*258. Равенство не значит справедливость

[Владислав Иноземцев]

http://www.kommersant.ru/doc/1767092
http://www.kommersant.ru/content/pics/logo/ogoniok.gif
Журнал "Огонёк", №37 (5196), 19.09.2011

Чем отличаются права гражданина от прав человека, а равенство — от справедливости? О спорах на Ярославском политическом форуме
http://www.kommersant.ru/Issues.photo/OGONIOK/2011/037/KMO_124403_00148_1_t206.jpg
Свое выступление на форуме в Ярославле Дмитрий Медведев посвятил социальному многообразию и виртуальным сообществам.Некоторые с ним поспорили,но в кулуарах.
Фото: Александр Миридонов / Коммерсантъ

Миграция и этнические проблемы, права гражданина и человека, справедливость и равенство — на политическом форуме в Ярославле об этом говорили порой слишком остро и открыто

Скажу сразу: кризис политики мультикультурализма признавали практически все участники, хотя некоторые подчеркивали, что он обусловлен не столько внутренними пороками этой доктрины, сколько формами ее претворения в жизнь. Многие выступающие отмечали, что тезис о равенстве культур противоречит объективным историческим реалиям и не должен применяться для разрушения сильных культурных традиций там, где они существуют. Иногда звучали призывы к пересмотру либеральных принципов миграционной политики и возврату к жестким ассимиляционным практикам. В обсуждениях на эту тему с равной частотой вспоминались европейские и российские примеры, подтверждавшие, по мнению выступавших, "всеобщий" характер кризиса мультикультурной модели.

На мой взгляд, данную тему не стоит рассматривать как "реанимирование национального вопроса". Проблема существует, и ее нельзя не замечать. Состоит она прежде всего в том, что групповая солидарность может сочетаться с демократическими ценностями только до тех пор, пока она складывается вокруг подвижных и меняющихся оснований. Одно дело — сплоченно выступать против налоговой реформы и совсем другое — объединяться по принципу веры или национального происхождения. В первом случае выбор основан на рациональных соображениях, во втором — на первичных общественных признаках. В первом случае позиции человека могут меняться в зависимости от обстоятельств, во втором — скорее всего они будут оставаться неизменными. В первом случае большинство может со временем стать меньшинством, и наоборот, во втором — нет. Кроме того, не стоит забывать, что главный принцип демократии, "один человек — один голос", в данном случае принижается, так как субъектом становится группа, к тому же меньшинства получают особые права, которые не требуют их подчинения большинству. Иначе говоря, тезисы о равенстве культур и об особых политических правах меньшинств противоречат основам либеральной демократии. В Ярославле об этом говорилось открыто, хотя в Европе подобные заявления довольно редки. Если общение российских и западных политологов несколько ослабит давление на умы пресловутой политкорректности, думаю, будет только лучше.

На форуме много говорилось и о том, почему идея прав групп получила в последние десятилетия столь широкое распространение. С одной стороны, его причиной назывались попытки европейцев (вслед за США с их политикой "утверждающих действий") искупить грехи колониального прошлого — ведь ни для кого не секрет, что во Франции, в Голландии, Великобритании и ряде других стран значительная часть мигрантов происходит из их бывших колоний. С другой стороны, указывалось на утрату связи между понятиями прав человека и прав гражданина, в результате чего право на свободу передвижения или на получение убежища незаметно трансформировалось в возможность получения социальных пособий, жилья, выплат по безработице и многого чего еще.

На мой взгляд, эти мнения могут стать важным шагом на пути осознания, с одной стороны, различий между правами граждан и правами жителей, а с другой — между правами граждан и правами групп. Права граждан вытекают из их участия в истории формирования и развития обществ, в которых они живут. Права иммигрантов — из экономической вовлеченности в эти общества и доктрины прав человека. Права граждан могут быть политическими и экономическими, тогда как права жителей и их групп — экономическими и культурными.

Идеи мультикультурализма обесценивают идею гражданства как качества, приобретаемого вследствие жизни в определенном обществе, и безосновательно завышают самооценку представителей меньшинств. И то и другое вызывает — и будет вызывать — резкие реакции. Задача современного государства — не принижая значения культурных ценностей и этнических традиций, отвергнуть претензии каких бы то ни было групп на исключительность и противостоять мультикультурализу как инструменту утверждения "позитивного неравенства". Неравенство не может быть позитивным. Более 100 лет все развитые государства в той или иной мере стремятся его преодолевать. Введено всеобщее избирательное право. Создана система социальной защиты и социального обеспечения. Утверждена независимость государства от церкви. Признаны даже однополые брачные союзы. Возрождать неравенство, тем более основанное на первичных признаках, значит идти назад.

Скептическое отношение к радикальным формам мультикультурализма, по мнению участников, не означает отрицания культурного многообразия. Государство не может мешать организации обучения на языках живущих в его границах меньшинств, строительству храмов любых конфессий, но не обязано это оплачивать. Настаивать на отрицании традиций и идентичностей мигрантов у нас нет оснований, но отступать ради уважения к ним от юридических норм и от собственных принципов мы не имеем права. Совершенно правы, по моему мнению, были те участники, кто говорил: мультикультурализм особенно активно развивается там, где у большинства нет сильных культурных традиций, нет прочной основы для собственной идентичности.

Постоянно подчеркивалось, что миграция — одна из черт современного мира. В многонациональных государствах, таких как Российская Федерация, или в наднациональных образованиях, таких как Европейский союз, внутренняя миграция стала неотъемлемым правом граждан. Однако это не значит, что экономическая иммиграция из-за пределов этих образований должна иметь необратимый характер. Можно не препятствовать жителям других стран приезжать в более развитые государства и искать там работу. Но следует ли позволять им "воссоединяться" с семьями, обеспечивать пособиями, давать социальное жилье? Нужно помочь пережить тяжелые времена тем, кто спасается от гражданской войны или геноцида. Но следует ли давать возможность навсегда остаться в чужой стране? На форуме подчеркивалось, что негативный образ миграции во многом порожден тем, что права человека смешиваются с правами гражданина, хотя миграция должна быть организована так, чтобы сочетать уважение к прибывшим с их толерантностью в отношении устоев страны пребывания. В создании данных условий — залог гармоничного общества, культурно и этнически многообразного, но не "мультикультурного".

В качестве варианта движения вперед многие участники форума — и хочу с радостью отметить, прежде всего российские — предлагали путь построения подлинно гражданской нации: нации, в которой нет привилегированных этнических групп и анклавов, в которых не действуют законы страны; нации, в которой достижения человека обусловлены прежде всего и исключительно его способностями и трудом. Я полностью солидарен с тем, что современные государства должны придерживаться либерального демократического принципа своей организации. Они должны строиться на единстве прав, а не на "дружбе народов". Мы помним, что произошло 20 лет назад со страной, в которой название валюты было написано на 15 языках куда раньше, чем на евро. Сегодня для государства недопустимо искать "баланса идентичностей", основанных на этнических, культурных или религиозных принципах. Примечательно, что одним из главных центров напряженности в России является в наши дни Дагестан, где все 1990-е годы прошли в поиске баланса привилегий между представителями десятков народностей, населяющих республику при полном пренебрежении к российским законам. С форума я вынес твердое убеждение: подлинно современное государство может быть построено только в условиях формирования единой гражданской нации: российской ли или, не побоюсь этого, общеевропейской. Гражданской нации, в которой права должны предполагать обязанности и обусловливаться их исполнением.

Вторая проблема — материальное неравенство и неравный доступ к социальным благам — также обсуждалась крайне активно, хотя оснований для консенсуса в данном случае было заметно меньше. Большинство участников высказывали довольно традиционные суждения относительно необходимости избегать предельных форм социальной и имущественной поляризации, справедливо отмечая, что напряженность в многообразных обществах возникает не только вокруг этнических и религиозных различий, но и в связи с очевидно несправедливым распределением материальных благ, "капсулированием" богатства и бедности в специальных анклавах и гетто, что при ряде условий может привести к всплеску общественного протеста в весьма радикальных формах.

В то же время выход на путях утверждения большего равенства видится мне хотя и идеальным, но труднореализуемым. Современная экономика, что бы о ней ни говорили, стремительно становится, с одной стороны, экономикой высокотехнологичной, в которой особую ценность приобретают уникальные знания и умения, а с другой — экономикой "нишевой", в которой самые высокие прибыли приносит умелое позиционирование в качестве производителей не массовых, а, напротив, крайне индивидуализированных благ. В таких условиях доходы людей, обладающих высокой степенью квалификации и особыми способностями, будут объективно расти, в то время как массовый труд в глобализирующемся мире неизбежно будет дешеветь. Собственно, этот факт и приводит к обостренному ощущению проблемы: мигранты, большинство которых приезжает на заработки в массовом секторе, смогут в перспективе рассчитывать на все меньшие доходы, тогда как представители глобализированной элиты будут получать все больше. Остановить этот процесс невозможно — сегодня общество, в котором нет своих Стивов Джобсов и Ричардов Брэнсонов, не имеет будущего. Именно поэтому сегодня требование равенства выступает крайне опасным для успешного экономического развития, но неравенство, увы, выглядит столь же потенциально взрывоопасным, как и раньше.

Из этого противоречия сложно найти выход. В то же время на форуме подчеркивалось — хотя и эпизодически — что новое неравенство выглядит более справедливым, чем раньше, так как в значительной мере обусловлено не статусом человека, а его способностями и личными достижениями, его талантами и образованностью. Я могу сказать даже более резко, что делал и раньше: в новом мире XXI века неравенство в существенной мере не может больше считаться несправедливым. Этот факт имеет огромное значение для всей обществоведческой дискуссии, но сейчас еще не осмыслен должным образом. Требования справедливости в наш век не могут сводиться к требованиям равенства. Это очень важный момент. С одной стороны, он затрудняет выработку воспринимаемой большинством членов общества позитивной повестки дня, но с другой — дает возможность переосмыслить современные системы социального обеспечения и, возможно, ограничить наращивание социальных расходов, уже сейчас выглядящих чрезмерными во многих странах мира.

На мой взгляд, нарастание неравенства на фоне миграционных процессов и формирования культурно многообразных обществ требует перенесения акцента не только с равенства на справедливость, но и с распределения материальных благ на социальную солидарность. Общество не столько должно гарантировать минимальное социальное обеспечение, сколько быть готово прийти на помощь особо нуждающимся в поддержке — но, видимо, избирательно, а не на универсальной основе. В индивидуализирующемся обществе не остается места всеобщим социальным мерам поддержки, но принцип готовности прийти на помощь должен сохраняться. Сформировать общественный консенсус по этому поводу будет крайне трудно, но без его появления всем современным государствам придется очень и очень сложно.

При обсуждении как первой, так и второй из основных тем на форуме прослеживались трения между требованиями политкорректности и стремлением обратиться к сути проблем. Мне кажется, что формирование нового языка общения между социологами — языка, позволяющего прямо и открыто ставить и решать сложные вопросы нашего времени — является сегодня одной из самых острых проблем. Это, разумеется, не означает, что пришло время всепроникающего цинизма, но в мире есть проблемы, которые нельзя не видеть и которые не следует камуфлировать.

Автор — доктор экономических наук, руководитель Исполнительной дирекции III Мирового политического форума
Содержание темы:
01 страница
#01. Владислав Иноземцев. Равенство не значит справедливость. 20.09.2011, 10:27
#02. Владислав Иноземцев. Вся надежда – на третий срок (2)
#03. Владислав Иноземцев. «Неединая Россия» должна стать идеологией оппозиции
#04. Владислав Иноземцев. Пока не пошли вожди
#05. Владислав Иноземцев. Мат в два года
#06. Владислав Иноземцев. Элита сумасшедшего дома
#07. Владислав Иноземцев. Безумие «имперской интеграции»
#08. Владислав Иноземцев. Последний год экономического роста
#09. Михаил Делягин. Либеральный экономист публично плюнул на могилу конструктора Калашникова
#10. Владислав Иноземцев. Злейшие друзья и лучшие враги
02 страница
#11. Владислав Иноземцев. Общество любителей консервации
#12. Владислав Иноземцев. Помощники Америки
#13. Владислав Иноземцев. Россия без налогов
#14. Владислав Иноземцев. Россия угрожает самой себе
#15. Владислав Иноземцев. Чем угрожает России гражданская война на Украине
#16. Владислав Иноземцев. Россия «в тылу врага»
#17. Владислав Иноземцев. Игральная карта мира
#18. Владислав Иноземцев. Никаких гарантий
#19. Владислав Иноземцев. Тайная собственность должна стать явной 28.09.2015
#20. Владислав Иноземцев. Народный изгнанник
03 страница
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.

[Владислав Иноземцев]

http://www.ng.ru/politics/2011-09-26/4_3srok.html
Повторение сказанного пять лет спустя
2011-09-26 доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества.

1 сентября 2006 года в «Независимой газете» в рубрике «Карт-бланш» была опубликована моя статья с таким же названием. В ней я писал о том, что сохранение Владимиром Путиным поста президента России по результатам выборов 2008 года может оказаться крайне полезным для российской демократии, так как в этом случае неминуемый экономический и (возможно) политический кризис заставит граждан задуматься о том, чья неэффективная политика была тому виной. И напротив, если бы удалось найти политического самоубийцу, который согласился бы стать «местоблюстителем» кремлевского кресла на четыре года, политическая судьба Путина была более радужной: ведь в 2012 году он смог бы вернуться к власти на волне народного разочарования политикой преемника – как возвращались к власти Шарль де Голль в 1958 году или Хуан Перон в 1973-м. Сценарий реальных событий в итоге оказался иным, однако основного тезиса той статьи он, как мне кажется, не опроверг.
Также в разделе:
Совесть освободили от объединений
Минюст предложил в закон поправки, ужесточающие требования к религиозным организациям
Размышления после конкурса "Учитель года"
Педагоги страны встретились с президентом страны и поговорили о наболевшем
Приказано найти коррупционеров
В МВД настроились на решительную борьбу с недобросовестными заявителями деклараций об имуществе
ЕдРо стабильности пенсионного возраста
В регионах единороссы применяют традиционный админресурс и задаривают пожилых людей подарками

Дмитрий Медведев, делегированный в Кремль на четыре года, в первые же месяцы своего президентства столкнулся с предсказанным мной финансовым кризисом – но не таким серьезным, который мог бы подорвать основы российской сырьевой экономики. Кризис был преодолен, хозяйственный рост замедлился, а аппетиты силовой олигархии возросли настолько, что бюджет вскоре может стать дефицитным в случае падения цен на нефть ниже 95 долл./баррель, тогда как пять лет назад он сводился и при 38 долл./баррель. Но сегодня тучи сгущаются вновь: никакие финансовые вливания пока не способны оживить западные экономики, впереди маячит призрак очередной рецессии, а внутри страны доля россиян, которые не удовлетворены грозящим растянуться на 24 года политическим жонглированием, уверенно растет. Система российской управляемой демократии с трудом пережила третий президентский цикл, но тем незначительнее шанс на то, что она переживет и «удлиненный» четвертый.

Поэтому сегодня мне остается повторить то, что я писал на страницах «НГ» пять лет назад: возвращение Путина в Кремль снова выводит на главную политическую сцену того, кто ответственен за проблемы страны, неразвитие ее экономики, полную подчиненность хозяйственных интересов политической целесообразности, сокращение прав и свобод граждан.

Совершенно несостоятельными выглядят высказывания ряда политологов, поспешивших заявить, что перемещением Медведева в Белый дом Путин выведет себя из-под ответственности за проведение непопулярных экономических реформ ближайших лет: очередного роста налогов и пошлин, повышения пенсионного возраста, нового перераспределения бюджета с нужд образования и здравоохранения в пользу силового аппарата и бюрократических структур. В системе власти, во главе которой стоит Путин, граждане будут возлагать ответственность на него и ни на кого иного. А что до его обещаний – типа доведения средней зарплаты до 32 тыс. руб. против нынешних 24 тыс. за три года, – то их легко сведут на нет два «приступа» роста валютного курса типа тех, что произошли всего лишь за один последний месяц. Так что ответственного все будут знать очень даже хорошо.

Путин возвращается в Кремль в идеальный для развития демократии в России момент – в момент, непосредственно предшествующий неминуемому разрушению той стабильной на первый взгляд системы, которую он создал. За последние 12 лет наш национальный лидер разучился (если даже умел) действовать в условиях серьезной политической неопределенности, адекватно откликаться на острые вызовы. Если таковые возникнут (а в том, что они возникнут, у меня практически нет сомнений), деструкция системы может оказаться довольно быстрой и драматической.

Российская политическая элита в очередной раз сделала ставку на Путина, уверовав, что наличие этого человека у кормила власти приносит с собой стабильность и гарантирует правящей бюрократии уверенность в завтрашнем дне. Но 25 лет, которые отмерил для себя Путин, – слишком большой срок. Если сейчас оглянуться назад, можно увидеть, что четверть века назад в мире не было мобильных телефонов и Интернета; Китай, недавно ставший первым экспортером мира, по размеру экономики не дотягивал до Голландии; в Эмиратах, где сегодня стоит самое высокое здание планеты и работает самый большой в мире аэропорт, добывали только нефть; да и Советский Союз казался вечным и нерушимым.
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме (2)
Разместить в LiveJournal
| Ещё

Процессы в современном мире идут и будут идти намного быстрее, чем изменяется сознание отечественных политиков. И в том, что наш «Титаник» столкнется с айсбергом во время вахты того же капитана, который и вывел его в рейс, будет великая сермяжная правда. Поэтому решение, принятое в субботу на съезде «Единой России», можно только приветствовать.
Подробнее: http://www.ng.ru/politics/2011-09-26/4_3srok.html

[Владислав Иноземцев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/16165291/needinaya-rossiya?full#cut
http://vdmsti.ru/img/newsline/2013/09/10/16165291_news_bigpic.jpg
Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х

Vedomosti.ru

10.09.2013

Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х
Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х Фото: А. Махонин/Ведомости
Выбор редактора

Ресурсы нужно добывать сейчас и строить на этом будущее


Раскройте тему

Оппозиция

Эта публикация основана на статье «Новая повестка дня: Неединая Россия » из газеты «Ведомости» от 10.09.2013, №165 (3427).

Как и на протяжении 2000-х гг., основой успеха российской политической элиты остается эксплуатация фобий: «отработка» внешних угроз, поиск внутренних врагов, сплочение нации, защита традиционных ценностей; при этом чем масштабнее будет кампания, тем активнее будет использоваться подобная риторика. Важнейший «позитивный» посыл, ради которого гражданам предлагается и будет предлагаться жертвовать своими свободами и убеждениями, оставляя власть в руках несменяемой когорты «государевых людей», открыто и ясно сформулирован в самом названии правящей партии: это единая Россия. Единством страны обосновывается отгораживание от внешнего мира, выстраивание вертикали и перераспределение финансовых потоков из регионов в центр. Какие бы ошибки ни совершала власть, путинская политическая элита обладает своего рода индульгенцией: она «предотвратила распад страны» на рубеже 1990-х и 2000-х гг. И оппозиция, сколь бы радикальной она сама себе ни казалась, всякий раз пасует перед этим аргументом. Если противники нынешнего режима намерены и готовы демонтировать его, им нужно десакрализировать лозунг, ставший названием и «торговой маркой» ныне правящей партии.

Отечественная оппозиция во многом сформировалась как alter ego власти; она, как и власть, верит в элитарные проекты, в «перемены сверху», в силу «центра». Даже главный слоган Навального звучал как: «Измени Россию! Начни с Москвы!» Между тем Россию, «начиная со столицы», уже изменяли — сначала в 1917 г., а позже в 1989-1991 гг., и каждый раз такие перемены приводили к новому витку централизации, ко все большей оторванности центра от регионов. В итоге сегодня, как показывают социологические опросы, 76% живущих за пределами МКАД россиян убеждены, что Москва жирует за счет других регионов страны. Москвичи показали 8 сентября, что часть из них не доверяет власти, но можно ли изменить Россию усилиями жителей города, успешность которого зависит от сохранения status quo, от отсутствия любых перемен? Считаю, что победить «Единую Россию» в национальном масштабе сможет лишь оппозиция, выступающая за Россию регионов.

Единороссы теряют города →

Неединая Россия может и должна стать идеологией оппозиции. Издевательством выглядят уверения о «едином правовом пространстве», если выборы в регионах проводятся по разным правилам, о «едином экономическом» — если у одних субъектов Федерации деньги забирает Москва, а другим их дает аллах (об отсутствии дорог и авиасообщения как факторе неединства я и не говорю). Идеи единой России уже сейчас суть пропагандистская ложь, но именно во имя их насаждения нарушались и нарушаются конституционные нормы о федеративном характере страны и о роли местного самоуправления.

Идея неединой России полностью разворачивает логику политических дискуссий в стране.

Во-первых, противопоставление регионов центру автоматически означает наступление на федеральную бюрократию. Требование сокращения дани в пользу Москвы из потенциально донорских регионов предполагает уменьшение рентного потенциала федерального бюджета и вынужденный запуск модернизационных механизмов, которые в России — как мы все видели в 2008-2011 гг. — не могут быть приведены в действие из центра. Если мы хотим модернизации, мы должны, увы, ликвидировать вертикаль.

Во-вторых, регионализация, доведенная до низших звеньев управления, окажется важнейшим инструментом — если не синонимом — возвращения в страну демократии, гораздо более мощным, чем любая либерализация политической жизни на федеральном уровне.

В-третьих, через дифференциацию налогов, гибкость в принятии инвестиционных решений, выращивание местного бизнеса, конкуренцию за деньги инвестора, а не за подпись чиновника будет запущен новый механизм экономического роста, без которого все наше «вставание с колен» обернется фарсом — причем в ближайшем будущем.

В-четвертых, регионализация России существенно обогатит ориентацию страны в международном пространстве. Сегодня нагнетаемая властью истерия внешней угрозы приводит к невиданной ситуации: если во всем мире приморские и приграничные территории развиваются наиболее быстрыми темпами, то у нас даже Калининград — часть России внутри Европы — остается дотационным и непривлекательным для инвестиций краем.

Кроме того — и это, пожалуй, самое главное, — политика федерального центра в отношении регионов все последние годы отличается такой отстраненностью, дирижизмом и высокомерием, что противостояние ей — почти единственное, что может сплотить региональных активистов. Даже Москва в конечном счете не проиграет от децентрализации, так как именно ее характер «нашего всего» делает город непригодным для жизни. Именно децентрализаторская повестка дня может дать оппозиции возможность выиграть не только выборы мэра в том или ином городе, но и одержать победу, например, на выборах в Государственную думу в 2016 г. Следующим логичным шагом был бы успех на президентских выборах в 2018 г., к которому следовало бы стремиться лишь для того, чтобы упразднить затем пост и сделать страну парламентской республикой.

В последнее время скорее можно слышать не голоса в пользу независимости окраин, звучащие из провинции, а голоса в пользу их отторжения, звучащие из Москвы («Хватит кормить Кавказ!», «Модернизации не будет, пока есть Сибирь»). Но лишь идеи регионализма позволят запустить модернизацию без отторжения Сибири и повести страну вперед, не подстраиваясь под пристрастия северокавказских правителей. Пришло время поверить в наш народ, который в отличие от представлений о нем элиты разумен и рационален, и дать ему стать властью, которой он еще никогда не был в истории страны. Уверен, ничего плохого это России не принесет.

Автор — директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/09/12/914663-poka-ne-poshli-vozhdi.html

Если нам нужны не великие потрясения, то нужны нормальные партии
выборы вожди партии избиратели
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/475/47/08/f0/DETAIL_PICTURE__37543878.jpg
фото: Геннадий Черкасов

Хотя выборы 8 сентября будут обсуждаться еще долго, уже сейчас комментарии становятся все более повторяющимися. Одна часть неравнодушных находит причины посетовать по поводу успеха А.Навального и предостеречь сограждан об угрозе «нового персонализма». Другая утверждает, что эпоха традиционных политических структур подходит к концу, а будущее принадлежит движениям, обеспечивающим масштабную мобилизацию и легко переформатирующимся в зависимости от стоящих задач.

Я рискну не согласиться ни с первыми, ни со вторыми. И я даже не буду говорить о мировом опыте, который вовсе не свидетельствует о кризисе партийной политики ни в одной из развитых стран. Ограничимся сейчас только Россией.

Опасность персонализма на первый взгляд отмечена верно — но тогда следует договаривать до конца. Персонализм à la Навальный, Ройзман или Быков опасен не столько для России, сколько для тех, кто по привычке считает себя пассионариями, но боится общаться не только с оппонентами, но и с избирателями. Персонализм — это атрибут политики, но власть, похоже, не готова даже признать, что политика вернулась в жизнь общества. Отсюда же попытка убедить граждан в том, что будущее не за отдельными лидерами, а за широкими движениями, — но и этот прием не сработает, так как большинство движений имеют сегодня в России столь же персоналистский характер.

Что теперь будет делать власть, не ясно — но, судя по всему, она склонится к одному из двух вариантов: либо жестко расправиться с новыми харизматичными лидерами, либо инкорпорировать их в выстроенные «вертикальные» структуры.

Оба варианта сомнительны. В первом случае Кремль получит аналоги Нельсона Манделы, которые пойдут в борьбе с ним до конца и в итоге почти наверняка победят. Во втором случае будет дан сигнал, что индивидуальный протест становится средством карьерного лифта, и он не только не ослабнет, но станет лишь куда более активным. Иначе говоря, хорошего решения пока не просматривается.

Между тем я убежден, что решение есть. И, как это ни банально звучит, оно состоит в воссоздании в стране традиционной партийной политики.

Не стоит огульно говорить о кризисе партий: этот «кризис» в России создан искусственно — как самими партийными «вождями», так и Кремлем, который сначала подчинял своей воле несколько крупных партий, а сейчас дискредитирует партийную систему, порождая десятки мелких. Это тем более удивительно, что поле для партийной политики практически открыто.

Даже самая крупная партия, «Единая Россия», собрала на последних выборах поразительно мало голосов, став практически везде «партией меньшинства». Если не вспоминать о «спасаемой Аллахом» Чечне и остающейся за пределами действия здравого смысла Кемеровской области, то в лучшем для «ЕР» регионе на выборах в Заксобрание (в Башкирии) ее поддержали 31,2% от числа зарегистрированных избирателей (76% из 41,1% принявших участие в выборах), а в худшем (Архангельской области) — 8,5% (40,1% из пришедших на участки 21,3%). В Московской области за губернатора-единоросса высказались 24,8% избирателей, в Хабаровском крае — 17,9%, в Воронеже и Владивостоке избранные от партии мэры поддержаны… 9,6 и 9,2% имеющих право голоса горожанами. Практически ни на одних выборах кандидаты от «партии власти» не были облечены доверием более чем трети списочного числа избирателей. Доля представителей прочих партий, разумеется, еще меньше.

Вывод прост: партии, которые воспринимаются избирателями как «группы поддержки» В.Путина, В.Жириновского, Г.Зюганова или представляют собой новые «вождистские» проекты, окончательно утратили доверие к себе.

Принимая это за данность, следует задуматься: какие структуры могут стать основой для новой, «неопутинской», а в перспективе и «постпутинской» стабильности?

Я убежден, что лучшим ответом на появление амбициозных политиков-одиночек могут стать лишь нормальные партии пресловутого «старого типа». Партии, в которых от членов не ждут железной дисциплины; партии, которые не объединены административным ресурсом; партии, которые обладают поддержкой в разных частях страны и где региональные лидеры имеют должные вес и влияние.

Сегодня таких партий немного. «Единую Россию» как управленческую, а не политическую структуру можно исключить из списка сразу. ЛДПР — своего рода «обоз Жириновского» — тоже. Без своих лидеров, неформальных или формальных, они ничего не стоят. КПРФ и «Яблоко», за четверть века не сумевшие осуществить никакой ротации руководства, хотя и имеют в своих рядах нескольких ярких политиков, также не смогут стать прообразом новой общественной силы. Поэтому, если говорить о создании в России более устойчивой политической системы, я бы обратил внимание на «Справедливую Россию» — на левом фланге и «РПР-Парнас» — на правом.

«Справедливая Россия», некоторое время назад чуть ли не списанная наблюдателями «в утиль», до сих пор остается уникальной партией, чей потенциал нужно раскрыть. Созданная по указке Кремля в 2006 г., партия ныне возглавляется лидерами, чей авторитет настолько ничтожен, а антирейтинг значителен, что никакая иная организация вообще бы не выжила, имея таких вождей. Однако на выборах в Государственную думу в декабре 2011 г. партии удалось добиться третьего результата и получить 13,2% голосов — при том что ее лидер С.Миронов и председатель Н.Левичев замкнули в 2012 и 2013 гг. списки кандидатов в президенты России и мэры Москвы с результатами в 3,8 и 2,8% соответственно.

На только что прошедших выборах кандидаты от партии заняли третье место на выборах мэра Екатеринбурга (19,9%) и второе — на выборах мэра Новгорода (23,9%), сформировали значимые фракции в ряде заксобраний и городских советов. Если все остальные российские партии сегодня возглавляются политиками, которые позволяют этим организациям оставаться если и не популярными, то хотя бы узнаваемыми, то «Справедливая Россия» выживает не благодаря, а вопреки деятельности ее собственных руководителей.

Это обстоятельство, однако, является самым большим конкурентным преимуществом справороссов. Попытайся они реформировать организацию, выдвинув на первые роли А.Буркова и В.Зубова, Г.Хованскую и О.Дмитриеву, — это стало бы уникальным прецедентом в нашей политической практике и вдохнуло в партию новую жизнь. Сильные позиции партии в разных частях страны могли бы сделать ее той «партией регионов», которой так не хватает сейчас России. Социал-демократическая направленность, ассоциируйся она с более популярными, чем нынешние, фигурами, привлекла бы в партию многих из тех, кто сейчас «за неимением лучшего» поддерживает коммунистов. Сама по себе «смена власти» в партии сделала бы ее самой демократичной политической организацией — что привело бы в нее молодых активных политиков.

«РПР-Парнас» находится на другом краю политического спектра и могла бы стать партией «правого центра», которая так и не может пока сложиться в России. При определенных условиях она могла бы стать эффективнее «Гражданской платформы», также находящейся в тени своего харизматичного лидера. Несмотря на то что именно РПР стала инициатором выдвижения А.Навального на пост мэра Москвы, партия обладает традицией коллективного руководства, а ее относительно невысокие результаты на последних выборах обусловлены не столько внутренними проблемами, сколько жестким использованием против партийцев административного ресурса. Владимир Рыжков, на мой взгляд, является идеальным лидером новой правоцентристской партии.

Если Россия не хочет великих потрясений, она должна задействовать потенциал традиционных партий — таких, лидеры которых с определенной периодичностью меняются; большая часть руководителей являются выходцами из регионов, а не из столицы, а сами партии консолидируются вокруг программ и идей, а не личности лидеров.

Если такие партии возникнут, то именно они станут центрами притяжения для тех, кто сейчас утратил веру в народовластие, — и «школой» для политиков, предпочитающих системность «ручному управлению». Только они могут стать заслоном на пути нового популизма, сделав из России авторитарной Россию европейскую. И задача состоит не в том, чтобы соорудить конструкцию «в помощь» «Единой России», а в том, чтобы обеспечить реальную свободу различным, но конструктивным силам, которые в недалеком будущем устранят систему политической монополии в стране.

Но заменят ее не хаосом, а нормальностью.

