если не у самого молодого поколения, то у всех предыдущих.

Если есть в советской истории возвышающая сила, то она в преодолении ее кошмаров и, возможно, в том, чтобы относиться друг к другу с бо́льшим состраданием, чем в обществах, которые не уничтожали друг друга – физически и морально – в таких количествах.

Можно, конечно, воспринимать историю и как костюмированный бал, и тогда сталинский френч и игрушечный допрос вещи нормальные. Никому этого не запретишь. Танцевать и смеяться можно даже на кладбище. Можно рядиться в форму палачей и считать, что это путь к осознанию величия нации. Только это все не театр: в России вполне по-настоящему был убит Борис Немцов, художник Петр Павленский находится на «экспертизе» в настоящем Центре им. Сербского. Психологические манипуляции, особенно в медийном исполнении, – вообще ежедневная реальность.

Убийства не стали игрушечными, и режим, который назывался советским, переехал из эпохи модернизма в постмодернизм, не изменившись по сути и достигнув новых высот цинизма и безверия. Советская история не закончилась. В ней, конечно, меньше крови, но не меньше бесчеловечности. Копирайтеры, работающие на АП, не могут тешить себя тем, что являются в некотором роде художниками. Они участвуют в настоящих убийствах и унижениях. Это не искусство, и это не смешно.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/02/19/630671-vooruzhennii-chelovek-evropi
Статья опубликована в № 4019 от 19.02.2016 под заголовком: Республика: Во всеоружии

Не все в руках Москвы является оружием, но все кажется оружием

18.02.2016

В иностранной прессе, особенно американской, много говорят о победе России или победе Владимира Путина в Сирии. Если суммировать то, что пишут разгневанные на президента США Барака Обаму скорее, чем на президента России Владимира Путина, комментаторы (в связи с предвыборной кампанией в США, конечно), то получится, что Россия овладела наукой разжигать кризисы и пользоваться ими к собственной выгоде.

Москва научилась превращать в оружие самые разные товары, технологии, законы и события. Раньше других о политизации (или «орудиезации») заговорили в связи с поставками природных ресурсов, прежде всего газа в Европу. Тема эта не уходит с газетных полос уже больше 10 лет, и вплоть до сегодняшнего дня в американской и европейской прессе можно встретить противоположные оценки одного и того же проекта. Nord Stream 2, например, с точки зрения компаний Германии, Франции, Британии, – бизнес, а с точки зрения правительств Украины, Польши и Словакии – оружие.

Многие в Европе говорят, что Россия пытается обратить в свою пользу кризис с беженцами и даже интенсифицировать его. Американский сенатор Джон Маккейн сказал на днях, что российская стратегия состоит в том, чтобы усугубить кризис с беженцами и использовать его «как оружие для развития противоречий в отношениях между Европой и США и подрыва европейского проекта».

Турецкие силовики в докладе, о котором написала недавно газета Hurriyet, уверены, что Россия использует в Сирии «грозненскую модель»: выдавливает гражданское население из города, чтобы иметь возможность потом с большей свободой применять тяжелые вооружения в городских условиях, уничтожая врагов вместе с городом.

В применении телевидения в качестве оружия Москву обвиняют давно. Об этом уже написаны исследования и книги. Первым был, вероятно, доклад Петра Померанцева и Майкла Вайса «Угроза нереальности: как Кремль превращает в оружие информацию, культуру и деньги». Сегодня представление о российских государственных медиа как об оружии распространено за пределами России очень широко. Это стало очевидным в Германии во время скандала вокруг «нашей Лизы»: немецкое общество быстро осознало, с чем имеет дело.

Экспорт ресурсов, инфраструктура, советская история, информация, кризисы, передвижения людей и денег через границы – все это Москва с успехом научилась обращать в оружие. По крайней мере, так это воспринимается со стороны.

Как показывает опыт, далеко не все из тех событий, которые воспринимаются как хитроумные дьявольские заговоры, ими на самом деле являются. Даже в случае с Россией некоторые вещи – просто политические решения практического характера или бизнес. Не все в руках Москвы является оружием, но все кажется оружием. Россия добилась того, что на сегодняшний день любое сомнение о том, что в данный момент в руках Москвы – оружие или не-оружие, – трактуется в сторону того, что оружие.

Это примерно как научиться превращать все, к чему прикасаешься, в золото – станешь очень богатым, но умрешь с голода. Если все в твоих руках воспринимается как оружие, то даже протянуть оппоненту оливковую ветвь мира ты не сможешь: с той стороны решат, что она отравлена.

[Максим Трудолюбов]

http://www.gazeta.ru/comments/2016/02/18_a_8081111.shtml

О противоречивом отношении к частной собственности в России
23.02.2016, 16:49
http://img.gazeta.ru/files3/165/8081165/TUHIss5idsc-pic905-895x505-86812.jpg
Wikimedia

С «ночи длинных ковшей» в Москве не утихает дискуссия о том, священна ли частная собственность в нашей стране, или не всегда и не всякая. Собственно, граждане России только-только привыкли к тому, что у них за душой есть что-то, помимо носильных вещей, как государство вновь строго посмотрело на их «бумажки о собственности». Почему так, рассуждает автор книги «Люди за забором: частное пространство, власть и собственность в России» Максим Трудолюбов.

Заборы есть везде, но особенно важными они становятся в тех странах, где существует напряжение между частным и общим пространствами. В случае России это напряжение связано и с недостаточной защищенностью частной собственности, и с неоформленностью и неясным статусом общественных пространств.

Это напряжение — результат долгой истории. Англосаксонские культуры сделали ударение на собственности как одном из факторов эмансипации общества. Изначально собственность была привилегией избранных и очень долго и мучительно превращалась в свободу и право для всех.

Это началось с очень давних времен, еще в Средневековье, когда «бароны-грабители», то есть подчиненные фигуры, пытались добиться у монарха, господствующей фигуры, гарантий того, чтобы их земли никто не трогал и деньги отнимал в определенных пределах. Эта суровая реальность жизни оказалась одной из основ институционального устройства западных культур. Влияние этого устройства в новое время стало настолько сильным, что современные конституции большинства стран — далеко не только западных — отражают результаты многовекового процесса превращения собственности-как-привилегии в собственность-как-право и свободу.

Российская конституция тоже отражает этот результат, хотя наш процесс развития заметно отличался от процессов, проходивших в англоязычных культурах и вообще в западных. Это важно: норма существует, но путь к ней у российского общества и русской культуры был непрямым.

Русская, российская монархия оказалась сильнее западных и легче отражала посягательства русских «баронов» на права и силу самодержавного государства. Поэтому собственность никогда не входила существенным фактором в наш строй.

Процесса, в ходе которого высшее сословие пыталось бы обеспечить защиту собственности в нашей истории после 1500-х годов, то есть после уничтожения остатков древнего удельного порядка, при котором собственность была подлинной, просто не было. Или были неудавшиеся попытки, как с кондициями для Анны Иоанновны. Владение увязывалось со службой. Для Екатерины уже было важно, чтобы дворянство было наделено собственностью, чтобы «лучшие люди» не были просто слугами. В итоге

собственность в процессе русской истории стала чем-то дарованным, данным. С этим, кстати, связано слово «дача».

Философ-просветитель Джон Локк писал о жизни, свободе и собственности как о некотором едином понятии: мы приходим на землю, ее обрабатываем, вкладываем наш труд, и тем самым она становится нашей собственностью. После этого мы нанимаем государство, которое бы охраняло неприкосновенность нашей земли и ее плодов. И этим государством, так уж получается, мы в некотором роде владеем: предлагаем государству нас защищать, а если оно не справляется со своими задачами, то мы имеем право его заменить. Придуманный за полсотни лет до Локка Левиафан становится, таким образом, слугой, а не господином.

Смыслового ряда «жизнь – свобода – собственность» просто нет в нашем строе.

Важно помнить, что, когда в России проходило развитие самосознания, шла дискуссия об основах общественного устройства и закладывался фундамент русской философии, вопрос собственности не находился в ряду свобод. Российское образованное общество, адвокаты и юристы, которые задумывались об этих проблемах, даже самые просвещенные, были не склонны ставить вопросы собственности в ряд тех прав, которые они были готовы защищать. Если мы посмотрим на вторую половину XIX века, то увидим, что прекрасные борцы за гражданские права находятся с одной стороны, а борцы за право собственности — с другой.

У нас просвещенные и образованные люди ненавидели собственность, потому что собственность — это и несправедливо, и негуманно.

Главным примером собственности служило крепостное право. Защитником собственности, по сути, выступало только царское правительство. Право собственности было одним из оснований режима, и распространялось его действие крайне медленно от высшего сословия на все прочие. Процесс этот просто не успел развиться и стать достаточно массовым.

В советское время собственность снова оказалась недоступной для подавляющей части общества, и это продолжалось несколько поколений — предыдущие поколения, напомним, собственность не любили. И

только после развала Советского Союза мы, наконец, смогли законно получить в свое распоряжение участок земли и квартиру.

Это был мощнейший позитивный шок, в результате которого в обществе случился сильный перекос в сторону частной жизни, полностью пропал интерес к общественной жизни, к сфере публичного, которая должна была бы охватывать общество в целом.

Современное российское общество продолжает восполнять нехватку частной жизни, выстраданную предыдущими поколениями. Человек может построить по-настоящему отдельную жизнь, построить свой маленький город, личную утопию. Можно создать собственную окружающую среду, если хватит ресурсов. Машина с «мигалкой» в некотором смысле будет твоей частной дорогой, когда ты ни от кого не зависишь. И забор — тоже проявление этого: за ним, как за маленькой государственной границей, находится маленькая частная страна.

Это по-прежнему возможно в сегодняшней России, но положение меняется. Мечту о своем частном мире все еще можно реализовать, но возможностей становится все меньше, ограничения начинают накапливаться: российский политический и экономический строй снова вошел в кризисную фазу. Пока рано говорить о том, какой будет долгосрочная реакция общества на усугубляющиеся проблемы, связанные с частной жизнью, главным завоеванием постсоветской России. Но реакция будет.

Некоторые решают вопрос радикально и переезжают в ту среду, в которой общественные пространства и публичные ценности находятся на более высоком уровне. Люди готовы поменять свой общественный климат, стать частью другого полиса. Свой полис отстраивать трудно и долго, для этого нужны серьезные институциональные изменения. Без них даже комфортная частная жизнь снова станет невозможной.

Записала Марина Анциперова

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/03/04/632500-antivibori
Статья опубликована в № 4028 от 04.03.2016 под заголовком: Республика: Антивыборы с человеческим лицом

Изменение правил игры – ключевая привилегия власти

04.03.2016

Отправить в отставку Владимира Чурова и Леонида Ивлева и ввести в Центризбирком уважаемого человека – Эллу Памфилову – не полностью бессмысленная перестановка. Все-таки ЦИК – это институт, а институт даже внутри системы, которая выстраивается «под центр», может в какой-то обостренной ситуации сыграть заметную роль.

Для системы, которая не любит не то что автономии, а даже минимальных пересаживаний с места на место, перестановки в ЦИК – событие, которое будет внимательно изучено в регионах. Видимо, есть команда придать выборам более человечное лицо и сделать их тем самым более легитимными. Само это намерение уже есть интересная история. Чему еще захочется придать человеческое лицо?

А что может сделать лицо? Что оно может изменить? Не дать совершиться какому-то совсем уж вопиющему нарушению, зарегистрировать кандидата, которого не зарегистрировал бы предыдущий состав ЦИК? Но правила уже определены, и самые проблемные для системы кандидаты не подойдут к выборам даже близко. Что может сделать честный судья (представим, что ЦИК возглавит самый честный из всех честных судей), которому предлагают судить игру по нечестным правилам? И не просто по нечестным, а по постоянно меняющимся правилам.

Даже изнутри системы периодически раздаются призывы остановиться и не менять правила хотя бы несколько лет (в свое время такие идеи высказывали, например, госсовет Татарстана и даже правовое управление администрации президента). Но российские политические менеджеры до сегодняшнего дня продолжают лихорадочную работу над выборным законодательством – в последнее время они борются с наблюдателями, журналистами и агитационными кубами. А перед этим боролись практически со всеми сторонами избирательного процесса. Стабильность правил не самая сильная наша сторона. Со времен распада СССР выборы в России не проводились по одним и тем же правилам практически ни разу.

Изменение правил игры – ключевая привилегия власти. Судя по тому, что правила и законы переписываются непрерывно во всех областях политики и экономики, власть все еще продолжает процесс самоутверждения. Отказаться от этой привилегии, временно воздержаться от ее использования – значит выпустить власть из рук. Но придать этим непрерывно движущимся рукам честное уважаемое лицо тоже хочется.

В Венесуэле, например, сам Чавес превратил избирательную комиссию в избирательный совет, сделав его одной из ветвей власти (в Венесуэле их пять; есть еще республиканский совет по морали – на заметку интересующимся). Процедура соблюдается буквально с военной четкостью: армия отвечает за неприкосновенность электоральных станций, отсутствие вбросов и проч. Выборы полностью автоматизированы и, как говорят жители, процесс в целом не вызывает больших претензий. Вот смелость автократа – взять и создать в системе прямо-таки настоящий институт!

А пока этого нет, неизбежна старая игра, в которой участие в выборах со стороны по-настоящему независимых игроков имеет только один смысл: заставить систему обнажать приемы и максимально демонстрировать нечестность правил, провоцировать систему нарушать собственные правила.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/03/18/634113-vashingtonskomu-sultanu
Статья опубликована в № 4036 от 18.03.2016 под заголовком: Республика: Письма вашингтонскому султану

Политика, построенная на выдуманной повестке дня и медийных «бомбах», – очень умная политика

17.03.2016

Умение делать серьезное, даже грустное лицо – одно из необходимейших в политике. А уж в современной российской политике это просто важнейшее из искусств: эта непроницаемость взгляда, эта скорбь на многоопытном дипломатическом лице, это сокрушенное «наши партнеры на Западе».

Было бы здорово посмотреть на двух Сергеев, Шойгу и Лаврова, когда они выходили из кабинета Владимира Путина после записи новостного сегмента про вывод войск из Сирии. Камеры выключились, сцена опустела, и суровые лица растянулись в широкие улыбки. Они, наверное, давали друг другу тычки и соревновались в остроумии. «Сначала ввели, а потом вывели! И еще введем, да, Сергей Кужугетович? – Это точно, Сергей Викторович, пусть делают свои выводы. Что там Керри, уже летит? – Да, думаю, уже вывод сделал, летит, Сергей Кужугетович». И Керри действительно летит – он будет в Москве в середине следующей недели.

Не так уж невозможно представить себе и Обаму с коллегами в похожей сцене. Отработав очередную мировую новость, они по пути в спортзал вполне могут повеселиться за счет «наших партнеров в Сибири». Разница в том, что у американских, как и у европейских, и китайских лидеров фокус шире – им приходится иметь дело с множеством «партнеров», большинство из которых плодят горы материала для шуток. А есть ведь еще и внутренняя политика.

В России же такой расфокусировки нет, а есть приоритет: показать супостатам их место и начистить лицо всем супостатовым агентам. Российские лидеры уже не первый год пишут в Вашингтон, так сказать, «письмо запорожцев турецкому султану». Даже вполне настоящая Турция и ее современный президент стали адресатами такого письма. Это, кстати, наследственное. Говорят, репродукция известной картины Репина висела на ближней даче Сталина и он очень любил и саму картину, и апокрифический текст того письма («Свиняча ти морда, кобыляча срака» – самое печатное из него).

И это работает. Занимаясь внутренними экономическими проблемами, 80% восхищения не заработаешь. Наоборот, можешь и власть потерять. Внутренняя политическая конструкция такая шаткая: только тронь, и все поползет. А вовне, за пределами страны – одно спортивное удовольствие. Переведя граждан в состояние постоянного написания «письма турецкому султану» (и друг другу, кажется, потому что агрессии много), вполне можно периодически срывать аплодисменты. Потому что все мы любим юмор.