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/09/24/920224-mat-v-dva-goda.html

Почему Евразийский союз терпит быстрое поражение
На следующей неделе исполнится два года с момента выхода в свет статьи В.Путина, провозгласившей курс на формирование Евразийского союза. Об обозначенных в ней планах и намеченных ориентирах следовало бы, наверное, забыть, так же, как и о многих других обещаниях нашего национального лидера, — но слишком уж многие события последнего времени так или иначе связаны с интеграционными прожектами на постсоветском пространстве. Прожектами, надо сказать, не то чтобы очень успешными.
Наиболее заметной стала, разумеется, размолвка с Украиной — прежде всего потому, что «битва за Киев» является сегодня важнейшей геополитической интригой в Европе. Кремль, неоднократно намекавший украинским партнерам на неизбежность выбора между двумя союзами, в начале августа пошел на обострение и так продемонстрировал свои возможности диктата, что на берегах Днепра моментально всё поняли. В результате 3 сентября весьма лояльный России президент Янукович внес в Верховную раду такой пакет проевропейских законопроектов, который не решался предложить даже ненавистный Москве Ющенко. Соответственно, уже не осталось сомнений в том, что в конце ноября Европейский союз подпишет с Украиной соглашение об ассоциации, которое Украина, в свою очередь, ратифицирует — хоть в Раде, а хоть и на референдуме.
Ситуация с Украиной продемонстрировала, что Кремль может проиграть даже там, где все экономические козыри находятся у него в руках, — ведь любой непредвзятый анализ показывает, что участие Украины в Таможенном союзе в краткосрочной перспективе для нее куда выгоднее, чем вовлечение в зону свободной торговли с ЕС.
Но на этом проблемы не кончились. Если обиженные украинцы без лишних слов развернулись в сторону Европы, то их северные соседи избрали тактику, более соответствующую психотипу местного руководителя. В ответ на желание одной крупной российской компании самостоятельно определять стратегию своего поведения на мировом рынке белорусские правоохранители арестовали ее руководителя и начали жестко нажимать на Россию, стремясь, судя по всему, выбить из Кремля очередные хозяйственные уступки. И снова в дело вступил г-н Онищенко, снова у наших партнеров по Союзному государству обнаружились инфекции и болезни, а трубопроводы случайно дали течь и остановились на ремонт. Следующим этапом дружеских отношений с высокой вероятностью станет выяснение, кто и в какой мере кого дотирует, насколько значимо для сторон их военно-техническое сотрудничество — да и вообще ощущение братства и солидарности. А кончится дело тем, что в Минске главу российской фирмы приговорят годам к пяти, через полгода передадут России для отбывания наказания, а затем освободят по амнистии. При этом Белоруссия обретет пару новых кредитов и очередные льготы. Она, правда, никуда не уйдет от России — с таким лидером податься некуда, — но, честное слово, лучше бы братская республика нашла себе другого привилегированного партнера. И почему-то мне кажется, что такие мысли проскальзывают сегодня уже отнюдь не только у некоторых экспертов-пессимистов.
А самый пламенный сторонник Евразийского союза на Востоке нанес визит в Иран, без всякого пиетета высказался о саммите «Большой двадцатки» и его устроителях, а сразу после возвращения из Петербурга принял председателя КНР в начале его турне по странам постсоветской Центральной Азии. Назарбаев — выдающийся политик, и о своих шагах он не стремится оповестить весь мир до того, как что-то будет сделано. А делается в Астане немало: уже сегодня Казахстан продает в Китай газ, о чем мы только мечтаем, а визит лидера Поднебесной был приурочен к подписанию соглашений о строительстве новых авто- и железных дорог из Китая в Центральную Азию (причем в казахской политике все больше говорят о «каспийском» и «кавказском» векторах как направлениях «прорыва на Запад», а Россию все чаще обходят молчанием). Заметим: в ходе встречи был подписан договор о приобретении Казахстаном территории для строительства торгового терминала в китайском порту Ляньюньган (почему, спрашивается, не в Находке?). И становится ясно, что там, где стране не приходится разрываться между Москвой и каким-то еще геополитическим центром, работа идет без истерик — но, похоже, и без пользы для России. Товарооборот между Казахстаном и Китаем, который их лидеры к 2015 г. намерены увеличить в 1,5 раза, сейчас составляет $26 млрд (между союзными Россией и Казахстаном — всего лишь $17 млрд).
Чем остается ответить Москве? Собственно говоря, оказывается, что крыть нечем. Заявка Киргизии, которая была озвучена в октябре 2011 г., так и не получила хода, так как слиться в экстазе с этой таможенной «черной дырой» в Москве не решаются даже ради достижения важных геополитических целей. Узбекистан и Туркмения идут своим путем, Азербайджан и Грузия ориентированы на Запад. Поэтому все, что осталось Путину, — это посетить в середине августа «суверенную» Абхазию и в начале сентября договориться — неожиданно, но хотя вряд ли окончательно — о вступлении в Таможенный союз Армении. Отчаянный Ереван смело принес в жертву экономическому, финансовому и военно-техническому сотрудничеству с Россией ассоциацию с ЕС — но «он такой один», и больше желающих интегрироваться нет. И уже не будет.
Почему le grand project Путина проваливается? Что может его спасти, да и может ли?
На мой взгляд, ответ прост — и он был дан в той знаменитой статье двухлетней давности. Если ее перечитать, то мы увидим, что Путин неоднократно обращается в ней к опыту Европейского союза. Который довольно неоднозначен, но кое в чем очевиден.
Успех ЕЭС и ЕС строился на разделении экономики и политики. Еще в 1979 г. так называемым делом Cassis de Dijon было установлено, что качество любого товара, изготовленного в любой стране ЕЭС в соответствии со стандартами этой страны, не должно перепроверяться в других странах, а его продажи не требуют дополнительной сертификации и разрешений. Имей мы такое регулирование, Онищенко скоро забыл бы о самом факте существования Белоруссии. И если у нас есть Союзное государство, то и вопрос о цене газа для Минска не должен стоять: она должна быть такой, как и в России. Если бы на пространствах Таможенного союза реально действовало антимонопольное законодательство, какое существует в ЕС, никакой Белорусской калийной компании вообще не могло бы возникнуть — соответственно, не случилось бы и последующего развода ее учредителей. И вообще, если бы в Кремле задумывались о том, как они представляют публике свои планы, и действительно строили экономическую интеграцию по европейским лекалам, то политики были бы избавлены от массы отрицательных эмоций.
Поэтому первый — да и по сути единственный — рецепт развития позитивной интеграции на пространстве СНГ: отделите экономику от политики. Именно это сделали европейцы лет сорок тому назад — и преуспели. И именно от этого они отошли, создав евро, — и «огребли» проблем. Проблемы этого рода Евразийскому союзу пока не грозят — но совет не теряет актуальности: пусть президенты говорят о политике, а бизнес, межгосударственные структуры и арбитражи разбирают экономические проблемы сторон.
Но это легко сказать — а сделать не просто трудно, а невозможно. Потому что и Лукашенко, и Назарбаев, и даже (пусть в меньшей степени) Путин не способны помыслить о своих странах как о чем-то большем, чем о своей собственности. Они бизнесмены, а не политики. Вокруг них — десятки людей, не интересующихся ничем, кроме личного обогащения. И именно поэтому они говорят одно, а делают другое. И именно поэтому вся постсоветская интеграция находится сегодня на грани срыва — такого же «нервного», как и уже заметные публике срывы самих вождей этих стран.
Очень хотелось бы, чтобы эта грань не была перейдена. Но для этого нужно быть европейцами. Европейцами, а не евразийцами. Без каких-либо «но» или «если».

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/12/05/955524-elita-sumasshedshego-doma.html

Православные сталинисты, чекисты-монархисты, коммунисты-националисты и рыночные чиновники
http://http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/550/21/60/3b/DETAIL_PICTURE__88758833.jpg
фото: Александр Корнющенко

«У пациента существуют две или более различимых идентичности или личностных состояния, обладающих устойчивой моделью мировосприятия, собственным мировоззрением и отношением к действительности. По крайней мере две из этих идентичностей попеременно захватывают контроль над поведением пациента. Пациент не может вспомнить важную информацию о себе, и это выходит далеко за пределы обычной забывчивости. Данное состояние не наступило в результате употребления алкоголя, наркотиков или других отравляющих веществ».

Процитированные строки — официальная формулировка диагноза болезни, известной как «раздвоение личности» (по классификации ВОЗ — F44.8). Каждый год в мире этот недуг настигает тысячи людей — но, похоже, среди представителей одной социальной группы, сконцентрировавшейся в хорошо известном нам мегаполисе, количество пораженных им превосходит воображение. Отечественная политическая элита подходит под этот диагноз почти в полном составе…

Сегодня в ее сознании существуют три представления о своей стране и о себе самой.

Первое — идеализированная оценка страны и себя как наследников Российской империи, а отсюда: пресмыкательство перед официальным православием, которое должно легитимизировать державность и помазанничество; имперские нотки в отношениях с бывшими окраинными территориями; апологетика чиновничьего государства, строящегося по канонам середины XIX века.

Второе — ощущение общности с героическим, но во многом и трагическим советским прошлым: стенания по поводу распада коммунистической державы; восхищение ее канувшей в Лету геополитической мощью; возрождение символов и наград того времени; апологетика периода заката советского образа жизни.

Третье — ассоциирование современной страны и современной элиты с демократическими традициями и европейской идентичностью, конкурентной рыночной экономикой, открытым обществом и правами, сопоставимыми с теми, что имеют граждане «свободного мира».

Иначе говоря, российская элита хочет пользоваться теми же привилегиями, что чиновничий класс царской России; видеть страну в состоянии периода конца не Крымской, а скорее Второй мировой войны; при этом быть гарантированной от любых ответственности и репрессий, свободно передвигаться по миру, «запарковывая» сколоченные в стране капиталы и создавая «запасные аэродромы» в любой точке Земли.

Как и сказано в описании диагноза, «две из этих идентичностей попеременно захватывают контроль» над поведением российского политического класса. Празднование 400-летия дома Романовых и восстановление советских символов и институтов; возвышение православия и апология чекизма, ответственного за мучения и смерть сотен тысяч искренне веровавших; постимперские интеграционные попытки и борьба с «нелегальными мигрантами» — все это лишь некоторые из массы примеров того, как наша власть запуталась в том, кто она есть.

Над Кремлем развевается дореволюционный российский флаг, на заседаниях звучит музыка сталинского гимна.

Государственная дума, воссозданная после расстрела Верховного Совета, заседает в здании, украшенном советским гербом, и штампует законодательные акты с послушностью, которой порой не требовали от «парламента» и в коммунистические времена.

Чиновники претендуют на власть и влияние, какое имели в советскую эпоху, понимая, что в случае неудач они поедут в Лондон, а не на Колыму. И потому, восстанавливая для прилежных подданных звание Героя Труда, сами готовы «делать лишь отсутствие дела».

Конечно, можно говорить о том, что Россия сегодня, после столь сложного столетия, очень разнообразна. Мол, одни грезят о монархии, другие вспоминают СССР, третьи жаждут демократического европейского пути. Но это самообман.

Если бы дело обстояло так, в стране существовали бы разные социальные и политические силы, предлагавшие свои повестки дня. Между тем диссоциативные расстройства исходят сверху и навязываются обществу теми, кто сам ни во что не верит.

Как могут те же коммунисты восхвалять Сталина и претендовать на статус верных защитников православия? И как коммунистический интернационализм может сочетаться с их «русскостью» и стремлением ограничить права трудовых мигрантов, если главное в прежней идеологии — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Несопоставимость мысли и слова, отсутствие связи между словом и делом — это главный отличительный признак современной российской элиты. Признак, который указывает на ее неспособность вести страну в правильном направлении. В направлении, которое должно быть четко определено и намечено — иначе в нашем сложном мире уже не выжить.

Хорошо заметен и третий признак болезни — избирательная потеря памяти о собственном жизненном пути и происхождении.

Как могут нынешние российские руководители, большинство из которых долгие годы состояло в КПСС, санкционировать чиновничье разграбление страны и создание в ней олигархического капитализма? Когда они были искренними — в первой половине 1980-х или в 2000-е? Или, что вероятнее всего, никогда? Почему наш президент до хрипоты развенчивает 1990-е годы, если именно в этот период он начал свою политическую карьеру, оброс нужными связями и сколотил первоначальный капитал, самозабвенно работая на «демократов»? Или он чувствовал себя в тот период агентом, внедренным во вражеский лагерь? Тогда кем ощущает себя теперь?

Подобные вопросы возникают десятками при любом непредвзятом взгляде на ситуацию. Да и новая «поросль» нашей власти — кто она? На основе каких заслуг она «кооптируется в правление»? Здесь действуют принципы знатности, как в царской России? Компетентности, как в советское время? Способностей и талантов, как в большинстве развитых стран? Кто наша элита? Это «эффективные менеджеры»? Но где их эффективность? Служаки со многими звездами, присвоенными закрытыми указами? Но в чем их ответственность и патриотизм? Сплошь ученые с докторскими дипломами? Но тогда почему их диссертации полны плагиата?

Есть ли у элиты понимание того, чего она хочет (кроме денег, конечно)? Вопрос не праздный, ведь без такого понимания Россию никак невозможно сделать процветающей страной.

Наконец, все происходящее ныне не является следствием внешнего воздействия. В последние годы Россия развивается в удивительно спокойной международной обстановке. Бюджет пополняется нефтедолларами, которые развитые страны уплачивают регулярно и без возражений. Военная угроза отсутствует. Ничто не заставляет наших правителей искать объединяющую идею — тем более столь эклектичную, как смесь из тех, что предлагаются сегодня. Это означает одно: власть запуталась; она перестала осознавать реальность; она сейчас не столько нелегитимна (что печально, но не безнадежно), сколько неадекватна.

С того момента, когда Россия прошла низшую точку постсоветского кризиса, в стране многое изменилось. «Русский пациент» излечился от простуды и гриппа, прибавил в весе, набрался сил. Однако чисто физическое восстановление сопровождалось углубляющимся ментальным расстройством.

На мой взгляд, это объясняет очень многое из происходящего сегодня в стране: и невозможность выработать четкую стратегию развития; и паническую боязнь демократии; и стремление подменить нравственность — верой, образование — догмами, а здравоохранение — чуть ли не знахарством; и желание создать как можно больше канонов, символов, лозунгов...

Раздвоенное сознание губительно тем, что не желает воспринимать комплексности мира. Больной мозг требует простоты. И это тем более страшно, что подобное состояние неизлечимо, как и болезнь F44.8.

От дефолта можно оправиться. Экономические диспропорции можно исправить умелой политикой. Фальсифицированные выборы можно провести вновь. Но от элиты, подобной нынешней, можно только сойти с ума. Что постепенно и происходит с большинством наших сограждан. Или уехать. Что выбирает меньшая часть. Но и то и другое — это индивидуальные судьбы. Которые, быть может, не прекрасны, но предсказуемы.

Что же произойдет со страной, управляемой православными чекистами, советскими монархистами и рыночными чиновниками, никто предвидеть не может. Поэтому-то Россию в современном мире немного уважают, немного принимают в расчет, но намного больше боятся.

[Владислав Иноземцев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/20055511/bezumie-imperskoj-integracii?full#cut
Интеграция предполагает единство культур, экономик и ценностей, а не стремление захватить максимальную территорию

Vedomosti.ru

12.12.2013
http://vdmsti.ru/img/newsline/2013/12/12/20055511_news_bigpic.jpg
Эта публикация основана на статье «Империя в современном мире: Безумие «имперской интеграции» » из газеты «Ведомости» от 12.12.2013, №231 (3493).

Споры вокруг проблемы миграции в России не утихают, и противоречия в этой области становятся все серьезнее. Противники и сторонники привлечения в страну работников из стран бывшего Советского Союза используют в дискуссиях на данную тему экономические, демографические и социальные аргументы, апеллируют к «справедливости» и «истории». При этом, однако, остается незатронутым самый, на мой взгляд, значимый фактор, стимулирующий приток в Россию мигрантов, — фактор политический.

Сегодня внешняя политика России определяется Владимиром Путиным — а он твердо убежден, с одной стороны, в том, что «распад Советского Союза был величайшей геополитической катастрофой ХХ века», а с другой — в том, что сам «Советский Союз был Россией, только называвшейся по-иному». Эти два тезиса заставляют по меньшей мере с осторожностью относиться к утверждениям, что Россия не собирается воссоздавать «советскую империю» в том или ином ее виде. Да, пока речь идет о Таможенном союзе, о развитии «Евразэс», о новых формах политического сотрудничества, но нет и не может быть сомнения, что это делается для создания единого гуманитарного пространства на территории значительной части бывшего Советского Союза. Об этом Путин совершенно прямолинейно и без всяких обиняков высказался в своей программной статье, опубликованной два года тому назад.

Легко прослеживающиеся тренды указывают на то, что «план Путина» в этой его части успешно реализуется. Если в середине 1990-х гг. до 65% работавших в России мигрантов были выходцами с Украины, из Белоруссии и Молдавии, то сейчас более 60% приходится на среднеазиатские государства — и их доля возрастет, если российские власти, как они грозились, введут визовый режим с Украиной после подписания ею Соглашения об ассоциации с ЕС. Общее число живущих в России мигрантов за 10 лет выросло с 2-2,5 млн до 12-13 млн человек. Однако их приток мало продвигает интеграционный проект, в отношении которого слышится все больше скептических высказываний даже из Минска и Астаны. Почему так получается?

На наш взгляд, причина состоит в происходящих в мире переменах, которые российская политическая элита не хочет или не может принять в расчет. На протяжении тысячелетий мир управлялся империями — и российская была крупнейшей среди них всех, если учитывать, каких масштабов ее территория и на протяжении скольких последовательных лет управлялась она из единого центра. Но все эти империи разрушились — причем менее чем за два столетия, с 1820-х до 1990-х гг. Глобальное лидерство в ХХ веке захватила страна, которая не только инициировала антиимперское движение в приснопамятном 1776-м, но и стала к началу XXI столетия самым мультикультурным обществом в человеческой истории. Параллельно с этим сдвигом произошел и другой, не менее важный: если в XIX веке основной миграционный поток был направлен из центра на периферию (с 1846 по 1924 г. Европу покинуло более 60 млн человек, или 29% ее населения по состоянию на начало этого периода), то с 1960 по 2010 г. в 15 стран ЕС прибыло более 28 млн мигрантов из развивающихся стран, или 9,3% от общего числа европейцев, живших в этих государствах по состоянию на середину ХХ столетия.

Если связать данные тренды, получится простая и понятная картина. Империи как политические системы, в которых более развитая метрополия контролировала менее развитую периферию, существовали тогда, когда метрополия была мобильнее периферии. Только в этих условиях она играла активную роль, а приобщение к более высокой культуре и более совершенной хозяйственной системе осуществлялось коллективно (как случилось это, например, после присоединения к той же России Грузии или Украины). Напротив, распад империй и распространение глобализации принесли с собой совершенно обратные тренды: периферия стала мобильнее метрополий, а интеграция в развитый мир превратилась из коллективного процесса в индивидуальный. С этого момента периферия стала деградировать — ведь намного проще уехать из бедствующей страны, чем попытаться ее изменить (но не об этом сейчас речь). Бывшие же метрополии, став магнитом для притяжения выходцев из своих прежних колоний, утратили шанс на восстановление политического доминирования над ними.

Собственно говоря, в большинстве мировых столиц политики восприняли этот факт с облегчением; Москва, пожалуй, стала единственным исключением. Конечно, любой, кто поселится в Кремле, окажется заражен вирусом имперскости — но нельзя все же не видеть, что империй в их традиционном виде в наше время не существует и не может существовать. В классической империи центр и периферия практически не пересекались. На Британских островах в 1900 г. жило около 35 000 выходцев из колоний — менее 0,1% населения. В имперской России в Москве и Санкт-Петербурге практически невозможно было встретить жителей Баку или Бухары. Даже в СССР, который поставил своей целью создание советского народа как «новой исторической общности» людей, этнические казахи, узбеки, таджики, киргизы и туркмены составляли в совокупности… 0,6% населения РСФСР. Классические империи — подчеркну это еще раз — предполагали миграцию из центра на периферию и ограничивали миграцию из периферии в центр. С середины 1950-х по начало 1980-х гг. в Советском Союзе более 8,5 млн человек переехали из европейской части страны за Урал, в Среднюю Азию и Закавказье, в то время как обратный поток был почти в 6 раз (!) меньшим. Важнейшими имперскими усилиями были усилия по обустройству периферии — и потому в Таджикистане в середине 1980-х средние доходы были всего на 23% ниже, чем в среднем по РСФСР, а британская Кения в середине 1950-х имела более высокие подушевые доходы, чем Южная Корея. Все, что мы наблюдаем сегодня, — это противоположный тренд: россияне стремительно бегут из стран, с которыми Кремль вознамерился интегрироваться (даже в Казахстане доля русских, украинцев и белорусов в общей численности населения сократилась с 44,4 до 26,2% с 1989 по 2010 г.), а по их стопам в Россию направляются сотни тысяч граждан этих по большей части «несостоявшихся» государств.

Открывать двери мигрантам из периферийных стран — значит не воссоздавать империю, а разрушать метрополию. Упадок Рима был классическим примером — но в то время у правящего класса не было альтернатив: хозяйственная система не предполагала возможности взрывного роста эффективности. Однако сейчас, когда в системе РЖД работает более 1 млн человек, а на канадских железных дорогах — 29 000, когда плотность населения за Уралом составляет 2,3 человека на 1 кв. км, а на Аляске — всего 0,5 человека на 1 кв. км, не следует верить в сказки о депопуляции и невозможности обойтись собственными силами в процессе развития страны. Интеграция отличается от экспансии, даже если Владимир Путин не хочет этого видеть. «Имперская интеграция» — очевидный нонсенс. Союз, созданный Римским договором, отличается от империи, построенной Римом за две тысячи лет до этого, — причем по слишком многим параметрам. Интеграция предполагает единство культур, экономик и ценностей, а не стремление захватить максимальную территорию (которая в условиях глобализации выступает скорее обременением, чем активом, — особенно в глубоко континентальных зонах). Нет сомнения, что мусульманская Турция, почти 50 лет добивающаяся приема в ЕС, вступит в него позже христианско-светской Украины, — то время как мы готовы (если говорить о всей Центральной Азии) добавить к 140 млн россиян почти 67,5 млн представителей вовсе не худшей, но совершенно иной культурной традиции. Даже после принятия в ЕС бедной Болгарии уровень подушевого ВВП, оказавшийся в этой стране наименьшим, ниже среднеевропейского вдвое — тогда как разрыв между Россией и Таджикистаном превышает 10,5 раза. И что «азиатского» обнаруживают отечественные гуру в сознании и поведении тех, кого Екатерина II называла «русскими европейцами», для своих рассуждений о «евразийстве», мне сложно понять.

Подводя итог, скажу так. Иммиграция из стран восточной и южной частей постсоветского пространства не способна решить ни одной из стоящих перед Россией проблем. Она обусловлена в минимальной мере соображениями поддержания справедливости в отношении наших бывших сограждан, в значительной степени — мотивами обогащения предпринимательской и чиновничьей элиты и в подавляющем масштабе — безосновательными геополитическими амбициями российской политической верхушки. Не понимая различий между строительством империй и свободной интеграцией, не будучи в силах модернизировать страну через повышение экономической эффективности и опасаясь потери поддержки со стороны европеизирующегося среднего класса крупных городов, эта верхушка готова в наши дни пожертвовать страной, чтобы продлить собственное пребывание у власти. И поэтому именно она, а не несчастные выходцы из среднеазиатских республик, в подавляющем большинстве просто стремящиеся вырваться из нищеты, ответственна за обостряющиеся проблемы нашей страны.

Автор — директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/12/25/964821-posledniy-god-ekonomicheskogo-rosta.html

Россия входит в период застоя
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/550/72/b6/3f/DETAIL_PICTURE__98015624.jpg
фото: PhotoXPress

Счет времени уходящего года идет уже на дни. Меньше чем через неделю россияне поднимут бокалы, желая друг другу, чтобы наступающий год оказался лучше предшествовавшего. Мы все, конечно, будем надеяться на то, что в 2014-м случится меньше катастроф и катаклизмов, что этот год принесет меньше конфликтов и противостояний, на какой бы почве они ни происходили. Однако в экономике я не вижу оснований для оптимизма — и считаю, что мы с вами провожаем последний год, в котором в России наблюдается экономический рост.

Не хочу, как это делают многие эксперты, запугивать читателей грядущим экономическим кризисом. Для него сегодня нет оснований. Запад продолжает исправно платить России дань за поставляемую нефть — и она не упадет в цене в ближайшие годы: слишком уж много сейчас денег в мировой экономике. Глобальная экономика восстанавливается: рост в США в 2014 г. ожидается на уровне в 2,7%, в Бразилии — около 3%, об Индии и Китае лучше и не говорить. Еврозона вышла из рецессии; Япония, отстававшая долгие годы, разогналась в последнем квартале до 2,8%. Инфляция близка к историческим минимумам и в Западной Европе, и в Северной Америке.

Но это нам не в помощь.

В первом квартале 2012 г. рост ВВП в России составил 4,9%, снизившись до 4,0% во втором квартале, до 2,9% — в третьем и до 2,2% — в четвертом. В 2013 г. динамика сохранилась: 1,6% в первом квартале и 1,2% — во втором. Сведения о ситуации во второй половине текущего года противоречивы, но последний прогноз Минэкономразвития (1,4% за 2013 г. в целом) показывает, что оживления не произошло. Ожидания на следующий год (2,5%) оптимистичнее, но понимания того, что может ускорить рост, нет — в 2013 г. промышленность, по предварительным данным, выросла на 0,1%, а инвестиции — на 0,2%.

Иначе говоря, в России уже четко сложилась ситуация, при которой экономика страны растет меньшими темпами, чем экономики США и большинства других крупных держав. И причины такого положения дел лежат внутри страны, а вовсе не связаны с мировой динамикой. Иначе говоря, правительство само загасило экономический рост, который два года назад составлял почти 5%.

И загасило надолго.

Фундаментальная причина, на мой взгляд, одна: это жизненное кредо В.Путина, считающего политику выше экономики, а «ручное управление» — лучше любых институтов. С возвращением президента в Кремль прекратилась риторика модернизации, началось наращивание государственных расходов, усилились тенденции к монополизации, стал более заметным тренд на обособление страны от внешнего мира. Коррупция и давление силовиков на бизнес привели к ухудшению делового климата и к затуханию предпринимательской инициативы. В 2012–2013 гг. мы увидели предельное огосударствление экономики — именно оно и стало причиной приостановления роста.

Поясню свою мысль.

Во-первых, налоги в России непомерно высоки. Совокупные доходы бюджетов всех уровней в 2013 г. составили около 23,4 трлн руб., или 35,6% ВВП. Для сравнения — в Китае, с его мощным государством и гигантскими инвестициями в инфраструктуру, этот показатель равен 18% ВВП; в США — 26,9%; в богатейших сырьевых экономиках — Австралии и Канаде — соответственно 30,8 и 32,2% ВВП. В Польше — единственной стране ЕС, экономика которой не сокращалась в годы последнего кризиса, — 32,9% ВВП.

Возникает вопрос: заслуживает ли государство, которое не способно обеспечить ни нормальной судебной системы, ни прозрачных выборов, ни защиты собственности, ни эффективной инвестиционной политики, таких «заработков»? Мой ответ однозначен — нет, не заслуживает. Справедливы ли «социальные платежи» в 30,2% зарплаты в стране с такой продолжительностью жизни и таким состоянием здравоохранения, как Россия? Нет, несправедливы.

Но при этом каждый год триллионы рублей перекочевывают в государственный карман из кармана граждан и со счетов предприятий. Эти деньги могли бы развивать экономику, но они уходят на оплату «труда» правоохранителей, на закупку бессмысленных вооружений, элитного транспорта для чиновников и на экзотические инвестиции — то в саммит АТЭС, то в Олимпиаду, а то и в чемпионат мира 2018 г. В такой ситуации бизнес не будет инвестировать — и это его трезвый и понятный выбор. Одно лишь бегство капитала из страны — $57 млрд в 2012 г. и около $65 млрд в 2013-м — это по 3% упущенного роста каждый год. Воровство 1 трлн руб. на госзакупках, о котором в бытность свою президентом упоминал Д.Медведев, — еще 3%. Отбивая у бизнеса желание развиваться, государство подписывает приговор отечественной экономике.

Во-вторых, даже собрав высокие налоги, власть распоряжается ими крайне неэффективно. Согласно кейнсианским рецептам восстановления экономики, государственные инвестиции способствуют запуску экономического роста. В России они возросли с 1,6 трлн руб. в 2010 г. до 1,9 трлн в 2012-м и 2,2 трлн в 2013-м — но экономика лишь замедлилась. Причины две.

С одной стороны, это направление инвестиций. Например, было потрачено почти 690 млрд руб. на подготовку саммита АТЭС во Владивостоке. Мосты, конечно, впечатляют. Но гостиницы так и не сданы, многие объекты брошены; аэропорт, рассчитанный на 5 млн пассажиров, в этом году обслужил менее 1,9 млн, а аэроэкспресс, построенный к нему, приносит одни убытки. На Олимпиаду уйдет до 1,6 трлн руб., а большую часть объектов придется либо демонтировать, либо дополнительно тратиться на их содержание. Реконструкция Транссиба (около 1 трлн руб.) также не окупится и за 50 лет, как и космодром «Восточный» (дешевле арендовать Байконур). Иначе говоря, государство тратит не ради последующего экономического эффекта, а «абы как». С другой стороны, все эти стройки предполагают огромный «распил»: от 40 до 60%, по консенсусным оценкам экспертов. Оставшееся уходит на зарплату в основном приезжим работникам; покупку оборудования, в значительной мере поставляемого из-за рубежа; материалов, которые на 30–40% также являются импортными. Соответственно, из каждого рубля инвестированных государством средств лишь 10–15 копеек реально способствуют развитию нашей экономики. При таком мультипликативном эффекте рассчитывать на рост нереально. Украденные и заплаченные иностранным поставщикам деньги оседают в основном за рубежом: инвестиции не способствуют росту.

В-третьих, государственные компании денег, как говорится, не считают. Себестоимость добычи «Газпрома» или услуг железнодорожников растет быстрее, чем в частном бизнесе. Зарплаты чиновников сопоставимы с европейскими, но эффективность их работы несопоставима. В результате основной тренд в российской экономике — это постоянный рост издержек. Мы видим, как дорожают электроэнергия, газ, бензин, растут тарифы. И это рост не только рублевых цен, но и долларовых: с 2001 по 2013 год курс национальной валюты практически не меняется. Разумеется, в подобных условиях у инвесторов не может появиться интереса вкладывать средства в страну, где, может быть, много газа и металлов, но последние стоят столько же, сколько и на мировом рынке, а подключиться к газовым сетям катастрофически сложно.

Совершенно понятно, почему в России все 2000-е годы и позже ВВП рос быстрее промышленного производства, тогда как и в Китае, и в Бразилии именно индустриальный сектор является локомотивом роста. Мы же развиваемся за счет сферы услуг и розничной торговли — но они остановятся, как только перестанут расти доходы населения.

Российская экономика останавливается потому, что государство активно обескровливает ее — как прямо (через налоги, которые затем тратятся без пользы для реального сектора), так и косвенно (через ухудшение предпринимательского климата, вызывающее сокращение частных инвестиций и бегство капитала). При этом надо признать, что россияне в большинстве своем — активные и предприимчивые люди, и усилия правительства по дестимулированию экономики могли бы дать эффект намного раньше.

Властям потребовалось целых два года, чтобы героическими усилиями убить естественное посткризисное восстановление, зато результат впечатляет: более 70% предпринимателей не собираются наращивать инвестиции; почти 10% жителей очень хотят уехать из страны, а 44% подумывают об этом; более половины россиян не уверены в дальнейшем росте благосостояния. При таких показателях возобновления роста не приходится ждать без смены экономической парадигмы. А смениться она в современной России может только со сменой единственного политика страны — Владимира Путина. Его же уход выглядит до 2024 г. практически невероятным. Поэтому, я думаю, нас ждет десятилетие экономической стагнации.

Причем, вернусь к началу, именно стагнации, а не спада. Нынешняя власть не способна запустить рост, но имеет все инструменты для того, чтобы не допустить кризиса. Для повышения темпов развития нужно раскрепощение частной инициативы, чего В.Путин, как явствует из проводимой политики, категорически не приемлет. Но кризис опасен, так как подрывает стабильность, о которой он постоянно печется. Власть может распечатать резервы, медленно девальвировать рубль, нарастить государственный долг, даже пойти на увеличение эмиссии — и все это будет поддерживать экономику на плаву. Но не служить ее развитию. Как не служит ему сегодня само существующее Российское государство.

Поэтому в ближайшие годы в экономике стоит ожидать такой же «околонулевой» стабильности, какая уже установилась в России в политической сфере. Переживем ли мы десятилетие без роста? Почти наверняка. Последуют ли за ним перемены? Несомненно.

[Козлиный импотент]

http://forum-msk.org/material/kompromat/10169586.html

25.12.2013

Вот что написал (скриншот страницы Иноземцева ниже, - похоже, она сделана в режиме "только для друзей") либеральный экономист Иноземцев по поводу смерти Калашникова: "Скончался Михаил Калашников. Конечно, талантливый человек. Безусловно, патриот. Но не оставляет мысль, что там, куда он отправился - причем безотносительно, на небо или в преисподнюю, он встретится с душами тех, кто погиб от его изобретения. И их больше, чем жертв практически любого другого оружия в ХХ веке. Приятного общения, Михаил Тимофеевич..."

Присоединяюсь к считающим это высказывание "образцом нравственного падения современного либерала". Жертв либеральных реформ и в целом либеральной политики значительно больше, чем погибших от того или иного оружия, - но они по понятным причинам не существуют для представителей либеральной тусовки.

Для понимания морали российских либеральных деятелей достаточно зайти на сайт Службы судебных приставов РФ и обнаружить, что Иноземцев Владислав Леонидович (зарегистрирован в Московской области) по состоянию на 24.12.2013 только по четырем исполнительным листам российских судов за период с 2010 года имеет неоплаченных долгов на 141,3 млн.руб. - примерно 4,3 млн.долл..
http://forum-msk.org/images/2013/12/25/1387920524_62786.png
Ему не стоит желать "приятного общения" со своими кредиторами, так как он от них, насколько можно понять, весьма эффективно скрывается, - оставаясь при этом не только вполне уважаемым членом росийской и международной либеральной тусовки, но и председателем Высшего совета партии "Гражданская сила" и заведующим кафедрой на факультете государственного управления МГУ (декан - видный "единорос" Вячеслав Никонов).
http://forum-msk.org/images/2013/12/25/1387920537_12275.jpg
Действительно: обманывать людей на деньги, - в отличие от службы своей Родине, - для российских либералов не грех, а, судя по всему, дело чести, доблести и геройства.

Неприемлемость Калашникова для наших либералов вызвана, насколько можно судить, не тем, что он изобрел оружие (на других изобретателей оружия, включая американца Максима, пулемет которого был признан в начале ХХ века "оружием массового уничтожения", они не обраают внимания), а тем, что он является гордостью России.
http://fanstudio.ru/archive/20170921/699XpBns.jpg
Либералы вполне разумны: они не могут не понимать, что армейское оружие по самой своей природе в первую очередь сберегает жизни, являясь, как и армия, прежде всего средством защиты своего народа, - но вот никакой гордости у "рашки" быть не должно. И потому всех, кем мы гордимся, надо публично растоптать.

Погодите, придет еще очередь Гагарина...

Пока же пожелаем дальнейших успехов партии "Гражданская сила": чего-чего, а проблем с деньгами у нее, судя по всему, не предвидится. 4 млн.долл. - солидная сумма, а исполнительными листами оформлены, вероятно, далеко не все невозвращеные Иноземцевым долги .

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2014/01/14/969748-zleyshie-druzya-i-luchshie-vragi.html
С кем будет Россия в грядущем глобальном противостоянии?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/550/73/d8/c9/DETAIL_PICTURE__97783615.jpg
фото: PhotoXPress

На 2014 год приходятся два юбилея — 100-летие начала Первой мировой войны и 25-летие завершения войны, называемой «холодной». Первое событие стало началом конца эпохи доминирования Европы в мировой политике; второе поставило точку в истории биполярного мира. Итоги этих войн не были приняты проигравшими. В одном случае мир был вскоре ввергнут в конфликт, ставший самым жестоким в истории человечества, а сейчас все чаще звучат слова о конце «однополярного момента».

Россия, чье влияние в мире резко сократилось в 1990-е годы, имеет поводы быть самым активным противником американской гегемонии. Однако поводы — не всегда причины. Мне сложно назвать действия США, принесшие нашей стране явный вред. Американская экономика вытянула мир из кризиса 1997/98 годов. В начале 2000-х вторжение в Ирак запустило рост цен на нефть, которому Россия обязана своим «вставанием с колен». Более того: даже наличие причин быть недовольными Америкой не должно делать нас пионером антиамериканизма, если к тому нет материальных оснований. А их нет. Да, доля США в мировой экономике снизилась за последние 50 лет с 37,7 до 25,4%. Но доля CCCP/Pоссии упала с 6,9 до 2,2%. Можно сколь угодно долго рассуждать об американском упадке, но что-то подсказывает мне, что Чарльз Краутхаммер был прав, когда в 1991 г. написал: «Если бы Римская империя рушилась теми же темпами, какими сдает свои позиции Америка, вы бы, скорее всего, читали эту колонку по-латыни» (Washington Post, 1991, March 22).

Россия сегодня не имеет союзников, готовых за ней пойти (по случаю купленные Белоруссия и Украина — не в счет). Кроме того, возникла абсолютно новая ситуация. На протяжении пятисот лет наша страна не состояла в союзах, где не играла бы доминирующей роли, — но в случае нарастания противостояния между США и Китаем Россия, чью бы сторону она ни заняла, окажется не на ведущей роли. Мы привыкли спрашивать: «Кто с нами?» — но никогда не хотели понять, с кем мы. Мне кажется, пришло время задаться вопросом: если противоречия между США и Китаем углубятся, какую позицию занять Москве? Убеждать себя в выгодности участия на вторых ролях в ШОС, идя на конфликт с Вашингтоном, или пересмотреть свои позиции?

Сегодня Китай — вторая в мире военная держава после США по всем позициям, кроме стратегических ядерных сил. Его военные расходы в 2012 г. достигли $166,1 млрд и выросли с 2000 г. в 7,5 раза; американские составили $680,4 млрд и выросли в 2,3 раза. Если так пойдет дальше, они сравняются через 12 лет. Имея Россию в союзниках, Китай получит самую мощную военную машину в мире еще раньше. И, судя по всему, не остановится в притязаниях на статус ведущей военной державы в Азии. Уже сейчас Китай имеет военные соглашения с Пакистаном, Мьянмой, Бангладеш, Шри-Ланкой, Мадагаскаром, Сейшелами, Мальдивами и Маврикием, а его воинские контингенты присутствуют от Мьянмы до Судана. США предпримут все от них зависящее, чтобы не дать Китаю превратиться в соперничающую с Америкой морскую державу на Тихом океане, наращивая военно-политическое партнерство с Японией, Южной Кореей, Филиппинами, Индией и иными союзниками.

Определяя свою позицию, России стоит не поддаваться эмоциям и трезво оценить все плюсы и минусы, принимая во внимание два обстоятельства.

С одной стороны, нам нужно проинвентаризировать представления о «закате» Соединенных Штатов. Сейчас мир переживает уже пятый — начиная с запуска спутника — приступ шизофренических пересудов об американском упадке. Принято говорить о долгах США, о кризисе их экономике и росте Китая. Но стоит вспомнить, что с тех пор, как делались предыдущие пророчества, СССР рухнул, Япония перестала претендовать на лидерство в мировой экономической иерархии — да и экономический рост у американских «неудачников» в IV квартале 2013 г. составил 4,1%, а у «успешной» России — менее 1%. Больше 200 лет Америка демонстрирует чудеса приспособления к изменяющимся условиям — и ее ресурс не исчерпан.

С другой стороны, нужно оценить выгоды от сотрудничества с каждым из соперников. США, ЕС и Япония — постиндустриальные высокотехнологичные экономики. По мере роста проблем с Китаем у них возникнет потребность в релокации производства. Россия с ее ресурсами и нуждами, во-первых, в реиндустриализации, и во-вторых — в развитии Сибирского и Дальневосточного регионов — идеальный кандидат на такую роль. Напротив, Китай — главная промышленная держава мира, и создавать себе конкурента в лице России ей ни к чему. Китайцы стремятся приобретать у нас только сырье и не инвестируют в производственные мощности на нашей территории. Ориентируясь на Китай, мы станем сырьевым придатком — уже не Европы, а Азии, и поэтому я искренне не понимаю, какие экономические выгоды Москва может извлечь из политического альянса с Пекином; тем более что торгуют с Китаем далеко не только те страны, что самозабвенно пресмыкаются перед его политическим курсом.

В то же время по мере нарастания противоречий между Америкой и Китаем Россия получит уникальную возможность улучшить свои позиции на Востоке через выстраивание отношений с США и их союзниками. Если суммировать ВВП всех стран, омываемых Тихим океаном, на Азию придется 48,6%, на обе Америки и Австралию — 46,1%, а на Россию — 5,3%. Перевес Азии неочевиден, а уж доминирование Китая — тем более. В условиях такого баланса роль России особенно велика, что обусловит и цену, которую стороны готовы будут заплатить за обретение важного союзника. В новом геополитическом противостоянии будет дан ответ на вопрос: с кем Россия — с Азией против Америки и Европы, или с Америкой (и Европой) — против Азии. И этот вопрос представляется мне самым существенным для нашей страны в XXI столетии.

Ориентация на Китай на деле означает ориентацию не на Восток, а скорее на Юг (на востоке от нас от как раз Тихий океан и находящиеся за ним Канада, США и Мексика, а чуть ближе — Япония). Она означает, что в сознании нашей политэлиты преобладают идеи «евразийства», что чревато тратой десятков миллиардов долларов на поддержку несостоявшихся государств южной части бывшего СССР. Ориентация на Юг уведет Россию от ее естественного преимущества — выхода к двум океанам, Атлантическому и Тихому; а в мире, где 52% экономики сосредоточено на расстоянии не более 100 миль от морского побережья, считать Богом забытые Киргизию и Таджикистан кому-то нужными как минимум странно. Союз с Китаем предполагает «самозакапывание» России вместо максимально расширения «окон» в мир — как на Западе, так и на Востоке.

Напротив, в случае создания союза между Россией, США и Японией возникает северотихоокеанский альянс, по мощи и возможностям сопоставимый с Североатлантическим. Россия привлекает инвесторов для развития своих восточных территорий, контролирует Северный транзитный коридор, наращивает взаимодействие с Североамериканской зоной свободной торговли. Более того — возникает перспектива создания своего рода «Северного альянса», который будет обладать подавляющим преимуществом над «мировым Югом» по всем параметрам — от стратегических ядерных сил до технологий, финансовых резервов и запасов сырья.

Россия получает возможность на равных войти — быть приглашенной, а не навязавшейся — в клуб самых развитых стран мира, стран, обладающих общей с ней культурной традицией.

Конечно, сегодня сложно что-то предсказывать, но хочется провести одну аналогию.

С начала 1920-х годов в Европе складывалась ситуация, во многом схожая с той, которую мы наблюдаем сейчас в мировом масштабе. Германия и Советская Россия вышли из войны с наибольшими потерями и изолированными от остального мира. С момента их договора в Рапалло они стали друг для друга «естественными союзниками». Сколько было добрых слов в адрес друг друга и сколько желчи было вылито на британских и американских империалистов! Все это в той или иной мере делалось потому, что Британская империя оставалась главной политической силой тогдашнего мира, а США — экономической сверхдержавой. Чем все закончилось, хорошо известно. Когда «мирного возвышения» показалось Гитлеру недостаточно, началась война, в которой Советский Союз оказался союзником двух капиталистических стран, в отношении которых очень незадолго до этого испытывал непримиримую классовую ненависть.

Мораль проста: можно принимать европейские ценности или нет — но существуют геополитические реальности, которыми не надо пренебрегать. О них нужно говорить прямо и открыто, без иллюзий и идеологических глупостей. Тогда станет понятно, на чьей стороне в будущем разумнее оказаться России.

P.S. Полная версия аналитической статьи Владислава Иноземцева о будущем России в глобальной политике выйдет в февральском номере журнала "Общая тетрадь".

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2014/03/13/998136-obschestvo-lyubiteley-konservatsii.html

Когда мы успели так постареть?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/550/38/b7/8f/DETAIL_PICTURE__65256364.jpg
фото: Геннадий Черкасов
С нашим обществом происходит нечто такое, чего не должно было бы происходить. Президент говорит о консерватизме как о государственной идеологии. Политологи восхваляют охранительство и стабильность. Воспитатели молодого поколения ужасаются, узнав, что кое-кто из молодежи намерен строить жизнь по «Катехизису революционера» Нечаева и «жертвовать собой во имя общего блага». В такой ситуации стоит задать единственный вопрос: когда, как и почему мы успели так постареть душой? Почему в мире, бунтарском, как и прежде, мы выглядим старцами, озабоченными только тем, как дожить свой век? Зачем мы внушаем себе, что все лучшее — в прошлом? Неужели мы верим, что развитие может происходить без каких-либо потрясений?

Оглянемся в прошлое. Что сделало современную Европу тем, чем она является? Ответ однозначен — различные катаклизмы. Восстания против королей, воплотившиеся в Великой хартии вольностей. Реформация, сокрушившая догмат о непогрешимости Папы. Вольные города, ограничившие власть феодалов. Несколько десятков американских вольнодумцев, подписавших Декларацию независимости и начавшие войну с Британской империей за право не платить налоги тем, кого они не выбирали. Безумцы 1789 года, пошедшие на штурм Бастилии и в итоге истребившие самих себя. Карбонарии, отвоевавшие свою Италию у Австро-Венгрии. Парижские коммунары, не имевшие ни малейшего шанса на успех. Революционеры 1918 года, не получившие широкой поддержки. Парижские и пражские протестанты 1968-го, гданьские 1981-го и берлинские 1989-го. Эти люди и события меняли облик мира, как меняли его большевики, борцы с колониальными режимами, Троцкий и Че Гевара. И как к ним ни относись, они, несомненно, остались лицами и вехами человеческой истории. Которым идеологам консерватизма и «стабильности» в плане прогресса человечества нечего противопоставить.

Сегодня особо достойные депутаты Государственной думы намерены принять законы, которые по сути запретят критику советского прошлого. В какой-то степени я поддерживаю такое намерение. Потому что, если подобные нормативные акты будут приняты, всем нам придется задуматься о наследии советской эпохи — наследии, глубоко проникнутом духом бунтарства. Напомню: страна, критика которой будет запрещена, родилась на руинах империи, бывшей «жандармом Европы». Она шагнула в мир, презрев идеологию суверенитета во имя продвижения мировой революции. Новая республика Советов легитимировала «параллельные» органы власти и в итоге распустила те, которые казались законными. Она родила идеи равенства и солидарности, получившие мировое признание, — идеи, которые наши нынешние апологеты консерватизма не способны даже осмыслить. Эта система, о которой сегодня многие плачут, даже умерла так же, как жила, — объявив «перестройку» продолжением революции и не воспрепятствовав переменам, которые были не менее естественными, чем те, что ее породили.

Перемены — естественный двигатель истории. Они меняют отношение общества к самому себе, придают ему заряд энергии, которого не может дать ни одна из консервативных доктрин. Они меняют социальную композицию, открывая путь наверх пассионарным личностям, — не случайно, что несколько постреволюционных десятилетий ускоряют развитие любого общества. Наконец, они приводят к смене поколений, задающих тон общественному развитию в каждой конкретной стране.

Не буду спорить — «возвращение к истокам» иногда бывает полезным. В истории любого общества случаются моменты, когда перемены заходят слишком уж далеко и определенная реакция оказывается необходимой. Но проблема в том, что эта реакция никогда не порождает развития.

Между тем именно развитие выступает императивом нашего времени. Мир сегодня устроен так, что для консерватизма в нем не оставлено места. Консерваторы не создают новых технологий и идей; они не порождают социальных движений; они не управляют странами, находящимися в авангарде прогресса. И вопрос не в том, какая революция имеется в виду — технологическая или социальная, сексуальная или культурная; в быстро меняющемся мире любая революция лучше застоя. В каждом обществе молодежь — как ее ни воспринимай — это лучший слой общества, а ее бунтарство представляет собой самый значимый актив социального организма.

Мощный подъем западного мира в 1990-е годы был порожден отнюдь не только «капитуляцией» его восточного противника, но и зарождением философии безудержного экспериментирования. Один из ее идеологов, великий европейский космополит Пол Фейерабенд, еще в 1975 г. сделал девиз «Anything goes!» («Дозволено все!») центральной темой своей основной книги об «анархической теории знания». Он оказался прав: общества, которые придерживаются иного подхода, в XXI веке оказываются, увы, безнадежно отставшими. Консервативные социальные общности не рождают Биллов Гейтсов и Стивов Джобсов; они выдвигают на авансцену людей вчерашнего дня — единственным оправданием которых, правда, может служить то, что они своей деятельностью подготавливают почву для будущих революций.

Вглядываясь в современное российское общество, невольно задаешься вопросом: когда мы успели стать такими несовременными, настолько боящимися новизны? На что променяли присущее любой живой нации бунтарство? На неожиданно повысившиеся зарплаты? На возможность «более лучше одеваться»? На временную сытость или ощущение превосходства над соседями? Мы мечтаем о стабильности, когда все ждут перемен. Мы утопаем в религиозных практиках в то время, когда подобная зашоренность давно воспринимается большинством жителей планеты как рудимент эпохи варварства. Мы от всей души поливаем грязью людей, выходящих на площади (неважно, в Стамбуле, Бангкоке или Киеве), забывая о том, что только так и делается история — история, которая сегодня проходит мимо практически так же незаметно, как утекают по трубопроводам дающие нам жизнь нефть и газ.

В наше время бояться изменений нельзя. Опасаясь их, мы отказываемся от даже гипотетических шансов занять достойное нашей страны и наших людей место в глобальном мире. Подавляя их, мы не передаем власть молодежи, перед которой открыто будущее, а оставляем ее людям, озабоченным лишь тем, как сохранить нажитое, нередко далеко не своим трудом, и как удержать в руках рычаги власти, которые в них попали.

Боготворя консерватизм, мы презираем будущее. Но история показывает, что это слишком дорого обходится любой элите, рискнувшей пойти подобным путем. Исключений в истории просто нет. Да и быть не может.

Революции XX и XXI веков не будут такими кровавыми и жестокими, как революции прошлых столетий. За исключением совсем уж «консервативных» территорий человечество стало более социально гуманным и экономически рациональным. Перемены не должны провоцировать страх. Бояться, напротив, следует преждевременного морального и интеллектуального старения. Ибо за ним следует только смерть — как личности, так и общества.

[Владислав Иноземцев]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/80062-pomoshchniki-ameriki
17.03.2014

В последние сто лет США добивались успехов не только собственными силами, но и благодаря неудачным действиям своих противников
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/07a74a56c57ad8625b978816827c8cab_XL.jpg
Фото: shutterstock.com

Во всем мире политологи и эксперты по-разному относятся к Соединенным Штатам. Одни, если говорить в общем, считают, что Америка — страна, навязавшая свою волю остальному миру и эксплуатирующая его; государство, «держащееся на плаву» исключительно за счет неконтролируемой денежной эмиссии и мощной, но постепенно слабеющей военной машины. Они ждут «заката Америки» и прихода «азиатского столетия» или какого-то иного варианта «постамериканской эры». Другие уверены, что США доминируют потому, что обладают идеальным политическим и экономическим строем, раскрепощающим инициативу масс и препятствующим узурпации власти; что эта страна создает самые хорошие возможности для предпринимателей и новаторов, будучи образцом для подражания для остальной планеты. Они считают, что Америка пришла в мир навсегда, а о «постамериканской эпохе» стоит забыть.
Недавно один из самых активных сторонников второй точки зрения, немецкий политолог и журналист Йозеф Йоффе издал книгу*, в которой методично описал многочисленные обсуждения «заката Америки», ведшиеся в 1950-е, 1970-е, 1980-е,2000-е годы, а также происходящие в наши дни. Сам такой экскурс показывает, что все они были как минимум преждевременны. Естественно, главным выводом автора стал тезис о совершенстве Америки и продолжении ее доминирования в XXI веке.
Против фактов сложно возражать — и вправду, все громкоголосые пророки краха Соединенных Штатов всегда оказывались посрамлены. Не споря с тем, что Америка успешно выходила из всех проблем, с которыми сталкивалась в ХХ веке, я тем не менее внес бы в эту картину одну поправку: мне кажется, что помимо внутренней мощи США помогало еще одно — и немаловажное, если не критическое — обстоятельство.
Вспомним историю. В самом начале ХХ века Америка пережила три мощных экономических кризиса в течение десяти лет: в 1901-м, 1907-м и 1910—1911-м. Многим тогда казалось, что Германия выглядит «страной будущего», а Соединенным Штатам предписано быть европейской провинцией. Но… через несколько лет европейцы сошлись в братоубийственной бойне, и к 1923 году их экономики были отброшены к уровням 1883—1894 годов, Америка же стала всемирным лидером. В 1929—1939-м все повторилось снова: Великая депрессия, ускорение роста теперь уже в СССР — и снова война и катастрофа, из которых США выходят единственным бенефициаром: с развитой экономикой, лучшими умами мира, да еще и управляя всеми глобальными финансами.
После Второй мировой войны история развивалась спокойнее, но, казалось бы, расслабляться не приходилось. К началу 1960-х СССР стал опасным соперником даже в технологической сфере. К тому же США практически проиграли войну во Вьетнаме, советские сателлиты появились по всему миру, экономика Америки вошла в кризис в связи с повышением цен на нефть в 1973—1974 годах. Казалось бы, вот где конец Штатам. Но — чудо! Советы припали к «нефтяному подсосу», технологический прогресс в СССР замедлился, экономика остановилась. К середине 1980-х Советский Союз был приговорен собственными ошибками. Зато подросла Япония, превращение которой в державу № 1 сами американцы ждали к 2000 году. Но и тут все пошло в правильном направлении: в 1989 году, всего через два года после краха Нью-Йоркской биржи и в самый разгар savings and loan crisis, японская огосударствленная хозяйственная модель рухнула; после четверти века стагнации государственный долг составляет сейчас 300% ВВП, а фондовый индекс — 30% (!) от показателя конца 1980-х. Америке вновь улыбнулась удача.
Очередное «счастье» подваливает «единственной сверхдержаве» на наших глазах. Китай, который в 2000-е годы получил шанс сместить США с позиции первой экономики на планете, становится все агрессивнее и в последнее время входит в клинч со всеми своими соседями, повторяя те же ошибки, которые допустила Германия в канун Первой мировой войны. А Россия, которая могла бы стать мирным объединителем постсоветского пространства, ударилась в настолько бездарную авантюру на Украине, что больше уже никогда сможет претендовать на эту роль.
В общем, наступление «постамериканской эры» в очередной раз откладывается. И, как и прежде, это происходит не только потому, что Соединенные Штаты проводят разумную и взвешенную политику. А скорее, потому, что их потенциальным противникам постоянно «сносит крышу» от воображаемых успехов. Имея таких соперников, не нужно и друзей…

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2014/04/08/1010845-rossiya-bez-nalogov.html
Миф или возможность?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/550/65/9d/ea/DETAIL_PICTURE__31478192.jpg
фото: Геннадий Черкасов

Каждый уважающий себя российский эксперт-экономист когда-нибудь да высказывался об отечественной налоговой системе — и, как правило, критически. Либералов не устраивает постоянное повышение налогов и «строгости» налоговых органов, государственников — офшорный характер олигархической собственности, а радетелей социальной справедливости — плоская шкала подоходного налога. Довольных нет. При этом никто не спрашивает: а нужны ли вообще налоги в такой стране, как наша? Может ли существовать «Россия без налогов», коль «России без Путина», видимо, быть не может?

Что представляет собой российская экономика, которую искренний друг нашей страны сенатор Маккейн недавно назвал «бензоколонкой»? Собственно, ее она и представляет.

Экспорт России состоит из нефти и газа на 76%, а доходы от этого экспорта достигают 19% ВВП в рыночных ценах. Федеральный бюджет страны на 29% наполняется экспортными пошлинами (3,903 трлн руб. по плану на 2014 г.) и на 20% — налогами на добычу полезных ископаемых (2,681 трлн руб. по тому же плану). При этом прибыль двух главных сырьевых компаний — «Газпрома» и «Роснефти» — составила в 2013 г. до налогообложения 1,520 трлн руб. К чему все это? Скоро поясним.

А есть ли еще в мире экономики, к которым применимы ласковые слова почтенного сенатора? Разумеется, как на хорошей автостраде, подобных точек в мире предостаточно. Саудовская Аравия: ее экспорт нефти превышает российский по объему, а отношение стоимости продаваемого страной за рубеж «черного золота» к ВВП составляет 50%. В Катаре последний показатель (включая нефть и газ) достигает 54%, а в Кувейте — 57%. Куда более классические бензоколонки, чем наша. Но у этих бензоколонок есть принципиальные отличия от российской.

В этих странах национальные энергетические компании принадлежат нации. То есть всем, и хотя не в равной степени, конечно, но в более равной, чем «Газпром» и «Роснефть». И потому что они действительно являются национальным достоянием, их доходы идут туда, где национальному достоянию и дóлжно консолидироваться, — в бюджет. Но самое интересное — это то, сколько платят граждане и компании этих стран в тот же самый бюджет. Интегральный показатель бюджетной политики называется «налоговой нагрузкой на экономику» — и, согласно расчетам, приводимым в Index of Economic Freedom за 2014 г., он составляет в Саудовской Аравии 3,7%, в Катаре — 2,9%, а в Кувейте — 0,8% ВВП.

В России в текущем году эта цифра находится на уровне… 34,9% ВВП (не считая отчислений во внебюджетные фонды). Заметим, 34,9% отличаются от 0,8–3,7% куда больше, чем 50–54% доли сырьевого экспорта в ВВП от 19%.

А теперь предадимся фантазиям.

Доходная часть федерального бюджета России в 2014 г. должна составить 13,5 трлн руб. На экспортные пошлины и налог на добычу полезных ископаемых приходится 49% от этой суммы. Если пойти по пути нефтяных эмиратов и дополнить бюджет прибылями как «Газпрома», так и «Роснефти», доля «сырьевых» поступлений достигнет 61%. Если повысить экспортные пошлины на 25%, показатель дойдет до 70%. Наконец, если добавить к этой массе прибыли государственных же Сбербанка, ВЭБа и ВТБ, федеральный бюджет будет наполнен на три четверти. Значит, НДС и налог на прибыль можно сократить как минимум вдвое, а если вспомнить, что в свое время Дмитрий Медведев говорил, что только федеральный бюджет теряет на воровстве до 1 трлн руб. в год, и начать не только пресекать коррупцию, но и пустить «под нож» десятки бессмысленных государственных программ — то и вообще отменить.

Но бюджетная система не исчерпывается федеральным бюджетом: есть и бюджеты регионов, и местные бюджеты. Общая сумма их доходов составляет 8,4 трлн руб. Чем закрыть эту дыру?

Прежде всего — более серьезными платежами за добычу иных полезных ископаемых (сегодня на них приходится 0,7% данного налога, тогда как более 99% платят газовики и нефтяники, — а где уголь, руда, бокситы, песок и щебень, лес и т.д.?), платежами за лицензии (на то же освоение месторождений, на частоты связи, телевещание, рекламу и т.д.), а также главным разумным налогом — на имущество физических и юридических лиц. В этой логике государство будет обеспечивать себя платежами за принадлежащие всему народу недра и за находящееся в собственности граждан и компаний имущество. Можно отменить налог на прибыль, НДС, ввозные пошлины и даже налог на доходы физических лиц. Главная цель такой реформы — полностью освободить от налогообложения любую производственную деятельность в несырьевом секторе.

Убежден: в условиях России эта задача вполне реализуема.

Можно ли представить себе, как отреагирует экономика на такую перемену? Из производственного сектора перестанет изыматься до $170 млрд в год — половина той суммы, которая пришла в нашу страну в качестве прямых иностранных инвестиций более чем за 20 последних лет. Проблема офшоров снимется как таковая: Россия станет самым привлекательным офшором в мире — при этом единственным офшором с огромным внутренним рынком и более чем стомиллионным населением. Будет нанесен смертельный удар силовой олигархии — ментам и прокурорам не за что будет сажать предпринимателей в тюрьму и в то же время придется заняться легализацией собственных имущества и доходов. В экономике начнут создаваться миллионы рабочих мест, возникнет спрос на инновации, начнется приток иностранных инвестиций. Через 10–15 лет Россия перестанет быть сырьевой державой, превратившись в промышленно-сервисную страну. Тогда и наступит развилка: либо нужно будет задуматься о сокращении трат на пособия и пенсии ввиду того, что уровень жизни населения повысится (такой вариант позволит сохранять предложенную систему очень долго), либо начать медленное повышение налогов — но уже в совершенно иной экономике, где лидирующие позиции будут занимать промышленники, а не сырьевики, где сложится широкий средний класс, принципиально не зависящий от государства и способный ставить ему условия, и где иностранный капитал будет одной из главных опор экономического роста.

Негативные последствия? Да, «Газпром» и «Роснефть» не будут стоить на бирже миллиарды долларов. Ну и что? Крупнейшая в мире нефтяная компания Saudi Aramco никогда на ней и не торговалась. Еще проблемы?

Можно ли представить себе такую перспективу? Пока у власти находится нынешняя «элита» — нет. Но разве не предложенный план выглядит одним из самых реалистичных рецептов превращения России в великую страну? Если он будет осуществлен, миллиарды долларов ринутся в нашу экономику из западных финансовых центров; рубль станет конвертируемой и уважаемой в мире валютой; лучшие инноваторы мира обоснуются в «Сколково»; расцветет российская глубинка, а страна станет крупнейшим экспортером сельскохозяйственной продукции. Разве это не то, о чем мечтают наши правители? Наверное, то. Проблема лишь в том, что мечтают они об одном, а наслаждаются совершенно иным. И потому Россия останется тем, чем является.

[Владислав Иноземцев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/news/26020811/lukavoe-slovo?full#cut
Не обернется ли воспевание экстремизма на востоке Украины его распространением в самой России?

Vedomosti.ru

30.04.2014

Полные драматизма события на Украине оцениваются в России с разных точек зрения — но под одним углом на них не смотрит практически никто. Когда возмущенные украинцы возводили баррикады на майдане Незалежности и жгли покрышки, российские политики могли воспринимать происходящее не только с опаской, но и с удовлетворением: анархия в центре столицы и непредсказуемость будущего — весомые аргументы в пользу того, что любой строгий порядок лучше любого буйного протеста. Однако на новом витке противостояния осуждение вождей революции трансформировалось в поддержку ее оппонентов. И с этого момента отечественные политики вступили на новую, очень опасную, территорию.

Вся «информация», которая сегодня льется на российского зрителя с экранов телевизоров, оказывается не просто примером двойных стандартов — она выглядит столь вопиющим лукавством, что скоро может обернуться крайне неприятными параллелями и опасными выводами. Попытаюсь пояснить, что именно я имею в виду.

Раздвоение позиции

В городах востока Украины два месяца назад начались митинги и демонстрации, в ходе которых звучат прямые призывы к насилию. Замечу, что состоявшееся двумя годами раньше, 6 мая 2012 г., на Болотной площади в Москве куда менее опасное для общественного спокойствия действо было квалифицировано как массовые беспорядки, более 20 его участников провели почти полтора года в следственных изоляторах, а некоторые были осуждены к реальным срокам заключения в 2,5-4 года. Между тем в отношении участников противоправных акций в Донбассе никто из российских руководителей не произнес ни одного слова осуждения.

В марте в восточной части Украины «активисты» взяли штурмом ряд правительственных зданий — включая отделы внутренних дел, офисы Службы безопасности Украины и здание донецкой областной государственной администрации. За 10 лет до этого в Москве 30 мирных и безоружных граждан, состоявших в Национал-большевистской партии, заняли приемную Министерства здравоохранения, и, несмотря на то что они не причинили помещению никакого ущерба, семь человек были вскоре приговорены к пятилетним срокам. Применительно к донецким экстремистам из Москвы пока звучат лишь слова понимания, оправдания и, по сути, полного одобрения их действий.

Дальше — больше. В апреле противостояние на Украине приобрело явные черты гражданской войны. Были расхищены оружейные склады, вооруженные «граждане» вступили в борьбу с представителями официальной власти и за несколько дней захватили в заложники, ранили и убили более десятка сотрудников украинских силовых структур и военных. Отдаленным аналогом таких событий в России можно назвать дело «приморских партизан», в феврале — июне 2010 г. захвативших оружие местных правоохранителей и нападавших на их коллег, в результате чего погибли два и были ранены три милиционера. В ходе судебного процесса над участниками группы, завершившегося на этой неделе, они получили сроки от 22 лет до пожизненного. В то же время применительно к Украине наши политики и средства массовой информации и по сей день занимаются последовательной героизацией мятежников.

«Активисты», нарушающие в Донбассе все мыслимые законы, заявляют о необходимости проведения референдумов об отделении своих регионов от Украины и уже создали самопровозглашенные структуры власти Донецкой и Луганской «народных республик». В России такие деяния подпадают под ст. 280 (1) Уголовного кодекса и предполагают наказание в виде заключения на срок до 5 лет — причем речь идет только о призывах, а не о насильственных действиях (которые могут караться сроками до 20 лет). Те же действия неустановленных лиц в соседней стране получают полную и однозначную поддержку со стороны Кремля — причем не только риторическую, но и как минимум дипломатическую.

Наконец, ни у кого нет поводов сомневаться, что с середины апреля в восточной части Украины действуют хорошо экипированные незаконные вооруженные формирования (участие в которых по ст. 208 УК РФ может наказываться заключением на срок до 10 лет), вполне похожие на сепаратистские силы, действовавшие, например, в 1991-2000 гг. в Чеченской республике. Как мы знаем, на протяжении многих лет Россия вела в Чечне полномасштабную войну. С учетом этого не странно ли слышать слова президента Путина о том, что «если киевский режим начал применять армию против населения внутри страны, то это, без всяких сомнений, очень серьезное преступление»? Неужели глава российского государства готов задним числом «переквалифицировать» собственные приказы образца 2000 г.?

Иначе говоря, поддерживая мятежников на востоке Украины, Кремль сегодня de facto дезавуирует свой собственный курс на утверждение «порядка», которого придерживался все 15 лет путинского правления. В России также живет много русскоязычных, давно лишенных российской властью тех же прав, за которые борются люди в Донецке и Харькове: прав на честные прямые выборы глав своих регионов и проведение референдумов; легальной возможности требовать больших автономии и самостоятельности регионов в условиях формально федеративного государства. Возникает очевидный вопрос: не угрожает ли Россия не столько Украине, сколько самой себе, тиражируя на всех телеканалах героические образы восставших? Не обернется ли такое воспевание экстремизма его распространением в самой России? Если тем русскоязычным можно, почему нельзя этим?!

Кремль — школа демократии

Вторая проблема состоит в том, что Кремль стал крайне активно учить соседнюю страну принципам демократии и соблюдения прав человека, пытаясь делать то, что обычно Запад пытался делать по отношении к России. И все было нормально до тех пор, пока Москва четко занимала позицию: никому не позволено вмешиваться в дела «суверенной демократии». Но сейчас все поменялось: Россия сама указывает Киеву, на каком языке говорить на Украине и какой должна быть ее конституция. Значит ли это, что принцип невмешательства списан в утиль? Но тогда может ли, например, Китай, указывать Москве на то, что и российский федерализм выглядит убогим и несовременным, если не позволяет организовать на Дальнем Востоке всенародный референдум о присоединении «китаеязычных» областей к Поднебесной? И может ли Германия счесть нарушением прав человека то, что несколько сотен граждан, которые, если они захотят штурмом взять мэрию Калининграда и поднять над ней флаги Пруссии, скорее всего, надолго окажутся в тюрьме?

Россия, называя несимпатичное ее правящей элите руководство Украины не иначе как «киевской хунтой», обвиняет ее в национализме и фашизме, не обращая внимания как минимум на несколько обстоятельств. Во-первых, не Украина, а Россия отделила от своей соседки Крым и дестабилизирует ситуацию на востоке страны на основании того, что данные территории населены русскими и русскоязычными: это означает, что не Киев, а Москва ведома идеей построения моноэтничного государства, как того требуют националистические принципы. Во-вторых, агрессию сейчас проявляют в большей мере не украинские, а русские националисты. В-третьих, что легко можно заметить, самые известные идеологи европейских ультраправых — от Виктора Орбана до Марин ле Пен — в последнее время зачастили в «антифашистскую» Москву, а не в «фашистский» Киев. Утверждая консервативный национализм и реваншистскую идеологию в качестве государственного «символа веры», Кремль подкладывает мощную мину под российскую государственность, так как наша страна всегда была куда более многонациональной, чем Украина.

Ведя лукавую пропагандистскую кампанию, направленную на подрыв территориальной целостности соседнего государства, сегодняшняя Россия не только торпедирует сложившийся мировой порядок — она дезавуирует большую часть принципов и представлений, лежавших в основе того внутреннего порядка, который сложился в годы путинского правления. Этот порядок можно любить или отвергать, но нельзя сомневаться в его существовании. Политика, которую проводит ныне Кремль, создает впечатление, что отечественные власти лишены любой способности оценить, повторяя известную фразу, «как слово наше отзовется». А отозваться оно может не только международными санкциями, но и внутренней хаотизацией — которая проявится, как только спадет начальный ажиотаж от «взятия» Крыма (или Донецка, или Харькова). И тогда бумеранг, смело направляемый сегодня державной дланью в стан неприятеля, вернется домой…

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/politics/2014/06/09/chem-ugrozhaet-rossii-grazhdanskaya-voyna-na-ukraine.html

О неясных опасностях
Сегодня в 16:55, просмотров: 6085

События на востоке Украины приобретают характер гражданской войны, что само по себе прискорбно, но при этом гражданская война разворачивается на границах России и ведется одной из сторон под пророссийскими лозунгами, что не может не вызывать особого беспокойства.
http://www.mk.ru/upload/objects/articles/detailPicture/cb/bc/57/22/8020075_5557893.jpg
Чем угрожает России гражданская война на Украине
фото: AP

Россияне — хотя этого не слишком хотят признавать — становятся жертвами конфликта; на границах Украины и России заметно все большее количество потенциальных беженцев; да и вмешательство нашей страны в разгорающуюся войну по-прежнему остается вероятным. Однако немногие обращают внимание на другую опасность, которой чревато это вооруженное противостояние непосредственно у границ РФ.

Сегодня принято считать, что в результате украинской революции к власти в Киеве пришла «фашистская хунта». Фактических доказательств «коричневого крена» украинского общества не существует: на президентских выборах 25 мая лидеры «Свободы» и «Правого фронта» в совокупности заручились поддержкой лишь 1,86% избирателей, тогда как на парламентских выборах 2012 г. «Свобода» набрала 10,44% голосов. В то же время у нас, в России, националистические настроения набирают силу, и чем дольше продлится конфликт на востоке Украины — тем более мощными они могут оказаться. И это не досужие размышления, а вывод, который можно сделать в том числе и на примере имперских ранее государств, болезненно переживавших распад своих «мipовъ».