А уж во внешней политике это искусство творит чудеса. Выйдешь с грустным лицом к камере, скажешь что-нибудь про фашизм или объявишь вывод войск – и все, заголовки твои минимум на неделю. Самолеты могут летать как в одну сторону, так и в другую. Называйте это выводом, называйте вводом, а тема для разговора есть, и визирь самого главного султана уже спешит в Москву.

Конечно, в следующий раз придется придумывать что-то новое: внимание удерживать – задача нелегкая. Политика, построенная на искусственной, выдуманной повестке дня и медийных «бомбах», – очень умная политика. Заметим, справедливости ради, что это надо уметь.

Но и у этой политики есть издержки. Во-первых, вполне живые люди гибнут и на Украине, и в Сирии. Во-вторых, реальная экономика реальной страны России запущена, а придворные погрязли в цинизме и воровстве. Ну и, в-третьих, такая политика требует повышения градуса. В конце концов Путину придется объявить о своей отставке или уходе в монастырь, потому что остальные «бомбы» перестанут взрываться (опять война? Скука!). Он с грустным лицом скажет проникновенный текст о политической ответственности, о будущем великой страны, которое пора передать в руки молодым. А когда буря отшумит, выяснится, что это был переход на другую работу – с повышением.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/04/15/637814-ministerstva-vizhivaniya-i-loyalnosti
Статья опубликована в № 4056 от 15.04.2016 под заголовком: Республика: Министерства выживания и лояльности

Что получается, когда в России хотят создать министерства счастья и будущего
15.04.2016

Валентина Матвиенко предложила создать в России два новых ведомства – министерство счастья и министерство будущего. Это очень хорошая идея. Трудно сказать, как обстоят дела со счастьем в Объединенных Арабских Эмиратах, встреча с представителями которых и навела Матвиенко на мысль о министерствах, но в России по обоим указанным направлениям требуются улучшения.

«Будущее исчезло: люди не представляют, чего ждать. Произошла смена модели существования – от роста благосостояния к пассивному выживанию, знакомому еще с советских времен», – говорил в интервью «Ведомостям» директор «Левада-центра» Лев Гудков.

Как будто без большого сожаления общество перескочило от жизни, подсвеченной всякими амбициозными планами – у каждого своими, – к жизни, главная идея которой – перетерпеть и сохранить имеющееся. До кризиса российский средний класс до половины расходов мог выделять на такие нужды, как образование, здоровье и личностное развитие. «Качество человеческого капитала должно было трансформироваться в дополнительный ресурс для роста – и, к сожалению, сделан шаг назад... Если шаги назад продолжатся, то очень быстро стандарт выживания, а не развития снова станет преобладающим», – напоминала в интервью «Ведомостям» директор по социальным исследованиям НИУ ВШЭ Лилия Овчарова.

Общество вернулось в состояние, которое можно считать удобным для политического менеджмента. Кто знает, до чего додумаются люди, когда могут по собственному усмотрению распоряжаться целой половиной зарплаты? Вот это усмотрение, в котором как раз и могут найтись элементы счастья и отдельные наметки на будущее, и сократилось. Сокращение произошло отчасти по естественным причинам (все-таки экономика нефтезависимая), а отчасти и по вполне искусственным, т. е. индивидуальное будущее, будущее по собственному усмотрению, было вполне сознательно отобрано.

То были попытки выстраивать такое счастье и будущее, которое у каждого свое. А то, которое российским политическим менеджментом предлагается взамен, – общее. Как показал опыт минувших двух лет, подмену такого рода общество принимает, а возможно, и не вполне замечает. До Крыма и кризиса будущее было более индивидуальным, а после Крыма и кризиса стало хотя и непонятным, но более общим.

Российское государство, как мы видим, не стремится заниматься отвязыванием экономики от ресурсной зависимости, не стремится к росту, построенному на частных инвестициях и частных потребностях. Официальные разговоры про реформы в России потому и звучат так странно, что они глубоко неискренни. Планы инвестиционного роста всегда пишутся (и сейчас тоже), но не реализуются. Государство всегда говорит о приватизации, но реальностью является национализация. Публичные выступления, как всегда в путинской системе, – прикрытие для реальных процессов.

Чем нынешнее российское государство по-настоящему стремится управлять, так это лояльностью. Работа идет по множеству линий, но их можно в целом описать как создание зависимостей. Размеры госсектора можно оценивать по-разному, но все согласны в том, что они превысили половину экономики. Количество зависимых от государства в низких доходных категориях сознательно увеличивалось на протяжении последних лет. Зависимость среди наиболее обеспеченных и богатых тоже растет, потому что расходы государства становятся все более надежной основой бизнеса. Не всякого бизнеса, конечно, а такого, где у государства контрольный пакет, а обладатели частного капитала встроены в систему жестких отношений между клиентами и патронами.

Московский Кремль умеет управлять лояльностью и выживанием – тут все историческое наследие в помощь. Точнее, так: все настолько уверены, что Кремль умеет управлять лояльностью, что заранее в это верят и легко встраиваются в очередь за деньгами (в нижней части пирамиды) и за привилегиями (в верхней). Министерства счастья и будущего в России не работают, потому что министерства лояльности и выживания работают хорошо. То обстоятельство, что эта лояльность управляемая, т. е. не очень настоящая, всех в России устраивает – и тут тоже все историческое наследие в помощь.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/04/29/639558-umeret-pasport
Статья опубликована в № 4066 от 29.04.2016 под заголовком: Республика: Умереть за паспорт

Люди бегут оттуда, где гражданство не работает, туда, где работает
28.04.2016

Есть люди, которых просто не устраивают их первые паспорта, и поэтому они покупают себе вторые. Или вкладывают деньги в другие страны, получая вид на жительство и перспективу гражданства. Среди таких людей немало россиян, хотя они и не в первых рядах. По данным, собранным исследователем миграции Ольгой Гулиной, россияне были в прошлом году шестыми по количеству покупаемых инвестиционных виз в США (после граждан Китая, Вьетнама, Тайваня, Южной Кореи и Индии); четвертыми в Турции (что теперь будет со всей этой недвижимостью?); третьими по видам на жительство в Португалии и первыми – в Латвии.

Ясно, что не все уезжающие или временно отбывающие действуют именно так – есть много путей. Но есть крайние пути. Есть люди, которые собирают последние деньги, покупают место в наспех сбитых лодках и с шансами 50 на 50 выходят в море. Пограничные катера могут их подобрать, а могут ведь и не оказаться рядом. Эти люди отправляются к берегам, которые совсем не обещают быть гостеприимными: европейцы могут их принять, а могут и не принять. И все-таки они готовы плыть. Есть люди, готовые умереть за отдаленную и маловероятную перспективу получить лучший паспорт.
Где получить вид на жительство в обмен на инвестиции

В современном мире хорошо родиться белым мужчиной в образованной и обеспеченной семье, «но, перечисляя мои привилегии, должен признать, что важнейшая из них – мой паспорт», пишет Тим Харфорд, британец, автор популярных книг по экономике («Экономист под прикрытием» и др.) и обозреватель газеты Financial Times. Харфорд в данном случае не издевается над читателями и не пародирует стихи Маяковского о советском паспорте, которых он может не знать, а пытается полемизировать с Тома Пикетти.

Пикетти в своем «Капитале в XXI веке» концентрируется на неравенстве внутри стран и показывает, что концентрация богатства в руках крайне ограниченного круга семейств возвращается к уровням начала XX в. При капитализме доходность капитала опережает экономический рост, что неизбежно ведет к росту неравенства, – и этот процесс ускоряется при замедлении роста.

Но с точки зрения материального благополучия принадлежность к классу – буржуазии или пролетариату – значит в наше время гораздо меньше, чем принадлежность к тому или иному государству, считает Харфорд и многие другие. Если смотреть из Европы, то лозунгом нашего века должно быть что-то вроде «Обладатели паспортов далеких и плохо управляемых государств, объединяйтесь». Все меньше в богатом мире такой буржуазии, которая боялась бы пролетариев, но все больше граждан, которые боятся чужаков, мечтающих стать гражданами. На этих страхах строится относительный успех правофланговых движений в Европе.

Ни та ни другая сторона не замечает, впрочем, что экономическое измерение здесь не единственное, а возможно, и не главное. Готовые «умереть за паспорт» люди считают, что не все гражданства равны – некоторые «работают» лучше, некоторые хуже, причем разрыв этот огромен. Оттуда, где гражданство не работает, бегут туда, где работает – или будет работать хотя бы для детей. Эта современная утопия открывает завесу над тем, почему столько людей в мире просто отказывают своему гражданству в будущем.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/05/13/640873-pravosudiya-tselesoobraznosti
Статья опубликована в № 4073 от 13.05.2016 под заголовком: Республика: Правосудие или целесообразность

Как понимают деофшоризацию на Западе и в России
13.05.2016

Тихая, прерывная и несогласованная работа «мельниц правосудия» разных стран воспринимается в России как целенаправленная враждебная деятельность. Профессор Марк Галеотти в статье «Границы права» («Ведомости» от 10.05.2016) указывает на этот парадокс. Глава Следственного комитета Александр Бастрыкин видит в международном правоприменении «инструменты войны».

Между тем именно Россия и российские граждане являются одними из самых активных участников международной правовой жизни. Российские бизнесмены, и минимально, и максимально связанные с государством, пользуются правом иностранных государств как инструментом ведения бизнеса. Это обстоятельство не раз отмечал и российский президент, заявляя, что нет никакой проблемы в том, что его друзья работают за границей (звучало по поводу Тимченко, Ротенбергов, Ролдугина), если не нарушают российских законов. Действительно, в самом факте использования зарубежной юрисдикции нет и не должно быть никакой проблемы.

Большинство российских компаний используют юридические лица, зарегистрированные за рубежом. Используют, потому что правовые режимы других стран дают то, чего не дает российский режим, – разного рода гарантии, например неприкосновенность прав собственности, тайну вклада, тайну бенефициара (эти последние услуги находятся под прицелом международных организаций, но до сих пор работают) и, конечно, стабильность правил игры в целом.

Российский правовой режим, если его можно так назвать, существует в постоянной оглядке на западные режимы. Российское общество не смогло или не захотело вынудить российских правителей дать им перечисленные гарантии. Одна из причин, возможно, в том, что у самой активной (и обеспеченной) части общества всегда была возможность отдать свои права на аутсорсинг или просто уехать туда, где права есть. Или просто инвестировать средства там, где они защищены, что совершенно естественно и не только не является преступлением, а, учитывая домашние обстоятельства, является единственным разумным поведением. Так ведут себя и честные, и нечестные (отличить одних от других будет труднейшей задачей постпутинской России).
Кто упоминается в материалах журналистов-расследователей
Лидеры стран и звезды стали объектами пристального внимания корреспондентов разных стран

При этом сама возможность управления законодательством и его применением создает для властей стимул к сохранению этого удобного для них режима. На этой управляемости и на бесправии здесь, в России, можно заработать, а сохранить заработанное можно за рубежом. Эта управляемость позволяет Кремлю контролировать «элиты», и ее выгодоприобретателями являются все представители российского правящего класса. Им нравится, когда заграничные законы обеспечивают их права, но не нравится, когда международное право оборачивается против них. По-человечески понятно.

Эту проблему – одновременно и с разных сторон – пытаются решить и Кремль, и западные страны. Кремль пытается деофшоризовать «элиту» посулами и запугиванием. Помимо чисто политических целей тут есть и экономические – беднеющему Кремлю все нужнее вытрясти из обеспеченных граждан их деньги. На Западе идут расследования, принимаются меры по повышению прозрачности (только что появились сообщения о готовящемся реестре бенефициарных собственников в Британии). Это, пожалуй, два главных процесса в развивающихся отношениях между Россией и миром.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/05/27/642639-nulevaya-summa
Статья опубликована в № 4083 от 27.05.2016 под заголовком: Республика: Политический ноль

Когда ничего не создается, вся власть у того, кто делит и раздает
27.05.2016

Наверное, всем уже очевидно, что негласный общественный «договор», о существовании которого было принято говорить в тучные годы, был обманом. Отказавшись от политической субъектности, простые и непростые люди, крупный бизнес и региональные элиты получили возможность обогащаться и – в потребительском отношении – приблизиться к Европе.

Но это была не одномоментная сделка с навсегда зафиксированной прибылью, а длящийся процесс. Мы добровольно стали политическим нулем: отказались от свободы слова, права выбирать и быть избранными, от права требовать отчета от политиков, часть населения отказалась от накопительных пенсионных прав. Но полученная взамен некоторая единица благополучия была дана не в собственность, а взаймы. Теперь этот долг изымается государством: ноль остался, а полученной единицы скоро не будет. Других источников финансирования проектов у государства нет, а непредсказуемые и дорогие проекты – военные, например Сирия, и инфраструктурные, например Керченский мост, – и есть вся соль российской политики.

В кризис 2008 г. власти поддержали население, но к 2011 г. недовольство политическим курсом и рокировкой Путина – Медведева привело к протестам. Кремль выучил урок, и теперь тяжесть кризиса несут прежде всего граждане, а не государство. Вслед за отданными Кремлю правами граждане отдадут не только пенсионные накопления, но и банковские, и, так сказать, жировые (если не решат вернуть себе политические права). Благополучие граждан и есть тот «источник роста», который президент Владимир Путин попросил своих экономических советников найти. На самом деле он шутил: источник и не терялся.

Когда президент – в мае 2016 г. – собирает свой Экономический совет (перед тем забыв о нем года на два) и говорит, что стране нужны новые источники роста, как это нужно понимать? Или как понимать его предложение снизить зависимость экономики от цен на нефть, прозвучавшее осенью 2015 г.? Считать сатирой или юмором? Это как после 16 лет запоя предложить самому себе отрастить новую печень.

Кремль создал нынешнюю ситуацию, последовательно отказываясь от любых мер, которые могли бы – уже давно – снизить зависимость от нефти и создать устойчивые источники роста за пределами сырьевого и оборонного секторов. Нельзя за месяц исправить то, что делалось 16 лет. При том что делать это призваны все те же люди, да еще и разделенные непримиримыми противоречиями. Какие совместные усилия могут приложить к поиску выходов из кризиса Алексей Кудрин и Сергей Глазьев? Суммой их усилий неизбежно будет ноль.

Этот ноль, похоже, вполне устраивает Кремль, о чем говорил в недавнем интервью Slon.ru экономист Константин Сонин. Между прочим, для поддержания нулевого роста тоже нужны усилия, и эти усилия предпринимаются. «Экономический ноль» может не нравиться отдельным недовольным людям, но он очень нравится Кремлю, потому что укрепляет власть центра, где принимаются решения о перераспределении. Когда ничего не создается, вся власть у того, кто делит и раздает.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/06/10/644914-azart-deneg
Статья опубликована в № 4093 от 10.06.2016 под заголовком: Война и мир: Азарт есть, денег нет

Как Россия вернулась в колею избирательной модернизации
09.06.2016

Большую часть путинских лет Россия потратила на то, чтобы опровергнуть уверенность коллективного Запада в том, что Россия – региональная держава и, в целом, уходящая натура. Опровержение, кажется, принято. Но у этой истории не может не быть продолжения.

Причина в том, какой путь был Россией избран. Доказать состоятельность можно было, например, заложив основы устойчивого роста и долгосрочного развития. Но отчасти из-за взлета цен на нефть, а отчасти по естественной наклонности действовать решено было с помощью перевооружения и частичного перевода экономики на мобилизационную основу.

Отвечая Западу, реагируя на угрозы размещения противоракет в Европе и на «цветные революции», воспринятые как квазивоенные действия против Москвы, Россия вошла в старую колею избирательной модернизации. Москва воспроизвела свой любимый внутренний конфликт: расхождение между современными (модернизирующими) задачами правительства и безнадежно отсталой экономикой страны, на основе которой нужно мгновенно, желательно вчера, создать современную армию.

Россия, как и в былые времена, достигла на этом избирательном пути успехов – избирательных, конечно. Гособоронзаказ, резко увеличенный в 2011 г., дал значительные результаты, и министр обороны Сергей Шойгу уже в прошлом году доложил, что уровень оснащенности армии современными вооружениями достиг 30%. После учений «Восток-2014», в которых участвовали около 100 000 военнослужащих и были переброшены на тысячи километров тысячи тонн грузов, тогдашний командующий силами НАТО в Европе Филип Бридлав (тот, который ввел в широкий обиход «гибридную войну») написал: «Эта степень адаптивности и скорости – что-то новое, к чему нам еще придется адаптироваться» (вообще, вся статья Бридлава в The Wall Street Journal, из которой взята эта цитата, должна была быть очень лестной для российских военных). Операция в Сирии показала всему миру, что Россия способна в течение долгого времени поддерживать высокий уровень напряженности кампании, проходящей на большом расстоянии от основных источников снабжения.

Западные аналитики объявили, что главные свойства новообретенной российской военной мощи – маневренность (быстрота, в оригинале agility) и непредсказуемость, которые отлично компенсируют ограниченность в возможностях. Действия России стали прочитываться как стремление сделать повышение мобилизационной готовности и подчинение экономики мобилизационным задачам главной политической стратегией России (см. доклад Chatham House «Russian State Mobilization»).

Это, вероятно, желаемый эффект и теперь он признан, но у него есть оборотная сторона: если Россия мобилизовалась и стала полностью непредсказуемой, то нужно от нее защищаться. Иные, чем изначально планировалось, но все-таки противоракетные системы строятся в Румынии и Польше, неподалеку от Калининградской области проводятся показательные учения, ведутся серьезные разговоры о вступлении в блок тех, кто не вступал в него даже во времена СССР – Финляндии и Швеции. Конечно, российское руководство не может оставлять это без внимания, и поэтому новый виток противостояния неизбежен.

Как Россия приписывает коллективному воображаемому Западу волю надвигаться на Россию, так теперь и западные страны приписали России полную свободу действовать агрессивно. Ирония в том, что, как только Запад поверил в серьезность и воинственность России, у России стали кончаться деньги.

Расходы на оборону в нынешнем году составят 3,8% к ВВП, что на уровне прошлого года, но в номинальном выражении рост к 2015 г. ниже инфляции (2,4%, при том что остальные расходы выросли на 5%). Исполнение бюджета по расходам на оборону в январе–апреле на 30% ниже, чем в прошлом году. Увеличивать военные расходы Россия может только за счет снижения жизненно важных статей, но именно теперь европейские страны, которые долго раскачивались, начинают повышать свои военные расходы – впервые за 10 лет. Даже Германия объявила об увеличении – впервые с 1990 г. – численности военнослужащих бундесвера. Объявлено это было со ссылкой на трения с Россией по поводу событий на Украине. Вот такой диалог ведут Россия и мир.

Российское руководство играет в эту игру с большим азартом, а на перспективы обычного развития со всеми этими мучительными процессами борьбы с коррупцией смотрит с откровенным презрением. Мирное медленное развитие – это путь, на котором, по молчаливому признанию Кремля, Россия является неконкурентоспособной. По всем меркам мирного развития, особенно включая качество госуправления, Россия сильно отстает от сравнимых с ней стран.

Ну и отлично, отвечает российское руководство: мы вам нарисуем такой мир, в котором наши «Искандеры» посмеются над вашей конкурентоспособностью. Часть общества тоже убеждена, что весь этот «западный» мир России чужд, а вот в условиях конфликта Россия наконец-то будет себя чувствовать как рыба в воде. Это объяснимо. Когда текущее мироустройство каждодневно объявляется враждебным, когда мир представляется захваченным странами с неприемлемыми ценностями и агрессивными намерениями, в обществе неумолимо зреет чувство неприятия этого мира и дурного самочувствия в мирных условиях.

Но, при этом, денег нет. Так что некоторый шанс на то, чтобы еще раз задуматься о будущем, есть. Пусть каждый сам определит для себя, между чем и чем этот выбор. Может быть просто – между войной и миром. Может быть сложнее: между тем, чтобы продолжать избирательную модернизацию, то есть все больше подчинять экономику и общество нуждам безопасности, армии и военной промышленности, – и тем, чтобы вернуться к задаче создания долгосрочных источников роста. Понятно, что дилемма эта во многом идеализированная. Селективная модернизация – магистральный путь по умолчанию.

Общество в России практически не имеет обычных каналов выражения своего мнения – выборов, независимых общественных организаций, свободных медиа. Но я почему-то верю, что если большому количеству людей вдруг не понравится перспектива отдать все, что у них есть, азартным игрокам в войну, то люди найдут способ дать знать об этом.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/06/24/646575-filosofiya-serogo-slona
Статья опубликована в № 4102 от 24.06.2016 под заголовком: Республика: Философия серого слона

Увлечение Кремля чрезвычайными проектами блокирует развитие страны
23.06.2016

Когда-нибудь в российскую школьную программу по обществознанию нужно будет ввести легенду о белых слонах. В древнем Сиаме белые слоны, то есть слоны-альбиносы, почитались как священные. Держать такого слона было крайне затратным делом: его нужно было хорошо кормить, но нельзя было использовать на работах. Разгневавшись на придворного, король Сиама мог преподнести ему белого слона в подарок: щедрый дар короля разорял придворного.

Белыми слонами называют бессмысленные или запредельно дорогостоящие проекты, постройки, объекты инфраструктуры или технологические проекты, которым не нашлось применения: аэропорты, в которых не садятся самолеты, вокзалы, на которые не прибывают поезда, стадионы, на которых не проводятся игры, космолеты, которые никогда никуда не летят. Примеров множество по всему миру: в Бразилии и Китае, в Греции и Испании они остаются на память об экономических бумах или служат памятниками самоуверенности чиновников. Как правило, проекты такого рода считаются ошибками.

В России белые слоны и проекты, их сильно напоминающие, тоже есть, но они рассматриваются не как ошибки, а как подвиги. Свое участие в строительстве объектов, приуроченных к саммиту АТЭС на Дальнем Востоке или к Олимпийским играм в Сочи, подрядчики верхнего уровня объясняли как дело государственное. «Все инвесторы олимпийских объектов понимали, что выполняют важную государственную задачу», – говорил в 2014 г. в интервью Gazeta.ru заместитель гендиректора «Базового элемента» Андрей Елинсон, добавляя, что благотворительностью тем не менее никто заниматься не готов. Вы представляете свое участие в мероприятии как службу верой и правдой, но оплаты требуете как при обычной деловой сделке и в твердой валюте. Понятно, что только сверхпродвинутые генподрядчики могут добиваться полной оплаты своего героического участия. Чем ниже ступенька исполнительной пирамиды, тем меньше останется на ваш героизм бюджетных денег.

Если сравнить Керченский мост с проектом, похожим по масштабу и стоимости, – Эресуннской переправой, соединяющей Данию и Швецию, – то многое становится яснее. Проект этот, вполне государственный по значимости, финансировался частным капиталом под госгарантии. В момент открытия Эресуннского моста ожидалось, что затраты удастся вернуть к 2037 г. Теперь ясно, что это произойдет позже, но все-таки произойдет. В случае с Керченским мостом такие расчеты прозвучали бы оскорблением: проект нужен, потому что нужен. Это дело государственное, и никаких денег не жалко. Конечно, присоединения Крыма не было в планах Росавтодора, но около 70% его годового бюджета все-таки пойдет на Керченский мост, а Лена, Обь и Енисей подождут. При всей чрезвычайности задачи вряд ли можно сомневаться, что труд генподрядчика, компании «Стройгазмонтаж» Аркадия Ротенберга, будет оплачен. Судьба же тех, кто расположен ниже по цепочке субподрядчиков, не так очевидна.

Чрезвычайные проекты – судя по их количеству и размерам – рассматриваются российским руководством как фундаментально важные. Чрезвычайные проекты вытесняют обычное, поступательное развитие – хотя бы потому, что съедают бюджеты, изначально предназначенные на другие цели. Военное перевооружение, саммиты, спортивные турниры и переустройства городов, прежде всего Москвы, не только призваны символизировать высокий статус российского руководства, но и демонстрируют избранный Кремлем способ развития. На таких проектах нельзя просто расхитить бюджет и ничего не построить. На саммит приедут люди, на Олимпиаду – спортсмены и зрители. Какими бы исчезающе малыми ни были деньги на нижних ступеньках исполнения, исполнить работу нужно. И она, как правило, исполняется.

Надежда авторов этого подхода, судя по всему разделяемого и президентом, состоит в том, что со временем им будет удаваться терять все меньше денег и производить все больше полезных результатов для общества: слоны из белых будут постепенно превращаться в серых, а потом и черных. Будут то есть становиться все полезнее. Это и можно назвать философией серого слона. Мне лично это представляется глубокой утопией, но могут быть и другие мнения. Стратегия чрезвычайных проектов может быть рационально оправдана, но, по-моему, только в одном случае: если Кремль готовится к существованию в условиях, приближенных к военным. Ведь этот подход, по сути, мобилизационный. Рассуждать об этой перспективе не хочется.

Иной путь означал бы открытые конкурсы, создание и поддержку конкурентной экономической среды, раскрепощение частной инициативы в бизнесе и общественной деятельности. При взгляде из Кремля это, вероятно, представляется опасным изменением общественного уклада, хотя в действительности является чем-то вроде экономической гигиены, не имеющей идеологической окраски. Белые и серые слоны не разоряют Россию только потому, что страна очень большая, а общество терпимо к такого рода политике и способно вынести еще не одного слона. С тем, что развитие должно быть эволюционным, а не революционным, трудно спорить. Но так же трудно согласиться с тем, что оно обязано быть мобилизационным.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/07/08/648462-rinok-svobodi
Статья опубликована в № 4112 от 08.07.2016 под заголовком: Республика: Черный рынок свободы

Почему в России не боятся манипулировать политикой
08.07.2016

Российские политические руководители поставили перед собой удивительную задачу – провести выборы, которые дадут заданный результат, но при этом пройдут без фальсификаций. Можно ли решить такую задачу в принципе?

Хорошего решения вроде бы нет. Кажется, что одна цель противоречит другой – чистые выборы могут привести к непредсказуемому результату, а предсказуемый результат можно получить только на нечистых выборах. Но считается, что, назначив председателем Центризбиркома обладающую значительным авторитетом Эллу Памфилову вместо Владимира Чурова, Кремль демонстрирует, что стремится провести кампанию без фальсификаций. Понятно при этом, что годами менявшееся и подгонявшееся под задачи Кремля избирательное законодательство и правила игры в российские выборы, по сути, исключают допуск к ним нежелательных участников. Политолог Николай Петров формулирует это так: «Манипуляции – да, а фальсификации – нет». Наверное, этот подход более прогрессивен, чем «манипуляции да и фальсификации тоже да».

Это напоминает историю с белым и черным рынками. Если пытаться ограничивать торговлю каким-то товаром или фиксировать на него цены, то торговля и цены вырвутся на свободу. Возникнет дефицит на официально разрешенном рынке и свободное предложение на неофициальном. Если запрещать обмен валюты, то неизбежно образуются как минимум два курса – официальный и черный. Если устанавливать фиксированные цены на продукты, то энергичные и жадные люди найдут способ приторговывать этими продуктами. А дальше все уже зависит от решимости властей применять силу для удержания стихии под контролем.

Ключевое отличие нынешних российских руководителей от их коллег в Венесуэле или Нигерии в том, что власти этих нефтезависимых государств с большей охотой идут на манипулирование экономическими, чем политическими процессами. Бывшие до недавнего времени ограничения на обмен валюты в Нигерии и множество разных ограничений, до сих пор существующих в Венесуэле, ведут к дефицитам и кризисам. Между тем в политике в обеих этих странах конкурентность на недавних выборах была налицо.

Российские власти давно преодолели соблазны ручного управления валютными и товарными рынками: это слишком опасно. Между тем в политике манипулирование процессами опасным не считается. На экономических кризисах российские политики, видимо, выучили один урок, а на политических кризисах – противоположный.

Российские инженеры социальных процессов, видимо, уверены, что политическими процессами манипулировать безопаснее, чем экономическими. Черный рынок свободы, таким образом, не такой уж страшный, как черный рынок валюты.

Достаточно нежелательные идеи и лозунги уподобить наркотикам или терроризму. И кто же тогда будет против осуждения таких преступников? Так это уже и сделано. На это – т. е. криминализацию внесистемной политической деятельности – направлены законы «Об основах системы профилактики правонарушений», пакет Яровой и многие законы до них.

Исправленная версия. Первоначальный опубликованный вариант можно посмотреть в архиве «Ведомостей» (смарт-версия)

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/09/02/655365-strashnie-glaza
Статья опубликована в № 4152 от 02.09.2016 под заголовком: Республика: Страшные глаза

Как формируется авторитетный язык нашего времени
01.09.2016

Когда в России появился новый министр образования, все стали искать, что и как человек говорит, и, конечно, нашелся Сталин. В данном случае это совсем неудивительно, потому что история ХХ в. была сферой профессионального интереса Ольги Васильевой. Но совпадение удачное – слово «Сталин» помогает делать страшные глаза.

А потом в «Ведомостях» появляются комментарии неназванного источника, говорящего о том, что готовится «корневой и содержательный пересмотр» основ образовательной политики. Даже управление образованием, говорит таинственный источник, попало под внешнее влияние. Недоработки позволяют «убежденным западным агентам влияния, экстремистам и радикалам» становиться преподавателями. Уронить невзначай слово «западные агенты влияния» и «суверенизация», видимо, приятно. Кто-то неназванный не сумел отказать себе в удовольствии.

На другом уровне то же удовольствие чувствуется в том, как президент Путин ронял слово «Новороссия» или «государственность» – то про юго-восток Украины, то вдруг, в другом смысле, про Казахстан. Обычно эту функцию делания страшных глаз или, если угодно, бросания ядерной пыли в глаза выполняет телеведущий Дмитрий Киселев и другие талантливые исполнители. Иногда это не слова, а действия – например, пролеты российских военных самолетов мимо американских военных кораблей или прямо по линии госграницы кого-то из соседей.

Это явления одного порядка. Щекотать нервы врагу – древний способ компенсировать недостаток силы или нежелание ее применять. Собственно, само присутствие этой своеобразной бравады не только во внешнем мире, но и во внутренней политике говорит о чем-то. Хотя бы о том, что говорящие на этом языке чувствуют себя недостаточно защищенными и сильными.

Позднесоветская официальная риторика – в том ее виде, который я помню в детские и школьные годы, – была полной противоположностью. Тот «авторитетный язык» (см. книгу А. Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось») был построен на эзотерических формулах, крайне трудных для восприятия и, кажется, для него не предназначенных. Тот язык не то что не щекотал нервы, а их вовсе никак не затрагивал. Когда мне на глаза попадается советская газета, я вчитываюсь в ее язык с искренним любопытством – когда я жил в том времени, он проходил мимо меня, но я все-таки его помню: «Вахта урожая», «Животноводству – ударный фронт!», «Дальнейший рост внутренней зрелости, идейности трудящихся».