В 1954 г. в Алжире, который в то время был частью Франции, вспыхнуло вооруженное восстание против властей метрополии. Замечу, против режима выступили отнюдь не бесправные алжирцы: все они по закону от 20 сентября 1947 г. были признаны полноправными гражданами Франции. Но Алжир казался французам настолько естественной частью Франции, что в провинции началась полномасштабная война. Эта война породила своих героев (среди которых был, например, и Ж.-М. Ле Пен, позже создавший Национальный фронт); она объединила патриотов, которые сочли соглашательскую позицию президента де Голля предательством и сплотились в Organisation de l'armée secrète, которая была позднее ответственна как минимум за половину из почти 30 покушений на его жизнь; но в конечном счете она не привела к «федерализации» Алжира и сохранению в нем французского влияния. Франция вынуждена была репатриировать 900 тысяч своих соотечественников, дальнейшая жизнь которых в Алжире оказалась невозможной.

На мой взгляд, наша страна рискует повторить этот путь. Вместо того чтобы, проведя переговоры с украинскими властями, потребовать введения в регион миротворцев ООН, делается ставка не столько на мирных украинцев, привыкших говорить на русском языке, сколько на радикальных элементов, стремящихся прийти к власти на востоке страны. Учитывая 85%-ный уровень поддержки, с которым россияне относятся к присоединению Крыма, можно предположить, что в отношении «сторонников федерализации» значительная, пусть и меньшая, часть наших сограждан также испытывает симпатию. Впрочем, как бы то ни было, это не изменит результата: Россия будет стараться прямо не вмешиваться в конфликт, а украинская армия после некоторого времени, которое необходимо для восстановления ее управляемости, «зачистит» сопротивление в Донбассе. Десятки тысяч людей, враждебно настроенных по отношению к Украине, вынуждены будут переселиться в Россию, где найдут приют и лидеры повстанцев. В такой ситуации борцы за защиту и расширение «русского мiра» могут положить начало настоящей националистической волне — только русской, а не украинской.

Украина сегодня стремится в ЕС и НАТО, где национализм не слишком приветствуется (последние выборы в Европарламент не обеспечат ультрас никаких значимых постов и влияния). Россия, напротив, обособляется и выстраивает свою идентичность вокруг «особости» и «уникальности». В такой ситуации прилив мощно «заряженных» на национализм повстанцев с востока Украины может стать катализирующим фактором.

Меня удивляет, насколько спокойно наша власть относится к такой перспективе. В Москве и Санкт-Петербурге в последние недели продолжались задержания граждан, по мнению правоохранителей, причастных к т.н. «болотному делу» двухлетней давности. Они-де опрокидывали туалеты и излишне сильно нажимали на шеренгу полицейских. При этом людей, стреляющих в украинских военных на территории их страны и сбивающих вертолеты регулярной армии, многие российские СМИ описывают как героев. На мой взгляд, российские власти недооценивают потенциал их «героизма», который может с удвоенной силой и совсем не в тех местах, где сейчас, проявиться после того, когда станет ясно, что в Донецке и на Луганщине нет интересующих НАТО объектов, и потому эти территории можно «сдать». Война за «русский мiръ» в этом случае вполне может постепенно переместиться внутрь России — а наша страна является куда более многонациональной, чем Украина, и тут ответная «федерализация» может проявиться в отнюдь не полезных для Российской Федерации формах (не за нее ли выступают радикалы, например, в Дагестане?).

Я убежден: России выгодно выстраивать дружеские или уж, по крайней мере, не враждебные отношения с соседями — особенно с теми, на территории которых живет много граждан бывшего Советского Союза, тесно связанных с Россией этнически и культурно. Нам стратегически выгодно, чтобы эти люди активно и конструктивно участвовали в политической жизни стран, где они живут, — что невозможно, если их будут воспринимать там в качестве «пятой колонны» (напомню, что в момент апофеоза борьбы за права русских на Украине поддержка русскоязычных политических сил в Латвии упала практически втрое). Нам выгодно поддерживать на территориях, где живут наши соотечественники, мир и спокойствие. И нам ни при каких обстоятельствах, даже если это на первый взгляд выглядит правильным, невыгодно провоцировать милитаризированные сепаратистские движения у своих границ, в том числе и потому, что их лидеры и участники гораздо скорее, чем это некоторым кажется, станут действующими лицами внутрироссийской политики.

Сегодня многие в Москве рассуждают о том, как они обеспокоены судьбами братской Украины. Уверен: судьба украинского народа не является сейчас и не будет впредь столь трагичной, как кажется изнутри Садового кольца. Украинцы смогут консолидироваться в единый народ — и мы в этом процессе им очевидно помогли. Они постепенно интегрируются в Европу: ввиду того банального факта, что другого пути у них уже просто нет. И в конечном счете они переборют национализм, в чем им помогут западные соседи. Меня больше волнует судьба нашего народа, проникающегося духом собственной исключительности и могущего начать брать пример с крепких парней в масках и с автоматами. Именно она может оказаться в будущем весьма незавидной. Давайте вместе думать в первую очередь об этом. Не об украинцах — о нас самих.

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/economics/2014/08/17/rossiya-v-tylu-vraga.html

О Калининградской области не забыли?
Вчера в 16:57,
http://www.mk.ru/upload/objects/articles/detailPicture/8f/3c/bd/8a/1048172_2270679.jpg
фото: Михаил Ковалев

Втягиваясь в противостояние с Западом и отвечая санкциями на санкции, Россия, похоже, не принимает в расчет собственные масштабы и разнообразие. Решение ввести запрет на импорт продовольствия из стран Европы и Северной Америки принято в условиях, когда уровень самообеспечения по зерну достигает в России «в целом» 134,8%, по картофелю — 103,7%, по мясу птицы — 88%, свинине — 63%, молоку и молочной продукции — 53–65%. Это, как подчеркивают чиновники, означает, что никакой «вселенской катастрофы» не случится — и с ними можно согласиться.

Однако это не гарантирует нас от катастроф локального масштаба — причем даже не в Москве или Санкт-Петербурге, потребляющих львиную долю дорогих импортных продуктов. Похоже, что устраивающая хэппенинги в Крыму российская политическая элита напрочь забыла о другой своей территории, находящейся в не менее сложном, чем Крым, экономическом положении, — о Калининградской области.

Сегодняшний российский балтийский форпост отнюдь не Восточная Пруссия с ее когда-то процветавшим сельским хозяйством. В 1938 г. на территории германского эксклава местные фермеры обрабатывали более 72% общей территории края; в 2013 г. посевная площадь в 182,6 тыс. га составляла… 14% области в ее нынешних границах. Сегодняшняя Калининградская область — это чуть меньше половины территории бывшей Восточной Пруссии, но разрыв в показателях, например, животноводства разителен: в 1938 г. в немецкой провинции насчитывалось 1,38 млн. голов крупного рогатого скота и 1,85 млн. свиней, в июне 2014 г. в янтарном крае их было, соответственно, 87,4 и 166,7 тысяч штук. В предвоенные годы из эксклава вывозилось на основную территорию Германии 310–320 тыс. т пшеницы и ржи, 240–260 тыс. голов КРС и до 800 тыс. свиней и поросят ежегодно (на самой крупной в Германии — Мюнхенской — свиной ярмарке доля животных из Кенигсберга составляла в то время около трети). Сегодня Калининградская область на 20–50% зависит от ввоза продовольствия на свою территорию из стран ЕС, и местная «продовольственная программа» (государственная программа «Развитие сельского хозяйства») обещает к 2020 г. увеличение уровня самообеспечения области продуктами до 66–95% по разным наименованиям, но не более того.

Попавшая под запрет аграрная продукция составляет 15,8% общего объема импорта Калининградской области — и перекрытие этого потока критично для населения эксклава. Более того: стремясь стимулировать развитие региона, российские власти создали здесь свободную экономическую зону, которая, следует отдать этой мере должное, обеспечивала устойчивый рост экономики на протяжении многих лет. В рамках этого проекта, однако, был организован… льготный режим ввоза сельхозпродукции для последующей переработки — и сегодня потребителям во многих российских городах известны калининградские мясные консервы таких компаний, как «Балтпроммясо», «Мясной стандарт» или «Балтийский мясопродукт». Эти предприятия, разумеется, также неизбежно падут жертвами «торговой войны» между Россией и ее бывшими партнерами.

На мой взгляд, ситуация в области сегодня требует особого к ней отношения. Только в таком случае новые сложившиеся экономические условия могут стать толчком для развития региона, переходу к новым конкурентоспособным методам ведения бизнеса, подъему местного агропрома.

Во-первых, регион не имеет границ с основной частью России; при грузоперевозках между Калининградом и Санкт-Петербургом/Усть-Лугой груз дважды (!) проходит российскую таможню, даже если судно следует без заходов в зарубежные порты; возможности авиаперевозок при нынешнем состоянии аэропорта «Храброво» не следует принимать в расчет. Имея такие «дыры», как границы с не поддержавшими санкции Белоруссией и Казахстаном, надо забыть о проблемах, которые якобы способен создать особый режим для Калининграда.

Во-вторых, в области следовало бы провести масштабный эксперимент по вовлечению в сельскохозяйственный оборот неиспользуемых земель. Надо отдать должное местному Минсельхозу и вице-губернатору К.Суслову, которые с 2011 г. проводят политику расширения обрабатываемых территорий (посевные площади выросли со 143,6 до 222,4 тыс. га, или в 1,6 раза) — но ныне принимаемые меры явно недостаточны. Не следует ли задуматься если не о принудительном изъятии необрабатываемых земель, то о передаче в долгосрочную бесплатную аренду тем, кто пожелает (и сможет) их обрабатывать? Доведение показателей используемости земель хотя бы до уровня Гродненской области Белоруссии даст «прибавку» как минимум в 150 тыс. га одной только пашни — и соответствующий рост производства.

В-третьих, можно попытаться сыграть от относительной «непредсказуемости» российского таможенного режима и пригласить европейские (говоря без обиняков — немецкие) аграрные компании в область, передавая им в аренду неиспользуемые земли, освобождая от таможенных пошлин на ввозимое оборудование и налогов на возводимые капитальные объекты и перемещаемые основные фонды — но при этом открывая путь выращенной в области продукции на внутрироссийский рынок. Иными словами, почему бы не повторить в аграрной сфере ту же практику, которая превосходно зарекомендовала себя в автомобильной промышленности, когда под влиянием высоких пошлин иностранные автопроизводители перенесли свои производства в Россию? В отличие от автопрома, сельское хозяйство гораздо мощнее может способствовать «оживлению» всего региона.

В-четвертых, в Кенигсберге имелся опыт проведения одной из крупнейших в Германии ярмарок — одно из ее зданий украшает город до сих пор. А чего действительно не хватает в России — это оптовых точек хранения и продаж сельскохозяйственной продукции, аналогичных французскому Rungis, во многом изменившему облик европейских производственно-сбытовых цепочек в аграрном секторе. Появление такой точки в Калининграде могло бы «замкнуть» на регион многие товарные потоки прибалтийских стран — а это, на мой взгляд, крайне важно делать именно сейчас, потому что новая «холодная война», несомненно, не будет вечной, и установленные сегодня связи в будущем только окрепнут.

Пока же ситуация в «забытом» эксклаве накаляется: за первые две недели после введения санкций цены в продуктовой рознице, по подсчетам депутатов Калининградской областной думы, выросли по ряду позиций на 15–30%, а количество краткосрочных частных поездок граждан в Польшу, где вдоль границы давно построены цепочки супермаркетов, ориентированных исключительно на русских, серьезно увеличилось. В Москве стоит понять, что «закрыть» находящийся внутри ЕС российский регион от поставок из Европы реально, только вернув страну если не в сталинские, то в андроповские времена, что невозможно. И все, чего можно сейчас добиться, — это того, что «вставшая с колен» Россия вновь будет ассоциироваться в глазах соседей с «мешочниками», оставшимися, казалось бы, в 1990-х годах.

Какими бы сложными ни были сейчас отношения с Европой, нельзя жить одним лишь предчувствием войны и конфликта. Мы останемся соседями, невзирая на политическую конъюнктуру. И, может быть, сегодня стоит не только рвать ранее налаженные связи, но и предлагать новые формы взаимодействия. Ограничения в торговле не всегда плохи — но они могут принести выгоду только в условиях, если будут сняты ограничения на инвестиции. И в этой сфере Калининградская область, оказавшаяся сейчас в самом тяжелом положении, при определенных условиях могла бы стать образцом того, какие реальные выгоды можно извлечь из санкций. Но станет ли? На этот вопрос пока нет ответа…

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/social/2014/09/09/igralnaya-karta-mira.html
Время «шахматистов» в политике прошло
Сегодня в 15:36,
http://www.mk.ru/upload/objects/articles/detailPicture/ef/2b/e2/06/4854999_5497301.jpg
фото: ru.wikipedia.org

11 сентября исполняется очередная, уже 13-я годовщина бесчеловечных терактов, которые унесли жизни 2977 невинных людей в Нью-Йорке, Вашингтоне и Шэнксвилле, штат Пенсильвания. Мир, казавшийся до того предсказуемым и комфортным, в одночасье стал опасным и враждебным.

Я хорошо помню тот день и ощущение вселенского ужаса в парижском аэропорту Шарля де Голля, где я должен был делать пересадку с рейса, только что прибывшего из Москвы, на самолет до Нью-Йорка. Сегодня другие пассажиры летят по другим маршрутам; многое забыто, некоторые меры приняты; безопасность может казаться восстановленной. Между тем мир, рожденный в огне взрывов 11 сентября 2001 г., существенно отличается от мира ХХ века.

В 1997 г., когда американское могущество находилось в своем зените, выдающийся теоретик глобальной политики Збигнев Бжезинский выпустил свою знаменитую книгу «Большая шахматная доска». В ней он с присущей ветерану тщательностью разобрал геополитическую картину мира, во многом повторив азы глобальной стратегии, формировавшейся в англосаксонском мире с конца XIX столетия. Сегодня, менее чем через двадцать лет после ее выхода в свет, можно увидеть, что автор ошибся — но, впрочем, ошиблись и многие его оппоненты, поставившие своей целью сорвать «план Бжезинского», состоявший в недопущении контроля над континентальными частями Евразии со стороны любой незападной державы.

В 2014 г. можно констатировать, что мир перестал быть «шахматной доской», над которой склоняются мудрые стратеги. Он превратился в карточный игорный стол, вокруг которого собрались и честные игроки, и шулеры; и те, кто привык высчитывать выигрышные комбинации, и те, кому проще и удобнее подсмотреть карты противника. Мировая политика стала такой сложной игрой, в которой непредусмотренные следствия оказываются, как правило, гораздо серьезнее исходного действия и где пропорциональное наращивание ресурсов, мобилизуемых для той или иной задачи, вовсе не гарантирует достижения цели. По сути дела, новый мир оказывается «миром без сверхдержав», и к этому еще долго придется привыкать.

В этой карточной игре есть новые козыри и карты, играющие которыми все чаще вынуждены откровенно — и безнадежно — блефовать.

Первым козырем сегодня становится ренессанс религиозных и этнических мотивов. На протяжении нескольких столетий их вес в мировой политике неуклонно снижался: создание Вестфальской системы, распад Османской империи, неудачи панславизма и панарабизма — все эти обстоятельства указывали на доминирование современного понимания национального. Даже освободительная борьба 1960-х годов создала государства, объединенные скорее искусственными границами, чем глубинным ощущением общности.

Сегодня примитивные силы снова выходят на первый план. Никакая мощь западного мира не может остановить ренессанс радикального ислама, с которым — чего уж таить — так или иначе переплетаются в последнее время все попытки «раскрепощения» мусульманского мира. «Исламское государство» в Ираке и Сирии, судя по всему, — только начало, и начало, с которым у современных стран нет методов борьбы: никто не вспоминает о тех временах, когда Британия управляла миром, посылая для войны в Эфиопии свою Индийскую армию. Сейчас евроцентричная цивилизация остается лицом к лицу с ожившим призраком религиозного фанатизма. Параллельно, замечу, идет стремительная подмена национально-государственной идентичности этнической — и классическим примером тут является «русский мир», «защита» которого дает многим ощущение психологического экстаза, но ведет к братоубийственным войнам, «не хуже» тех, в которых христиане разных конфессий истребляли друг друга в Европе «на излете» средних веков. Религия и этничность — важнейшие карты в новой «игре».

Вторым «козырем» выступает невиданная склонность к насилию и — что непривычно для старого мира — к самопожертвованию. Почти до конца ХХ века война велась рациональными методами — и то, что европейцам удавалось контролировать свои колониальные империи силами в разы меньшими, чем были задействованы США во Вьетнаме или СССР в Афганистане, это доказывает. В последнее время смещение «разломов» с межгосударственных на религиозно-этнические породило особый тип глобальной мобилизации и особо жестокие формы войны.

Использование смертников не было характерно для арабского мира даже в 1970-е годы — а сегодня оно выступает в некоторых случаях чуть ли не главным средством борьбы. Терроризм никогда ранее не был международным — таким его сделала именно религиозно-этническая составляющая современного мирового противостояния. Соответственно, борьба «слабых» против «сильных» стала крайне дешевой в исполнении: те же теракты в США, подрывы американских военных кораблей и взрывы посольств, теракты, осуществленные чеченцами в Москве или арабами в Лондоне, не говоря уже о взрывах в Афганистане и Ираке, Пакистане и Индонезии, — все они представляют собой приемы, против которых нет серьезных контрмер. Удары, которых не ждут, по объектам, которые никогда не считались целями для нападения, — это еще один «козырь» в жестокой «карточной игре» XXI века.

Напротив, некоторые «карты», которые казались прежде самыми ценными, сегодня безнадежно девальвированы.

Прежде всего это сам концепт «сверхдержавы», которая обычно ассоциировалась с территорией, военным превосходством и масштабом ресурсов. За последние 50 лет сверхдержавы проиграли все войны, в которые они ввязывались: Франция — Индокитай и Алжир, США — Вьетнам и Ирак, СССР/Россия — Афганистан и (вскоре) Украину. Ядерное оружие, использование которого в глобальном конфликте было вполне вероятным вплоть до начала горбачевской перестройки, сегодня во многом «списано со счетов». Территория, как показывают любые рейтинги экономической успешности государств, становится скорее обузой, чем источником преимуществ. Ресурсы давно не интересуют потенциальных захватчиков, так как их куда проще и безопаснее купить за легко эмитируемые деньги, а непослушные страны — какими бы «сверхдержавами» они самим себе ни казались — можно сделать изгоями, отключив от глобальных финансовых и информационных систем.

Сегодня классическая военно-политическая мощь (power) девальвирована как никогда: можно скорее унизить и уничтожить неугодных (как это происходит в Ираке или Донбассе), но не создать устойчивые политические формы — а Европейский союз, который в этом относительно успешен, менее всего прельщают лавры «великодержавности».

Кроме того, следует заметить, что переход игроков от «шахматной доски» к «карточному столу» сопровождается стремительной девальвацией любых правовых и договорных норм. Отличия реакции мирового сообщества на присоединение Ираком Кувейта в 1990 г. и Россией Крыма в 2014 г. лучше любых других примеров говорят о том, что время «шахматистов» в политике прошло. Глобальная система управления практически парализована — и в этой ситуации шулеры всех мастей могут чувствовать себя хозяевами положения. Не президенты или премьеры, а люди типа Ибрагима Али аль-Бадри, халифа «Исламского государства Ирака и Леванта», или Игоря Гиркина, главнокомандующего войсками ДНР и ЛНР, сегодня творят мировую политику, своими осознанными или подчас случайными действиями меняя ее направление. Не связанные никакими международными обязательствами, они легко разрушают систему обязательств куда более крупных игроков, делая участью политиков беспрестанную ложь, а перспективой мировой системы — нарастающий хаос.

«Большая карточная игра» поощряет и вознаграждает наглость, а не разумность; вседозволенность, а не расчет; жестокость, а не милосердие. И если мир хочет выжить, ему нужно учиться играть в какую-то новую игру — и не в шахматы, и не в карты.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/7771379.shtml
О том, почему бессмысленно тратить силы и деньги на «повышение уровня безопасности»

Экономист
23 сентября 2015, 08:22
Практически неисчерпаемый сюжет, который явно или незримо присутствует в любом общественном дискурсе, — это обсуждение безопасности. Точнее, даже не обсуждение, а бесконечные бессмысленные воздыхания на эту тему, изначально исходящие из принятия за данность того, что безопасности якобы «много не бывает».

Кажется, что эта проблема вечная и всегда была в центре внимания в любом человеческом сообществе, но, на мой взгляд, такое утверждение на деле выглядит крайне спекулятивным. В былые столетия люди, разумеется, заботились о своей защите — чего стоят хотя бы крепостные стены вокруг крупных городов древности, — но делалось это при полном понимании непредсказуемости жизни и различных ее перипетий.

В Древнем Риме, например, до 3% жителей погибали насильственной смертью — сегодня в развитых странах такая участь статистически может постичь лишь одного человека из 1,5–2 тыс.

Из каждого нового похода (а таковые случались один раз в год или два) возвращались восемь-девять из десяти солдат. Из отправившихся в Палестину участников Первого крестового похода (оказавшегося, замечу, самым успешным) родные страны увидели вновь менее 10 тыс. из почти 35 тыс. воинов.

И так продолжалось долго, причем дело отнюдь не сводилось к войне. По различным подсчетам, в обычных голландских и британских торговых экспедициях XVII века гибли до 5–7% участников, а в испанских и португальских — даже больше. Я не говорю про колонизацию, которой в начале Нового времени занимались все европейские народы. Жизнями и кровью был оплачен даже научный прогресс — сколько погибло тех же первопроходцев в воздухоплавании и авиации, открывателей новых земель и даже врачей и естествоиспытателей.

Однако мало кто полагал тогда, что раздвигание границ освоенного европейцами мира способно осуществляться в условиях, когда самым активным участникам процесса ничто не угрожает. В мире, где страны были относительно замкнуты, а экономика основывалась на массовом индустриальном производстве, практически не менявшемся десятилетиями, риск воспринимался как очевидная данность, как среда, в которой людям приходится существовать.

Сейчас дело обстоит прямо противоположным образом — несмотря на то что мы живем в почти полностью глобализированном мире, чья экономика и технологии революционизируются каждые несколько лет и который по определению менее предсказуем и устойчив, небезопасность считается ужасной и недопустимой. Москву, столицу поднимавшейся континентальной державы, на протяжении истории брали и жгли по меньшей мере пять раз, так стоит ли удивляться, что в нынешних глобальных столицах, Нью-Йорке и Вашингтоне, в солнечный сентябрьский день взорвались три самолета?

Всего триста лет назад пересечение океана казалось чуть ли не заслуживающим книги мемуаров приключением — сегодня этот банальный перелет предпринимают до 150 тыс. человек в день. Можно ли надеяться, что мировые центры не будут мишенью террористов? Нет. Что самолеты, которых до 8–9 тыс. находится в воздухе одновременно, перестанут падать или исчезать? Тоже нет.

Остается удивляться, почему мы зациклились на безопасности в мире, который не может быть безопасным.

И я хочу остановиться на последствиях, а не причинах такого положения дел.

Во-первых, безопасность в современном мире — и я утверждаю это со всей категоричностью — не может быть абсолютной. Ее нужно стараться поддерживать, но ее нельзя гарантировать. Отсюда следует простой вывод:

чем больше социолог или, что чаще, политик рассуждает о безопасности, тем больший он демагог.

Куда увела тема безопасности Джорджа Буша после 11 сентября? К агрессии в Афганистане и Ираке, массовым жертвам, росту антиамериканизма, снижению общего уровня глобальной управляемости.

В какую сторону изменил Россию Владимир Путин после взрывов домов в Москве и терактов начала 2000-х? В направлении ограничения демократии и свобод граждан, резкого увеличения числа силовиков и их роли в жизни общества. Стало ли Америке или России лучше от соответственно восьми или пятнадцати лет «укрепления безопасности»? Вряд ли.

Стали наши общества более склонны к риску и более открыты миру? Наверняка нет. Проще признать, что небезопасность — это своего рода цена тех достижений, которыми человечество пользуется в последние десятилетия. И более того, любые попытки ее обеспечить «целиком и полностью» попросту контрпродуктивны.

Во-вторых, такая цена не слишком уж и велика, а обеспечение безопасности в том виде, в каком ее обещают политики и спецслужбисты, запредельно высока. С безопасностью та же проблема, что, например, и с сокращением вредных промышленных выбросов: за относительно небольшие деньги вы получаете снижение объемов выбросов (или понижение риска) на 70–80%, но никакими силами и средствами не добьетесь даже 99%, не говоря уже о недостижимых 100%.

Я понимаю, что это звучит цинично, но родственники жертв терактов в Нью-Йорке или Вашингтоне получили в среднем по $3,1 млн компенсаций, итого около $9 млрд. Такая же сумма тратилась затем на войны в Афганистане и Ираке каждые шесть недель. Не стоит ли поднять уровень страховки от терактов, и не более того? В терактах, замечу, даже в самых неблагополучных странах, таких, например, как Россия, Франция, Великобритания или Испания, гибнет в год в 30–70 раз меньше людей, чем в дорожных авариях.

При этом все крупные страны тратят десятки миллиардов долларов ежегодно на все более и более изощренные системы «повышения уровня безопасности», которые при ближайшем рассмотрении оказываются либо притворными, либо совершенно неэффективными.

В-третьих, пусть это покажется еще более странным, но позиционирование себя успешными странами как «безопасные» вызывает в нашем глобализированном мире непредсказуемые последствия, в том числе проявляясь в стремлении миллионов людей проникнуть в эти «оазисы безопасности», покинув собственные страны, которые погружаются в пучину хаоса.

Возможность такого индивидуального исхода имеет катастрофические последствия для всех. С одной стороны, довольно инициативные и деятельные люди массово покидают те страны, которые они должны были бы осознанными усилиями «привести в чувство», что делает насилие там еще более рутинным. С другой стороны, приезжающие в Европу или США мигранты (не будем грешить против фактов) повышают уровень небезопасности в самих этих странах, тем самым выводя борьбу за большую безопасность на новый виток — и, похоже, конца такой спирали пока не видно и вряд ли когда-то он будет найден.

Можно приводить и другие аргументы, но основной вопрос остается тем же, каким он был и раньше: насколько адекватное место занимает проблема безопасности в современном мире? Не стоит ли констатировать, что такая сложная и малопредсказуемая система, как современное глобальное общество, просто не может не порождать эксцессов?

Ответом на них должно стать, как и во всех других сферах повышенного риска, страхование, а не превенция (и это только в русском языке этот термин происходит от слова «страх», тогда как в большинстве европейских — от слова «уверенность»). Не следует смотреть в рот тем политикам, которые не умеют ничего, кроме как обеспечивать безопасность. В большинстве случаев они лгут о числе «предотвращенных» терактов, зато у них никогда не хватает денег на компенсации их жертвам, ведь государство и так ужасно потратилось на борьбу с террористами и прочими исчадиями ада.

Не нужно верить в обещания того, что вот-вот с международным терроризмом или иным антиобщественным насилием будет покончено, потому что эти надежды обречены, увы, опровергаться снова и снова.

На мой взгляд, главное зло нашего времени — это даже не терроризм, который убивает порой десятки или сотни людей. Главное зло нашего времени — это борьба за безопасность, обещание которой заставляет цепенеть сознание и волю целых народов. Сегодня, на мой взгляд, следовало бы перестать скулить по поводу «конца правил», «текучей модернити» или отсутствия «устойчивого общества». Куда правильнее было бы открыть глаза на стремительно меняющийся мир и понять, что, хотя он, безусловно, опасен, в другом нам не жить. Вернуть прежнее уважение к стремлениям к новациям и риску, готовности к переменам и неопределенности; переориентироваться с «соблюдения» неких устоявшихся стереотипов и следования им на их разрушение и пересмотр. Потому что свобода важнее безопасности, а развитие — стабильности.

А жизнь — это, как известно, смертельно. Потому что от нее умирают. Причем, в отличие от терактов, все и в любых обществах — как безопасных, так и не очень...

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

[Владислав Иноземцев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/09/29/610606-tainaya-sobstvennost
Экономист предлагает легализовать состояния высших чиновников России

28.09.2015
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/7k/1mot/default-25.jpg
Легализация состояний высших чиновников обеспечит стране десятилетия процветания
Е. Разумный / Ведомости

На прошлой неделе Следственный комитет объявил руководство Республики Коми практически в полном составе «преступным сообществом», возглавлявшимся лично губернатором Вячеславом Гайзером. Случаи коррупции отмечаются во многих странах, но сложно отрицать, что в России она приняла характер эпидемии – причем мы сталкиваемся не столько с коррупцией (т. е. подкупом должностного лица ради обхода того или иного закона), сколько со злоупотреблением властью (когда чиновники с соблюдением формальных процедур устанавливают нормы, позволяющие им обогащаться).

Чем вызвано такое положение вещей? Ответ очевиден: столетия власть в России не сменялась демократическим (и иным конкурентным) путем. Правители уходили с престолов (или кресел) только в мир иной, и потому после непродолжительного периода смуты вознесшиеся на вершину государственной иерархии персоны считают себя царями. Страна управляется как монархия – при потешной Думе и выступающем ширмой правительстве: если в процессе обсуждения бюджета на следующий год монарх решил нарушить как минимум два федеральных закона (о бюджетном правиле и индексации пенсий на уровень инфляции), то парламент тут же их отменит. Это отношение к законам транслируется по всей «вертикали» – и, будем справедливы, присуще не только нынешнему руководству страны, но и почти всем предшествующим ее вождям.

Демократы и либералы скажут на это, что как раз недостаток демократии не позволяет сделать власть подотчетной, законы соблюдающимися, а общество свободным. Я рад был бы с этим согласиться, но не вижу шанса воплотить желаемое на практике – хотя бы потому, что ездят в свою резиденцию на велосипедах руководители тех государств, богатство которых зависит от большего числа факторов, чем объем добычи нефти и цена на нее. Если же вклад большинства граждан в созидание национального богатства минимален, то и демократическое их мнение мало кому интересно.

Проблема, которая мешает России развиваться, не в том, что ее правители стремятся к обогащению. Она в том, что это обогащение даже самой властью (не говоря уже о прочем населении) воспринимается как криминальное. Формально Россия – европейская страна, демократия, в которой уважаются права человека, но на деле она напоминает нефтяной эмират и управляется не так, как управляются эмираты, лишь по воле случая. Отсюда и возникает экономика офшоров и черного нала, подставных лиц и родственников, на которых записаны активы, отсюда проистекает непримиримая борьба с 20-й статьей Конвенции против коррупции. Россия не столько страна богатой бюрократии – это страна богатой бюрократии, которая вынуждена строить из себя нищих слуг народа. Декларации об автомобильных прицепах «Скиф» и долях в гаражах как собственности президента и министров больше, чем что-либо иное, порождают ощущение пропитанности системы колоссальной ложью. Выхода из этой западни нет: наши украинские братья два раза с интервалом в 10 лет сваливали клептократию – но всякий раз неистребимое желание новых хозяев воровать вело страну в еще более мрачный тупик; в России с ее неготовностью к протесту перспективы еще менее обнадеживающи.

Давайте пофантазируем. Не раз и не два приходилось нам слышать домыслы, что Владимир Путин – самый богатый человек в мире. Если пройтись по рейтингу, составленному Forbes для коронованных особ, первенство держат Бумибол Абулядей, король Таиланда, с $30 млрд и Хассанал Болкиах, султан Брунея, с $20 млрд. Учитывая, сколько нефти продает Бруней и сколько – Россия, проекции вырисовываются впечатляющие. Но если у нас правит тандем, правильнее оценить его аналог в Объединенных Арабских Эмиратах: Халифу бен Зайда аль-Нахайяна, президента страны и эмира Абу-Даби, с состоянием в $15,4 млрд и Мохаммеда Рашида аль-Мактума, премьер-министра и шейха Дубая, с $4,5 млрд (о главах других субъектов этой монархической федерации я промолчу). Не призывая к реставрации у нас монархии, я бы задумался о другом: легализации состояний высших чиновников. Они, положим, нажиты неправедно – но чисты ли крупные российские бизнесмены, которым сейчас уже нечего опасаться? Да, движение к цивилизованности дается нам сложно, но почему бы не объявить такую кампанию, тем более что участие в ней первых лиц государства станет гарантией, что и все остальные вовлекшиеся в нее лица окажутся в безопасности.

Попытаемся представить себе последствия этого шага. Во-первых, сразу же смягчатся «противоречия между бизнесом и властью», так как обе стороны ощутят близость принципов, целей и идеологий. Во-вторых, быстро разрушатся огромные сети посредников и номинальных владельцев крупных состояний. В-третьих, ощущение легализованности и безопасности снизит желание и далее бесконтрольно обогащаться, которое во многом порождается тем, что богатство нелегальное – это, по сути, никакое и не богатство. В-четвертых, немедленно выправится ситуация с офшорным характером экономики, повысится собираемость налогов и наполняемость бюджета (а если с легализованных сумм собрать 13%-ный налог, про дефицит бюджетов на 2016 и 2017 гг. можно будет забыть). Но все это не главное.

Власть, которая не может конвертировать успехи своей патриархальной и недемократической страны в собственное легальное богатство, живет и действует в худшем случае как банда, в лучшем – как сообщество временщиков. Результаты таких правлений известны, хороший пример – заирский диктатор Мобуту, один из богатейших людей Африки в 1990-е гг. Власть, которая может произвести эту конвертацию, заинтересована в развитии страны и в стабильной передаче ее следующим поколениям, ведь активы остаются на ее территории. В Таиланде основная часть собственности короля – земельные участки и недвижимость, в арабских странах – доли в нефтяных компаниях, девелоперских и промышленных проектах. Достаточно сравнить динамику развития тех же ОАЭ и России, чтобы понять разницу. Пока мы десятилетиями болтаем о нашем «евразийском транзитном потенциале», аэропорт Дубая давно стал крупнейшим транзитным хабом, соединяющим два континента; пока мы слезаем с нефтяной иглы, доля нефти в экспорте Эмиратов упала с 88% в 1985 г. до менее 26% сегодня; пока мы натужно возводим московский Сити, в небольшой стране построено с 2000 г. больше недвижимости, чем во всей Российской Федерации. Эти отличия объясняются только одним фактором: правители арабского государства своей страной владеют, тогда как наши ею пользуются. Именно поэтому каждый из первых до конца своих дней останется уважаемым человеком, а любой из последних в самый неподходящий момент может быть объявлен преступником.