Понятно, что авторитетному языку сегодняшней России еще далеко до высот позднего СССР. Процесс еще идет. Особенность в том, что у сегодняшнего языка власти нет одного редактора. Для советского официального языка эту функцию выполнял лично вождь (буквально: Сталин редактировал самые важные тексты эпохи, включая «Краткий курс истории ВКП(б)» и фильм «Иван Грозный»). Авторитетный язык нашего времени формируется людьми, которые соревнуются между собой в том, насколько точно они угадают мысли вождя и насколько сильно сумеют напугать воображаемого «либерала» или «агента влияния Запада».

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/09/16/657158-ekspluatatsiya-obschestvennih-travm
Статья опубликована в № 4162 от 16.09.2016 под заголовком: Республика: Тревожная политика

Российская политика строится на ожидании катастроф
15.09.2016

Есть вещи, которые много значат для российского общества и даже влияют на политику, но редко проговариваются. Это травмы и ожидания, о которых либо не хочется говорить, либо непонятно как.

Первая такая вещь – возможность краха политического режима. Звучит жутковато, но потенциальная возможность коллапса незримо присутствует в жизни как фактор, будучи рациональной лишь отчасти. Рациональные основания таких ожиданий в том, что всем понятной схемы передачи «шапки Мономаха» нет; правила, по которым работает политическая система, непрозрачны, а экономические основы ее существования выглядят шаткими. Иррациональных оснований еще больше – они и в нежелании разбираться в деталях (все-таки нынешний режим стоит на ногах гораздо крепче, чем предыдущий), и в непроясненной исторической памяти, в которой засели крушения прошлого: если система «всегда» рушилась, то почему не рухнет сейчас?

«Апокалиптический навес» касается Кремля точно так же, как и всех остальных. Кремль нашел решение проблемы в придании краху субъектности: в провале всегда виноваты агенты внешних сил. Вся законодательная, правоприменительная и кадровая политика московской власти минувших лет пронизана ожиданием цветной революции. То есть призвана предотвратить непредсказуемый крах. Но с непредсказуемостью нужно бороться, устанавливая предсказуемые правила, в частности правила передачи власти. Обычные демократические правила между тем кажутся обитателям Кремля опасными, потому что с помощью них к власти могут прийти те самые агенты внешних сил. Ищутся какие-то другие решения (в том числе и на предстоящих выборах, которые опять проходят по новым правилам), но поиски явно продолжаются. В итоге у нас крепко утвердился порочный круг: опасность краха мешает устанавливать те самые институциональные основы, которые помогли бы снизить опасность краха.

Второй смутный и трудно описываемый фактор – это почти экзистенциальная беззащитность россиянина. Средний российский человек живет в ситуации слабых общественных и семейных связей и постоянно осознает свою уязвимость перед государством и враждебно настроенными людьми. Всегда что-то может случиться, может произойти несправедливость, могут отнять, могут наказать. Поэтому российский человек ставит ценность безопасности выше всех прочих. Чувство незащищенности и тревожности, и без того свойственное гражданам, много лет подпитывалось медийной политикой государства, а также характерными точечными нападениями на нарушителей общественного спокойствия. Организаторы показательных процессов – над политиками, демонстрантами, учеными, художниками и блогерами – так работают над укреплением безопасности системы. Но их метод только усиливает ощущение небезопасности и непредсказуемости системы с точки зрения граждан.

Есть и третий фактор – ожидание внешних конфликтов и войн, который поддерживается российской внешней политикой и государственными медиа. В огромной степени эти ожидания суть продукт первого фактора. Понимание собственной слабости и связанный с этим страх коллапса преобразован Кремлем в борьбу с врагами. А борьба с врагами вылилась в агрессивные действия за пределами России, которые внутри страны объясняются как защитные. А защитные действия могут быть оправданы только ожиданием внешней агрессии.

Все перечисленные факторы связаны с чем-то потенциально возможным, с тем, что «суждено», но еще не случилось. Они постоянно присутствуют в сознании, висят над нами, но крайне трудно поддаются изучению и оценке. Ожидания краха, лишений и войн, наверное, естественны для общества, которое пережило за один век два крушения государства, репрессии, катастрофическую войну и чудовищные испытания. Но ведь нет. Такие ожидания естественны только для общества, которое не создало препятствий к наступлению пугающих событий. Раз уж крушения, войны, репрессии и несправедливости были возможны, самым естественным человеческим поведением было бы создание хоть каких-то препятствий к их повторению. Именно такое стремление вроде бы должно быть основой политики в стране, пережившей в прошлом трагические испытания. И будет когда-нибудь.

Пока все наоборот. Политика минувших 10–15 лет между тем состояла как раз в уничтожении препятствий к возможным кризисам и эксцессам. Эта политика кажется популярной, но перед нами не популярность, а успешная эксплуатация и доведение до болезненной стадии перечисленных выше российских травм. Это не лечение, а игра на проблемах. Такой подход, конечно, не делает ясными перспективы страны. Вкладывать усилия и средства в долгосрочные проекты и вообще рационально думать о будущем в России трудно. Жизнь в тени смутных катастрофических событий, на которые нельзя повлиять силами разума и имеющихся общественных институтов, вряд ли будет очень рациональной. Отсюда и постепенное размывание правовой логики и стирание границ между политикой и религией.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/09/20/657699-rossiiskaya-mechta
Статья опубликована в № 4164 от 20.09.2016 под заголовком: Республика: Российская мечта

о нивелировании политических механизмов
20 сентября 00:04
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/7c/1vlcm/mobile_high-2fl.jpg
Граждане осознали, что их рассматривают как ресурс, и попытались отказаться таковым быть
А. Гордеев / Ведомости

На выборах победила точка зрения, что человеку и государству в России нужно меньше встречаться. Разъяснительная кампания, которую много лет вела исполнительная власть, состояла в том, чтобы довести до сознания граждан: публичная политика – инструмент Кремля, а не общества. Все эти люди в костюмах нужны чрезвычайно занятым руководителям Кремля и правительства для решения текущих задач. Послание обществу простое: «Эти так называемые политики и партии вам не нужны, они не ваши проблемы решают, а наши».

Проблем, которые решают депутаты, наверняка множество. Из них я могу перечислить только некоторые (ведь это не мои проблемы, поэтому я их и не очень знаю): нужно, чтобы никто из внешних врагов не мог сказать, что в стране нет демократии, нужно, чтобы и сами граждане видели какой-то привычный процесс, нужны публичные персоны, способные оттягивать на себя разные эмоции, выступать по телевизору и проверять на публике разные идеи и планы. Иногда даже нужно вносить законопроекты! И нужен механизм поиска новых талантов. Введение голосования по одномандатным округам наверняка преследовало, в частности, и эту цель – набрать для государства новых людей в обход чересчур гнилой списочной системы.
Чемпионом среди кандидатов стал Рамзан Кадыров, за него проголосовали почти 100% избирателей Чечни
1

Один из признаков того, что урок выучен, – сокращение числа бизнесменов среди депутатов и резко снизившаяся явка на выборах. Если когда-то бизнесмены и шли в парламент ради лоббизма, т. е. для решения своих проблем, то давно превратились в ресурс для выкачивания денег. То есть теперь бизнесу идти в парламент приходится, только если иначе никак. Исследователи так и смотрят на наличие представителей бизнеса в Думе – как на «спонсорский потенциал», а не как на «лоббистский» (см. недавний одноименный доклад фонда «Петербургская политика»).

Явка снизилась по похожей причине. Граждане осознали, что их рассматривают как ресурс, и попытались отказаться таковым быть (наивная попытка, но это уже другой разговор). Идею вклиниться в работу механизма, который снаружи выглядит как партийная политика, значительная часть граждан признала бессмысленной. По мнению социолога Эллы Панеях, на выборы не пошла значительная часть «всего жизнеспособного и вменяемого, что есть в стране». То есть отказался выходить «не мыслящий слой, и не креативный класс, – пишет Панеях в Facebook, – а просто вся та примерно половина населения страны, которая читать-писать умеет уверенно, имеет хоть какую-то профессию и хоть какую-то способность при необходимости заработать себе на хлеб не только в бюджете».

Еще один признак хорошей обучаемости граждан – это появление общественных и профессиональных движений, которые не видят смысла связывать себя с какой-либо из политических сил. «Вежливые фермеры» с Кубани несколько раз затевали громкие и креативные акции: пытались запускать воздушный шар с призывами защитить их от произвола властей и передела земельной собственности, организовали «тракторный марш». Несмотря на первоначально жесткую реакцию властей, они продолжали идти вперед – т. е. в Москву, на разговор с высшим начальством, желательно с президентом. «Независимая газета» сообщает, что Алексею Волченко, лидеру «Вежливых фермеров», позвонили и предложили встречу с президентом 23 сентября.
Политики и общественные деятели на избирательных участках
1

К делегации фермеров, возможно, присоединятся дальнобойщики, которые начали похожим образом протестовать еще в прошлом году. А есть еще протестующие шахтеры в Ростовской области, которые в августе голодали. По данным Центра экономических и политических реформ, количество трудовых и социально-экономических протестов растет: во II квартале этого года зафиксировано 263 случая в 65 регионах, что на 34 больше, чем в I квартале. Люди объявляют голодовки, проводят акции, организуют шествия и марши на Москву, но это все никак не связано с формально действующими политическими партиями. Дальнобойщики договариваются, что будут платить через новую систему «Платон» лишь небольшую долю того, что официально должны. Фермеры тоже будут, видимо, выходить на какую-то сделку. Людей изо всех сил отговаривают пытаться решать любые проблемы через официальный политический механизм.

Политический менеджмент на протяжении всего времени после протестов 2011–2012 гг. убеждал граждан, что с Кремлем лучше не играть в то, что официально называется политикой, а желательно и вовсе никак не сталкиваться. Захочешь встретиться на формальных основаниях, будешь воспринят как агент внешних сих и станешь иметь дело с полицией, следователями, злобными пиарщиками и недружелюбными работодателями. А захочешь неформально договориться – всегда пожалуйста, если достучишься. Если доберешься до Кремля, то можно все уладить к обоюдному удовлетворению. По крайней мере на то время, пока твой вопрос живет в новостном цикле.

Неверно думать, что только государственная система говорит людям, чтобы они «не лезли». Это чувство вполне обоюдное. Все больше людей говорят, что не готовы принимать активное участие в политике: сейчас это четверо из пяти граждан; 66% россиян живут, стараясь не вступать в контакт с властью; 78% говорят, что рассчитывают только на себя и не ждут ни социальных выплат, ни другой помощи (опросы «Левада-центра»).

Можно, наверное, сказать, что если есть «российская мечта» (должна же быть у народа мечта – у американцев есть, у китайцев есть), то она в том, чтобы никогда не встречаться с «ними», никогда и никак не пересекаться, а жить в двух неравных вселенных, на двух неравных полушариях. Но я бы не обольщался по поводу возможности этой мечте сбыться. «Им» без народа никак, поэтому «они» будут продолжать о себе напоминать: отбирать деньги, пугать, отправлять на войну, забивать голову детям разным бредом. Встречаться с «ними» все равно придется.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/09/30/659099-nasha-politika
Статья опубликована в № 4172 от 30.09.2016 под заголовком: Республика: Наша политика – история
Наша политика – история

29.09.2016

Споры о месте того или иного человека в истории, о том, на какой исторический период больше всего похож сегодняшний день, о повторении прошлого, об исторической миссии государства и его правителя, о роли личности в истории – характерная российская особенность. Конечно, в любой стране принято вести о своей истории вечные споры, но редко где встретишь историю в такой роли.

В какой именно? В той роли, которую обычно играет политика. У французского или немецкого интеллектуала под ногами богатая почва политической философии и политической практики. Они, конечно, не поминают каждый день Жан-Жака Руссо и общественный договор. Они скорее говорят, что партии выродились и никого не представляют, что Европа вот прямо сейчас испустит последний вздох, но спорят при этом о тех самых ценностях, ради которых их партии когда-то создавались.

Разнося друг друга в пух и прах, европейские журналисты, историки и писатели делают это на языке политики. В России – на языке истории. «У нас, чтобы обозначить политические различия между разными группами людей, есть история; кажется, ни для чего больше нам она не нужна, вот только для этого – одни за Сталина, другие против, третьи за Россию, которую мы потеряли, четвертые за допетровскую бородатую Русь, а еще где-то есть «Ельцин-центр», укомплектованный поклонниками девяностых», – пишет в недавней колонке журналист Олег Кашин.

Ровно о том же я думал, слыша – не раз – от умных и скептических знакомых пренебрежительное: «Русский интеллигент носится с историей как с писаной торбой». Сталин, протопоп Аввакум, Иван Грозный – сколько можно? Это и провинциально, и говорит об интеллектуальной лени. Я в таких случаях смущался, пытаясь запрятать с глаз очередную книжку по советской истории, чтобы не выдавала. А что делать? Дебатировать показатели «Справедливой России» на выборах? Что в таких случаях делает китайский интеллектуал? (Напишите, если кто знает.)

Я не знаю, хорошо это или плохо, что мы существуем напрямую в истории, минуя всякое посредство политики. Знаю только, что это давно так. Если что-то изменилось, то фокус – с мировой истории на отечественную. Поэт Виктор Кривулин говорил в интервью Алексею Юрчаку, что советский человек был «существом глубоко историческим», не просто живущим в своей стране, но участвующим в «международном историческом процессе и переживающим события во всем мире на экзистенциальном уровне, как часть своей собственной личной жизни».

Сегодняшний российский человек не без помощи со стороны переехал из мировой истории в отечественную. Вместе с отцом нации он переживает «как часть своей личной жизни» исторические обиды, нанесенные России, и пытается за них мстить. Или, наоборот, если характер плохой – честит на чем свет кремлевских злодеев и мечтает, что история нас рассудит. История заменяет нам политику. Мы боремся не за победу той или иной партии, а за торжество той или иной исторической миссии. Страдает при этом и политика, и история, которая перестает быть собой и превращается в набор политизированных «уроков».

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/09/30/659099-nasha-politika
Статья опубликована в № 4172 от 30.09.2016 под заголовком: Республика: Наша политика – история

Страдает от этого и политика, и история
29.09.2016

Споры о месте того или иного человека в истории, о том, на какой исторический период больше всего похож сегодняшний день, о повторении прошлого, об исторической миссии государства и его правителя, о роли личности в истории – характерная российская особенность. Конечно, в любой стране принято вести о своей истории вечные споры, но редко где встретишь историю в такой роли.

В какой именно? В той роли, которую обычно играет политика. У французского или немецкого интеллектуала под ногами богатая почва политической философии и политической практики. Они, конечно, не поминают каждый день Жан-Жака Руссо и общественный договор. Они скорее говорят, что партии выродились и никого не представляют, что Европа вот прямо сейчас испустит последний вздох, но спорят при этом о тех самых ценностях, ради которых их партии когда-то создавались.

Разнося друг друга в пух и прах, европейские журналисты, историки и писатели делают это на языке политики. В России – на языке истории. «У нас, чтобы обозначить политические различия между разными группами людей, есть история; кажется, ни для чего больше нам она не нужна, вот только для этого – одни за Сталина, другие против, третьи за Россию, которую мы потеряли, четвертые за допетровскую бородатую Русь, а еще где-то есть «Ельцин-центр», укомплектованный поклонниками девяностых», – пишет в недавней колонке журналист Олег Кашин.

Ровно о том же я думал, слыша – не раз – от умных и скептических знакомых пренебрежительное: «Русский интеллигент носится с историей как с писаной торбой». Сталин, протопоп Аввакум, Иван Грозный – сколько можно? Это и провинциально, и говорит об интеллектуальной лени. Я в таких случаях смущался, пытаясь запрятать с глаз очередную книжку по советской истории, чтобы не выдавала. А что делать? Дебатировать показатели «Справедливой России» на выборах? Что в таких случаях делает китайский интеллектуал? (Напишите, если кто знает.)

Я не знаю, хорошо это или плохо, что мы существуем напрямую в истории, минуя всякое посредство политики. Знаю только, что это давно так. Если что-то изменилось, то фокус – с мировой истории на отечественную. Поэт Виктор Кривулин говорил в интервью Алексею Юрчаку, что советский человек был «существом глубоко историческим», не просто живущим в своей стране, но участвующим в «международном историческом процессе и переживающим события во всем мире на экзистенциальном уровне, как часть своей собственной личной жизни».

Сегодняшний российский человек не без помощи со стороны переехал из мировой истории в отечественную. Вместе с отцом нации он переживает «как часть своей личной жизни» исторические обиды, нанесенные России, и пытается за них мстить. Или, наоборот, если характер плохой – честит на чем свет кремлевских злодеев и мечтает, что история нас рассудит. История заменяет нам политику. Мы боремся не за победу той или иной партии, а за торжество той или иной исторической миссии. Страдает при этом и политика, и история, которая перестает быть собой и превращается в набор политизированных «уроков».

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/10/14/660911-privikanie-chrezvichainosti
Статья опубликована в № 4182 от 14.10.2016 под заголовком: Республика: Повышение градуса

Люди перестают интересоваться деталями мирной жизни
14.10.2016

Можно ли представить, что люди проголосуют за сокращение расходов на здравоохранение, образование и пенсии, повысив при этом расходы на оружие и ведение войны? Можно ли представить, что люди будут поддерживать существование в стране группы избранных, которые заберут себе основные блага, деньги и безусловное право распоряжаться ресурсами страны?

Конечно, можно. Люди выразят свое согласие с таким ходом вещей, если поверят в то, что их обществу угрожает опасность извне. После этого они вряд ли будут интересоваться деталями. Больше отняли или меньше, уже не важно, потому что раз уж право на введение чрезвычайной ситуации правителям делегировано, то пытаться вмешиваться в его осуществление – значит идти против самого этого права. На то оно и чрезвычайное, чтобы с ним не спорить.

Трудно даже сказать, больше ли сейчас боятся люди в связи с централизованным запугиванием их войной: население хорошо подготовлено. Россия и поведение ее креативных руководителей, может быть, до сих пор новость для тех, кто смотрит со стороны, но для россиян ведь не новость. И вообще, мало что способно стать пугающей новостью, потому что восприятие рецепторов, необходимых для передачи сознанию сигналов о неприятных и страшных событиях, притупляется от постоянного использования.

Российское общество необходимо изучать, чтобы понимать, как думают и действуют люди в условиях запугивания внешними угрозами. В одном есть некоторая ясность – это усталое делегирование. Какой ответ дают граждане на вопрос, могут ли они влиять на власть? Все больше людей дают отрицательный ответ. Социологи говорят, что эта доля достигла 10-летнего максимума: 87% опрошенных соглашаются с тем, что не могут влиять на процессы в стране, и 81% – на процессы в регионе (данные «Левада-центра»).

Люди в России согласны с тем, что власть по существу есть чрезвычайная власть. Мы живем в государстве, которое строит всю легитимность правления на угрозе существованию государства. Из этой угрозы, подаваемой как экзистенциальная, Кремль извлекает свое право распоряжаться ресурсами и жизнями. Иначе работать российское государство не научилось. Чрезвычайность, которая фальсифицируется нынешними правителями, – это в пределе война, несмотря на то что изначально путинская чрезвычайщина является мошенничеством, сознательным повышением градуса невротизации, нужным для того, чтобы оправдать бесконтрольность.

Выход из этого состояния крайне труден. Я пытаюсь представить себе, смогут ли какие-либо стороны общежития когда-нибудь стать предметом дискуссии в России. Возможно ли пробудить в обществе, привыкшем добиваться наилучшего результата в наихудших условиях, интерес к процессу изменения самих условий? Можно ли в людях, у которых уже сформировалось привыкание к адреналину чрезвычайности, в принципе пробудить интерес к мирному общежитию и разговору о банальных вещах вроде избирательной системы и здравоохранения? Ведь любые мирные темы для сознания, привыкшего к крепким напиткам, будут казаться неприятным понижением градуса.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/11/25/666894-partiinoi-liniei
Статья опубликована в № 4211 от 25.11.2016 под заголовком: Республика: Партийной линией по голове

Институциональная изменчивость правил
25.11.2016

У каждого, кто в России ездит за рулем, есть маленькие хитрости в отношениях с дорожной полицией. Выбирая автомобиль, некоторые пытаются понять, какие марки привлекают меньше внимания, люди заклеивают номера машин, не смотрят на гаишников, проезжая мимо. Недавно я столкнулся с человеком, который умеет быстро применять «цыганский заговор», после чего любой полицейский от него отворачивается как раз в нужный момент.

Уверен, что поведение такого рода никак не связано с какой-то врожденной ненавистью российского человека к закону и порядку. Это поведение человека, осознающего свою беззащитность перед правилом, которое всегда может – непредсказуемо – обернуться против человека. Нельзя предугадать, что дорожный полицейский именно сегодня поставит в знакомом переулке незнакомый знак и будет ждать за поворотом. Поэтому заведомо ждать подвоха и по возможности стараться не попасть в ловушку есть не склонность к непослушанию, а разумное поведение.

Установка на поимку нарушителя, часто с помощью уловок, – следствие устройства работы правоохранительной системы и исторической связи нынешнего государства с советским. Истоки поведения и самого простого гаишника, который ловит вас, и генерала ФСБ, который ловит министра Улюкаева, кроются где-то в самом начале формирования советских органов безопасности. Их задачей всегда была не защита каких-то определенных правил, а выявление нелояльного поведения и противодействия линии партии. Линия партии при этом менялась по решению небольшой группы людей, совершенно непрозрачной для стороннего наблюдателя (отсюда появление «кремленологии» – попытки что-то разглядеть в этом черном ящике).

Это тема особого исследования, но важно помнить, что изменчивость правил и готовность наказывать за то, что вчера было можно, а сегодня уже нельзя, сопутствует советскому государству с первых дней его создания. Это неотъемлемая часть нашего наследия – того, которое значимо и сегодня.

Вчера соратник по коалиции – сегодня враг; вчера помощник – завтра вредитель; вчера гений – сегодня лжеученый или лжепоэт. Государственная машина перемолола столько друзей, сколько вряд ли имела врагов. В каком-то смысле вся история СССР – история зигзагов партийной линии. Задачей ЧК и ее наследников всегда была поимка тех несчастных, которые не могли знать об очередном повороте. Времена, когда линия скакала особенно быстро, отмечены наибольшим количеством жертв. Времена позднего СССР, которые ныне живущим в России людям представляются золотым веком, были временами медленных колебаний партийной линии.

Недавние задержания – в том числе по обвинениям в коррупции, в том числе губернаторов и одного министра – не есть антикоррупционная кампания. Пришел человек – как много раз делал раньше – забрать деньги для раздачи себе и коллективу в награду за хорошо проделанную работу по очередной какой-то сделке, а оказалось, что знак перенесли: то, что было можно, стало нельзя.

Моральная проблема в том, что человек, попавшийся в эту мясорубку, одновременно и виноват и не виноват. А политическая проблема в том, что эта система подлежит не реформированию, а пересозданию заново, потому что страдает неисправимой кривизной у самого основания.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/12/09/668915-sdelano
Статья опубликована в № 4221 от 09.12.2016 под заголовком: Республика: Сделано в СССР

Государство рабочих и крестьян наконец построено
09.12.2016

Наша материальная среда, то, в чем мы живем и по чему ходим, включая дома, районы и целые города, было сделано в СССР. Много было там спроектировано такого – от панельных домов до космических ракет, – что продолжает в слегка поновленном виде использоваться до сих пор. Значительная часть населения, включая меня, тоже родом из советской страны. Но все больше в России и тех, у кого личного опыта той реальности нет. В любом случае 25 лет – это много. Двадцать пять лет, как замечает историк Владислав Зубок, автор первой статьи в серии «Наше советское», посвященной памяти СССР, – это начало провала живой памяти о событиях.

Внешне в нашей жизни много такого, что прямо заимствовано из современности (modernity) западного типа – некоторые (не все) элементы рынка, машины, одежда, даже «одежда для города», если можно так назвать городское благоустройство. Но советская современность – это основа, на которую нагромождены супермаркеты, пригородные шопинг-моллы, таунхаусы, фитнес-центры, барбер-шопы и кафе, не отличимые от своих американских собратьев.
Слепые пятна любви к родине

Чем дальше мы уходим от советского проекта, тем больше объяснений он требует – хотя бы потому, что в публичной дискуссии он предстает почти исключительно в своей геополитической ипостаси. Довольно легко, как выяснилось, взять от Советского Союза что-то не относящееся к повседневности – например, его способность проецировать силу в международной политике – и сделать это главной темой, полностью вытеснив из общественного сознания все, чем была советская реальность для ее непосредственных обитателей.

Оказалось, что символическое благополучие – до сих пор прекрасно воспринимаемая ценность. Символическим благополучием можно назвать все то, что необъяснимым (для меня) образом приносит удовлетворение большому количеству людей, никак не влияя на их земное и человеческое благополучие. Странность еще и в том, что символические победы («нас боятся», «можем повторить» и т. п.) нельзя адекватно сравнить с религиозным переживанием, притом что официально принятые традиционные религии заняли в политической конструкции то место, которое до 1917 г. занимало православие. Сформировавшаяся новая гражданская религия – это религия власти, силы и ценностной обособленности от всего остального мира.
Back from the USSR: второй круг

Сторонники победившей модели – всего сделанного в СССР, включая ракеты, к которому добавлены вещи, не делавшиеся в СССР, – исходят из того, что все ее составляющие прочны. Если это так, то государство рабочих и крестьян, строившееся сто лет, наконец построено. Незыблемы дома и домишки, которые десятилетиями ждут ремонта. Прочны организации и учреждения, в которых к советской отчетности и ответственности только перед вышестоящими (а не обществом) добавлен мотив извлечения прибыли. Неуязвимы чиновники-бизнесмены, и не вызывает напряжения глубокое неравенство. Крепко держатся стандарты потребления, утвердившиеся за последние 20 лет, и монолитно общество, каждая робкая попытка которого начать формировать социальный капитал – в НКО, приходах и других сообществах – жестко пресекается.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/12/23/670895-imperiya
Статья опубликована в № 4231 от 23.12.2016 под заголовком: Конъюнктура: Империя по вызову

Зачем России роль шерифа на Ближнем Востоке
23.12.2016

В первый раз я напрямую столкнулся с американским высокомерием по отношению к России, когда слушал лекцию Уолтера Рассела Мида (Walter Russell Mead), бывшего профессора Йельского университета, автора книг и статей по внешней политике. Это было лет семь назад, после грузинской войны.

Во время или после лекции я что-то спросил его про ситуацию вокруг России, а он сказал, что это «держава, теряющая всякую значимость» и говорить тут не о чем. Я тогда удивился этой беза*пелляционности, но спорить профессор не предлагал. Потом я много раз слышал похожую фразу от знакомых, которые рассказывали о своем понимании позиции Барака Обамы, на президентство которого пришлось все время от Цхинвала до Алеппо.

Взгляд на Россию как на declining power (державу, теряющую значимость) явно стал общим местом в кругах, которые влияли на официальные внешнеполитические позиции США при Обаме. Совсем не сложно представить, что президент Владимир Путин и та часть его окружения, для которых такого рода взгляды – сильнейший раздражитель, взялись доказать, насколько Обама был не прав. «Положили в сердце своем», что докажут, что Россия больше, чем региональная держава, и доказали. Многие на Ближнем Востоке давно признают, что Россия стала вторым «шерифом» региона и вполне может стать первым.

Должность такого рода влечет за собой некоторую ответственность – ту самую, от которой американцы много лет пытаются уйти, считая свои многочисленные международные обязанности чемоданами без ручки (в чем согласны, кстати, Обама и будущий президент Дональд Трамп). Не исключено, что Россия скоро получит этот чемодан в свое полное владение. Москва успешно сыграла для Асада роль «империи по вызову», позже наверняка найдутся и другие желающие. «Люди реагируют на участие России в децимации одного из самых почитаемых городов суннитского мира, Алеппо, так же, как относились к США после оккупации Ирака», – говорит в интервью The Wall Street Journal Хасан Хасан из Института Тахрир, вашингтонского исследовательского центра по изучению Ближнего Востока. Но ясно, что это не только не смущает московских политиков, а раззадоривает их. «Они хотят, чтобы с ними считались, чтобы у них было достаточно веса, чтобы ничего в регионе не происходило без их согласия, – говорит генеральный секретарь Лиги арабских государств Ахмед Абуль Гейт. – И им это удается».

Наверное, российское возвращение в большую международную политику имеет большой и высокий смысл. Если один шериф уходит, кто-то должен его сменить. Может быть, это нужно было не только для того, чтобы доказать американцам, какие они идиоты, но и для того, чтобы опередить другого соискателя должности – Китай. Обязанности шерифа почетны и, наверное, принесут массу выгод и поступлений в казну.

Вот этим занималась Россия в последние три года. И на этом пути есть большой успех. Если инвестиции денег не приносят успеха, то инвестиции силы успех принесли. Но жителям России, а не Кремля было бы интересно понять, кто сыграет роль того «Вашингтона», который заставит государство оглянуться на самого себя. На массовую бедность в стране, на неспособность государства финансировать детские приюты и взрослые больницы. Что может быть той силой, с раздражением реагируя на которую российская политическая система обратит все свои силы на то, чтобы доказать этой силе, как же она не права. Можно даже объявить конкурс.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2016/12/29/671651-oni-vipili
Статья опубликована в № 4235 от 29.12.2016 под заголовком: Республика: Они выпили руссиано

Словом «Россия» на Западе стали называть проблемы
28.12.2016

В уходящем году, впервые за три (или больше) года, Россия не была главным источником судьбоносных изменений в международной политике. Британия решила выйти из Европейского союза. Поражение за поражением терпит центристский проевропейский истеблишмент в самой континентальной Европе. Американские избиратели решили выбрать президента, который относится к международным обязательствам США, политическим, оборонным и торговым, как к поводу для дальнейших переговоров.

Казавшаяся вечной послевоенная партийная система западных стран в кризисе: старый добрый политический центр на глазах сжимается под натиском крайних сил (не «последних», а крайне левых и крайне правых). Центристам все труднее отвечать на запросы европейцев, мечтающих отгородиться от остального мира и тоскующих по старым добрым временам. Тоска по пространственным и временным границам стала любимой темой Европы. В будущем году она сыграет главную роль на выборах в Нидерландах, Франции, Германии, Греции, Болгарии и, возможно, Италии.

Традиционные медиа отступают. Твиттер-революция, которую американские энтузиасты социальных сетей пророчили всем диктаторам мира, произошла в их собственной стране. Дональд Трамп, поверх самых влиятельных журналистов Америки, пишет короткие сообщения, длиной не больше 140 знаков, и достигает сразу миллионов избирателей. После чего великие медийные умы вынуждены, хватаясь за свои говорящие головы, расшифровывать эти не предназначенные для них послания. Трамп, оказавшийся мощнейшим кликбейтом, воцарился в медиа.

На фоне этих тектонических изменений важнейшей темой западной политической дискуссии стала Россия. Это не та Россия, в которой мы живем, а схема, создавшаяся в обсуждениях предшествующих лет, смесь правды и недоразумений. В глазах многих на Западе именно Россия стала выглядеть источником самых некомфортных общественных изменений. Растущая поддержка сепаратизма, национализма и протекционизма как-то связалась в головах с российскими влияниями. Охватившее западные общества ощущение наступившей эпохи постправды тоже связывается с дурными влияниями России. «Гибридную войну», которая в самом разгаре, конечно, тоже изобрели в России.
Новая статья российского экспорта

Наблюдать все это, будучи русским, весело. Прямо на наших глазах из эфира соткалась какая-то грозная культурная (антикультурная) сила, которую на Западе назвали «Россией». Мир закольцевался и самоотразился: словом «Россия» на Западе стали называть проблемы, прямо как у нас проблемы давно называют «Западом».