Многие отечественные политологи и экономисты в последние годы часто рассуждают о «новом общественном договоре», «втором пакте Монклоа» и о чем-то подобном. Может быть, они правы. Раздираемая настолько острыми, как в Россия, противоречиями страна не может существовать долго. «Переучреждение» общества и государства давно стало настоятельной необходимостью. В последний раз нечто подобное было предпринято в 1990-е гг., когда был легализован крупный бизнес, сложившийся в период стихийного капитализма первых постсоветских лет. С тех пор как общество смирилось с этим, прошло уже более десятилетия – которое пришлось на формирование и развитие капитализма бюрократического типа. Первая система была, как принято считать, бандитской в период ее формирования; вторая остается таковой и по сей день. Но именно легализации первой Россия обязана экономическим подъемом 2000-х гг. куда в большей мере, чем дорогой нефти. Легализация второй могла бы воплотиться в стремительном выходе из кризиса и в нескольких десятилетиях процветания.

Ни одно первоначальное накопление капитала – ни пиратское, ни грабительское, ни бюрократическое – не было справедливым. Но ни одно устойчивое развитие не начиналось раньше, чем под эпохой такого бандитизма подводилась черта. Этот факт никому в России не стоило бы забывать.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/7788887.shtml

О том, почему власть в России выбирают одни, а забирают — другие

Экономист
01 октября 2015, 12:52
Президент подписал указ о прекращении полномочий главы Коми Вячеслава Гайзера «в связи с утратой доверия». Неделей раньше Псковская областная дума лишила полномочий депутата Льва Шлосберга, и это событие получило в стране широкий — но, как мне кажется, явно недостаточный резонанс. В последнее время мы слишком привыкли к тому, что избирают у нас одни, а расправу вершат другие, а если и задумываемся на этот счет, то в категориях «несправедливости» — а не «неправомочности».

Между тем носителем суверенитета в его современном понимании является народ — то есть граждане той или иной страны, в том числе и Российской Федерации. Народ имеет право осуществлять власть в государстве через своих представителей. Попытки лишить его этого права или «исправить» неточности в волеизъявлении граждан неконституционны. И я убежден, что

расширяющая практика «прекращения полномочий», «отрешения от должностей» или «утраты доверия», кто бы ни выступал ее инициатором и проводником, подрывает основы российской государственности.

Избранное гражданами лицо имеет в демократическом обществе особый статус — чем он ниже и обыденнее, тем авторитарнее и антидемократичнее общество. Мы давно и привычно боготворим президента, наделенного всенародной поддержкой, — но забываем, что депутаты и мэры, а теперь снова и губернаторы обладают равной легитимностью, которую следует уважать не меньше.

Между тем только за последние два года в России лишились своих постов (или депутатской неприкосновенности) ряд депутатов Госдумы (в их числе Г. Гудков, В. Бессонов и И. Пономарев), несколько губернаторов и мэров, десятки депутатов областных и городских, и сотни — муниципальных законодательных органов. Я уже не говорю о членах Совета Федерации, назначаемых и освобождаемых как захочется власти, причем так, что независимых и заметных людей в их числе становится все меньше.

Характерно, что перечень оснований для лишения депутатов полномочий согласно ст. 18 регламента Думы вообще является закрытым документом — что, согласитесь, несколько странно для демократической страны.

Такая практика приводит к эрозии доверия к политической элите России, которая в условиях весьма «суверенной» демократии и так-то не может похвастать основательной легитимностью.

Я, разумеется, не утверждаю, что в депутатский корпус или в число губернаторов и мэров не могут попасть люди, не заслуживающие там находиться (напротив, уверен, что их число и сейчас зашкаливает за все мыслимые пределы). Я лишь считаю, что практика прекращения их полномочий должна быть формализована и регулироваться прозрачными процедурами.

Прежде всего, следует напомнить, что выборный статус дает его обладателю право неприкосновенности — и только граждане, избравшие депутата на этот пост, могут лишить его полномочий. В огромной массе стран действует именно эта норма. Даже в Советском Союзе, согласно закону «О статусе народных депутатов в СССР» от 21 декабря 1989 года, полномочия депутата могли прекращаться Советом в случае избрания или назначения на должность, несовместимую с выполнением депутатских обязанностей, или в связи с уже вступившим в законную силу приговором суда. В последних отставках нет ни первого, ни второго основания.

С самой неприкосновенностью у нас еще хуже: можно вспомнить Антонио Негри, обвиненного в похищении Альдо Моро и в период предварительного заключения в июне 1983 года избранного в парламент Италии: его немедленно освободили.

Если политические оппоненты обнаруживают изъяны в работе коллеги или злоупотребление его депутатским статусом, они могут запустить механизм отзыва депутата, но не более того — что также предусмотрено во многих странах, в том числе и в России.

Замечу: эта практика используется во всех зрелых демократиях: например, в Америке в среднем в год происходит 150–170 таких голосований на разных уровнях власти, в то время как за всю историю США голосами депутатов из сената и палаты представителей были изгнаны лишь 15 и 5 человек соответственно. Из которых 14 и 3 лишились мест из-за «предательства» в годы Гражданской войны 1861–1865 годов.

Кроме того, необходимо существенно изменить и практику отрешения от должности губернаторов и мэров городов. Пока гражданин России не осужден судом, он не является преступником — и сейчас таковыми не являются ни губернатор Коми Гайзер, арестованный пару недель назад, ни мэр Ярославля Урлашов, проведший в СИЗО уже более двух лет. Вероятно, в 2004–2012 годах еще имелась какая-то логика в том, что президент имел право отрешать от должности губернаторов, которых он неформально же и назначал, — но в наши дни такая практика вряд ли может продолжаться.

Тот же Гайзер получил поддержку почти 325 тыс. человек (79% избирателей) на выборах год назад — и правильнее было бы, если его отставка случилась в результате либо отзыва, либо голосования в совете законодателей Коми. Да и не факт, что она должна случиться — до суда могут пройти годы, и его результат не стоит предсказывать заранее.

Обращаясь к примеру США, можно вспомнить, что в самом громком скандале последних лет с участием губернатора (губернатора Иллинойса Благоевича, пытавшегося продать освободившееся место Обамы в сенате США) фигурант был задержан на несколько часов и выпущен под залог в… $4500, после чего вернулся на свое рабочее место, которое освободил лишь через месяц в результате импичмента со стороны законодателей штата. А осужден был через три года, в течение которых оставался на свободе. На мой взгляд, это правильный порядок вещей — по крайней мере, в стране, где уважается местное самоуправление, ни оперуполномоченные не могут годами держать в тюрьме избранных мэров, ни президент не имеет права отрешать от должности тех, кого он не назначал.

Наконец, не менее важным является усиление роли судебного начала при рассмотрении спорных ситуаций.

Очень часто в российской практике «коллеги»-депутаты лишают полномочий неугодных им граждан на основании, мягко говоря, малопроверенных, а порой и фальсифицированных документов.

Так, например, в 2014 году своего депутатского статуса лишился заметный московский оппозиционер и депутат муниципального совета «Тропарево-Никулино» Владимир Гарначук, обвиненный в нарушении закона о статусе депутата в связи с якобы приобретенным им гражданством Молдавии. Несмотря на то что компетентные органы этого государства позже неоднократно подтверждали, что бывший депутат не является его подданным, российский суд ничего не сделал для восстановления его ущемленных прав.

Я в этой ситуации предложил бы еще более радикальный шаг: если до момента оглашения результатов голосования не наличествует причин для отказа от признания полномочий депутата, их обнаружение в будущем не является основанием для его отзыва (если таковые не появились в период депутатства). В целом же, я считаю, права избранных должностных лиц необходимо четко гарантировать и жестко соблюдать — противное есть не что иное, как пренебрежение силовиков и высшего эшелона российской федеральной власти к воле россиян, выраженной ими на выборах, — или, выражаясь менее политкорректно, узурпация власти.

Сегодня в Россию постепенно начинает «возвращаться политика»: восстановлены выборы губернаторов, конкуренция на региональном уровне начинает расти, заметна подготовка к думским выборам 2016 года. Население, получающее реальную возможность выбирать, готово активизироваться (вовсе не случайно во втором туре выборов губернатора в Иркутской области явка оказалась в 1,3 раза выше, чем в первом). В такой ситуации статус выборных лиц должен быть незамедлительно укреплен.

Предложения первоочередных шагов в этом направлении просты:

Во-первых, необходимо в полной мере восстановить неприкосновенность избранных должностных лиц: до вступившего в силу приговора суда в отношении них они не могут арестовываться или заключаться под стражу. У того же Благоевича в день задержания изъяли паспорт, и не более того. И это должно относиться ко всем без исключения избранным на свои должности гражданам.

Во-вторых, необходимо немедленно отменить практику прекращения полномочий депутатов по решению тех органов законодательной власти, в которых они состоят. Прекрасно видно, что

этот механизм превратился в механизм унизительной политической расправы над теми, кто достаточно смел, чтобы иметь мнение, отличное от мнения большинства, тогда как в его наличии и состоит суть парламентаризма.

В-третьих, нужен совершенно новый закон о процедуре отзыва депутатов, мэров и губернаторов: следует упростить процедуры по созданию инициативных групп по организации отзыва, формализовать механизм сбора подписей в поддержку таких инициатив и исключить избирательные комиссии из механизма принятия решения о назначении голосования. Тогда, весьма вероятно, мы увидим совсем иной список тех, чье место окажется под угрозой, чем ныне существующий «лист ожидания».

Если сегодня — до выборов 2016 года — не предпринять никаких давно назревших мер, по-прежнему позволяя правящей группе «зачищать» оппозицию на трех уровнях: сначала отсеивая допущенных до голосования кандидатов, затем курируя сами выборы, а после них выбраковывая нелояльных силами их же коллег или правоохранительных органов, — то российская власть имеет все шансы утратить легитимность в глазах собственных граждан. А что можно представить хуже этого?

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

[Владислав Иноземцев]

http://snob.ru/selected/entry/98957
http://snob.ru/i/indoc/61/rubric_issue_event_953031.jpg
Иллюстрация: Corbis/East NewsИллюстрация: Corbis/East News

Считается общим местом, что российский президент Владимир Путин — мастер тонкого политического расчета, почти гениальный тактик, но в то же время также и человек, который не имеет долгосрочной стратегии развития собственной страны. Постоянно меняя повестку дня (хотя и ратуя за стаби*льность), он не формирует политического и экономического образа России, который хотел бы воплотить в жизнь к тому времени, когда завершится его собственный земной путь. В разных формулировках такие тезисы повторяют практически все — и в России, и за ее пределами, — кто хоть сколько-ни*будь критично относится к фигуре кремлевского лидера.

На мой взгляд, все не так просто. Чем более динамичной становится деятельность российского президента, тем больше появляется оснований пола*гать, что за ней скрыта довольно четкая стратегическая линия. Не претендуя на абсолютную истину, я попытаюсь ее реконструировать.

В. Путин неоднократно называл себя консерватором — но его консерватизм весьма особого рода; он скорее может быть назван консерваторством (от сло*ва «консервировать»). Президент считает пресловутую стабильность не аналогом европейского sustainable development, а скорее синонимом неразвития (non-development) — стояния на месте, или, в лучшем случае, незначительных чисто количественных перемен. Любые перемены воспринимаются им как источник угрозы: от «упаднических» гомосексуальных увлечений в Европе (против которых нужно принять соответствующие законы) до распростра*нения интернета (и потому стоит закупить для администрации пишущие машинки и поменьше заглядывать во всемирную сеть). Он считает объединенную Европу потерявшей любое политическое значение, а информаци*онную революцию неспособной подорвать безудержный рост потребности развитых экономик в сырье. Он видит в православии основную социальную «ск*репу» и, похоже, не сомневается в скором возвращении цен на нефть к от*метке в $100/баррель и выше.

На самом деле подобный подход вовсе не должен считаться аномальным. В истории общественной мысли имелся продолжительный период, на протяже*нии которого такие концепции были не только широко распрост*ране*ны, но даже и доминировали. Во времена высокой античности представле*ния о цикличности были очень привычными. Платон называл наиболее совершенным развитие, «повторяющее круговое движение неба» и «происходящее вокруг какого-то центра» (Платон. Законы, 898 с, а). Полибий писал о «поpяд*ке пpиpоды, cоглаcно котоpому фоpмы пpавления меняютcя, пеpе*xо*дят од*на в дpугую и cнова возвpащаютcя — [вследствие чего] легко пpедcка*зать будущее на оcновании пpошлого» (Полибий. Вcеобщая иcтоpия, VII, 9 (10–11) и VI, 3 (2–3). Ему вторил Тацит: «Вcему cущему cвойcтвенно кpуговое дви*жение, и как возвpащаютcя вpемена года, так обcтоит дело и c нpа*ва*ми». Плотин, основатель школы неоплатоников, позже писал: «Единое еcть вcе и ничто, ибо начало вcего не еcть вcе, но вcе — его, ибо вcе как бы возвpаща*етcя к нему, веpнее, как бы еще не еcть, но будет» (Плотин. Эннеады V, 2, 1). Впоследствие эта версия истории была заменена прогрессистской, но, види*мо, прежние воззрения далеко еще не изжиты.

Мне кажется, что стратегия российского президента основывается именно на циклической трактовке глобальной динамики. Можно вспомнить, как у нас упорно отрицае*тся сама идея о «конце истории» — и с какими пиететом рассуждают о ее «возвращении». Стремительная архаизация нашей идеоло*гии и подмена ее православной этической доктриной также имеет свое основание лишь в том случае, если ожидают обратного колебания «маятника безнравственнос*ти». Я не говорю о практической экономической политике, которая, похо*же, сродни курсу секты «свидетелей высоких цен на нефть» в относи*тельно недалеком будущем.

Выражусь конкретнее. Путинская доктрина «стабильности» и «консерва*тизма» может рассматриваться как рациональная лишь в одной ситуации — в случае, если мы принимаем все происходящее в мире в последние несколь*ко десятилетий как гигантскую девиацию, как масштабное (но, безусловно, временное) отклонение от нормы. Только если исходить из того, что крах и распад Советского Союза был временной ошибкой; что «нравы возвра*ща*ю*тся, как времена года»; что демократия — это недолговечное и неустойчивое состояние общества между имперскими периодами его истории; что мирное сосуществование и глубокая экономическая интеграция — не более чем прелюдия к эпохе новых Версалей и Потсдамов, действия Владимира Путина выглядят воплощением поистине стратегического мышления. Зада*ча велико*го политика в таком случае — не пытаться кого-то догонять или искать правильную нишу для ускоренного развития; в любой из данных ситуаций существует большой риск попасть не в такт, ошибиться, просчитаться или быть застигнутым врасплох.

Настоящая стратегия в таких условиях — стратегия неизменности. Нуж*но заморозить страну, обездвижить ее, сделать воплощением исконной нравст*венной чистоты и самых традиционных экономических форм; быть готовым к новым переделам мира, не заморачиваться условностями международного права; почаще сверять свои действия не с какими-то Декларациями прав человека, а непосредственно с богом. Это в некотором смысле напоминает стремление быть погребенным на Восточном кладбище в Иерусалиме, ведь в миг прихода Мессии счастливчики воскреснут первыми. То же самое и с Россией — если она в наибольшей мере будет соответствовать абстрактным стандартам того старо*го мира, который «ненадолго вышел», но «вот-вот вер*нется», ей будет легко и просто не только встроиться в него, но и стать его несомненным лидером.

Мне искренне хотелось бы ошибиться, но сложно отделаться от мысли о том, что во главе российского государства стоит человек, который действи*тельно, как сказала о нем Ангела Меркель, «живет в другом мире» — причем мы даже не представляем себе, в насколько непохожем на реальный. В этом мире главной стратегией является попытка любым образом обеспечить отсутствие перемен: постоянно отвлекать внимание людей, переключая его с одного бессмысленного сюжета на другой; допускать отток квалифицированных и самостоятельных граждан, способных потребовать реформ и изменений; раз за разом торпедировать модернизацию, чтобы сохранить эта*тистскую экономику, способную реагировать только на приказы, отдаваемые монархом. Эта стратегия ориентирована на «дожитие» — на своего рода телепортацию страны и общества из хронологической точки «а» в точку «б», в которой вся турбулентность останется позади и откроются перспективы «доброго старого мира» XIX столетия. В рамках такого подхода абсолютно все поступки российского президента выглядят последовательными и раци*она*льными — но только в них.

Однако главным остается вопрос о том, «повернется» ли Земля (или иная планета) правильной стороной к тому гигантскому кораблю, команда кото*рого погружена в глубокую летаргию — и если да, то через сколько лет (десятилетий, веков)? Все помнят, что даже великие философы бывали слишком самоуверенны (в отличие от того, что заявлял, например, Фридрих Ниц*ше, умер не бог, а он сам), и тогда что же говорить о политиках? Когда-то настанет день, в который глаза Владимира Путина не откроются навстре*чу утреннему свету, но продолжающий свою стремительную жизнь пост*мо*дер**нистский мир, боюсь, даже не сбавит темпов своего обновления. Что же станет в этом случае с «криогенизированной» страной; как и кому удастся (да и удастся ли) ее оживить?

Похоже, один из фантастических сюжетов, которые обыгрывались в массе наивных книг и фильмов, воплощается в реальной политике, проводимой в склонной к экспериментам стране ее «замороженным» лидером. И, видимо, итога этой очередной попытки осчастливить и российский народ, и весь мир придется ждать довольно долго. Потому что, судя по всему, это вовсе не прихоть дилетанта, а самый что ни на есть стратегический курс.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/7830401.shtml
О том, как Россия может изменить свой имидж «плохого парня»

Экономист
21 октября 2015, 08:37

Тезисы речи Путина на Генеральной Ассамблее ООН можно трактовать по-разному, однако очевидным остается факт, что в выступлении российского президента не было предложено никаких стратегических инициатив — как, впрочем, не было их заметно и в заявлениях других мировых лидеров.

Вспоминая Ялту и образование Организации Объединенных Наций, формирование институтов единой Европы и даже недавнюю эпоху «перестройки и нового мышления», невольно задумываешься о том, что мировая политика стала сегодня весьма «технической».

Руководители ведущих держав стремятся избегать крупных инициатив, не предлагая такой повестки дня, которая могла бы открыть перед мировой политикой новые перспективы.

Конечно, на это можно ответить, что любое действие политика — это реакция на тот или иной вызов, и каковы вызовы, таковы и шаги. Этот тезис, однако, кажется мне ошибочным. Нет, считаю я, ничего более бесперспективного, чем реактивная политика — потому что она означает утрату инициативы и, по сути, ее делегирование другим глобальным игрокам. Отчасти на этом и основана «зачарованность» многих мировых лидеров Путиным — какими бы отчаянными ни выглядели многие его демарши, они, по крайней мере, ломают представления о привычной рутине.

Проблема России в этой ситуации заключается в том, что ее шаги не могут быть приняты остальным миром, а проблема остального мира — в том, что он вообще предпочитает никаких серьезных и перспективных шагов не предпринимать.

Мне кажется, такая ситуация очень опасна: она разрушает привычную культуру диалога и лишает мировую политику больших стратегий, на которых она практически всегда строилась. Пресловутый «конец истории» во многом и стал серьезным шоком, потому что, казалось бы, «отменил» стратегии — но теперь оказывается, что отказались мы от них рано, а создавать новые уже успели разучиться, хотя время их настойчиво требует.

Россия сегодня, в том числе и вследствие политики, которую проводило ее руководство в течение последних лет, выглядит «идеальным провокатором» в целом ряде сфер, и могла бы воспользоваться этим, чтобы предложить ряд новаций, выгодных как ей самой, так и остальному миру. Какими они могут быть? Предложу всего три примера.

1. Выработать единый подход к тому, что делать с отколовшимися территориями

Начнем с самого очевидного и самого раздражающего весь мир обстоятельства. С 1990-х годов Россия выступает главным «разрушителем государств» на пространстве бывшего Советского Союза. Выступая в поддержку территориальной целостности многих стран «дальнего зарубежья», от Югославии до Сирии, Москва умудрялась и умудряется при этом провоцировать конфликты и спонсировать сепаратистов в Молдове и Грузии, Азербайджане и на Украине. Радикально выступив против признания Косово, она без сомнений назвала суверенными Абхазию и Южную Осетию. Я думаю, Запад ничего не ждет от России с таким нетерпением, как изменения ее позиции по вопросу поддержки непризнанных государств.

Подобное изменение назрело и по внутренним причинам. Можно заигрывать с Приднестровьем и бесплатно снабжать его газом; можно давать невозвратные кредиты Абхазии и Южной Осетии, не сталкиваясь при этом с каким-либо противостоянием со стороны остального мира, — однако содержать Донбасс, входя в клинч с Америкой и Европой, во всех смыслах недальновидно. Из политики предшествующих лет нужно найти выход, но эффектный и повышающий влияние России в мире.

Им могло бы стать предложение созвать Конференцию ООН по гуманитарному вмешательству и десуверенизации. Задача проста: обсудить ситуацию в мире и выработать единый подход к гуманитарным миссиям — можно спасать мирных граждан в Косово и Осетии, объявляя потом о появлении новых государств, или нельзя? Почему не ввести критерии и не возложить обязанность решения таких вопросов на какой-то специальный орган?

Россия же обижается, что многие проблемы решаются келейно — вот ответ: надо сделать процесс намного более предсказуемым. Более того, надо дать ответ и на вопрос о том, что должно сделать правительство, чтобы его перестали признавать на международном уровне: должен ли это быть геноцид своего собственного народа, более частные военные преступления, дискриминация отдельных национальных или религиозных групп или что-то еще?

Наконец, можно решить, что делать (опять-таки на основе согласованного подхода) с отколовшимися территориями. Потворствовать их независимости или, быть может, «перезагрузить» Совет по опеке, пока еще существующий в системе ООН?

Иначе говоря,

почему бы не остановиться во взаимном разрушении существующего порядка и не «разменять» постсоветские «суверенные» осколки на Косово или Южный Судан.

Не сформировать сообщество ведущих держав, которые играли бы основную роль в разрешении региональных конфликтов? Замечу: такая инициатива поставила бы Запад в неоднозначное положение и стала бы началом настоящей «обкатки» борьбы с «двойными стандартами», которые Россия очень не любит, с ее собственных слов. Но самое важное — это сделало бы региональную проблему общемировой и создало бы серьезную площадку для диалога.

2. Возглавить гонку разоружений

Вторая тема напрашивается столь же настоятельно. В последние годы мир стремительно вооружается. Расходы на военные цели с 2000 по 2014 год выросли более чем в 1,5 раза, достигнув $1,7 трлн. Цифра эта поражает воображение, но не только масштабом, а еще и тем, что она существенно больше скукожившегося российского ВВП, каким он окажется по итогам текущего года, будучи пересчитанным по биржевому курсу рубля.

В этой гонке есть очевидные лидеры — США и Китай.

Чтобы тратить на оборону столько же, сколько тратит Америка, России сейчас нужно направить на эти цели половину своего валового продукта.

Чтобы угнаться за Китаем — его пятую часть. И то и другое попросту невозможно. Я уж не говорю о том, что технологическое наше отставание как от Соединенных Штатов, так и впоследствии от Китая будет только нарастать. Это значит, что мы будем отставать в военной гонке — а если так, то у России есть очень веские основания, чтобы призвать к ее прекращению.

Иначе говоря, Москва могла бы (и момент для этого практически идеален, так как мир откровенно напуган нашей продолжающейся милитаризацией и ростом непредсказуемости нашей политики) предложить созвать новую Гаагскую конференцию об ограничении военных расходов и о разоружении.

В нынешних условиях есть и способ, как добиться широкой поддержки такого начинания в мировом масштабе, — предложить пропорциональное сокращение военных расходов, например, всеми странами G20 (или 30 странами — лидерами по военным расходам) и направить сэкономленные средства либо на помощь беднейшим странам мира, либо на реализацию каких-нибудь экологических программ.

Думаю, первыми такую инициативу поддержали бы европейцы: с одной стороны, именно они в наибольшей мере озабочены агрессивностью России; с другой стороны, менее всего привержены идеологии бряцания оружием и более всего поддерживают цели мирового устойчивого развития.

Предлагая программу глобального разоружения, Россия может достичь нескольких целей. Заявить о себе как о преемнике прежней, исторической, России (которая, напомню, была инициатором аналогичной конференции 1899 года) или (как кому милее) Советского Союза с его мирными инициативами. Заложить основу для сотрудничества с европейскими странами и поставить в довольно сложное положение Соединенные Штаты и их президента-«миротворца». И наконец, привести собственные военные траты в соответствие с имеющимися возможностями, причем сделать это прогнозируемо и контролируемо, а не так, как четверть века назад, когда для этого пришлось разрушить всю страну.

3. Призвать мир к глобальной борьбе с коррупцией

Наконец, еще одна тема, обсуждения которой от России никто не ждет, но которая может стать очень выгодной, даже оказавшись такой же далекой от решения, какой она является и сегодня. Речь идет о коррупции, в которой, как считают на Западе многие, Россия давно уже «впереди планеты всей».

Возможно, это и так, но в данном случае правильно было бы подчеркнуть, что и Запад далеко не так «бел и пушист», как может показаться.

Современная коррупция намного опаснее прежних ее форм потому, что масштабные коррупционные сделки «по определению» интернациональны. Ни один крупный чиновник из развивающихся стран не будет хранить украденное в собственной стране — неудивительно поэтому, что отток капиталов из остального мира в страны ОЭСР превысил в 2013 году $1 трлн в год и продолжает расти.

Созданные в Европе и США благоприятные условия для отмывания средств (лидерами здесь являются, разумеется, карибские офшоры, Лондон, Цюрих и Люксембург) — важнейшая предпосылка расширения коррупции в развивающихся странах. При этом, однако, этот процесс «отмыва» может стать опасным и для самого Запада, так как он разъедает юридическую систему, создает массу лоббистов, снижает иммунитет к коррупции внутри развитых стран.

Если рассуждения Кремля о борьбе с финансовыми злоупотреблениями, о «деофшоризации» и всем таком прочем не фикция, то почему бы не выступить с предложениями о создании институциональных структур по глобальной борьбе с коррупцией? На этом фоне даже некоторые подвижки по противодействию этому злу в самой России (типа ратификации пресловутой 20-й статьи Конвенции ООН по борьбе с коррупцией) выглядели бы вполне приемлемой ценой, уплаченной за восстановление «позитивного имиджа» страны в глобальной политике, тем более если у Путина действительно есть цель изменить «соотношение сил» в мировой финансовой архитектуре и хотя бы немного трансформировать ее нынешние контуры.

Я перечислил всего несколько инициатив, но список можно продолжить. Все они объединены одними и теми же схожими чертами.

Во-первых, из «изоляции» на мировой политической арене нельзя выйти односторонними шагами, предпринимаемыми вразрез или с устоявшимися нормами, или с позицией большинства (относится и к Крыму, и к Сирии). Успех может сопутствовать лишь тем попыткам, которые изначально будут коллективными и окажутся предприняты в тех сферах, где у всего мирового сообщества есть понимание необходимости перемен.

Во-вторых, стратегические инициативы способны сыграть важную роль необязательно в тех случаях, когда они будут приняты и воплощены в жизнь. Само по себе предложение серьезной программы выхода из существующих тупиков способно заметно повысить роль той или иной страны в мире — самые хорошие непринятые инициативы могут затем вспоминаться активнее, чем реализованные, но малозначительные.

В-третьих, очень важную роль играет «наступательная» тактика, ставящая противника в тупик. Никого не впечатлит сентенция «Ну что же вы натворили?!», произнесенная Путиным в ООН, — но признание того, что натворили и мы, и вы, и еще много кто, так давайте же все вместе займемся исправлением ошибок, будет заведомо воспринята позитивно. И даже если в итоге проблема не решится, такое выступление явно запомнится.

Иначе говоря, сегодня мир ждет возрождения стратегического подхода к решению большей части глобальных и макрорегиональных проблем.

Этот подход после «холодной войны» утрачен как Соединенными Штатами, которым стало не с кем коммуницировать, так и большинством других стран, которые, как Россия, предпочитают действовать исподтишка, уповая на гибридные войны и лживую пропаганду.

В этой ситуации тот, кто предложит реалистичные пути по возвращению стратегического мышления в большую политику, получит неоспоримые преимущества.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

[Владислав Иноземцев]

http://snob.ru/selected/entry/99514

Исторические испытания, выпадавшие на долю нашей страны и ее народа, всегда требовали сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями

http://snob.ru/i/indoc/a2/rubric_issue_event_969130.jpg
Иллюстрация: РИА НовостиИллюстрация: РИА Новости

В политической теории существует множество определений демократии, и каждое из них указывает на ряд ее характерных черт. Не стремясь к оригинальности, возьмем определение Л. Даймонда из его широко известной лекции What is Democracy?; первым и важнейшим признаком демократии в ней указывается способность народа for choosing and replacing the government through free and fair elections (выбирать и сменять правительство путем свободных и справедливых выборов). Сегодня, как полагает большинство политологов, причем не обязательно прокремлевских, в России существует несовершенная, но демократия; ее называют «нелиберальной», «суверенной», «управляемой» или какой-то еще, но сам факт ее наличия отрицают немногие. И даже те, кто готов сказать, что мы живем при новом авторитаризме, не вспоминают со слезинкой у глаз о той вожделенной «демократии, которую мы потеряли» в конце 1980-х или даже в 1990-е годы.

Я боюсь показаться циником и пессимистом, но убежден: коллеги ошибаются. Обратим внимание на ключевое слово replacing — и картина станет совершенно иной. Удалось ли хотя бы раз избирателям в демократической России XXI века сместить с поста лидера Владимира Путина? Или, быть может, такая возможность представилась им в 1996 году в отношении демократичнейшего Бориса Ельцина? Или на каких-то выборах был обделен доверием отец перестройки Михаил Горбачев? Случалось ли в свободных дебатах на съездах КПСС сменить Генерального секретаря? Кто-то выбирал Временное правительство? Или, может быть, Учредительному собранию удалось поменять власть в стране? Дальше можно не продолжать. Какой следует из этого вывод? Если быть предельно честным, только один: в России на протяжении последней тысячи лет демократии не существовало и сегодня не существует. Были периоды, когда мнение населения что-то значило, но и только. Более того, для смены власти даже по воле значительных масс народа, как то было в феврале 1917 года или в 1991-м, требовалось… уничтожить самое государство, так как иного способа избавиться от его руководителя просто не существовало (и, наверное, не существует и по сей день, потому и незаконная агитация приравнивается у нас к посягательству на государственный строй).

Почему же Россия не была, не является и, вероятно, не будет или, в лучшем случае, не скоро станет демократией? На мой взгляд, на то есть минимум пять немаловажных причин.

1. История

Первая во многом связана со спецификой российской истории. В России исторически велика — и, я бы сказал, завышена — роль личности. На протяжении столетий страна ассоциировалась с государством, а государство — с фигурой правителя. За очень редкими исключениями власть суверена не оспаривалась, и практически никогда она не оспаривалась в условиях апелляции к относительно широким политическим силам. Да, перевороты и убийства царей и императоров случались, но даже в таких случаях (как, например, в 1741 году) новые фигуры оказывались носителями чисто личностных качеств. Власть в стране долгое время оставалась не политической, а символической; коллективные объединения не играли в ней никакой роли. Здесь не было ни конкурирующих десятилетиями группировок, ни давления на правителя со стороны дворянства, ни противостояния светской и духовной власти. Следствием стала невероятная персонализация власти, аналоги которой встречались разве что в истории восточных деспотий. Даже когда идеологии стали «материальной силой», в России изменилось немногое. Может ли та же Коммунистическая партия быть названа партией, если она проводила от своего имени столь разную политику, как при Сталине и Горбачеве? Какие бы внешне цивилизованные формы ни принимала российская политика, она во все времена строилась вокруг личностей.

Чем ближе мы продвигаемся к современности, тем более заметным становится данный факт, тем больше он контрастирует с доминирующими трендами эпохи. Демократия — это предельно рациональная форма власти, при этом основанная на возможности альтернативы. Когда на первых «демократических» выборах основным лозунгом становится «Голосуй сердцем!» (понятное же дело, что ума тут не требуется), а главным рефреном — «альтернативы у нас нет», только идиот может предположить у этой страны нормальное будущее. Почему Польша стала демократической страной? Потому что здесь закон был выше «интересов» — и в 1995 году бывший редактор местной «Комсомольской правды» получил больше голосов, чем Лех Валенса, и стал президентом. Почему Россия осталась азиатской диктатурой? Потому что в 1996 году «высшее благо» не позволило осуществиться демократической смене власти. В любой демократической стране фундаментальными являются политические убеждения и идеология, отсюда и развитие партийной системы, необходимое для любой демократии. Нынешний российский президент успел посостоять в трех политических партиях (всякий раз правящих) — и даже возглавить четвертую, не будучи ее членом: может ли что-то более явно доказывать, что идеологии, убеждения и программы не значат ровным счетом ничего в культуре, где объектом почитания и уважения являются лишь чиновничий пост, властные полномочия и — в относительно подчиненной, второстепенной мере — личная харизма?

В современных условиях подобная ситуация катастрофически влияет на развитие страны. В России сегодня нет демократии; в ней есть только безграничный популизм. Власть улавливает настроения масс, в то же самое время и формируя их; она готова в той или иной степени модифицировать проводимую ею политику и даже пересматривать отдельные решения, но она ни в коей мере не предполагает за населением суверенного права прекращать ее полномочия. Популистская система строится не на выборе программ, а на предпочтении личностей, именно поэтому Путин равно популярен как в начале своего первого срока, когда он был проевропейцем и сторонником рыночной экономики, так и сейчас, когда он противостоит Западу, стремится к союзу с Китаем и уничтожает остатки российского предпринимательства. Таким образом, персонализация российской политики и почти полное пренебрежение к идеологиям, программам и методам развития страны — это первая причина, по которой демократия в России не приживается.

2. Культ личности

Вторая причина еще более важна, на мой взгляд. Демократия — это система, где общество поделено на подвижные группы, называемые меньшинством и большинством. Я сейчас даже не буду говорить о том, что права меньшинства должны быть защищены от посягательств большинства — это кажется аксиомой (хотя и не в России). Важнее иное. Меньшинство и большинство для утверждения демократии должны быть подвижны, и принадлежность к ним — определяться убеждениями или политическими позициями. Как сами эти позиции, так и отношение к ним граждан могут меняться, и этот процесс задает демократическую смену власти. Возможность такой смены заставляет каждую из групп с уважением относиться к другой. В Великобритании, как известно, существуют Правительство ее Величества и Оппозиция ее Величества. Происходит это, повторю еще раз, именно потому, что политика в демократической стране в значительной мере деперсонифицирована.