Путину, наверное, еженедельно докладывают о том, как эффективно он повлиял на весь мир. Да что там Путину: чаяния скольких русских мыслителей неожиданно – и непрямолинейно – осуществились. Мы наконец научили весь мир жить. Не знаю, что они на Западе пьют, но, кажется, думают, что пьют «руссиано» (спасибо Дмитрию Медведеву, он создал в уходящем году два мема: этот и про «денег нет»). Не будем, впрочем, слишком уж превозноситься. Новая аудитория у стартапа «Россия» есть, а как ее монетизировать, никто не скажет.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/02/03/676041-flag-tsennostei
Статья опубликована в № 4255 от 03.02.2017 под заголовком: Республика: Флаг традиционных ценностей

Как стала популярна идеология, построенная на отрицании идеологии
03.02.2017

Способность служить ориентиром для других, пропагандировать идеологию, поддерживать братьев по общей системе ценностей не первое, что приходит в голову при упоминании России. Ориентиром и источником поддержки для братьев по коммунистической вере выступал в свое время Советский Союз. Российские элиты в большинстве состоят из людей, глубоко чуждых служению идее – не важно какой. И это объяснимо: кому как не российскому государству быть постидеологическим.

Но в последнее время Россия обрела в мире политических последователей и подражателей. Было ли это предметом стратегии или случилось само собой, трудно сказать. Нет ясности даже в том, что причина и следствие находятся именно в таком порядке: Россия создала идею, стала ее распространять и в итоге преуспела. Причинно-следственная связь здесь скорее всего устроена иначе.

И российское общество, и российские элиты мучительно искали себя в мире, где либерально-демократический порядок, казалось, был естественной средой. Международным фоном, на который должна была ориентироваться постсоветская Россия, на протяжении всех 1990-х и первой половины 2000-х была стремительная демократизация государств и обществ. В этот процесс стоит включать не только отказ множества стран от авторитарных политических систем, но и распространение защиты государства на группы, ранее подвергавшиеся преследованиям.

Конечно, традиционные ценности уже несколько лет как являются предметом постоянной заботы российского государства. Но задолго до того, как этот флаг был найден, были – без всякого флага – проведены те политические реформы, которые сделали трансляцию ценностей (любых) сверху вниз в принципе возможной. Процесс консолидации медиа, общественных организаций и политических партий вокруг узкой правящей группы проходил в логике вполне традиционной и не особенно ценностной борьбы за безопасность режима.
Банальность авторитаризма

Более того, логика ценностей не могла не восприниматься в Москве как нечто враждебное – как логика западного вмешательства в дела других государств и попыток распространять ценности (демократические) по всему миру. Ответом Москвы была не ответная идеология, а реализм и жесткое обозначение своих интересов. Именно эта позиция – вынужденная и постидеологическая – в итоге оказалась привлекательной для многих политических сил в мире, в том числе крайне правых, видевших в распространении либеральных ценностей угрозу своему существованию.

Как именно нашли друг друга московские политики – люди, воспитывавшиеся в СССР и не очень хорошо знающие, что такое традиционные ценности, – и носители таких ценностей, стоящие за Дональдом Трампом и европейскими крайне правыми силами, было бы интересно изучить. Интенсивный обмен идеями между частью православной элиты и консервативными пасторами и комментаторами США идет уже много лет. Не удивлюсь, если обнаружатся связи между лидерами консервативной волны в России и Стивом Бэнноном, главным стратегом Трампа. Но встречи такого рода по определению не могут быть причинами тектонических изменений, свидетелями которых мы становимся. Это сближения какого-то другого рода.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/03/03/679772-perevernutaya-traditsiya
Статья опубликована в № 4273 от 03.03.2017 под заголовком: Республика: Перевернутая традиция

Сначала усадьбы и часовни, убеждения потом
03.03.2017

У России нет идеологии. Ее, во-первых, не может быть в соответствии с Конституцией. А во-вторых, не удается обнаружить такую систему убеждений и философских взглядов, которую отстаивала бы, например, правящая партия. Можно, наверное, считать взгляды некоторых партий идеологическими, но сами эти партии не являются правящими.

Посмотрев удивительный фильм Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального о Дмитрии Медведеве, я подумал о такой системе ценностей, даже идеологии, внутри которой все, что показали авторы, не является коррупцией. Любому обладателю больших ценностей, которые ему не вполне принадлежат, важно развернуть ситуацию так, чтобы ее кривизна магическим образом исправилась. Такова человеческая природа. Наркобарон обязательно будет отчасти народным мстителем, а олигарх – опорой власти и источником процветания страны.

Мне всегда казалось, что Владимиру Путину очень нравится быть «белым», хотя на родине приходится быть «красным»: таковы уж издержки службы в стране, где живы установки и запросы, привитые обществу в советское время. Получается, что своей «белой» стороной российское высшее руководство может по-настоящему поворачиваться только к зарубежью – вообще к иностранцам и к тем, кто может оценить.

И те, кто может оценить, существуют. У России на Западе постепенно складывается – пока еще не широко распространенная, но развивающаяся – репутация бастиона традиционных ценностей. Фактически под этим словосочетанием часто понимаются ценности традиционного христианства в той форме, как их привыкли отстаивать протестанты-фундаменталисты в США. Некоторые называют это «традиционализмом», например Стив Бэннон, ключевой политический советник президента США, отзывавшийся об этой стороне российской политики с уважением. Его прежний рупор – издание Breitbart несколько раз обращалось к теме России как нового гаранта истинно христианских ценностей – гаранта, которым сами США, по мнению христианских консерваторов, быть перестали.

Не знаю, эти ли убеждения были сначала, а их воплощение в форме усадеб и умиленного благочестия потом. Или все-таки недвижимость и игра в новых «лучших людей» (т. е. аристократов), а идеологическое наполнение потом. Было бы интересно это проследить. Но сейчас довольно очевидно, что система ценностей и убеждений, сложившаяся у правящего в России слоя, скорее, чем у российского общества в целом, одобряет и поощряет то, что зрители увидели в фильме: игру в новое дворянство.

В этом даже можно найти смысл. Те, кто в большом выигрыше благодаря действующей политической системе, должны быть ее самой надежной опорой. Должны вроде бы, да. Но вопрос, вероятно, в характере благоприобретения. Возможно, самый трагический урок дореволюционной России – те, о чьем благосостоянии российское государство больше всего заботилось, в руках свое государство не удержали. Их основания быть бенефициарами той системы были прочнее, чем те, которыми могут похвастаться сейчас новые дворяне. Но и старые дворяне умудрились дискредитировать традиционные ценности, которые вроде бы представляли. Сейчас сделать это гораздо легче.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/03/31/683514-put-pravde
Статья опубликована в № 4292 от 31.03.2017 под заголовком: Республика: Путь к общей правде

Почему государству и обществу нужно договориться о критериях правды
31.03.2017

Что такое усадьбы Медведева и принадлежат ли они ему? Что такое Крым – аннексированная или присоединенная территория и есть ли на территории Украины российские военные? Что такое демонстрации – политика или правонарушение и сколько людей вышло на улицы в воскресенье? Версии разнятся, и, значит, все это споры о правде.

Между тем наука не знает, что такое правда. Слово «правда», в отличие от слова «истина», не употребляется в естественнонаучном контексте. Развитие науки привело к необходимости всем ученым согласиться с тем, что они считают научным фактом. Естественнонаучные факты универсальны и признаются в России так же, как во всем мире. Но правда – не математика и не физика. Она может быть совсем неистинной, например художественной. Гомеровская поэма или «Война и мир» – правдивы, но не в том смысле, в каком правдив документ.
Апология постправды

Правда может быть гуманитарной, и ее в этом случае хочется забрать в кавычки. В отличие от научной истины историческая правда минимально поддается универсализации. Ученые из множества стран могут совместно и плодотворно работать на большом адронном коллайдере, но представьте себе международный коллектив, пишущий учебник чьей-нибудь национальной истории. Такие примеры есть, но это исключения, подтверждающие правило.

В мире русского языка ситуация с правдой усложняется еще и тем, что «правда» по-русски значит в том числе «справедливость», но пока отложим этот сюжет в сторону. Правда и без того удивительно сложное общественное явление.

Правда документа, о которой мы в данном случае говорим, – явление, связанное с государством. Архивы, статистику, карты страны и ее городов, даже систему адресов кто-то должен создавать и поддерживать. Обычно это делает именно государство. Государству все это необходимо, чтобы призывать граждан на службу и собирать с них деньги.
Они выпили руссиано

Правда – не только государственное (как государству хотелось бы), но и общественное явление. Говорить и писать правду – значит договориться о том, что под ней понимается, и о том, кто и как ее защищает. Вплоть до того, что договориться об общих мерах длины и веса. «Постправда» и «альтернативные факты» – это разные названия для ситуации, когда такой договор разваливается.

Есть области, где информация имеет всем понятную цену – на рынках и в бизнесе. Тут есть правила доступа к информации, ее обнародования и наказания за сокрытие. Сказать неверную цену, приукрасить что-то про свою компанию или получить доступ к информации раньше остальных и заработать на этом – преступления. Это нарушения закона, потому что есть такие законы и есть кому следить за их соблюдением. Информация о фирмах часто (не всегда) имеет один и тот же смысл и является равно правдивой в разных государствах.

Но информация об аннексированных странами территориях, активах чиновников, демонстрациях и многих других вещах не считается равно правдивой в разных государствах. Иногда правда – разная даже для разных частей одного и того же общества. А ведь она должна быть для всех одинаковой. Разве нет? Так, казалось бы, просто.

[Максим Трудолюбов]

http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/04/14/685628-shou-trampa
Статья опубликована в № 4302 от 14.04.2017 под заголовком: Республика: Шоу Трампа против шоу Путина

Лидеры двух больших стран играют в игры с медийной и «обычной» реальностями
14.04.2017

С выходом Дональда Трампа на большую политическую сцену у Владимира Путина появился достойный соперник в умении совершать направленные медийные взрывы.

Непосредственный военный результат ракетной атаки США на сирийскую авиабазу Шайрат гораздо менее значим, чем ее политический эффект, растиражированный и многократно усиленный медийной подачей. Эффект «матери всех бомб», сброшенной вчера на востоке Афганистана, пока неизвестен, но медийный результат обещает стать подавляющим.

Впервые за много лет российское руководство оказалось в том самом положении, в которое оно не раз ставило своих «уважаемых зарубежных партнеров»: Кремль был поставлен перед громким, медийно значимым фактом, на который должен был реагировать.

Девиз медийного политика можно было бы сформулировать так: «Мы не можем ждать милостей от прессы, взять их у нее – наша задача». (Это слова, известные каждому, кто успел запомнить советскую реальность. Они принадлежат русскому советскому биологу и селекционеру Ивану Мичурину, только у него вместо слова «пресса» было слово «природа».) Советские вожди пытались менять природу и проиграли. Постсоветские, осознав эту ошибку, решили учиться менять не реальность, а ее восприятие.

Путин – один из крупнейших мастеров этого искусства. Судя по всему, ему не интересны экономика и политика, даже сила и власть как таковые. Но ему интересно все, что позволяет проецировать силу и власть на воображаемый экран, который хорошо виден целевой аудитории. Если внутренние российские медиа можно было просто поставить под контроль, то международные – никак, поэтому медийные успехи Кремля впечатляют.

Но нужно признать, что успехи Трампа в этой области впечатляют еще больше. Все-таки ему приходится иметь дело с многоплановой и разнообразной медийной средой в собственной стране, в которой издатели, редактора и журналисты привыкли считать себя одной из ветвей власти. Вероятно, Трампу, регулярно оказывавшемуся главным героем медийных скандалов, помогает обретенная в боях «толстая кожа».

В конце концов он, как и Путин, не победил прессу, а сам ею стал. Только добился он этого своим путем. Путин напрямую приходит в каждый дом посредством управляемых им самим государственных СМИ. Трамп добивается того же с помощью социальных сетей – он не раз повторял, что его твиты, которые летят поверх голов любых посредников, включая традиционную прессу, – его конкурентное преимущество. Способность этих сигналов пробивать фильтры человеческого восприятия важнее их содержания, которое меняется в зависимости от ситуации. Резкая перемена политики Трампа в отношении режима Асада и опосредованно в отношении российского режима – лишь последняя такая перемена в числе множества.

Работая на телевидении, он не мог не заметить, что в мире впечатлений и эмоций, созданном телевидением, действие – это медийное действие, а успех – это успех шоу. Не очень важно, что ты говорил во вчерашней серии, важно, чтобы новая серия собрала хороший рейтинг. Трамп, конечно же, не считает себя ни лживым, ни непоследовательным. Нельзя исключать, что он успел взять уроки и у самого Путина. Все-таки Путин как большой медийный политик гораздо старше Трампа.

Так или иначе, мы находимся в ситуации, где лидеры двух больших стран играют в игры с медийной и «обычной» реальностями. Источники мастерства и стили игры у них разные. Общее только в самой осознанности медийного образа и в умении искажать, замутнять и прятать «немедийную реальность» как можно дальше от глаз аудитории.

Мы имеем дело с конкуренцией двух шоу – шоу Путина и шоу Трампа. То, что это только шоу, не должно нас успокаивать, ведь успех таких шоу достигается глубоким пренебрежением к средствам ради убийственного впечатления. Все, что стреляет и убивает по-настоящему, – тоже средства достижения впечатления.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/05/26/691580-lozhnoe-primirenie
Статья опубликована в № 4329 от 26.05.2017 под заголовком: Республика: Ложное примирение

Конфликт между элитой и обществом не преодолен
25.05.2017

Каждый раз, когда в важные государственные моменты речь заходит о жертвах советских репрессий, то сразу же речь заходит и о примирении. Вот и вчера при освящении храма в честь новомучеников, т. е. жертв советского государства, президент Владимир Путин говорил о примирении.

Это слово возникает почти сразу в такой речи. Храм посвящен «новомученикам, т. е. памяти тех, кто пострадал за веру, погиб в период богоборчества <...>», сказал Путин, «и вместе с тем он олицетворяет примирение», потому что открывается в год столетия революций 1917 г. При этом кто, когда и с кем поссорился, не говорится.

И президент Путин, и патриарх вчера, как и в других похожих случаях, говорили о том, как важно было объединение Русской православной церкви с Русской церковью за границей. Этот почти преодоленный раскол образовался после революции. По тому, насколько важны для президента некоторые известные лидеры русского зарубежья, прежде всего Иван Ильин, можно заключить, что именно это разделение – на тех, кто принял и не принял революцию, – и есть тот конфликт, о примирении в котором идет речь. Это можно назвать примирением красных и белых.

Косвенно это подтверждается особым ностальгическим интересом близких к власти идеологов, например Никиты Михалкова, к белым офицерам, первой волне эмиграции, особенно к покинувшей Россию аристократии. Возможно, это связано с тем, что те, кто считает себя аристократией в новой России, хотели бы снять с себя красную стигму и предстать настоящей аристократией, которая не хуже Шереметевых и Юсуповых.

Из всех разделений российского общества – проявленных и непроявленных – это, наверное, самое комфортное для российской элиты, особенно той, которая склонна тихонько считать себя аристократией. Времени прошло удобно много, свидетелей не осталось – осталась давняя, почти абстрактная история. Объявленное «примирение» оказывается таким образом чем-то больше похожим на дополнительную легитимацию нынешней власти. Нынешнее государство, у которого родовые травмы и моральные проблемы связаны и с происхождением, и с советским ограблением российского наследства, и с постсоветским ограблением советского наследства, получает таким образом крайне дефицитную нематериальную поддержку (с материальной поддержкой у него и так все хорошо).

Сложность, конечно, в том, что конфликт красных и белых не единственный и не главный для российского общества. Тот конфликт, который в отличие от красно-белого жив до сих пор, нуждается хотя бы в том, чтобы его проговорить. Этот конфликт жив, потому что каждый день люди становятся жертвами системы, предпочитающей самовольно писать себе законы и отчитываться в их исполнении или неисполнении только перед собой. В его основе лежит и наследие российского имперского государства, и институты, заложенные сталинским государством, которое убивало своих граждан в годы существования СССР. Конфликт между элитой, ставящей себя выше закона, и обществом, которому элита диктует закон, не преодолен. Наследники сталинского государства, включая и священноначалие нынешней Русской православной церкви, строящие храм в честь воображаемого примирения, всех нас обманывают.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/06/09/693723-golii-chelovek
Статья опубликована в № 4339 от 09.06.2017 под заголовком: Республика: Россия без 1937-го не Россия

Россия без 1937-го не Россия
08.06.2017

Разочаровавшись в мечте о коммунизме, а потом и в мечте о принадлежности к «общеевропейскому дому» (слова Михаила Горбачева), российское общество осталось один на один с собственной историей.

Общие воображаемые реальности – и мечты о будущем, и гордость за прошлое – служат строительными материалами наций. Эти блоки по определению должны быть общими, как фундамент. Политические разногласия могут вполне стоять на нем. У правых, левых, либеральных и консервативных политиков может быть общий фундамент, и тогда все здание становится общим.

Инстинкт политика – идеализировать будущее и мифологизировать прошлое, а значит, замалчивать сомнения в будущем и не давать выйти на поверхность историям о преступниках и жертвах, которые так портят ностальгическую и мобилизационную картину великого прошлого. Российские политики во главе с увлеченным историей президентом Владимиром Путиным так и делают: преступников реабилитируют, а о жертвах – пожалуйста, если только благочестиво и в храмах. Победители остаются без побежденных, а жертвы без палачей.

Но беда в том, что переезд российского общества из будущего в прошлое как раз совпал по времени с пробуждением – практически во всем мире – внимания к жертвам и травмам прошлого, которые раньше удавалось загонять в подполье. «В истории, где когда-то были только победители и побежденные, появились криминалистические категории преступник и жертва», – пишет в книге «Длинная тень прошлого» антрополог Алейда Ассман. Это прошлое живет и потихоньку отравляет все, к чему тянутся руки щедро оплачиваемых режиссеров и пиар-менеджеров.

Историю больше не пишут победители, точнее, пишут, но читать ее все менее интересно. Снимается героическое кино, а смотреть его приходится силой заставлять. Общее сознание сопротивляется. Оно, конечно, и думать не хочет о тех, кто «расстреливал несчастных по темницам», а смутная память, неосознанное присутствие в душе страшного Другого, и страх перед возможностью повторения унижений и убийств прошлого живы. Лозунг «Можем повторить!» звучит страшно, потому что не обязательно относится к победоносной войне.

Память о 1937 г. как о символической дате не проговорена, но жива, потому что наследники преступников тех лет работают в созданных Сталиным организациях, действуют теми же методами, только умнее. При рубке леса образуется меньше щепок, но цели и результаты все те же. Задача – уничтожить все живое, что общество порождает само, и заменить искусственным и подконтрольным. Вместо партии – департамент администрации, вместо компании – госкорпорация, вместо медиа – пропаганда, вместо собственности – выданное жилье («дача» в первоначальном значении), вместо живого выражения мнений – оплаченная демонстрация. Перед вооруженным до зубов государством человек должен стоять голый и одинокий. Это и есть цель российского государства в его нынешнем виде. Не будет ни собственности, ни частной жизни, голый человек снова будет стоять перед государством, если не включить преступления государства против человека в общую память как основу нации.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/07/07/712823-ispitanie-es-na-prochnost
Статья опубликована в № 4358 от 07.07.2017 под заголовком: Испытание ЕС на прочность

Дональд Трамп как вызов общеевропейским ценностям
07.07.2017

Готовясь к выступлению президента США в Варшаве, польские власти подвозили слушателей на автобусах, чтобы площадь не выглядела незаполненной. Все уже поняли, как принимать Дональда Трампа, – нужны громкие аплодисменты. Ну и, конечно, это лишнее подтверждение тому, что всегда говорят российские власти: просто так люди не собираются, их нужно собирать. У России учатся и Трамп с его враждебным отношением к американской прессе, и Виктор Орбан, премьер-министр Венгрии, с его нелюбовью к Джорджу Соросу, и другие.

Недоверие к гражданскому обществу и прессе распространяется в западном мире, хотя пока это лишь намеки. Суть внутренних изменений в западном обществе пока не собирается в легко читаемую картину. В своем выступлении в Варшаве Трамп несколько раз использовал слово «воля» (will) в таких словосочетаниях, как «воля к победе», «воля к выживанию», «воля к защите нашей цивилизации». Слово «цивилизация» тоже звучало не раз. При этом он, похвалив Польшу за готовность увеличить оборонные расходы до желательных 2% ВВП, снова пожурил те страны НАТО, которые этого не делают. Досталось и европейской бюрократии, «потому что не она делает нас великой, а наши стремления и мечты». «Мы ставим веру и семью, а не государство и бюрократию в центр нашей жизни», – сказал, в частности, Трамп.

Все это, конечно, послания Брюсселю и Берлину, причем накануне встречи с лидерами «двадцатки», внутри которой – как и внутри самой объединенной Европы – взгляды на то, как и какие нужно защищать интересы, радикально различаются. То, что говорит Трамп, можно воспринимать как традиционный набор консервативных штампов, но некоторое известное сочетание приверженности «воле», «семье», «цивилизации» и традиционным ценностям – сочетание, характерное для 1930-х гг., – это как раз то, повторения чего не хотели европейцы в послевоенное время. Ради того, чтобы никогда уже не возникали непреодолимые разделения между народами Европы, был создан Евросоюз. И этот проект, помимо некоторых базовых ценностей, действительно опирается на процедуры и законодательные нормы, чем многих раздражает.

Опору на процедуры легко высмеивать, но именно она в ситуации, когда существует столько национальных «воль» и «сердец», позволяет обойти эти глубоко эмоциональные темы и не будить спящих демонов. Вряд ли Трамп делает это продуманно, он решает свои внутриполитические задачи. Но откровенно симпатизируя близким ему лидерам в Европе и выстраивая дистанцию с теми, кого он явно не любит (прежде всего канцлера Ангелу Меркель), Трамп ставит в опасное положение Евросоюз как проект.

Проверка Евросоюза на прочность будет только продолжаться. Вся надежда на то, что – в отличие, например, от стран бывшего Варшавского договора – страны ЕС объединены чем-то более прочным, чем поддержка одного большого игрока. Социалистические режимы Восточной и Центральной Европы рухнули мгновенно, в один миг оказались политическими банкротами, как только поддерживавший их один большой игрок, СССР при Михаиле Горбачеве, стал проявлять сомнения в целесообразности этой поддержки. А Трампа не раз сравнивали и с Горбачевым, и с Ельциным.-

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/08/04/727952-pedestal
Статья опубликована в № 4378 от 04.08.2017 под заголовком: Республика: Моральный пьедестал

Попадание России в новый санкционный закон между Северной Кореей и Ираном воскрешает старую «ось зла»
04.08.2017

Россия по новому американскому закону – часть одной оси с Северной Кореей и Ираном.

Дональд Трамп, раньше всегда визировавший указы под телекамеры, отказался демонстрировать подписание закона о санкциях журналистам. И это объяснимо: документ ограничивает полномочия президента и противоречит тому, что Трамп-кандидат обещал своим избирателям. С Россией Трамп обещал дружить, воевать обещал с мигрантами и с законом «О доступном здравоохранении», принятым при Бараке Обаме. Исправить закон о здравоохранении, несмотря на контроль республиканцев в парламенте, не удалось, указы Трампа о запрете на въезд гражданам из стран исламского мира отменялись судами, а Россия вместо друга стала, буквально по закону, врагом США.

Если нужна была иллюстрация к тому обстоятельству, что власть президента в США ограничена, то вот она. Трамп пока не добился ни одного значимого успеха и остается одним из самых непопулярных президентов за все время замеров: сейчас, через полгода после прихода к власти, он слегка опережает Джеральда Форда, но отстает от всех остальных. Учитывая болезненную амбициозность Трампа в стремлении к достижениям и его ограниченную компетентность в политике, страшно подумать, на что он может пойти.

Полномочия американского президента в области применения военной силы огромны и парламентом ограничены только условно. Чтобы стало еще страшнее, вспомним, что в кабинете министров Трампа целых три отставных генерала (шеф администрации, министр обороны и глава совета национальной безопасности). Впрочем, на них как раз вся надежда, ведь главная задача образованного и профессионального военного в мирное время – предотвращать применение военной силы.
Желание перемен

Есть обстоятельство, еще более серьезное, чем самовлюбленный достиженец без достижений. И проблема тут не в сознании одного человека, а в коллективном сознании американского истеблишмента и его готовности в XXI в. не моргнув оперировать понятиями вроде «оси зла». Авторы нынешнего законопроекта фразу Джорджа Буша уже не использовали, но думали похожим образом. В офисе спикера палаты представителей США упомянутые в законе три страны назвали «дурными игроками» (bad actors), но воспринимается это все равно как «ось». Нужно признать, что Трамп, не признающий моральных категорий в политике, конструктивнее высокоморальных членов конгресса.

Здесь нет места и даже задачи сравнивать уровень проблемности Северной Кореи, Ирана и России. Поразительно, что в XXI в., когда даже представители большинства традиционных религий отошли от практики клеймить как зло всех, кто к ним не принадлежит, эта традиция осталась в политике. Тот, кто записывает других в число «дурных», ставит себя на некоторый моральный пьедестал. Победа над «дурными» в этом случае зависит от качества пьедестала и от того, крепко ли стоит на нем «добрый игрок». У США достаточно финансовой мощи и влияния, чтобы добиваться соблюдения санкций (а это в санкциях главное), но это только сила. Между тем пьедестал ведь моральный, и высота его ровно такая, какой ее готовы видеть все остальные.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2011/05/27/obschestvo_znaniya
27 мая 2011 00:05

Ведомости

В свое время во Франции была собрана и издана, в том числе по-русски, «Черная книга коммунизма», где были обобщены преступления государства в бывших социалистических странах.

Не прошло и 20 лет с тех пор, а уже пишется новая книга, которую всем в России когда-нибудь предстоит осилить. Конечно, это только материалы. Но за последнее время их становится все больше. Создаваемая коллективно «Черная книга коррупции» обретает первые очертания. Благодаря усилиям журналистов-расследователей, в том числе ведомостных, благодаря работе Алексея Навального, расследованиям, проводимым коллективом аналитиков фонда Hermitage Capital Уильяма Браудера, публикациям Ольги Романовой, Яны Яковлевой, бизнесмена Сергея Колесникова и участию сотен тысяч неравнодушных людей картина становится все яснее.

Конечно, материалы, которые в других странах вызвали бы отставки и кризисы, в России остаются без ответа. Но важно, что это знание существует и оно доступно каждому, кто хочет разобраться. Интерес не так велик просто в силу того, что есть в обществе трезвое понимание: эти материалы некуда нести. Есть поразительные истории, в которые трудно поверить в XXI в., – например в то, что юрист Сергей Магнитский, оказавший бесценную услугу государству, раскрыв кражу миллиардов рублей из бюджета, был за это убит. Это известно, но нет внутри страны того судьи, который мог бы вынести приговор по этому делу и по тысячам других дел, менее громких, но не менее трагических. Потому что «все в государстве, ничего вне государства», включая полицию и суды.

Преступления постсоветского государства одновременно и известны, и неизвестны. Ровно так же было с преступлениями советского государства, о которых все знали, но как бы и не знали. Знание, существовавшее подспудно, не получало приложения – суда не было, справедливости не было. Но и сторонников у государства не было, потому что о том, что оно сгнило, всем было известно. Было только молчаливое согласие продолжать играть по старым правилам, которое вдруг сменилось несогласием. Нет согласия – нет и власти.

И сейчас знание есть. Количество людей, оказавшихся в заключении по сфабрикованным делам, таково (десятки тысяч), что само все это не исчезнет. Конечно, очень удобно премьеру Путину и президенту Медведеву, что нет суда, в котором можно искать правды, но люди будут ее искать – чем дальше, тем настойчивее. И не в суде, раз суда нет. Поэтому дорогого стоит предложение Ольги Романовой («Выйти в ноль», Gazeta.ru) создать нечто вроде комиссии по примирению – пересмотреть экономические дела, несправедливо осужденных реабилитировать, а неправедных следователей и судей наказать. Ольга, чей муж отбывает срок как раз по такому «экономическому» делу, уже сейчас думает о том, как избежать нарастающего радикального конфликта. Это по-настоящему гражданская позиция, умение даже в такой ситуации думать о будущем всего общества, а не только об одном деле. Кажется, смешно сейчас, когда государство в такой силе, говорить о «пакте». Но на самом деле именно сейчас, пока не вся «Черная книга» написана, слова разума еще хорошо слышны.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/09/01/731899-mozhno-li-ozhivit
Нормализация ужасного — это и есть настоящий план Путина
31.08.2017

Фактически безальтернативные выборы губернатора в Свердловской области и муниципальные выборы в Москве, где есть независимые кандидаты (впрочем, не забудем, что уровни государства тут разные) представляют ситуации, отражающие настоящий спор, идущий в России. Он идет между теми, кто надеется на оживление мертвых институтов, например выборов, и теми, кто считает это утопией.

Если объяснять российскую политику инопланетянину, то для начала можно сказать: смотри, есть законы и правила, партии и организации, есть процедура выборов, есть СМИ. Если есть время, то можно объяснить, что партии регистрируются по таким-то правилам, допуск к выборам устроен так-то и есть еще тысяча обстоятельств, включающих устройство российской политической системы. Различие между первым и вторым пониманием будет сущностным. В первом объяснении Жириновский и Зюганов будут парламентской оппозицией без кавычек. Во второй они окажутся частью системы и «оппозицией». «Выборы» и «партии» в итоге тоже получат кавычки.

На первом уровне нет спора о принципах: мы принимаем явления, так сказать, за чистую монету. На втором уровне разговор только о принципах и идет: теперь мы предложенную монету по номиналу не принимаем, а пытаемся понять, чего она в действительности стоит (в реальной жизни эти уровни не разделены жестко, но важно понимать, что они существуют).
Выборы как карго-культ

Оставим на минуту инопланетян и отметим, что и в самой России есть люди, которые видят картину только в первом, номинальном понимании. Когда система существует долго, время помогает ей нормализоваться. Люди устают держать планку сравнения с образцами и мечтами – мечтать жизни не хватит. Альтернатив становится меньше, кавычки стираются, номинал становится полноценной нормой.

Нормализация диких и странных вещей – от войны в соседней стране до того, как выглядят телеканалы, и того, как устроены тюрьмы и выборы, – стратегия российского политического менеджмента. Будем справедливы: происходит не только нормализация ужасного, но и местами его совершенствование – от центров «Мои документы» до улиц в больших городах и до осторожного допуска к муниципальным выборам независимых кандидатов. Но нормализация ужасного все-таки магистральная линия. Если выборы заранее выхолостить, то можно провести их полностью законно. Неслучайно законность (не легитимность, не явка) объявлена приоритетом во время проведения в сентябре мероприятий, похожих на выборы.