В России с ее постоянным культом личности (в широком смысле слова) и драматизацией противоречий столетиями формировалось восприятие несогласия как преступления. В стране во все времена была масса тех, кто готов был выступить против того или иного режима и убежденно с ним бороться, но любое посягательство на режим воспринималось как посягательство и на страну. В принципе, такое отношение понятно и объяснимо: если ты критикуешь партию, ты вполне можешь быть оппозиционером, но если человека — то только его противником, или, точнее, врагом. Если же этот человек отождествляет себя с государством, его оппонент становится врагом народа, как это и происходило и в долгие века русской истории, и совсем недавно, в период сталинской диктатуры. Оппозиция превращается — и это прекрасно видно в истории 1920-х годов — сначала в «уклон», а потом в «отщепенцев». Даже в намного более спокойные времена само ее право на существование не является очевидным.

Нынешнее отношение к несогласным в России сформировалось во время прежней «оттепели», в 1960-х годах, когда возникло и соответствующее понятие: диссиденты. Диссиденты воспринимаются обществом как те, кто не принимают режим, то есть как люди, не столько предлагающие лучший курс, сколько просто пренебрегающие мнением большинства. Согласитесь, это очень специфическая коннотация: от таких людей не ждут позитивной программы или «конструктивной критики». С ними можно смиряться, но не следует принимать их в расчет. Они могут поспособствовать политическому кризису и даже свалить власть, как в СССР, но они не могут ею стать, как это сразу же стало понятно в России. Собственно, и сейчас в России нет оппозиции — есть лишь диссиденты, по мнению власти, мешающие своей стране «подниматься с колен». Их логично подозревать в связях с внешними силами (в чем всегда обвиняли врагов), а их единственный путь — воссоединиться со своими «хозяевами» за пределами российских границ (что практиковалось еще при советской власти, а сегодня происходит в куда более массовом масштабе). Так формируется непреодолимое отношение россиян к потенциальной оппозиции как к группе недовольных, вероятнее всего, направляемых из-за рубежа и потому не достойных диалога. И можно только удивляться тому, как стремительно восстановилась в обществе эта культура нигилистического отторжения инакомыслия, как только в Россию вернулась в ее явной форме персоналистская власть.

Отношение к оппозиции как к горстке предателей и глубоко укорененное отрицание за ней позитивного значения может быть названо второй причиной того, почему до становления в стране демократии пройдут еще долгие десятилетия.

3. Ресурсная экономика

Третья причина имеет иную природу, но также крайне значима. Россия на протяжении всей своей истории (исключением был краткий период 1950–1970-х годов) была и остается ресурсной экономикой. Ресурс, от которого зависят казна и страна, может меняться: это могла быть пушнина или золото, сейчас нефть и газ, долгие десятилетия — хлеб, но остается фактом, что для содержания центральной власти нужно либо осваивать новые территории и запасы (как в случае с энергоносителями), либо принуждать часть населения к изнурительному труду (как в ситуации с сельским хозяйством). И в том, и в ином случае государство играет в основном перераспределительную роль, концентрируя внимание на том, как извлечь богатства и кому направить ту или иную их часть в приоритетном порядке. Вплоть до наших дней главная часть доходов бюджета формируется за счет поступлений от сырьевой ренты, причем второй по степени значимости статьей остаются доходы от таможенных сборов и пошлин (они сейчас приносят такую же долю бюджетных доходов, какую обеспечивали в США в первые годы после Гражданской войны 1861–1865 годов). Предпринимательство в России традиционно рассматривается не как средство повышения благосостояния общества, а как спекуляция или деятельность, мотивированная исключительно целями наживы. В сознании населения задачи перераспределения богатств явно доминируют над задачами их умножения.

Это обстоятельство является мощным блокиратором демократии. Во многом демократия возникла как система контроля над государством со стороны граждан, обеспечивающих развитие общества и вносящих весомый вклад в его благосостояние. Активное гражданство крайне маловероятно без экономического участия в жизни общества. В России же имеет место ситуация, при которой около 1% населения обеспечивают до 70% экспорта и 55% бюджетных поступлений, которые приносит нефтегазовый сектор. Федеральное правительство демонстративно брезгует подоходным налогом, позволяя распоряжаться им региональным властям (хотя в США он составляет большую часть бюджетных поступлений). С экономической точки зрения в таких условиях требование демократии выступает требованием установить власть «нахлебников» над «кормильцами», сделать так, чтобы люди, которые и так всё получают от государства, еще и определяли его политику. В связи с этим на память приходит система имущественного ценза, существовавшая в ранних европейских демократиях, и оказывается, что само требование демократического участия в управлении всей страной в России выглядит безрассудно иррациональным. «Быдло» может претендовать на участие в выборах местных советов, мэров и даже — иногда — губернаторов, то есть, по сути, тех, кого оно финансирует своими налогами, но почему оно должно иметь право менять президента и правительство?

Страна, в которой население в своем подавляющем большинстве не создает богатство, а потребляет его, не может быть демократической — не случайно переход от «экономики участия» к требованиям «хлеба и зрелищ» совпал по времени с переходом от республики к империи в Древнем Риме. Особенность России состоит в данном случае еще и в том, что зависимость от природной ренты не сокращается, а растет: доля сырья в экспорте увеличилась с 38% в позднесоветский период до почти 73% сейчас, и предпосылок к изменению тренда не наблюдается. Это значит, на мой взгляд, что демократизация выглядит не только нереалистичной, но отчасти и несправедливой. Проблему не решить ни развитием образования, ни воспитанием предпринимательских навыков, ни продвижением гражданских ценностей: те, кто их обретает, стремительно покидают страну, лишь повышая среди оставшихся долю людей, ожидающих подаяния от государства. У просящих же милостыню нет и не может существовать повода требовать для себя прав определять голосованием поведение тех, кто ее раздает, — таково в предельно ясной форме третье препятствие на пути развития демократии в России.

4. Имперский менталитет

Четвертая причина определяется специфическим характером отношения россиян к состоятельности власти. Сформировавшись как страна с оборонительным сознанием и как «фронтирная» цивилизация, Россия впитала в себя осознание первичности общности и вторичности личности. Как поется в одной известной песне: «Жила бы страна родная — и нету иных забот!» — этот посыл крайне силен в мировосприятии населения. Отсюда возникает уничижительное отношение к самим себе и готовность если и не идти на жертвы в порядке личной инициативы, то оправдывать подобные жертвы, понесенные другими, если, конечно, они способствуют реальному или воображаемому «величию» государства. Самым очевидным проявлением этого величия выступает территория, которая не прирастает всем известными темпами к пацифистски настроенным странам. Если учитывать как масштаб контролируемых земель, так и продолжительности контроля над ними, Россию стоит признать самой большой империей в истории человечества [см. расчеты, приведенные в: Taagepera, Rein. ‘An Ovеrview of the Growth of the Russian Empire’ in: Rywkin, Michael (ed.) Russian Colonial Expansion to 1917, London: Mansell, 1988, pp. 1–8]. Собственно говоря, эту линию можно и не продолжать, так как она выглядит достаточно ясной.

Агрессивная демократия — явление достаточно редкое, особенно в период доминирования всеобщего избирательного права. Как правило, по мере развития демократических норм государства становятся менее склонны к войне и насилию (исключением являются операции, обусловленные идеологическими или гуманитарными соображениями, а также оборонительные войны). Здесь и возникает очередная российская ловушка. История показывает, что в колониальной по своей сути стране усиление давления на власть «снизу» в значительной мере является дисбалансирующим элементом. В ХХ веке распад России дважды запускался после самых либеральных и демократических реформ в ее истории — после 1917 и 1985 годов. Поэтому, если стоит задача «сохранить страну» (а этот лозунг был и остается самым популярным), то демократия выглядит более чем естественной ценой, которая может быть заплачена за подобное достижение. Более того, потеря территории является абсолютным критерием несостоятельности правителя, тогда как расширение ее, или «сферы влияния», искупает все его ошибки. Правление Петра I или Екатерины II воспринимаются в качестве великих эпох отечественной истории не из-за превращения России в европеизированную страну или дарования вольности дворянству, а прежде всего из-за военных успехов и территориальных приращений. Соответственно свобода и открытость, принесенные Горбачевым, были забыты на фоне потери значительной части территории бывшей сверхдержавы. И наоборот, успехи Путина в бессмысленном удержании ненужной России Чечни в 2000 году и присоединении еще менее ценного Крыма в 2014-м превратили его в наиболее почитаемого лидера страны. Естественно, апология насилия и агрессии не может сочетаться с демократией, ведь понятие свободы предполагает бóльшую подвижность и бóльшие возможности. Если население того же Крыма для того и голосовало за вступление в Россию, чтобы быть лишено права выразить в будущем иное мнение, понятно, почему так происходит: демократия выглядит недопустимо рискованной в системе, где главной ценностью выступает расширение государственных границ. Иначе говоря, главным препятствием для развития демократии в России выступает специфически российское понимание государства и государственных интересов.

5. Коррупция

Пятая причина — одна из самых оригинальных. Россия — это страна, в которой коррупция и злоупотребление властью являются характерной чертой государственных институтов. Отчасти это обусловленно историей, когда должности чиновников служили способом их «кормления», а отчасти — и современным положением дел, когда произошло невиданное прежде слияние государственной службы и предпринимательской деятельности. Однако факт остается фактом: для поддержания желательного для власти уровня коррупции необходима деструктурированность общества и девальвация практически любых форм коллективного действия.

Именно это идеально достигнуто в современной России. Страна представляет собой сообщество лично свободных людей, которые обладают правами приобретать и отчуждать собственность, вести бизнес, уезжать из страны и в нее возвращаться, получать информацию и так далее. В частной жизни ограничения давно свелись к нулю. Более того, большинство законов и правил легко обходятся, хотя и не могут быть юридически пересмотрены. Последнее как раз особенно важно для сохранения системы, черпающей свою силу в постоянном создании исключительных ситуаций. Между тем для этого необходим важный фактор: государству должен противостоять отдельный человек, а не общество. Коррупция, в отличие от лоббирования, — процесс индивидуальный, чуть ли не интимный. Коррумпированная власть тем прочнее, чем больше приходит к ней индивидуальных просителей и чем меньше оказывается тех, кто готов оказывать на нее коллективное давление. Поэтому Россия в ее нынешнем виде является предельно индивидуализированным обществом: в ней намного проще индивидуально договориться об исключении, чем коллективно изменить норму [см. подробнее: Inozemtsev, Vladislav. “Russie, une société libre sous contrôle authoritaire” в: Le Monde diplomatique, 2010, № 10 (Octobre), pp. 4–5]. Думаю, излишне говорить, что демократия — это и есть процесс формализованного изменения норм с участием широких масс общественности: таким образом, оказывается, что вся система организации российской власти напрямую ориентирована на предотвращение создания условий для формирования демократических институтов. Стоит также заметить, что данная ситуация не является навязанной обществу: будучи рациональными людьми, россияне в своей значительной части понимают, что существующая организация вовсе не обязательно усложняет жизнь, но нередко даже упрощает ее, ведь та же взятка зачастую решает проблемы, которые нельзя преодолеть никаким иным способом. Демократизировать общество — значит не просто избавиться от вороватых чиновников, но и поставить себя в условия соблюдения правил, которые подавляющее большинство россиян, увы, соблюдать не намерены.

Последнее означает, что рост степени личной свободы в авторитарном обществе самым неожиданным образом приводит к формированию «антидемократического консенсуса», который выступает пятым препятствием на пути демократических преобразований.

* * *

Какой вывод вытекает из всего вышесказанного? На мой взгляд, это вывод о фундаментальной невостребованности демократии российским обществом. Стремление к свободе и автономности; ощущение превосходства индивидуальных целей над государственными задачами; отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям, а не индивидуальному решению системных противоречий — все эти предпосылки демократического общества во многом отсутствуют в российском сознании. Любые исторические испытания, которые выпадали на долю нашей страны и ее народа, требовали его сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями, а не наоборот. И поэтому шансов на то, что свободное и демократическое общество вдруг окажется идеалом для значительной части россиян, я не вижу.

Единственный, на мой взгляд, выход может состоять во внешнем влиянии. Недемократическая российская система государственности неэффективна — и на том или ином историческом горизонте она потребует от населения таких жертв, с которыми то не готово будет смириться. Внешнеполитическая и внешнеэкономическая ориентация страны также потребуют в будущем важных решений относительно выбора между Западом и Востоком, между демократическим и авторитарным путем развития. В итоге у страны рано или поздно не останется приемлемой альтернативы бóльшему сближению с Европой, исторической частью которой Россия была многие столетия (и к которой постоянно тянулась экономически, культурно и социально). Европейское же государственное устройство неизбежно потребует кардинальных перемен в организации политической жизни страны и, говоря прямо и четко, установления демократического режима.

Демократия во многом представляет собой процесс десуверенизации правителя, передачи им части своих полномочий народу и согласия с внешней, то есть не «сакральной», легитимизацией. Учитывая, что в России исторически сложилась и ныне существует система, основанная на принципе «государство — это я», десуверенизация правителя может быть реализована только через десуверенизацию самого государства. И если не говорить об оккупации (в российском случае невозможной), то остается лишь один простой и понятный путь: присоединение страны к наднациональному объединению с единым центром власти и нормотворчества. Как бы горько ни звучал этот тезис, но я не вижу оснований полагать, что Россия может стать демократией раньше, чем основные законодательные, судебные и исполнительные решения перестанут приниматься в Москве. «Реальный суверенитет» и реальная демократия в России несовместимы — пока все говорит о том, что при выборе между первым и второй демократические правила не окажутся предпочтительными. Собственно говоря, именно это обстоятельство и отвечает самым четким образом на вопрос, вынесенный в название статьи.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/economics/26/12/2014/549bd30e9a79473ce3b3c556

Директор Центра исследований постиндустриального общества
В ближайшие пять-шесть лет даже серьезные трудности, с которыми сталкивается сейчас режим Владимира Путина, не угрожают его выживанию. Большие вызовы системе находятся за горизонтом 2020 года. Каковы они и какие риски несут стране? Эта статья публикуется в рамках проекта РБК «Сценарии-2020», в котором известные экономисты и эксперты прогнозируют развитие России в ближайшие годы

Когда в 2008 году лучшие интеллектуалы страны предались сочинению сценариев развития «вставшей с колен» державы, их воображение почти ничто не ограничивало. Подъем на финансовых и сырьевых рынках, приток иностранных инвестиций, ощущение, что «свобода лучше, чем несвобода» – все позволяло строить оптимистичные прогнозы. Нефть по цене $105/барр. (вместо нынешних $60); сокращение неэффективных бюджетных расходов как минимум на 2% ВВП (против их явного роста); активное развитие негосударственной пенсионной системы (уже дважды обворованной в 2013 и 2014 годах); отказ от интервенций ЦБ (оказавшихся в уходящем году максимальными) – это лишь немногое из того, чем гражданам России должен был запомниться 2014 год, по мнению авторов знаменитой «Стратегии-2020».

За это время 2020-й год стал вдвое ближе, а потенциал России и ее политического класса – в разы понятнее. Поэтому сегодня вполне можно наметить основные ориентиры развития страны к этому знаменательному году и предположить, что может ждать всех нас в середине очередного «путинского десятилетия» (термин этот звучал в речах Вячеслава Володина и Игоря Шувалова на сессии «Валдайского клуба» в этом октябре).
Состояние России в ближайшие десятилетия определят два тренда – политический и экономический.

В политике мы окончательно увидели путинский идеал: сочетание советской державности, административного стиля управления и несменяемости лидера. Фактически восстановлена система власти андроповского типа – и за это Владимир Путин заслуживает звание одного из самых талантливых политических экспериментаторов рубежа ХХ и XXI столетий. Проблема, однако, в том, что такая система нереформируема – и это показала история Советского Союза. Поэтому общий прогноз выглядит очевидным: на каком-то этапе (вероятно, нескоро, а не в ближайшей перспективе) режим рухнет, сменившись не либеральным раем и не националистическим кошмаром, а банальным в своей обыденности хаосом.

Вероятность этого тем выше, чем сильнее наша отчужденность от мира. Запад может простить России украинское приключение – но он его не забудет. Россия сегодня и на довольно долгом горизонте выглядит для него опасным, непредсказуемым и агрессивным государством, от которого лучше держаться подальше. Диалогу с относительно разнообразным Западом придет на смену ориентация на Китай, младшим партнером которого Россия и станет как раз к началу 2020-х годов. Это сделает антиавторитарный поворот (часто происходивший в странах, ориентированных на Запад – таких, как Бразилия, Тайвань и даже Южная Корея) крайне маловероятным и заметно снизит его шансы на успех.

Таким образом, в плане политической организации Россию в 2020 году ждет, может быть, и не очень значительная, но очевидная деградация по сравнению даже с временем начала третьего срока президентства Путина.

За годы правления Дмитрия Медведева стало ясно, что модернизация явно противоречит и фундаментальным основам доминирующей в стране рентной экономики. В 2008–2009 и 2014 годах два цикла падения цен на нефть показали всю иллюзорность пресловутой экономической стабильности. В России не сложилась устойчивая национальная финансовая система, страна остается сырьевым придатком развитых держав и полностью зависит от ситуации на глобальных финансовых рынках. Убежден, что в ближайшие годы этот факт будет признан правящей элитой и попытки переломить негативные тренды будут отвергнуты. Россия начнет свое осознанное движение по «сырьевой траектории» с уклоном на восток и юг – и это будет не свободным политическим выбором, а единственной продиктованной экономической логикой возможностью.

Судя по всему, Россия сейчас меняет парадигму развития с условно «казахской» (активное промышленное развитие на основе мощного роста в сырьевом секторе, приток зарубежного капитала, внешнеполитическая многовекторность) на условно «белорусскую» (огосударствление; попытка игры на противоречиях между соседями с Запада и Востока; жизнь «от девальвации до девальвации» с медленным повышением уровня благосостояния и затем «сваливанием» в рецессию).

Цикл такого бессмысленного движения составляет 4–6 лет, и я думаю, что к 2020 году мы как раз и придем к очередной низшей точке синусоидной траектории. Как и в белорусском случае, все возможности и резервы (включая и китайскую поддержку, которая потребуется неизбежно) будут отмобилизованы к президентским выборам, после чего вновь наступит спад. При этом сырьевые цены, которые с большой долей вероятности в ближайшие годы начнут восстанавливаться, поддержат систему еще довольно долгое время, не ставя на повестку дня вопрос ее существования.

Фундаментальная черта путинского режима – полная условность прав на крупную собственность – останется основой его сохранения в обозримом будущем. Российская политическая и экономическая система основана не на целях, а на состоянии, не на результатах, а на процессе. Все в ней – временщики, от министра финансов успешного региона, исчезающего за границей с сотнями миллионов долларов, до бизнесмена, который рад уже тому, что у него отобрали его компанию, но не дивиденды, полученные за время владения ею. В стране нет идеологии – она давно заменена жаждой денег. При этом система открыта, и недовольные правилами всегда имеют право (и возможность) на «выход», что делает ее намного более устойчивой, чем в свое время СССР. Поэтому серьезные трудности, с которыми сталкивается режим, не угрожают пока его выживанию.

Большие вызовы системе находятся за горизонтом 2020 года. ​С одной стороны, технологический прогресс в ближайшие десять лет резко сократит зависимость развитых стран от нефти и газа. Россия с ее поставками будет оттеснена на восток, где с ней будут разговаривать куда более жестко, чем сегодня в Европе. Финансовые потоки, контроль над которыми составляет цель существования политической элиты, начнут истощаться, и борьба за них станет восприниматься как рискованная, но не приносящая должной выгоды.

В этой ситуации элита предпочтет «рассеяться по миру», наслаждаясь плодами награбленного (заработанного); для Запада было бы верхом неосмотрительности мешать этому. Некой аналогией может быть крах СССР: тогда центральная власть, по сути, просто разошлась, спустив флаг и «выключив свет». Разница будет лишь в том, насколько далеко уедут от Кремля его бывшие обитатели.

С другой стороны, к середине 2020-х годов эпоха Владимира Путина подойдет к своему концу и чисто физиологически. «Маневр» по образцу 2008 года будет невозможен по причине очевидной нереалистичности возврата в 2030-м. Поэтому, вероятно, будет принят тот или иной вариант пожизненной власти – причем, скорее, вариант не Дэн Сяопина, а Нурсултана Назарбаева. Политическое «поле» к тому времени будет зачищено так, что никто из находящихся на нем не сможет претендовать на что-либо большее, чем любой другой участник игры.

В такой ситуации уход признанного лидера практически наверняка вызовет череду конфликтов, оборачивающихся политической смутой. Если учесть, что она наступит после еще одного десятилетия выталкивания из страны деятельного, молодого и образованного населения, то она окажется достаточно затяжной, а методы противостояния вовлеченных в нее сил – не слишком цивилизованными.

Всего пять лет назад казалось, что Россия способна отрефлексировать внешние вызовы; «перезагрузить» отношения с Западом; провести хотя бы ограниченную модернизацию; сменить одно поколение лидеров на другое. Тогда все было в режиме light: пятидневная война, полугодовое снижение цен на нефть, быстрое восстановление доверия. Сейчас понятно, что перелома не случилось – и потому дальнейший путь системы просматривается вполне четко: это путь, ведущий к ее коллапсу и хаосу.

Но хотя такая перспектива не слишком оптимистична, она вовсе не безнадежна. После 2020 года видятся контуры «новых 1990-х», которыми, надеюсь, Россия воспользуется лучше, чем «настоящими» 1990-ми. Хотя бы потому, что у страны уже будет пример очередного тупикового пути, по которому она прошла, возглавляемая человеком из авторитарного прошлого.

Несколько лет назад ведущие экономисты по заказу правительства разработали «Стратегию-2020» –​ план долгосрочного развития России. Сегодня об этом плане и показателях, которые в нем ставились, уже мало кто помнит. Горизонты планирования для бизнеса, чиновников и потребителей сузились в лучшем случае до нескольких месяцев. Но думать о будущем все равно необходимо. В проекте РБК «Сценарии-2020» известные экономисты и эксперты рисуют сценарии развития России в ближайшие годы, по окончании экономического и политического кризиса.​ Другие материалы проекта читайте здесь.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Владислав Иноземцев]

http://worldcrisis.ru/crisis/2107263?COMEFROM=SUBSCR

Сегодня среди отечественных демократов и либералов принято говорить о том, что Россия, сначала отойдя от цивилизованного курса во внутренней политике, а затем и оккупировав часть соседней страны, отвергла европейский путь развития, превратив себя — самую большую страну Европы — в яв*ного изгоя, кото*рый ныне может найти союзников только среди антизапад*ных автократий. С последним сложно спорить, но, оценивая, как мы «дошли до жизни такой», не нужно быть излишне категоричными.

Разумеется, развитие России начиная с 2000 г. подчинялось лишь одной задаче: сохранению ныне правящей элитой власти в своих руках ради бесконечного обогащения через некон*тролируемое присвоение природных богатств страны и бюджетных средств. Такая логика предполагала отторжение всего, что мешало восприятию страны как вотчины, а ее населения — как хо*лопов.

Однако это не извиняет европейцев, которые в своей политике в отношении России допустили за четверть века всевозможные ошибки.

1. Старт был дан еще в период перестройки и в первые последовавшие за ней годы. Советский Союз, как известно, начал клониться к закату после восточноевропейских революций 1989 г. и прекратил существование 25 декабря 1991 г. В Европе именно этот период стал временем осмысления как внутренней логики европейских сообществ, так и выработки отношения к внешнему (т.е. восточному) измерению. В результате, с одной стороны, были реализованы реформы, приведшие к подписанию 7 февраля 1992 года — через 44 дня после краха СССР — Маастрихтского договора о создании Европейского союза (вступил в силу 1 ноября 1993 года). С другой стороны, бывшим «союзникам» СССР — Польше, Чехословакии (с 1 января 1993 года Чехии), Венгрии, и даже странам Балтии — было недвусмыслен**но обещано членство в этом новом объединении. Россия же, реформы в которой способствовали историческому воссоеди*нению всех европейских народов и концу холодной войны, оказалась «в стороне» от происходивших перемен. Европейцы не только не предложили ей перспективного членства (которое могло быть обставлено массой обсто*ятельств и переговоры о котором могли длиться десятилетиями), но и в целом отказались от рассмотрения России как полноценной части Европы.

Собственно говоря, проведение границы, «фронтира» Европы по новым рубежам, сложившимся после краха СССР — по сути, по границам Советского Союза конца 1939 г., — стало первой и очень значимой ошибкой европейских политиков.

Уже в этот период было бы гораздо правильнее признать Россию естественной составной частью Европы (которой она была до этого на протяжении как минимум 300 лет и чьи пределы она раздвинула до Тихо*го океана) и попытаться объединить потенциалы западной и восточной ветвей европейской цивилизации. Однако сделано этого не было.

2. Кроме того, европейцы допустили еще одну ошибку, сочтя новую Россию «нормальной» страной и недооценив социальные, политические и мента*льные последствия краха Советского Союза. Если сравнить потерянные тер*ритории, глубину экономического спада, число русских, вдруг оказавшихся за пределами собственной страны, а также массу других обстоятельств, ока*жется, что Россия 1992 г. поразительно похожа на… Германию 1919-го, как раз после Версальского договора. Да, Россия проигрывала не настоящую, а всего лишь холодную войну; да, на нее не накладывались контрибуции, ее «лишь» попросили выплатить долги бывшего СССР, но сходство было сложно не заметить. По сути, на востоке Европа имела не просто «новую страну с переходной экономикой» (an emerging country with a tran*sition economy), а рухнувшую империю со всеми постимперскими комплексами и проблемами. Я не буду прорисовывать эту линию более подробно, но факт остается фактом: Европа, прекрасно помня про то, какую опасность таят в себе униженные империи, не предприняла ровным счетом ничего, чтобы Россия не воспринимала себя проигравшей стороной. Как минимум Европейский союз, уж если он и не стремился инкорпорировать в себя Российскую Федерацию, должен был максимально поддерживать постсоветскую интеграцию, предложить оставшимся странам СНГ «развернуть» европейскую модель на постсоветском пространстве, по сути, начать активный диалог между Берлином и Москвой как столицами крупнейших государств реального и потенциального интеграционных объединений. Это было тем более очевидно, что европейские со*общества сами создавались как средство подавления очагов военных кон*фликтов — и именно эта их способность была крайне необходима в первой половине 1990-х на просторах бывшего СССР. Однако, повторю, и в данной сфере ничего не было сделано.

Я полагаю, что искусственное разделение постсоветского пространства (и особенно его западных и южных «окраин») на Россию и «прочие» страны было второй очень важной ошибкой европейцев, которая во многом обусловила современные конфликты на европейско-российских границах.

Ни Украина, ни Белоруссия не были «колониями» или «покоренными терри*ториями» России даже в том смысле, в каком ими можно назвать государства Балтии. Киев был столицей Древней Руси, Полоцк намного старше Мос*квы; искусственное проведение линии между «метрополией» и другими частями империи означало ни больше ни меньше как покушение на часть «исторической России» (как ее называет В.Путин) и никак не могло сыграть положительной роли. «Объединяющая» Европа выступила на постсоветск*ом пространстве в роли «разделителя», подпитывающего конфликты.

3. Европейцы постоянно использовали применительно к России некие новые, особенные форматы взаимодействия, которые в значительной мере провоцировали разочарования, создавая впечатление (причем вполне обоснованное), что ЕС не рассматривает Москву как стратегического партнера. В 1996 г. специально «под Россию» был предложен формат «Сог*лашения о партнёрстве и сотрудничестве (Partnership and Coopertaion Agre*ement)», который родился из «Соглашений о сотрудничестве (Coopertaion Agre*ement)», до этого подписывавшихся только с группами стран (с АСЕАН в 1980 г. и Советом стран Персидского залива в 1989-м), но не с отдельными государствами. Сразу же после подписания данного документа с Россией по его подобию были заключены соглашения с бывшими постсоветскими республиками, не имевшие серьезных последствий. За этим последовала новая стратегия «Политики соседства» на южном и восточном «флангах». Не сли*шком желая оказаться в одной компании с Марокко, Алжиром, Тунисом, Ливией и Палестинской автономией (равно как и с Арменией, Грузией или Молдовой), Россия отказалась от участия в проекте и сейчас довольствуется ничего не значащим «особым статусом».

В 2010 г. в той же логике с Россией было заключено соглашение о «Партнерстве для модернизации» — и в этом случае сама концепция выглядела еще более двусмысленной, так как Россия однозначно воспринималась как государство, которое необходимо модернизировать, причем по целому ряду параметров и направлений.

Мне кажется, что
опорные попытки европейцев изобразить Россию как страну, которая ну никак не «вписывается» в обычные параметры сотруд*ничества и взаимодействия, является третьей существенной ошибкой наших партнеров.

Так как, хотя в Москве, наверное, были и не против подчеркивания особого статуса своей страны, но только не таким образом, который демонстрирует ее периферийный статус и указывает на невозмо*жность выстраивания по-настоящему партнерских отношений.

4. Следует также отметить, что Европа — и в этом никто не собирается ее обвинять, но всё же — в последние годы стремится не строить никаких стратегических планов. Основа европейского успеха в том, что она движется к достижению своих целей небольшими выверенными шагами, но всё же создание единой Европы было большим стратегическим проектом. В начале XXI века этот проект можно считать завершенным, и теперь от Европы ждут «нового лидерства». Политические безумства России в последнее время — это как раз трагедия великого государства, которое не может ни само стать лидером, ни войти органичным образом в некое ядро государств, открыва*ющих новые горизонты. Союз России с США или Китаем маловероятен и ситуативен, так как экономические и политические «веса» не позволят ему стать союзом равных. В такой ситуации Россия и Европа — естественные союзники: для Европейского союза Россия может стать крайне важным партнером, сотрудничество с которым приносит большие выгоды, но который в то же время остается на более низком уровне, чем ЕС в целом; для России взаимодействие с Европой не менее важно, но при этом она может успокаивать себя тем, что на равных разговаривает с каждым из крупнейших государств Евросоюза. В такой конфигурации ни Москва не сталкивается с неким унижением, ни Брюссель не утрачивает своих лидирующих возможностей.

Я не буду говорить о том, каким потенциалом может обладать европейско-российский альянс, — от совместного освоения российских природных богатств и территорий и расширения общеевропейского рынка до новых уровней влияния сторон как потенциально самой мощной военной сверхдержавы и доминирующей силы в Евразии, — но он, несомненно, стал бы фактором как стабилизации России в рамках мировой политической системы, так и получения Европой нового стимула к стратегическому видению мира XXI века и своего места в нем.

Недооценка стратегического потенциала европейско-российского сотру*дничества — четвертая критическая ошибка западных европейцев,

отказывающихся понимать, что, с одной стороны, европейский проект многие десятилетия жил прежде всего своим расширением и развитием и, с другой стороны, что Россия (как прежде та же Германия) не может быть безопасной для Европы иначе, как будучи инкорпорирована в европейские институты и развиваясь с учетом, а не вопреки, их внутренней логике.

5. Эти — а также некоторые другие — ошибки так или иначе имеют политическую природу. Но следует также признать, что
европейцы оказались не слишком дальновидными и в выстраивании собственного образа в глазах как большинства россиян, так и широких профессиональных групп внутри России,

которые могли бы выступить естественными союзниками Европы как люди, в общем и целом разделяющие европейские ценности.

Прежде всего крайне значимым сигналом со стороны ЕС могла бы стать отмена виз для российских граждан.

Большинство аргументов, которые мо*жно слышать в связи с этой проблемой, не выдерживают критики. С одной стороны, проблема мигрантов из третьих стран не стоит остро, так как отсутствие виз не оз*начает отсутствия контроля на границе. Как сейчас в аэропортах и на вокзалах проверяют наличие у отъезжающего визы, так проверяли бы и наличие российского паспорта. С другой стороны, всегда можно составить базу нежелательных лиц и не допускать их в европейские страны — эта прак*тика существует почти везде; появление в Европе россиян, официально внесенных в санкционные списки, делает рассуждения европейцев о «проблематичности» безвизового въезда совершенно смешными. Между тем принятие соответствующего решения стало бы мощнейшим ударом по антиевропейской риторике, которая сегодня нарастает внутри России.

Не менее существенным фактором выступила бы

либерализация торговых отношений — и, в частности, применение к России, например, таких же норм, которые обычно содержатся в Соглашениях об ассоциации, — причем даже в одностороннем порядке.

Россия — страна, экспортирующая в основном сырье, которое в Европе не производится в достатке; аграрная продукция, в которой мы тоже можем оказаться конкурентоспособ*ными, регулируется Единой сельскохозяйственной политикой, и ее экспорта из России тоже можно не бояться. Всё остальное сводится лишь к продукции нескольких отраслей, которая ни при каких обстоятельствах не разорит европейские компании, — но в то же время подобное одностороннее открытие рынка, если бы оно стало реальностью, могло бы оказать поистине заворажива*ющее действие на российское предпринимательское сообщество.

Я даже не говорю о том, насколько серьезное влияние на российское общество могли бы иметь даже символические шаги со стороны ЕС, — наприм*ер, прямое предложение России подать заявку на прием в Европейский со*юз

(а еще лучше — приглашение начать переговоры о членстве, исходящее от самого Брюсселя). Разумеется, учитывая основные цели и «идеологические постулаты» российской элиты, такое предложение сегодня было бы отвергнуто, — но оно разделило бы проевропейскую и традиционалистскую части российского общества сильнее, чем любой другой фактор, и мобилизовало бы прозападные силы, которые сейчас пребывают в стране в полном анабиозе. Иначе говоря, Европа, которая сегодня обладает одной из самых мощных «мягких сил» в мире (замечу: ни одна другая страна или союз не расширился столь масштабно за полвека, как ЕС), практически полностью отказывается применить ее для «соблазнения» России.

И это, на мой взгляд, непростительный промах современной Европы.

* * *

Сегодня мы имеем уникальную ситуацию. В то время, как в значи*тельной части мира, от Восточной Азии до Латинской Америки, элементы европейской культуры и европейского образа жизни проникают всё глубже в повседневные практики; когда Европа оказывается крайне успешной в установлении новых стандартов производства, природопользования и качества жизни даже в отношении неевропейских народов, самая крупная европейская нация показательно демонстрирует свою «неевропейскость» — которая на деле никогда не была ей свойственна.

Причину этому я вижу, разумеется, не в том, что Россия сильна, а Европа слаба, хотя некоторые кремлевские политологи и пытаются изобразить ситуацию именно в таком свете. Она скорее заключается в том, что Россия сегодня слишком слаба для того, чтобы требовать достойного ее места (никакое «вставание с колен» не воплотилось в реальной экономической мощи и политической влиятельности), но при этом слишком горда, чтобы общаться с более серьезным партнером с позиций младшего. Если бы политики в ЕС были более мудры, если бы они почаще вспоминали стратегию и тактику тех своих предшественников, которые в свое время превратили Германию в самого последовательного «европейца», — они нашли бы правильный язык и правильные концепты для общения с Россией. Во все времена и на всех континентах, если союзы более сильного с более слабым проваливались, вина за это могла возлагаться только на первого, который не нашел подходящего метода общения со вторым. Сегодня, я убежден, крайне важно повторять, что значительная часть вины за то, что современная Россия действительно не является Европой, — лежит на самих европейцах. Потому что в условиях, ко*гда российским властям выгодно противостоять Европе, изменение нынешнего положения вещей может прийти не из Москвы, а из Берлина или Парижа, Рима или Брюсселя.

Автор — доктор экономических наук, директор Центра исследований пост*индустриального общества.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/politics/09/11/2015/5640448e9a7947db07ddf7fc
09.11.2015, 10:23

Директор Центра исследований постиндустриального общества

Экономические санкции вовсе не норма для мирового сообщества. Делая иной вывод, российские государственные деятели обманывают сами себя и создают условия для изоляции страны

Экономика войны

Осенью в Сочи прошло очередное заседание Валдайского клуба. Родившаяся для обсуждения повестки интеграции России в мир площадка по крайней мере с 2008 года превратилась в место дебатов о холодной войне — сначала воображаемой, а потом и почти реальной. В этом году эксперты клуба «посоветовали готовиться к долгой эпохе санкций и гибри*дных войн». Это подчеркнул и президент Владимир Путин («реальность современной гло*бальной экономики — это торговые и санкционные войны, [которые] используются в том числе и как инструмент недобросовестной конкуренции»). Такая новаторская трактовка достойна, на мой взгляд, комментария.

Мировая политика, разумеется, никогда не была полем одного лишь равноправного сотрудничества, интеграции и взаимопомощи. Конфликты между государствами происходили всегда — и всегда в них переплетались геополитические и экономические аспекты. Всегда страны имели союзников, которым многое прощалось, и оппонентов, с которыми они предпочитали разговаривать с жестких позиций. Однако считать, что именно сейчас в этом мире что-то резко поменялось, — как минимум допускать существенное преувеличение.

С одной стороны, стоит заметить, что на протяжении столетий экономические разногласия сплошь и рядом вызывали политические и даже военные реакции. Знаменитая формула о «дипломатии канонерок», хотя и родилась раньше, стала знаменитой после морской блокады Венесуэлы военными судами США, Великобритании и Германии в 1902–1903 годах в ответ на отказ Венесуэлы платить по долгам. Франция и Бельгия в 1923 году оккупировали Рурскую область по причине срыва Германией репарационных платежей, предусмотренных Версальским договором. Великобритания и Франция решились на военную интервенцию в 1956 году, после национализации Египтом Суэцкого канала. Сегодня ничего подобного в мире не происходит и не предвидится. Экономические проблемы остаются очень значимыми, но противоречия в данной сфере практически нигде не решаются с позиций силы. Войны за обладание ресурсами и территориями остались в прошлом, и на этом фоне российское крымское «приключение» выглядит шокирующим исключением. Утрата войной экономической основы — фундаментальная черта глобальной политики XXI века.

Битва санкций

С другой стороны, на политические провокации все чаще даются экономические ответы, хотя в этом тоже нет ничего нового. Еще в 1917 году в США приняли Trading with the Enemy Act, легализовавший торговые эмбарго против стран, с которыми Америка находится в состоянии войны или которые ре*ализуют в отношении США недружественную политику. В ХХ веке торговые и финансовые санкции стали очень распространены: им подвергались более 50 стран (среди которых ЮАР, Куба, Китай, Бразилия, Сербия, Панама, Бирма, Ирак и многие другие), причем в некоторые годы (в начале 1990-х, например) одновременно под санкциями развитых держав находилось до 30 государств практически на всех континентах. Сегодня, замечу, их число намного меньше — всего девять стран, причем две из них, подвергнутые ранее самым комплексным санкциям (Куба и Иран), выходят из этого режима в текущем году. Санкции, примененные в 2014 году к России, объективно являются достаточно мягкими и катастрофически на экономику страны (в отличие, например, от сербского случая) не влияют.

Иначе говоря, современный мир, хотя он остается миром политического неравенства и противоречий, никак не стоит называть миром беспредела и санкций. С 1974 года действия, направленные на пресечение торговли с той или иной страной третьих государств, подпадают под определение агрессии. Несмотря на то что в мире сохраняется практика отказа от экспорта в «подсанкционные» страны тех или иных товаров (прежде всего высокотехнологических или продукции двойного назначения), сегодня число запретов на импорт (то есть чистого протекционизма) находится на историческом минимуме. Россия только потому и смогла ввести свои знаменитые «продовольственные» санкции, что оборот сельскохозяйственной продукции практически не регулируется нормами ВТО, в противном случае «антисанк*ции» были бы немыслимы.

Свой путь в тупик

В современном мире санкции не становятся правилом. Делая иной вывод, российские политологи и государственные деятели обманывают сами себя, выдавая вид, открывающийся из санкционного «угла», в который их поставили, за глобальную картину. И начинают ограничивать свободу выбора собственных граждан, «национализировать» элиты, превращать страну во все более автаркичное сообщество. Представляя санкции как «важнейший инструмент мировой политики», мы невольно солидаризируемся с теми странами, к которым они применяются или применялись, тем самым ускоряя свою трансформацию в глобального изгоя. Склонность формирующегося общественного сознания к резкому противостоянию подталкивает политиков к новым неадекватным действиям (или позволяет им на них решаться). Обоснование на «теоретическом» уровне естественности санкций в международных отношениях XXI века не столько позволяет адекватно понять глобальное устройство, сколько дает основание не интересоваться им, отмахиваясь от идущих в мире процессов.

Концептуальная новация Валдайского клуба интересна прежде всего потому, что знаменует собой новый этап мифологизации отечественной политической мысли. В «базовом тренде» 2000-х годов доминировали попытки обосновать уникальность России, аргументировать то, что страна может не подчиняться общим правилам, строить особые формы демократии, специфическим образом организовывать взаимодействие государства и гражданского общества. При этом они предпринимались именно под лозунгом того, что мир не может быть унифицирован и некоторые кажущиеся «об*щими» закономерности не столь уж и глобальны. Сегодня мы видим совсем иную попытку: выдать аномальное положение, в котором оказалась Россия, за новую норму современного мира. Санкции, примененные к нам, оказывается, вовсе не девиация, а суть формирующегося мирового порядка. Применение силы для захвата части соседнего государства, как выясняется, не нарушение международного права, а воплощение новых принципов (или в лучшем случае элемент той «игры без правил», которую видят в современном мире адепты внешней политики Кремля).

Международное право и международные правила только лишь усложняются и становятся более комплексными и сложными. Расширяется пространство коллективных действий (ни одна односторонняя акция, в которых Россия обвиняет Запад, на деле не является такой уж «односторонней»). Растет число эффективных региональных организаций (и нам некого винить, кроме самих себя, в том, например, что Россию не пригласили в переговоры по транстихоокеанскому партнерству). На все это, разумеется, можно не обращать внимания, полагая, что именно наша повестка дня тождественна глобальной. Но это будет такой же ложью, как и, например, сообщения северокорейских властей о том, что атлеты из этой страны выигрывают командный зачет на Олимпийских играх.

Санкции, которые западные страны ввели против России, безусловно, не способствуют развитию отечественной экономики и ограничивают финансовые возможности страны. Но, на мой взгляд, в этой ситуации нужно сделать все необходимое для того, чтобы они не отразились по крайней мере на наших ментальных способностях и не извратили наше сознание до того состояния, которое будет полностью несовместимо с современным миром. Экономические реалии меняются довольно быстро, а фобии и мифы порой живут десятилетиями.


Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Владислав Иноземцев]

http://www.mk.ru/incident/2015/11/18/terror-prodolzhaetsya-delaem-li-vyvody.html
Следует не столько наращивать усилия в войне с террористами, сколько поддерживать те силы, которые могут быть заинтересованы в их сдерживании
Сегодня в 14:12,

Две трагедии, которые разделили всего десять дней, — взрыв российского пассажирского лайнера над Синаем и атаки на мирных граждан в Париже — вновь поставили проблему терроризма в центр внимания политиков, интеллектуалов и журналистов. Это понятная и объяснимая перемена не должна, однако, подменять собой всю прочую повестку дня — как внутриполитическую, так и международную.
http://www.mk.ru/upload/entities/2015/11/18/articles/detailPicture/06/d2/41/0d2734183_3218079.jpg
фото: AP

События последних двух десятилетий показывают, что вылазки террористов — сами по себе ничтожные по сравнению с многими происходящими в мире событиями — способны радикально изменить ход истории. На рубеже 1990-х и 2000-х годов сепаратистское движение в Чечне вызвало в России потребность в «сильном лидере», и в итоге страна по сути лишилась демократических завоеваний первых постсоветских лет, а в последнее время превратилась в существенную угрозу для своих соседей. Теракты в Нью-Йорке и в Вашингтоне 11 сентября 2001 г. спровоцировали вмешательство США и их союзников в дела Афганистана и Ирака, запустив маховик непрекращающейся войны на Ближнем Востоке, которая откликается и будет откликаться всплесками насилия в разных регионах мира. При этом, как показывают последние события, никакие победные реляции на самом деле не свидетельствуют о победе над глобальным террором.

Причина тому понятна: терроризм — это не обязательно оружие трусов, как сказал на днях президент Ф.Олланд, но практически всегда оружие бедных. Теракты на «Норд-Осте» в Москве или в бесланской школе не стоили и тысячной доли средств, потраченных Россией на «замирение» Чечни; удары по Всемирному торговому центру и Пентагону — миллионной части затрат США на Афганистан и Ирак. Бедных, озлобленных на более успешных — фанатиков, в любом ином мнении видящих оскорбление их чувств, по мере продвижения глобализации будет становиться только больше. И терроризм в мире, увы, не удастся победить никакими военными усилиями — просто потому, что развитые страны на каждом новом «витке» антитеррористической борьбы всё быстрее будут задумываться о том, какова цена иллюзорных побед в этом бесконечном противостоянии.

Какие же уроки можно извлечь из пусть и не очень традиционного осмысления произошедшего в последние недели?

Первый, и самый основной, заключается, на мой взгляд, в том, что наш мир становится все более разнообразным. Его нельзя выстроить не только по западным лекалам, но и по тем правилам, которые мы приписываем «цивилизованному» миру. Сегодня на планете есть регионы и общества, в которых не действуют «общечеловеческие» принципы и где человеческая жизнь не признается высшей ценностью. И я не думаю, что эти части мира изменятся от того, насколько интенсивно их будут бомбить с воздуха или прочесывать на земле войска любых коалиций. Мы зря считаем, что каждый народ может иметь свое государство, что каждая территория должна принадлежать какой-то стране и что у них всех должны быть представители в международных организациях. Я вполне допускаю, что в мире образовываются и будут образовываться своего рода зоны хаоса, которые гораздо проще и правильнее локализовать и в дела которых не вмешиваться, чем пытаться «реорганизовать» или колонизировать их. Собственно, последние теракты выглядят в первую очередь как сигнал о том, что рост внешнего вмешательства в такие зоны приводит к обострению борьбы их представителей с цивилизованным миром. Поэтому, мне кажется, следует не столько наращивать усилия в войне с запрещенным в России «Исламским государством», сколько поддерживать те силы, которые могут быть заинтересованы в его сдерживании, но ни в коем случае не переходить к решительным военным действиям в самом регионе его влияния.

Второй урок заключается в том, что следует разделить внутренний и внешний контуры угроз, которые сегодня существуют в мире.

«Внутренний контур» — это безопасность внутри развитых стран, и на ней следует сделать сейчас основной акцент. Иначе говоря, не следовать призыву российских лидеров «перенести фронт войны с террором» за пределы государства, а радикально повысить качество антитеррористической работы в собственных странах: ограничить миграцию из опасных регионов, расширить агентурную работу в среде приверженцев радикального ислама, наладить обмен информацией между спецслужбами, мониторить поездки граждан в «неблагополучные» регионы, лишать гражданства за участие в террористических движениях, выдворять их сторонников из европейских стран, невзирая ни на какие права человека. При этом, я полагаю, не следует вводить никаких «экстраординарных» мер типа ограничения свободы слова и распространения информации, не говоря уже о гражданских свободах (выборов, собраний, и т.д.). Развитые государства не должны допускать снижения степени свободы большинства своих граждан — иначе этот тот же путь к демонтажу демократии, по которому пошла в 2000-е годы Россия. Пример США показывает, что вполне возможно обеспечить безопасность в собственных границах, даже воюя в Ираке и Афганистане.

«Внешний контур», напротив, должен быть во многом предоставлен самому себе. Бессмысленно и глупо ограничивать полеты в Египет или в любую иную страну только из-за того, что террористы взорвали там самолет. Граждане должны понимать, что в странах, где дешевизна всего и вся обусловлена прежде всего отсутствием элементарного порядка, безопасность не может быть гарантирована. И вообще, следует свыкнуться с мыслью, что наш мир опасен. Граждане развитых стран привыкли к тому, что можно совершать десятки межконтинентальных перелетов, не сталкиваясь с риском, — в то время как их предки имели 20–30%-ный шанс не вернуться из плавания в Америку, не говоря уже о кругосветке. Создав глобальный мир, мы вызвали к жизни массы новых противоречий и конфликтов, которые можно немного притушить, но искоренить которые невозможно. Как при строительстве очистных сооружений можно за разумные деньги нейтрализовать 80% отходов, но при этом никак невозможно очистить стоки от всех вредных примесей, в безопасности можно оградиться лишь от части угроз, но не от всех. Иначе говоря, следует предупреждать граждан о возможных опасностях, но не ограничивать их свободы любыми государственными приказами.

Третий урок заключается в том, что пришло время поинтересоваться экономическими аспектами войны с террором. Как я уже говорил, вылазки террористов имеют весьма ограниченные последствия, если не раздувать их с помощью политиков и интеллектуалов. Конечно, каждая потерянная в терактах жизнь священна — но так же дороги близким любые жертвы катастроф, дорожных аварий, врачебных ошибок и многих других инцидентов, а сравнение количества потерянных душ в первом и в остальных случаях поражает воображение: число погибших в Париже равняется количеству жертв дорожных аварий в России за два дня и числу людей, которые гибнут в перестрелках в США за три дня. Ни первая, ни вторая проблема, однако, не привлекают такого внимания, как международный террор, обсуждаемый на саммите «Большой двадцатки». На мой взгляд, пришло время отказаться от единодушного одобрения наращивания военных расходов на борьбу с международным терроризмом и оценить, сколько жизней может быть спасено, если сэкономленные средства направить на более злободневные цели — туда, где их траты прозрачнее, а результаты куда очевиднее.

В заключение повторю: мы уже два десятилетия живем в мире, где террор, причиной которого является ненависть неудачников к успешным, зашоренных к свободным, ослепленных религиозностью к атеистам, стал фактором повседневной жизни. Убеждать себя в том, что его можно легко победить, а радикалов уничтожить — это значит предаваться откровенному самообману. Пришло время не рассказывать друг другу сказки, а серьезно задуматься над тем, как повысить безопасность и сохранить свободу внутри развитых стран, оградить мир от безумия, распространяющегося в отдельных регионах мира, и, наконец, как сделать борьбу с терроризмом экономически оправданной и рациональной. Это придется делать — даже несмотря на желание драматизировать потери и представить результат любой террористической атаки как основание для очередного исторического «поворота»…

[Владислав Иноземцев]

https://www.facebook.com/vladislavl.inozemtsev/posts/788866227890604
С интересом прочитал новости о г-не С.Нарышкине, по некоторым слухам более десяти лет назад переписавшем мою статью в свою диссертацию. Какие тут могут быть комментарии?
Во-первых, я не знаю людей, которые воспринимали бы Сергея Евгеньевича как учёного, а не политика или администратора. Произошедший случай показывает (и я много писал об этом), что не каждый депутат должен быть профессором, не каждый генерал – миллионером, и не каждый олигарх – сенатором. Каждый должен заниматься своим делом, как в любом нормальном обществе. Поэтому случившееся меня вообще не удивило и не возбудило ну никаких эмоций.
Во-вторых, довольно забавно, что видный единоросс и консерватор решил обратиться именно к моей статье. Видимо, она показалась ему качественной (и действительно, в ней говорилось о неизбежном снижении темпов роста китайской экономики по мере её «взросления», что сейчас, собственно, и происходит). Наверное, в его собственной партии и среди её сторонников адекватных людей будущему спикеру не встретилось. Ну что, первое вполне приятно, а второе подтверждает мои гипотезы о качестве нашей интеллектуальной элиты.
В-третьих, я не хочу позиционировать себя в качестве чьего-то врага и тем более обиженного. У нас каждый человек на кого-то (а порой и на всех) обижен, а Россия как страна и подавно обижена в последнее время на весь мир, так что лишняя обиженная единица тут не нужна. Сергею Евгеньевичу желаю только добра. Буду верить, что если ему ещё раз потребуются умные мысли, он обратится ко мне за консультацией, а не повторит свой странный поступок.

[Владислав Иноземцев]

http://snob.ru/selected/entry/101468

Пройдет время, Россия уйдет из Сирии, Украина продолжит свой путь в Европу. И тогда встанет вопрос: самому ли важному россияне уделяли внимание в 2015 году?
http://snob.ru/i/indoc/b2/rubric_issue_event_1019972.jpg
Иллюстрация: Eugenia Loli

На протяжении всего последнего года россияне смотрели, слушали и читали новости прежде всего о том, что происходит на Украине, в Крыму и на Донбассе. Казалось, что мы уже знаем глав отдельных областей Украины лучше, чем руководителей российских регионов, а депутатские группы в Верховной Раде различаем по их позициям куда более умело, чем фракции в Государственной Думе. Но потом интерес к Украине начал сникать — и нам в тот же миг предложили новое шоу в виде войны в Сирии. И снова практически каждый стал специалистом по противоречиям между шиитами и аллавитами, народ начал постигать стратегию и тактику запрещенного в России «Исламского государства», обсуждать перспективы создания глобальной антитеррористической коалиции.

Пройдет время, и России придется уйти из Сирии так же, как в свое время Соединенным Штатам пришлось, сделав хорошую мину при плохой игре, покинуть Ирак. Терроризм победить, конечно же, не удастся, а Украина — с Крымом и Донбассом, или без них — продолжит свой трудный путь в Европу. И тогда, возможно, встанет вопрос: на самом ли важном россияне концентрировали свое внимание в конце 2015 года? И я думаю, что ответ в этом случае окажется совершенно однозначным.

Будущее России не связано ни с Украиной, ни тем более с Сирией. Потеряв статус глобальной державы прежде всего потому, что была подорвана и истощена коммунистическим режимом, ответственным за уничтожение как минимум пятой части своего населения в ХХ веке, Россия, получив, наконец-то, мирную передышку за счет высоких цен на энергоносители и относительного наступившего в мире спокойствия, должна была бы использовать это время для того, чтобы привести в порядок экономику, приструнить свою безумную власть, сформулировать ориентированные на человека цели развития страны. И дискуссия, если бы она была ориентирована на реальные, а не мнимые цели, в наши дни имела бы совершенно иную тональность и тематику.

Прежде всего на повестке дня стояли бы экономические темы, и самая важная из них: как стране жить в условиях снижающихся цен на нефть? Власть сейчас делает вид, что все нормально, что бюджет сверстан (хотя резервы и тают), и 40 долларов за баррель не такая уж и плохая цена. Однако нельзя не обратить внимания как минимум на три момента. Во-первых, все говорит пока за то, что это не предел, и цены могут снижаться и дальше (в последнее время это понимают, похоже, и чиновники экономического блока правительства). А что делать, если они упадут ниже 20 долларов за баррель? Что нам говорит об этом «Стратегия-2020»? Или любая другая, если она имеется у правительства? Во-вторых, конечно, можно говорить о приемлемости нынешнего положения, но тогда мы должны принять, что столь же приемлемым является упадок здравоохранения, обесценивание пенсий, неизбежное повышение пенсионного возраста и все прочее, связанное с бюджетными ограничениями. Готовы мы к этому? На словах, похоже, нет. А на деле? В-третьих, что наиболее интересно — совсем недавно было распространено понимание: падение цен до нынешних уровней станет гарантией модернизации, к которой правительство иначе никак не обратится. Помним мы эти слова? А слышим ли мы что-то о модернизации? Похоже, о ней не заговорят и при 10 долларах за баррель — Кремль найдет какую-нибудь более актуальную проблему и в этом случае. Однако, как ни крути, вопрос об экономической стратегии остается куда важнее и судеб «Русского мipa», и шансов на выживание Башара Асада.

Не менее важной проблемой является стремительное снижение благосостояния граждан. Конечно, можно продолжать вспоминать, насколько оно выросло в 2000-е годы, и поэтому верить в то, что значительную часть текущих доходов стоит потратить на перевооружение армии, будто нам кто-то угрожает. Однако история учит, что память у российского народа исключительно короткая. Прошло всего четверть века с того времени, когда толпы в городах штурмовали прилавки с мясными субпродуктами, а опьяненные свободой люди свергали памятник Дзержинскому — и вот все снова стройными рядами хотят в Советский Союз. А это значит, что через пять-семь лет забудутся и «выдающиеся успехи 2000-х» — особенно если реальные доходы будут, как сейчас, снижаться на 10,9% в год. Как ни крути, нынешние поколения воспитаны на «путинском консенсусе», который изначально предполагал рост благосостояния — и те россияне, которые только еще вступают в самостоятельную жизнь, ориентированы вовсе не на победы в войне с террором. Полностью пренебрегая экономикой, правительство имеет все шансы допустить разочарование в своей политике тех, кто был ей привержен ранее, и не рекрутировать никого из новых сторонников. Между тем в истории нашего государства не раз и не два экономические трудности в период реальной или воображаемой внешней опасности приводили к катастрофическим социальным катаклизмам. Думаю, не будь мы так озабочены происходящим в Киеве и Дамаске, стоило бы задуматься об этом.

Отдельного внимания — не увлекайся мы геополитической бредятиной — удостоились бы многие чисто отраслевые, но при этом касающиеся массы людей, проблемы. Смогут ли наши сограждане уже в ближайшие месяцы летать в Москву и другие города с Дальнего Востока и из Сибири, если власти решили обанкротить «Трансаэро», а замены ей не нашли? Что будет происходить с небольшими бизнесами, дающими работу миллионам россиян, если по-прежнему продолжат действовать грабительские налоги, а к ним добавятся и новые платежи за землю? Насколько хватит обесценивающихся денег у наших стариков, чтобы вносить плату за капитальный ремонт, которого никто даже из более молодых людей не дождется? Кто будет ездить по разваливающимся российским дорогам, если не удастся обуздать жажду наживы у президентских партнеров по дзюдо и отменить систему взимания платы (опять-таки ни за что, а в надежде на будущий ремонт этих дорог, в который никто — и справедливо — не верит)? Какие перспективы открываются (а точнее, закрываются) перед отечественным средним классом из-за все новых запретов на турпоездки и что грозит самой туристической отрасли и международным авиаперевозкам? Этих вопросов десятки, за каждым из них стоят сотни предприятий и компаний, и каждый затрагивает интересы сотен тысяч людей — но все они представляются ничтожными тем, кто смотрит на народ из-за кремлевских стен, а на мир — через оружейный прицел.

Однако самым очевидным выглядит то, что и без того хорошо известно: главная цель властей, раздувающих внешнеполитическую истерию, заключается в том, чтобы отвлечь внимание народа от внутриполитической повестки дня. Конечно, куда проще и эффективнее бороться за «русский мир» в Украине, чем обеспечивать права возвращающихся в Россию соотечественников у себя дома — так, например, как это принято в Германии и Израиле. Приятнее рассуждать о возмущении жителей Донбасса произволом украинских властей, чем разговаривать с собственным народом, который чаще встречается с закрытыми и хорошо охраняемыми дверями бюрократических резиденций, чем с самими чиновниками и депутатами. Удобнее бороться с неизвестными террористами посредством точечных бомбардировок в Сирии, чем искать установленных заказчиков убийства известного политика в мирной и спокойной Чечне. И так далее. Но основная задача — не в пропаганде и в мобилизации, а в том, чтобы создать условия, при которых никто не мешает и дальше грабить страну.

Достаточно посмотреть на события последних недель, чтобы понять: ничего в России не изменилось и не изменится. Из многих регионов приходят сообщения о том, что сокращаются расходы на медицину. Люди умирают от сердечной недостаточности прямо в очередях в поликлиниках. При этом федеральный бюджет на 2016 год предполагает финансирование здравоохранения в сумме 473 млрд рублей. Возможно, это большие деньги — но вот, например, только что пришло сообщение о том, что проект газопровода «Сила Сибири», по которому газ с еще неразработанных месторождений должен по непонятно какой цене поставляться в Китай, подорожал практически вдвое — «всего-то» на... 800 млрд рублей. Разумеется, в этом нет ничего неожиданного: все подрядчики Газпрома хорошо известны, и все они — нужные власти и близкие к ней люди. Поэтому «социалка» может отдыхать — в России сегодня другие приоритеты. Я не буду вспоминать про «Платон», ту несчастную систему сбора платы с нищих дальнобойщиков, которая должна обеспечить семье господ Ротенбергов материальное пособие в сумме 10,6 млрд рублей ежегодно — это, может быть, и немного циничная, но совершенно в нынешней ситуации нормальная практика. Ведь население (которое сложно назвать народом) задумывается не над своими трубопроводами и дорогами: его интересует, сколько нефти «Исламское государство» поставляет в Турцию, у которой мы из-за этого отказываемся покупать фрукты.

Уже послезавтра Владимир Путин обратится в Кремле к депутатам Федерального Собрания с речью, в которой он обрисует положение страны. А еще через две недели, в менее формальной и более расслабленной обстановке он пообщается с населением России, которое почтительно адресует ему давно написанные и отредактированные вопросы. Среди которых — можно поспорить — не будет, разумеется, ни одного из отмеченных выше. Потому что такие вопросы обычно задают намного позже. И, как правило, в куда менее вежливой форме. Когда народ (а уже не население) поймет, о чем надо было думать пять или десять лет назад.

[Владислав Иноземцев]

http://snob.ru/selected/entry/100655
Кто и на каком основании присвоил себе право говорить от лица «русского мира»?
http://snob.ru/i/indoc/e5/rubric_issue_event_1006181.jpg
Фото: Sergei Karpukhin/REUTERS

Совсем недавно в Москве состоялось очередное заседание т. н. Всемирного русского народного собора, на котором по традиции выступил патриарх Кирилл. Его речь свидетельствует, на мой взгляд, о наступлении нового этапа в клерикализации российского общества: церковь, на протяжении последних десятилетий довольствовавшаяся статусом недешево обходившегося властям универсального пропагандиста, открыто заявляет о претензии на «государствообразующую» роль — претензии как безосновательной, так и опасной.

Патриарх исходит из ряда более чем сомнительных посылок. Его главная мысль заключается в том, что Россия сегодня остается той общностью, которая в полной мере основана на ценностях христианства, в то время как, например, Европа от этих ценностей отвернулась. Аргумент в пользу такого тезиса весьма странен:утверждается, что появление понятия «европейская цивилизация», которое якобы заменило термин «христианский мир» в XVIII веке, указывает на «отступление христианских ценностей на Западе под влиянием секулярных идей» (на мой взгляд, осмысление Европой самой себя стало в то время следствием расширения границ христианского мира, который вышел далеко за пределы Старого Света, и не более того). На этом допущении предстоятель отвергает «европейский выбор» и предлагает в той или иной мере «христианский выбор», выбор в пользу «религии универсальной, но не унифицирующей». Тут остается только пожалеть, что это не слышат сотни тысяч людей, жестоко убитых во имя создания «латиноамериканской цивилизации», в ходе возникновения которой в полной мере проявилась упомянутая Кириллом христианская максима о «равенстве различающихся народов и уважении к многообразию культур».

Но и «христианский выбор» вовсе не финальная точка эволюции «абсолютного духа», скрывающегося под пасторским клобуком. Он считает, что ориентиром является именно византийское христианство, потому что оно формировалось на «перекрестке культур», соединяя усилия представителей разных цивилизаций и «несло христианские дары всем окрестным континентам», а это уже совсем сомнительный тезис, учитывая как то, кто обратил в христианство бóльшую часть мира, так и то, кого очень быстро «вычистили» из Азии и Африки. Более того, скоро становится понятно, что весь высокий религиозный пафос сводится в конечном счете к утверждению «русского понимания христианства», за которое и радеет патриарх.

С этого момента начинаются самые существенные вопросы. И главный из них: не противоречит ли такой подход утверждению о том, что «христианская культура не сводима к одной национальной культуре или группе таких культур»? Если это действительно так, то никакого «русского христианства» быть не может, тем более что оратор признает, что «русская цивилизация является не только русской и не только православно-христианской». И, соответственно, вся проповедь национальной исключительности, которую, собственно, и представляет собой выступление патриарха, не более чем ересь.

Более того, если христианство пронизывает различные культуры и народы, оно должно не зацикливаться на идее государственности, тем более что сказал Иисус: «Кесарю кесарево, а божие Богу» (Мф. 22: 20-22). Между тем очевидно, что только наследники византийской традиции по сути локализуют церкви в границах государств (в России, Греции, Армении, Грузии, на Украине, в Сербии и т. д.), в то время как все европейские ветви христианства, за исключением разве что англиканства, как раз и воплощают завет Христа о том, что его церковь выше и больше любых государств.

Сила и величие христианства — да и любой религии вообще — заключается не в том, что оно способно узурпировать государственную власть, а в том, что оно противопоставляет структурированному обществу господства и подчинения сообщество людей, «объединенных согласием относительно вещей, которые они любят» (St. Augustinus. De civitate Dei, XIX, 24). Это сообщество становится силой, которая спасает народы от государства и открывает путь от античности к современности. Напротив, все стремления христианства в его «русском понимании» сводятся к тому, чтобы, не обладая нравственной чистотой, позволяющей построить сообщество веры, узурпировать систему государственной власти «в отдельно взятой стране» и обратить ее на пользу церковной иерархии. Не случайно первой русской «национальной традицией» патриарх без тени смущения называет внесение церковной десятины — и тут становится понятно, что освобождение РПЦ от налогов и сборов, только что одобренное Государственной думой, не последнее «высоконравственное» нововведение, которое ожидает россиян в ближайшее время.

Между тем бóльшая часть выступления патриарха посвящена как раз тому, что церковного иерарха должно, казалось бы, меньше всего касаться. Отвергнув «европейский выбор» и универсальные подходы, он начинает конструировать «русский социальный идеал», выяснять «смысл и цель развития страны», формулировать концептуальные основы понятия «нравственного государства». И эта часть его речи написана не словами церковного иерарха, а «новоязом» средней руки чиновника. Оказывается, например, что школа должна воспитывать человека «в духе национальных традиций и морали, сформированной в том числе под влиянием традиционных религий» — допустим, что «в том числе и…», а еще под влиянием чего? И что такое национальная традиция в многонациональном государстве? Как в этом случае можно «иметь общие, согласованные подходы к формированию программ обучения»? Выясняется, что огромное значение имеют «концепция гуманитарного суверенитета России» и анализ «русской этнокультурной идентичности». И наконец, мы слышим утверждение о том, что «государство… должно руководствоваться нравственным приоритетом и волей своего народа над другими, особенно внешними, источниками права».

Если перевести речь предстоятеля на русский язык, очистив от присущей чиновнику администрации президента риторики, основной посыл сводится к следующему: российское государство должно строиться, исходя из православной трактовки справедливости;оно должно предполагать солидарное общество, где нет места состязательности и конкуренции; власть в этом государстве не осуществляется народом, а «прислушивается к народу»; правовые нормы непосредственно вытекают из нравственных канонов; государство защищает все виды и формы суверенитета от внешнего влияния; в хозяйственной же сфере преодолевается разрыв между «реальными ценностями и спекулятивной “экономикой”». Иначе говоря, мы слышим призыв — в откровенной и агрессивной форме — к свержению существующего ныне в России конституционного строя через узурпацию власти. Но, видимо, в силу того, что патриарх обращается в первую очередь не к разношерстному сброду, заполнившему зал заседаний, а к «высоким представителям законодательной и исполнительной власти Российской Федерации», этому призыву никто не собирается дать должной правовой оценки.

Кроме попытки узурпации государства, в выступлении церковного иерарха заметен и другой мотив — попытка узурпации национального измерения российской государственности. Современная Россия исторически сложилась как сложный симбиоз Киевской, Северо Западной и Владимирской Руси; была на протяжении столетий «перекована» монгольским игом и европейскими модернизациями; «прирастала» гигантскими территориями Сибири и Центральной Азии; развивалась и богатела усилиями десятков населявших ее народов. Вернуться от понимания российского народа как гражданской и политической общности к «русскости» — это шаг на пути к развалу России и к такой социальной катастрофе, на фоне которой померкнут все «геополитические трагедии» ХХ века. Характерно, что все озвученные выше тезисы формулируются на «всемирном» русском соборе, то есть на мероприятии, собравшем не столько россиян, сколько представителей пресловутого «русского мира», объединенного, если процитировать президента В. Путина, «не только нашим общим культурным кодом, но и исключительно мощным генетическим кодом». Кто и на каком основании присвоил себе право говорить от лица «русского мира»? И если причисление к этому миру происходит на основе оценки не то культурного, не то генетического «кода», почему справедливое российское государство, например, поражает в правах тех русских, которым не повезло иметь второй паспорт или вид на жительство в другой стране? Церковь — и власть— в России хотят не просто говорить от имени русских: они намерены сначала сами определить их «русскость» и только потом задумываться как о моральных, так и об общечеловеческих ценностях.

Происходящие сегодня в России события требуют непредвзятого осмысления роли клерикализма в жизни нашего общества. В повышении роли и престижа религии и религиозных деятелей я, в отличие от многих моих коллег и друзей, не вижу ничего опасного или предосудительного — в том случае, если оно является естественным следствием бескорыстного пасторского служения. Однако если церковь и ее служители начинают указывать государству, что ему следует делать и какими отличными от Конституции нормами руководствоваться, если иерархи позволяют себе изобретать особенности и критерии национального характера и вместо проповеди христианского братства возводить барьеры между народами и цивилизациями, мы все стоим у опасной черты.