Я почему-то уверен, что в этом и состоит «план Путина», ведь законность – одно из его любимых понятий. Впрочем, авторство плана не так важно. Важна стратегия, а она в том, чтобы не было людей, которые видят второй уровень, изнанку, постановочность и слабость политического оформления власти. Стратегия в том, чтобы остались только те, кто видят верхний, номинальный уровень политики: имеющиеся законы, правила, выборы. Стратегия – прийти к ситуации, когда нельзя будет бросить власти диссидентское: «Соблюдайте ваши законы!» Потому что в ответ прозвучит честное: «Да мы соблюдаем, соблюдаем».
Политизируй это

Пока это не так. Более того, никогда и не будет так, потому что государственный механизм представляет собой законническую утопию. Собственные законы государство и госслужащие соблюдают далеко не всегда, хотя бы потому, что пишут и вечно переписывают их не для того, чтобы самим соблюдать, а для того, чтобы ловить врагов на несоблюдении. Последняя по времени громкая история об этом – дело режиссера Кирилла Серебренникова. На верхнем уровне она про нарушение закона, а на втором – про репрессии. Она, кстати, напоминает нам, что речь не идет только о допуске к политическому процессу. Двойное дно есть и в допуске к стратегическому бизнесу, к большим аудиториям в медиа, искусстве и других сферах, которые проходят постепенное огосударствление.

Оборотная сторона декораций видна многим: российское информационное пространство сильно искривлено, но не закрыто полностью. Около 60% людей в Москве и 30% по стране регулярно пользуются альтернативными источниками информации. И это напоминает нам об удивительной особенности российской политической конструкции. Когда журналист Олег Кашин пишет, что большинство российских артистов давно перешли на сторону Путина и плохо понимают, зачем им вдруг из-за одного режиссера становиться диссидентами, он прав. Но, скорее всего, та сторона, на которую они, как и большинство российских граждан, перешли – не «сторона Путина».

Конечно, есть немало молодых, наивных и просто занятых жизнью людей, которые видят только верхний уровень политической реальности – чистую монету – как тот инопланетянин. Но многие, возможно даже очень многие, не являются инопланетянами и понимают, что декорации имеющихся институтов, включая откровенно поддельные выборы, не обеспечены настоящей стоимостью. Государства, особенно авторитарные, устроены, как банки: как только граждане-вкладчики теряют доверие, они бегут забирать свои ценности. Россияне пока не бегут, они поддерживают необеспеченные институты в надежде, что те со временем наполнятся реальной жизнью: произойдет пробуждение спящих институтов; первый и второй уровень постепенно совместятся; под брызгами живой воды мертвое оживет. Может быть, муниципальные выборы в Москве могут стать шагом к этой трансформации?

Это вопрос. При всей иллюзорности надежд на то, что живая вода существует, ее сторонники количественно выигрывают. Но это не отменяет того обстоятельства, что построенная в России безальтернативная политическая конструкция стоит на доверии граждан, а не на хитроумии ее архитекторов и силе охранителей.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2017/12/28/746783-zamorozhennih-konfliktov
Мы устали жить в состоянии постоянного противостояния
27.12.2017

Уходящий год был далеко не лучшим в экономическом смысле, но если верить опросам об удовлетворенности жизнью, то это был один из лучших – если не лучший – год за все время с начала 1990-х. Экономические сложности есть, но они не отражаются на отношении к ситуации в стране и, главное, на самоощущении граждан. Россияне по уровню «счастья» (т. е. по уровню общей удовлетворенности жизнью) крепкие середняки в мире.

По опросу ВЦИОМа, счастливых в России 85%, по данным «Левада-центра» – 77%. Несмотря на сложности в экономике, россияне полагают, что живут неплохо, а заработанных средств на основные расходы им хватает: так считают 76% опрошенных центром «Ромир». Тех, кто считает, что тяжелые времена впереди, больше, чем тех, кто считает, что они позади, но это обычная ситуация – люди думают так более или менее всегда. Одобрение деятельности президента тоже на высоте – на той, что была взята еще весной 2014 г.

Между тем в странах с похожим уровнем неравенства, с падающими доходами, с неясными перспективами развития, с глубокой пропастью между доходами отстающих регионов и регионами-лидерами обычно существует выраженная группа (или группы) людей с ясным запросом на другую политику. Такие люди, если им удается мобилизоваться и прийти на выборы, меняют политическую ситуацию в стране. Результатом их высказывания может оказаться смена правящей партии или приход к власти необычного – маргинального, популистского, нового – лидера. Недовольные американцы выбрали себе Дональда Трампа, недовольные британцы решили выйти из Евросоюза, недовольные поляки проголосовали за «Право и справедливость» и т. д.

С нашими экономическими показателями и перспективами на будущее появление значительной доли граждан с запросом на перемены было бы вполне ожидаемо. Но весомая политическая база, на которую мог бы опереться «другой политик», существует лишь потенциально. Те, у кого сегодня есть ясные желания в области политики, не совпадающие с предложением, имеющимся на монополизированном политическом рынке, не составляют достаточной базы для потенциального «другого» политика – ни для Алексея Навального, ни для кого бы то ни было еще. Очертания этой базы можно угадать, исходя из имеющихся проблем – социальных, материальных, ценностных, но это будет лишь догадка. В России то ли нет групп людей с выраженным запросом на «другую жизнь», то ли – вероятнее – группы эти крайне разобщены.

Разобщены они, конечно, не случайно, а в результате многолетней работы, направленной на то, чтобы не допускать консолидации кого-либо вокруг кого-либо. Кажущаяся бессобытийность уходящего года тоже есть результат упорной работы. Недопущение кризисов и выражения недовольства чем-либо давно уже является фактической программой российской власти, а уж год 2017-й не мог не потребовать к себе особого внимания. Ввиду очевидного символизма цифры и смутных ожиданий разрывов по известным швам перед администрацией президента наверняка была поставлена задача утроить усилия по части снятия любых эксцессов.

Алексея Навального не допустили до участия в выборах скорее всего не потому, что опасались его победы, а потому, что он нарушил бы медийное равновесие. Его выход на большой экран с историями, известными только зрителям YouTube, мог бы поколебать равновесие цинизма, установившееся в обществе. А может быть, и нет – мы не знаем.

Эксцессы преодолевались самые разные – и потенциально вредные для власти, такие как неожиданное вторжение молодежи в политику весной, и потенциально выгодные, например начавшаяся осенью и тут же прерванная кампания против участия российских атлетов в зимней Олимпиаде. Приглушались слишком громкие голоса не только со стороны оппозиции (если такие вообще были), но и со стороны слишком энергичных сторонников действующего президента.

Выдвижение Владимира Путина на четвертый (или пятый) срок тоже прошло в каком-то сдавленном режиме. Не было громким ни само заявление о готовности баллотироваться, ни процедура выдвижения, на которую сам выдвигаемый не явился. Путин, впрочем, лично пришел подавать документы в ЦИК. При всем этом у преодолевающего скуку наблюдателя не может не возникать чувство, что главному герою этих действий они тоже ужасно скучны. Путин как будто демонстрирует, что занимается всей этой чепухой вынужденно, потому что надоели уже просить его идти на новый срок, вот он и уступил.

Это только впечатление. Может быть, на самом деле действующий президент мечтает им оставаться до 2024 г. и дальше. И все-таки видимое отвращение Путина к разыгрываемому вокруг него шоу объяснимо. Реальная программа, реализуемая властью под его руководством, как мы уже говорили, – недопущение кризисов. То есть главная задача – не добиваться чего-либо, а добиваться того, чтобы никто ничего не добивался.

Делается это методом дозированного применения силы, запугиванием, задабриванием и замораживанием конфликтов. Делает это не только власть – нужно это признать. Сами граждане всеми силами уходят от любой общественной активности, не связанной с посещением дачи, огорода, гаража, погреба и мест летнего отдыха. Совместными усилиями администрации президента и населения Россия давно превратилась в страну замороженных конфликтов. Вот лишь некоторые из них: центр и регионы, Россия и Кавказ, бедные и богатые, ворующие и обворовываемые, оболванивающие и оболваненные. Отряды потенциальных противников стоят и смотрят друг на друга, не двигаясь. Легко понять нежелание человека принимать эту хрупкую конструкцию еще на один – шестилетний! – срок. Наверное, поэтому есть ощущение, что он ищет лазейки, чтобы в последний момент сбежать из-под венца.

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2000/01/10/putinomika
10 января 2000 00:00
Ведомости

Западные комментаторы за прошедшую неделю проделали путь от легкой паники к сдержанному оптимизму.

Сперва все сходились на том, что Россию ждет мрачное тоталитарное будущее. Затем на помощь журналистам пришли новости о положительной реакции российского рынка, и оптимистов среди комментаторов прибавилось.

Те, кто решился копнуть чуть глубже "кагебешного" прошлого полковника Путина, вынуждены были хвататься за статью "Россия на рубеже тысячелетий", опубликованную за подписью Путина на webсайте российского правительства.

В статье, сразу окрещенной журналистами "изложением миссии" Путина, каждый находил что-то свое.

Первая реакция западной прессы была нервозной. Привлеченные деловыми изданиями эксперты говорили о том, что экономика мало что значит для руководителя, сделавшего ставку на войну в Чечне. Со страниц влиятельных газет зазвучали словосочетания "авторитарное руководство", "железная рука". Точки зрения паникеров одним из первых сформулировал в New York Times Ричард Пайпс.

В своем заявлении, размещенном на правительственном сайте, Владимир Путин утверждает, что западная модель демократии неприменима к российским условиям, пишет Пайпс. "Россияне еще не готовы отказаться от традиционной зависимости от государства и выступать в роли независимых граждан, - пишет Путин в интерпретации Пайпса. - Страна нуждается в централизованном управлении национальной экономикой".

"Последние высказывания Путина никоим образом не свидетельствуют о его планах дальнейшей либерализации экономической и политической жизни страны", - пишет Пайпс. Первым шагом на пути к оздоровлению экономики Путин, по словам Пайпса, считает увеличение финансирования силовых министерств.

Агентство деловых новостей Bloomberg опубликовало статью о том, что проведение экономических реформ в России будет отложено, пока боевая операция в Чечне не будет доведена до конца.

"Бывший сотрудник КГБ 47-летний Владимир Путин стал одним из наиболее популярных российских политиков благодаря проведению военной кампании против исламских боевиков в Чечне. При этом складывается впечатление, что его экономическая программа останется на уровне неясных разработок до самых президентских выборов", - говорится в статье.

Как только появилась информация о положительной реакции рынка, на смену страхам пришел сдержанный оптимизм. Ельцинское десятилетие неопределенности и хаоса закончилось, и при Путине российский деловой климат станет более предсказуемым, пишет Boston Globe, цитируя мнения фондовых аналитиков.

Обозреватель Dow Jones Newswires Джон Райан пишет, что, несмотря на все противоречия фигуры нового "президента", рынок воспринял выдвижение Путина как сигнал "пора покупать" "Деньги приходят несмотря ни на что, - пишет Райан. - Инвесторы, покинувшие Россию после кризисного 1998 г., возвращаются.

Объемы торгов прошедшей недели вдвое превысили допраздничный уровень, и до марта Россия это место, где нужно быть".

Отреагировали на новости и международные кредитные агентства. Эксперты Moody's Investors Service подняли рейтинг долгосрочной внутренней валютной задолженности с "Ca" до "Caa2", а перспективы долгосрочной задолженности в иностранной валюте из "негативных" стали "стабильными". Эксперты объяснили свое решение "повышением уровня политической стабильности, улучшением экономических показателей и ростом налоговых поступлений". Рейтинг долгосрочных облигаций остался, впрочем, неизменным - на уровне "B3".

Эксперты, приглашенные радиостанцией "Голос Америки" на передачу о Путине, также выразили сдержанный оптимизм. "Я полагаю, что после того как российским правительством будут сделаны необходимые шаги в области земельной реформы и гарантий для инвесторов, увеличение объема иностранных инвестиций в Россию в 2000 г. вполне возможно", - сказал Ариэль Коэн,,специалист по России из американского фонда Heritage Foundation.

Андерс Ослунд, один из ключевых консультантов правительства Егора Гайдара, ныне работающий в Фонде Карнеги, вообще убежден, что реформирование российской экономики пойдет при Путине быстрее. "Я думаю, что довольно скоро могут быть проведены две реформы. Одна из них - это масштабная налоговая реформа, которая уже давно назрела, - сказал Ослунд в интервью "Голосу Америки". - Другая - это земельная реформа, введение частной собственности на сельскохозяйственные земли". Земельную реформу, по мнению Ослунда, удастся провести через Думу, потому что на прошедших выборах "коммунисты потеряли значительное количество мест [в парламенте]".

По словам Ослунда, в экономической политике Путин полагается на советы таких известных реформаторов, как Анатолий Чубайс и Егор Гайдар, и считает, что перспективы для значимых реформ в России сейчас великолепны.

Задавшись вопросом "Что принесет постъельцинская эра? "газета The Wall Street Journal прибегает к авторитетному мнению профессора Тэйна Густафсона, вместе с Дэниэлом Ергином написавшего около пяти лет назад книгу "Россия в 2010". "Больше капитализма, - предсказывает Густафсон. - Но не просто капитализма, а капитализма по-русски".

Сейчас читают

[Максим Трудолюбов]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2001/07/30/pechatnyj-stanok-surovaya-jekonomika-travy
29 июля 2001, 20:00

Они получают сверхприбыли, не тратясь на традиционную рекламу. Они дают возможность заработка населению беднейших стран и обездоленным меньшинствам в богатых государствах. Одним словом, им можно только завидовать, если не знать, что они - наркобароны. Килограмм опиума стоит у пакистанского фермера $90 (Пакистан - главный мировой поставщик). Местный оптовик продает его посреднику уже за $3000, а посредник американскому оптовику - за $80 000. На улицах американских городов героин, полученный из пакистанского сырья, продается из расчета $290 000 за 1 кг (это цена "Роллс-Ройса"). Итак, конечный продукт дороже сырья более чем в 3000 раз. Эти данные из доклада ООН (UNODCCP, World Drug Report) приводятся в журнале The Economist, весь последний номер которого (за 26 июля) посвящен делу... легализации наркотиков. The Economist за последнее время уже несколько раз выступил нестандартно. Накануне итальянских выборов журнал осудил Сильвио Берлускони за неразрешенный конфликт интересов - а ведь должен был бы хвалить правого кандидата за либеральный подход к экономике. Перед выборами в самой Британии The Economist поддержал лейбористов, а не консерваторов. А теперь вот выпустил целый обзор о наркобизнесе и о плюсах легализации наркотиков. Принципиальных откровений текст не содержит, но обзор напечатан в авторитетном международном журнале с тиражом под 800 000 экземпляров. Кроме того, текст есть в открытом доступе на сайте журнала. Главных доводов у The Economist два - философский и деловой. "Каждый человек - властитель над самим собой, над своим телом и разумом", - приводит журнал слова либерального философа XIX в. Джона Стюарта Милла. Государство не вправе насильно вести личность к счастью. Нельзя запретить взбираться на горы, участвовать в автогонках, пить алкогольные напитки и испытывать судьбу тысячами других способов. Нужно лишь предупреждать об опасностях. Второй довод за легализацию - возможность регулирования рынка и установления стандартов качества "препаратов". Авторы указывают и на неудачу запретительных мер ("сухой закон" в США), и на относительный успех голландского опыта терпимости, и на существование огромных рынков легальных наркотиков - алкоголя и табака, являющихся более опасными, чем большинство запрещенных веществ. О наркотиках The Economist написал, конечно, не вдруг. Это политический вопрос, который британские консерваторы, проигравшие выборы и вообще как-то вышедшие из моды, хотят сделать "своим". Один из кандидатов на пост главы партии уже заявил, что выступает за декриминализацию "травы". Журнал фактически отнял эту тему у левых и либертарианских движений и перевел разговор о наркотиках на уровень "разговора для взрослых".