Посткоммунистическая Россия вернула церкви храмы, отнятые у нее прежней властью. Теперь современная Россия должна вернуть в эти храмы саму церковь, вытеснив ее со светских площадок. Церковь — не посредник между государством и обществом, она не более чем средство связи человека и Бога. Поставить русскую церковь на предназначенное ей место, предотвратив потенциальную узурпацию ею российского государства и российской нации, — более важной задачи сегодня у нас уже не осталось.

[Владислав Иноземцев]

http://snob.ru/profile/25538/blog/101043
Вот читаю я сегодня на РБК, что "Россия сбросила на боевиков бомбы с надписями «За Париж» и «За наших». И возникает у меня несколько вопросов.

Во-первых, может быть, ни за каких наших и не нужно было бы мстить, если бы мы не потащились в эту Сирию воевать за единственного "нашего", которого там никак не могут добить?

Во-вторых, кто-то потрудился установить связь между теми, на кого эти бомбы (возможно) упадут, и погибшими нашими людьми - и если и потрудились, то, может быть, предъявят хотя бы минимальные доказательства?

И, наконец, в-третьих, что более всего напрягает: мы можем хоть что-то делать без показушности и пропагады? Или они для нас важнее самой жизни - потому что именно такое чувство и возникает при виде подобных роликов. По крайней мере, лично у меня...

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/7996685.shtml
30.12.2015, 09:11
О том, что власть привыкает сама и приучает народ жить в состоянии вечного кризиса
http://img.gazeta.ru/files3/451/8002451/A796JKkFo88-pic410-410x230-77274.jpg
Эмилия Дзюбак. Все самое теплое. Фрагмент Wikimedia

Наблюдая происходящее в России накануне наступления нового 2016 года, невольно сравниваешь все с событиями годичной давности. Всего лишь 12 месяцев назад правительство казалось полностью погруженным в экономические проблемы, руководство Центрального банка на срочном ночном заседании на треть повышало базовую ставку, граждане атаковали магазины и автосалоны, стремясь избавиться от обесценивавшегося рубля. Все происходящее, каким бы драматичным оно ни казалось, свидетельствовало об одном: общество столкнулось не только с непривычной, но и воспринимавшейся как мимолетная ситуацией.

Любая паника, где и как бы она ни случалась, подчеркивает отклонение от нормы.

Кризис может восприниматься как закономерный или ничем не спровоцированный, но и в первом и во втором случаях он выглядит временным и преходящим. Сама по себе «чрезвычайщина» в такие моменты указывает, как это ни странно, на относительное здоровье и экономики, и, что еще важнее, общества, как реакция на легкий удар молоточком чуть ниже колена подтверждает нормальность человеческих рефлексов.

Прошел год, и сегодня отчетливо видно, что ничего чрезвычайного в нашей жизни не происходит. Население привычно бродит по магазинам, не находя в них части привычных продуктов или констатируя, что большинство имеющихся становится все дороже. Президент неназойливо критикует правительство, указывая на необходимость борьбы с ростом цен и наполнения магазинов «дешевыми, но качественными отечественными товарами». Предприниматели обмениваются мнениями о растущих налогах, ограничениях и запретах, сокращающемся спросе на товары и услуги и необходимости изыскивать все возможные резервы, чтобы «остаться на плаву». Власти отвечают заявлениями о приверженности идеям «неповышения налоговой нагрузки до 2018 года».

Оппозиция вскрывает вопиющие факты о сращивании правоохранительных органов с преступными сообществами, и с соответствующими материалами. Согласно опросам, с ними знакома чуть ли не десятая часть взрослого населения страны, однако даже немногочисленные протестующие отказываются блокироваться с политическими противниками режима, считая их предателями и пятой колонной.

Граждане, которые на протяжении последних лет могли позволить себе отдых разве что в Турции и Египте, радостно приветствуют решения президента об участии российских военных в операции в Сирии и правительства — о запрете полетов в те же Египет и Турцию. И ничто из этого не вызывает не только резонанса, но, я бы даже сказал, заметного интереса у большинства россиян.

Между тем за этот год в экономике случилось много примечательного — такого, что в прошлом наверняка привлекло бы пристальное внимание людей.

Доллар, который быстро упал в начале весны, мало-помалу вернулся к историческим максимумам по отношению к рублю, сократив выраженную в валюте среднюю зарплату россиян до уровня начала 2005 года. Нефть за этот год потеряла около 40% своей стоимости, даже если сравнивать с не самыми высокими котировками января — февраля, и это значит, что российский экспорт в 2016 году сократится вдвое по сравнению с показателями 2014 года.

Перекрытие каналов экспорта качественной европейской продукции привело к тому, что, даже по относительно официальным данным, более половины продаваемых в стране сыра, масла и молока можно считать фальсификатом, при этом цены растут «по всему фронту», а инфляция в декабре ускорилась по сравнению с ноябрьской в два раза.

Уходящий год стал единственным в истории нашей страны, когда оказался заметен нарастающий уход иностранных компаний из России как с рынка, работа на котором попросту не имеет в ближайшие годы перспектив. И подчеркну еще раз: ничто из отмеченного не привлекает особого внимания.

Это означает только одно:

в отличие от 1998, 2008 или 2014 годов, кризис стал восприниматься в России как нечто обыденное.

Это огромный успех российской власти: народ окончательно превратился в безмолвную массу. Даже многократно обсуждавшийся протест дальнобойщиков не привлек к себе широкого внимания и не породил волны поддержки не потому, что их требования показались кому-то несправедливыми, а скорее, потому, что все хорошо понимают: против пожеланий власти народ бессилен, и ничего не изменится, сколько ни протестуй.

Население действительно перестало так пристально, как прежде, следить за курсом доллара, смирившись с тем, что страна деглобализировалась и нужно переходить на пошехонский сыр и белорусскую мебель, так как альтернативы им нет и не предвидится. Стало понятно, что любое развитие международной обстановки не приведет ни к отмене санкций, ни к притоку в Россию инвестиций, и это означает, что со снижением уровня жизни придется смириться на несколько лет.

Власть действует ровно в том же ключе. Она давно уже не борется с кризисом — она привыкает сама и приучает народ жить в состоянии кризиса. Не обсуждаются ни повышение зарплат бюджетников, столь популярное в 2009 году, ни новые инвестиционные проекты, с помощью которых мечтали восстановить экономический рост в 2014-м. Совершенно очевидно, что уже никто не готов настаивать на сохранении «управляемого» курса рубля и, если нефть упадет ниже $30 за баррель, рубль уйдет выше 90 руб. за доллар просто потому, что правительству необходимо балансировать бюджет, а растрата последних резервов возможна только в начале 2018 года, когда нужно будет шиковать во время очередной президентской предвыборной кампании.

Вся «стратегия» видна как на ладони: к кризису нужно привыкнуть. Следует меньше тратить, ограничивать потребление (понятное дело, что кое на кого это не распространяется, но так было всегда), не запускать новых проектов — в общем, ждать.

Общество постепенно переходит в стадию анабиоза, своего рода зимней спячки, восстать из которой оно сможет, когда нефть вернется к $120 за баррель...

Когда Запад осознает, что он был неправ в отношении Крыма и Украины... Когда Америка решит, что Россия нужна ей для борьбы с глобальным терроризмом или для чего-то еще... Когда... В общем, когда-нибудь: конкретные сроки сейчас никто называть не собирается.

Может статься, что все это часть гениального «плана Путина», реализуемого «Единой Россией». Ведь много лет назад эта партия наверняка неслучайно избрала своей эмблемой медведя — это единственное в нашей стране крупное животное, которое, когда оно сталкивается с неблагоприятными климатическими условиями и недостатком жратвы, просто уходит в спячку. Уважаемый политический класс еще в начале 2000-х вежливо предупреждал своих подданных о том, какой путь борьбы с трудностями он выберет в будущем, и, как и всегда прежде, он их не обманет.

В 2014 году Россия прошла через две мобилизации — воображаемую и реальную.

Первая была связана с событиями в Крыму и на Украине, в которых поучаствовали хоть сколь-либо активно не более пары процентов россиян, но которые ментально сплотили население и придали ему ощущение чего-то великого, что, несомненно, грядет в ближайшем будущем.

Вторая случилась в конце года, когда народ метнулся в магазины скупать еще не подорожавшие товары и в обменные пункты за иностранной валютой, эта мобилизация затронула большинство населения страны и была куда «реальнее» первой.

В 2015 году мобилизаций не было вовсе: сирийская операция, как сейчас хорошо видно, не тронула практически никого, невероятно низкой была реакция на предположительно сбитый террористами в Египте пассажирский самолет (в течение года в интернете о нем писали почти в семь раз меньше, чем о малайзийском лайнере, рухнувшем на Украине полтора года назад), экономические протесты закончились, не начавшись (даже в Пикалеве реакция власти на куда менее значительные выступления была намного расторопнее). В общем, сегодня вся Россия представляет собой территорию, к которой приложимы слова известной песни: «...все здесь замерло до утра». Когда наступит это «утро», мы, думается, узнаем еще не скоро.

Спокойного вам сна в 2016 году, дорогие россияне!

[Svobodanews]

http://www.svoboda.org/content/article/27458803.html
Валентин Барышников

Опубликовано 01.01.2016 03:29
http://gdb.rferl.org/30994C7E-C883-4063-A22C-C9E7B7643709_w640_r1_s_cx22_cy3_cw71.jpg
Фрагмент картины "Путин – Мона Лиза" Дэвида Датуны
Рассказы о том, что режим клонится к закату... Он клонится, но это как упадок Римской империи, который продолжался сотни лет. Я думаю, мы совершенно спокойно пройдем и 2016 год, и 2018 год, а что будет дальше – будет видно не сейчас".

Известный российский экономист и публицист Владислав Иноземцев, с которым мы обсуждали итоги 2015 года и перспективы будущего, не только не разделяет мнения многих о близящемся крахе режима Путина из-за растущих экономических проблем, но даже, кажется, немного удивляется разговору о возможных протестах и бюджетной катастрофе.

При этом фоном для беседы стало новое рекордное снижение курса российской валюты. 30 декабря он достиг самого низкого уровня за год: 73 рубля 20 копеек за доллар. Падение цен на нефть, противостояние с Западом из-за Украины, операция в Сирии и, как следствие, конфликт с Турцией, санкции и антисанкции, однако Иноземцев уверен, что катастрофы не будет:
http://gdb.rferl.org/BC47B6A7-A1E7-4CE6-9BC0-E96E75801726_w268_cx6_cy5_cw94.jpg
Владислав Иноземцев

– В экономике, я думаю, мы увидим продолжение нынешних тенденций: наступление на бизнес, попытки повышения налогов, более жесткого регулирования всего и вся. И как следствие – продолжение спада. Я не думаю, что он будет очень радикальным, в отличие от того, что многие говорят, это просто такая дальнейшая рецессия на уровне 2,5–4 процента в год. Я думаю, это и будет наиболее реалистичным сценарием на следующий год – продолжение рецессии, ухудшение предпринимательского климата, доминирование политики над экономикой. То, что видели в этом году, будет и дальше. Но какого-то катастрофического сценария я не вижу. Вся эта система имеет большой запас прочности и будет с разной степенью успешности существовать еще много лет, я уверен.

– Пошли разговоры о том, что во власть может вернуться бывший министр финансов Алексей Кудрин. Может ли власть попытаться, ужесточая меры против общественных протестов, одновременно что-то либерализовать в экономике?

– Я очень положительно отношусь к Алексею Леонидовичу, но такое пристальное внимание отдельным кадровым решениям мне кажется сильно преувеличенным. Система состоит из огромного количества интересантов, все они, включая первое лицо, занимаются сегодня исключительно набиванием карманов, и мы видим это по многим решениям. Никаких системных вариантов выхода из кризиса не рассматривается. Чиновничество и силовики как единый блок настолько сильны, что, появись там Кудрин, возможно, отдельные решения будут приняты, которые что-то улучшат отчасти, но что появление Алексея Леонидовича может радикально изменить курс, я не сказал бы. Это может продлить существование системы, наверное. Собственно, Кудрин был инициатором всех тех реформ, которые привели, собственно, к нынешней ситуации. Кто, как не Кудрин, выжал, как лимоны, все регионы и централизовал бюджет на федеральном уровне? Он создал резервный фонд. Сейчас, собственно говоря, власти успешно используют оба ноу-хау Кудрина – централизованный бюджет и резервный фонд. Ну, вот сейчас он вернется обратно, и вы думаете, тут же наступит либерализм?

– То есть Путин ничего сейчас предпринять не может, потому что система имеет грандиозную инерцию...

– Нет-нет, Путин может предпринять фактически все! Но не будет этого делать. Потому что он эту систему создал, и эта система абсолютно путинская, и любая проблема этой системы идет от Путина, а не наоборот. Не надо рассказывать, что у нас хороший президент и плохие министры. Самый плохой человек в управлении Российской Федерацией – это Владимир Владимирович Путин! Самый некомпетентный и нацеленный на полную деградацию всех институтов.

– Может, есть договор внутри элиты и поэтому он фактически не может ничего изменить в экономике?

– Нет, я не поддерживаю такую точку зрения. Может быть, договор какой-то есть, но, еще раз повторю, Путин может изменить все, что сочтет нужным, но он просто не считает необходимым это делать. Экономика его вообще не интересует! Он возомнил себя новым Сталиным во внешней политике – новый мировой порядок, разделение на блоки, новые зоны влияния в Европе... Больше этого человека не интересует вообще ничего на сегодняшний день!

– Но последние сообщения, что Путин обеспокоен экономикой, Путин встречается с министрами...

– А у вас есть какие-то подтверждения, что он ей обеспокоен?

– Ну, вот агентство Bloomberg со ссылкой на свои источники сообщило, что президент обеспокоен и встречался со своими помощниками несколько раз за последние месяцы, чтобы обсудить падение уровня жизни в стране.

– Знаете, это как во времена кампании 1812 года Наполеон приказывал не гасить свет в его палатке или в том доме, где он останавливался на постой, чтобы армия считала, что император о ней постоянно думает. Я думаю, что такие ритуальные заявления Путина о том, что он обеспокоен экономикой и встречается с министрами, ровно для этого.

– Его вообще не беспокоит возможность социальных протестов в результате падения уровня жизни людей?

– Думаю, что не беспокоит. И я с ним согласен в этом, потому что не вижу оснований для социального протеста. Народ слишком пассивен. Его экономика может беспокоить потому, что вся система власти выстроена для обогащения от финансовых потоков. Когда финансовых потоков нет, пилить нечего, и это вызывает, безусловно, напряженность в элитах. Думаю, что связь Путина с экономикой ограничивается этим обстоятельством. То есть наверху начинается, возможно, некое напряжение, потому что был достигнут определенный уровень распила, который сейчас невозможно сохранять. Я уже не говорю о том, что то, что выпиливается, становится в долларовом исчислении намного менее ценным.

Вот этот момент, я думаю, действительно до Путина доходит, ввиду того, что есть люди, которые способные это донести до него. Когда Ротенберги приходят и отпиливают в виде "Платона" еще кусок, это как раз показатель того, что людям обычных источников доходов перестает хватать. Вот это существенный момент для Путина. Он мыслит таким образом: надо всем дать, а уже нету, поэтому меня беспокоит, как же я всем наобещал, а дать не могу, и ко мне люди ходят. Думаю, это сознание такого уровня.

Когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то?

Что касается протеста: мне кажется, ждать протестов на экономической почве не стоит по той причине, что в России сложилась традиция, – наверное, не очень хорошая, но сложилась, – экономические проблемы воспринимаются как объективные. То есть, если у вас есть какой-нибудь Цапок в Кущевке, который убивает людей, вы понимаете, что есть Цапок, против которого можно выйти на улицу и сказать Путину: "Уберите Цапка!" А когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то? Ведь Путин не виноват, что цена падает. Здесь нужны какие-то стратегии выживания, нужно устраиваться на новую работу, меньше платить налогов, подрабатывать где-то на стороне, придумывать возможности экономии. И это делается на персональном уровне. Рациональные люди будут стремиться – а народ у нас очень рациональный, я считаю, – к тому, чтобы выжить, а не пытаться протестовать на почве того, что инфляция разогналась.

Ноль вероятности!

– Есть акции протеста дальнобойщиков, и "Платон" – это такая узконаправленная вещь, которая вызвала социальный протест. Сейчас говорят, что не будут индексировать пенсии работающим пенсионерам. А дальше прижмут еще кого-нибудь.

– Есть обстоятельство, которое вы, мне кажется, недооцениваете. Не проиндексировали вам пенсию – это вам что-то недодали, обещали вроде бы повысить, а не повысили. С "Платоном" совершенно другая ситуация – у вас отняли, у вас были деньги, а вам говорят: отдайте. И это совершенно другая ситуация по сравнению с тем, что вам не повысили оплату или пособие. Второе, если всем пенсионерам не повышают пенсии, это общегосударственная проблема, у которой нет адресата. А если у вас, работяги, из кармана берут деньги и кладут в карман конкретному олигарху с именем-отчеством, вот это вызывает вопросы. Мне кажется, что у нас самая большая проблема в народном сознании – невозможность ответа на деперсонифицированные действия. Вот если у нас есть отдел полиции "Дальний" в Татарстане, там изнасиловали бутылкой человека, то да, мы пойдем туда, выстроимся под окнами и будем протестовать. А если это что-то более глобальное, протестов не будет.

– То есть нет опасности, что народ каким-то образом персонифицирует кризис в лице Владимира Путина и выстроится под окнами Кремля?

– Ноль вероятности!

– Хорошо. Вы говорите, что Путину не хватает денег, и это значит, что он должен всей своей системе?

– Нет-нет, он не должен никому. Я не думаю, что там есть какие-то формальные обязательства. Просто проблема заключается в том, что Путин за эти долгие годы привык к определенной легкости в распоряжении деньгами. И эта легкость – часть его образа жизни, то есть – мы все можем. Олимпиада за 50 миллиардов – нет проблем, остров Русский – никаких вопросов, повысить пенсии, перевооружить армию – все пожалуйста. Но вот сейчас с этим начинаются проблемы. И в данном случае вопрос экономики его волнует не с той точки зрения, что безработица выросла или доходы у населения уменьшились, а просто "я сейчас не могу расписать столько денег, сколько мне хотелось бы, направо и налево, как я всегда делал раньше".

– Его должно волновать состояние экономики с той точки зрения, что он ввязывается в дорогостоящую военную операцию, перевооружает армию.

– Давайте будем конкретнее. Он обеспокоен бюджетом. За пределами строк бюджетной росписи, мне кажется, его не волнует ничего.

Что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим?

– Может ли кризис, если он будет развиваться в таком ключе, нанести удар не по социальным обязательствам, которые будут сокращать в первую очередь, но уже по возможностям Путина во внешней политике? Например, он столкнется с тем, что не хватает денег на операцию в Сирии, перевооружение флота, армии, на самолеты. Или на это все у него хватает денег?

– Я думаю, что хватает вполне. Ну, что такое война в Сирии, например? Стоимость этой войны – как несколько средних размеров военных учений. Не надо переоценивать затраты. На это денег вполне хватит. Перевооружение армии, да, может затянуться, но этот процесс рассчитан до 2020 года. У нас никогда ничего не заканчивается, и можно и это на несколько лет затянуть. Чуть уменьшить количество выделяемых денег для оборонщиков... Я не думаю, что это тема, которая стоит завтра на повестке дня. Конечно, вы правильно говорите, что ситуация будет усложняться, но вопрос исключительно во времени, на мой взгляд, – как быстро она будет усложняться и какие последствия это будет иметь. Я считаю, что она будет усложняться не быстро.

– Путину приписывают логику, что он пытается отвлечь внимание от экономических проблем яркими внешнеполитическими акциями, и эти акции идут все чаще и чаще. Нам ждать их продолжения? Или что-то ограничивает сейчас Путина?

– Это вопрос, на который у меня нет ответа. Как мы можем знать, что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим? Я не знаю.

– А он считает себя всемогущим?

– Я думаю, что давно уже на уровне такого неадекватного сознания.

– Но что-то, видимо, его ограничивает. Он, например, приостановил операцию на востоке Украины, и многие даже считают, что он уходит оттуда.

– Его ограничивают только возможности ответного применения силы. То есть когда ему объясняют, что если он возьмет Мариуполь, то на Украине будут войска НАТО, это его удерживает. Я думаю, что Путин – человек фундаментально рациональный. Он очень хорошо оценивает обстановку, и в те моменты, когда ему дается возможность действовать на опережение, он действует, и у него получается это очень неплохо. Но когда он понимает, что перед ним бетонная стена, он останавливается. Причем для этого нужен конкретный человек, или государство, или система действий. То есть, если ему звонит Обама, приезжает Керри и говорит, что "будет так вот, если вы сделаете это", до него доходит. Если речь идет об экономических проблемах, когда там падают цены на нефть, якобы объективно и, может быть, по какому-то заговору, как ему кажется, – это доходит гораздо медленнее.

– Его действия ухудшают экономику, но сдерживающих вещей для него не существует, существуют только сила и угроза применения силы?

– Я могу ошибаться, но мне кажется, что это приблизительно так. Мне кажется, для Путина не существует какого-то фактора народа, его отношения. Смотрите, та же Турция – безусловно, в ситуации, которая случилась, какой-то ответ был нужен. Что бы сделал я на месте Путина – я бы моментально перекрыл "Голубой поток". И Турция была бы поставлена в очень тяжелое положение. Но Путин не хочет наказывать "Газпром" ограничением поставок в Турцию, он лучше поставит в неудобное положение всех пенсионеров, которые не купят фруктов и овощей. Народ – это быдло какое-то, бегает и мешает жить. А "Газпром" – это важно.

Система без тормозов

– Значит, не существует и той логики, которую ему часто приписывают, – отвлечь внимание народа с помощью внешнеполитических акций?

– Слушайте, когда у вас поддержка – 85 процентов, какое внимание вы будете отвлекать? Вы хотите, чтобы она была 140? Не говоря уже о том, что ему доносят помощники о настроениях населения, даже объективно настроение населения абсолютно пропутинское. Зачем нужно инвестировать в повышение своей популярности?

– А чем тогда ограничен вообще Путин?

– Сейчас он объективно ничем не ограничен. Но последние 10 лет так оно и было. Кто и когда вставал у него на пути? Да, собственно, никто. Поэтому то, что мы видим в последние годы, и случилось. Когда на протяжении 10 лет вы можете все, что хотите, и получается система без тормозов. Я не говорю, что это плохо, это просто факт. Здесь нет эмоций. Вы должны понимать, что Путин не хороший и не плохой, не демон, не ангел, а это человек, который формировался все эти годы и сформировался таким. Я абсолютно не понимаю, может ли он поменяться.

– В 2016 году будут думские выборы, потом президентские выборы. Понятно, что в России выборы – это специфическая конструкция, но, с другой стороны, даже для таких режимов выборы – некоторое внутреннее потрясение. От этого можно чего-то ждать?

– Я не понимаю, чего здесь можно ждать, какое потрясение в России выборы? Вот выбрали в Петрозаводске демократического мэра – через два года тихо сняли. И что? Представим себе, что в Думу пройдет 10 независимых депутатов. Мне кажется, что выборы могут изменить в какой-то мере интерфейс системы, но не ее функционирование.

Из чего видно, что Путин собрался выехать из Кремля?

– Пошли разговоры о Медведеве-2018. Люди, близкие к Медведеву, могут попытаться изменить что-то внутри элиты?

– Я бы сказал, что это очень странный разговор. Во-первых, что мы видим по Медведеву? Когда Медведев был назначен премьер-министром, все говорили, что это на несколько месяцев. Я говорил о том, что это до конца путинского срока, по крайней мере, до думских выборов. Путин, при всех его особенностях, – человек, который достаточно хорошо держит обещания. И договор между ним и Медведевым был весьма четким, и со всех сторон эти обещания были выполнены. Медведев потому так четко и стоит в этой обойме, что абсолютно не претендует ни на какие новые рокировки, пока Путин этого не захочет. Видеть у Путина какое-то желание снова уйти – у меня нет оснований для этого вообще. Я не знаю, из чего следует, будто Путин собрался выехать из Кремля. Я не вижу ни одного признака этого.

Наоборот, вся чрезвычайщина, которая нагнетается, как раз и подчеркивает, что в такой ситуации не Дмитрию Анатольевичу рулить. Поэтому я не думаю, что будет что-то изменено в 2018 году. Мне кажется, что лагерь медведевских людей в значительной мере разрушен. То есть к 2012 году или к концу 2011 года у Дмитрия Анатольевича была довольно серьезная группа поддержки – и бизнеса, и интеллектуалов, и политиков. Но то, что Медведев не пошел на выборы 2012 года, эту группу... Мне кажется, что многие люди, которые были искренне за Медведева тогда, сейчас за ним не пойдут. И насколько можно говорить, что там вокруг Медведева либералы, а вокруг Путин силовики... Мне кажется, что это несколько примитивное понимание! Для меня вопрос не в том, силовик ты или либерал, а в том, вор ты или нет. И мне кажется, что таких людей в окружении того и другого одинаково.

Чего он не добился?

– Хорошо, нет у него планов смениться. Но вы представляете, чего он хочет, чего добивается?

– Мне кажется, что Путин хочет оставить о себе некую память, что он пришел в Россию, когда она была развалена и унижена, а уйти оттуда или закончить жизнь в стране, которая будет сильной мировой державой. Вот для него это самое важное! Он хочет не восстановить Советский Союз, может быть, но восстановить политическое влияние России до квазисоветских уровней. Чтобы постсоветское пространство было полной его зоной влияния, чтобы с Россией разговаривали на равных американцы, и европейцы, и прочее-прочее. Я думаю, что для него сегодня самое важное – именно мегапроект такого геополитического ренессанса. И к этому он стремится, может быть, не очень успешно.

– Но он понимает, что за последние два года, на самом деле, он добился прямо противоположного?

– Нет. А почему он должен понимать? Вы посмотрите, сколько народа каждую неделю, то в Москву, то в Сочи, прилетает: то госсекретарь, то французский президент, то короли ближневосточных стран. Он считает, что он – пуп земли! В "Тайм" – "Человек года". Любой рейтинг ведущих политиков – главная политическая фигура в мире. Чего он не добился?

– Но в результат все бывшее постсоветское пространство пытается как-то отойти от него, а некоторые убегают со всех ног. Экономика ухудшается. Неужели мерило влиятельности – госсекретари и президенты? "Газпром" испытывает проблемы, и Путин, наверное, знает об этом. У "Роснефти" тоже проблемы, сейчас тренд, нисходящий по всем направлениям. Даже для него, в тех координатах, которые вы задаете.

– Я не могу сказать, к сожалению, что у него есть такой критерий.

– Как вы считаете, 2016 год будет более жестким, чем 2015-й, внутри страны, для населения, и с точки зрения военных кампаний, военных действий?

– А 2015-й был чем так сильно?..

– Боевые действия на востоке Украины, в России убили Немцова, операция в Сирии, я уже не говорю о состоянии российской экономики.

– Такого рода проблемы будут и дальше. Нас могут еще больше не любить все, и я думаю, что на Украине еще не все успокоилось. Проблемы будут, но не могу сказать, что они будут сильнее. Я думаю, все будет так же, как и было. Мне не кажется, что наступающий год будет каким-то совершенно не похожим на несколько предыдущих лет с точки зрения катастрофичности.

– Когда вы говорите о том, что экономика не предвещает ничего катастрофического, это значит, что Путин может спокойно пробыть на своем посту до конца этого президентского срока, въехать в следующий и пробыть до конца следующего?

– Я об этом писал многократно, что Путин пробудет во главе Российской Федерации до конца своей жизни, когда бы она ни закончилась. Это очевидно, по-моему, уже не первый день.

– И на горизонте не появилось ничего, что бы помешало ему это сделать?

– Не вижу.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/8015345.shtml
13.01.2016, 08:40
О том, кого и от кого защищает новая Стратегия безопасности России
http://img.gazeta.ru/files3/901/8017901/1292853574_815-pic410-410x230-91368.jpg
topwar.ru

Последний день прошедшего года, и заодно 16-ю годовщину своего переезда в Кремль, президент Путин отметил подписанием новой Стратегии национальной безопасности РФ. Сейчас, когда праздники позади, привлечение внимания к этому документу не будет лишним.

Перечитав документ несколько раз, понимаешь, что он представляет собой воплощение комплексного мировоззрения современной российской политической элиты — группы, для которой не существует ничего, кроме воплощаемого ей самой государства и потребности защищать сложившееся status quo, каким бы оно ни было.

Самое интересное изложено на первых страницах Стратегии. Это — жонглирование терминами, которое должно закрепить понимание того, что в нашей жизни отныне нет и не должно быть ничего, кроме «безопасности». Национальная безопасность, согласно документу, это «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз», с чем в целом можно согласиться.

Однако далее мы узнаем, что национальные интересы России — это «объективно значимые потребности личности, общества и государства в их защищенности», и потому «угроза национальной безопасности — совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность нанесения ущерба национальным интересам», а «стратегические национальные приоритеты Российской Федерации — важнейшие направления обеспечения национальной безопасности» (ст. 6).

В переводе с бюрократического на русский это означает: у России нет национальных интересов, кроме безопасности. Причем безопасности государства (потому что «безопасность личности» в п. 1 ст. 6 ставится на… последнее место — за «информационной», «экологической» и даже «транспортной» безопасностью). Это означает, что

руководство страны считает Россию находящейся в глубокой обороне, где ей остается только защищаться.

Однако не менее интересны оценки нынешнего положения дел в стране — прежде всего потому, что они диссонируют со сказанным выше. Оказывается, что «в настоящее время создана устойчивая основа для дальнейшего наращивания экономического, политического, военного и духовного потенциалов» страны (ст. 8); «экономика России проявила способность к сохранению и укреплению своего потенциала» (ст. 9); «происходит консолидация гражданского общества вокруг общих ценностей, формирующих фундамент государственности» (ст. 11), и так далее.

Вообще, слово «потенциал» является одним из самых употребляемых в Стратегии. Авторам, очевидно, приятно рассуждать о высоком экономическом «потенциале» в дни, когда экономика страны сокращается, рубль обесценивается, а темпы роста цен бьют рекорды — хотя целями «национальной безопасности в области повышения качества жизни российских граждан» указаны рост их доходов и их жизненного уровня (ст. 50).

При этом характерно, что экономический рост в «национальных приоритетах» упоминается после «повышения качества жизни российских граждан» — последнее, видимо, считается авторами не следствием первого, а результатом действия каких-то высших сил (ст. 31).

Умиление «потенциалом» успешности на фоне реалий кризиса — исключительная черта Стратегии. Хотя не только ее, но и всей риторики российских властей в последние годы.

В целом Стратегия носит хотя и оборонительный, но конфронтационный характер. Констатируя наличие «новых угроз» и помещая НАТО, США и «Запад» в списке таковых куда выше международного терроризма (ст. 13–17 и 18), Кремль говорит о проводимой своими соперниками «политике сдерживания» (ст. 12) — но при этом сам подчеркивает, что и его политика также основана на «стратегическом сдерживании» (ст. 34 и 36).

Педалирование темы угроз — важнейшая идеологическая часть Стратегии, и тут авторы не утруждают себя доказательствами.

Например доказательствами как минимум спорного тезиса о том, что «на территориях соседних с Россией государств расширяется сеть военно-биологических лабораторий США» — ст. 19. Авторы указывают на дестабилизацию Западом соседних с Россией стран, на его участие в антиконституционном перевороте на Украине, подтверждают готовность во всех формах противостоять «цветным революциям». «Приверженность соблюдению норм международного права» (не хочется комментировать этот тезис в связи с событиями в Крыму), постоянно отмечаемая в тексте Стратегии, вряд ли может обмануть кого-то из российских «партнеров».

Я не буду перечислять моменты, которые не могли не войти в Стратегию: это, конечно, ориентация во внешней политике на Китай и страны ШОС (ст. 92–93), приверженность развитию многосторонних институтов и ООН (ст. 103–104), общие рассуждения о желательности конструктивных отношений как с ЕС, так и с США (ст. 97–98).

Гораздо более интересными являются тезисы, проясняющие, как в Кремле видят ситуацию внутри России. Мы узнаем о необходимости укрепления «суверенитета финансовой системы» (ст. 62), о том, что «повышение качества жизни граждан гарантируется за счет обеспечения продовольственной безопасности» (ст. 52), которая, в свою очередь, обеспечивается «продовольственной независимостью» (ст. 54). Отмечается важность для национальной безопасности развития племенного дела и аквакультуры (там же).

В перечне угроз экономике глобальные финансовые кризисы перечислены через запятую с «нарушением стабильности тепло- и энергоснабжения субъектов национальной экономики» (ст. 54). Замечу: ни в одном пункте в качестве угроз или вызовов не отмечены падение цен на рынке энергоносителей и, например, отмывание преступно нажитых доходов. В общем, логика ясна: чем больше будет суверенитета и государственности, тем лучше для экономики.

Защита прав собственности упоминается один раз, роль частного бизнеса — ни разу

Однако пора перейти к основе национальной безопасности России — ей, по сути, названы «традиционные российские духовно-нравственные ценности», такие как свобода и независимость России, гуманизм, уважение традиций и патриотизм (ст. 11). Права человека, разумеется, не упомянуты — да и зачем они? Ведь «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79).

Важнейшей же ценностью — sic! — своевременно объявляется «приоритет духовного над материальным» (ст. 78), который в просторечии именуется приоритетом телевизора над холодильником.

В целом в Стратегии «традиционные российские духовно-нравственные ценности» упомянуты более десяти раз, и создается впечатление, что государство защищает скорее ценности, чем людей.

При этом остается неясным, являются ли ценности инструментом, к которому можно прибегнуть при обеспечении безопасности государства, или же, напротив, объектом защиты от вражеских посягательств — хотя, замечу, такие логические «круги» во множестве встречаются по всему тексту Стратегии.

Наконец, впечатляют критерии, по которым власть собирается оценивать саму себя как гаранта безопасности общества. Первым критерием выступает «удовлетворенность граждан степенью защищенности» (ст. 115), которая, видимо, должна оцениваться самими гражданами (и, вероятно, в общем и целом соответствует уровню поддержки курса власти).

Далее приводится около десятка критериев, в том числе, например, «доля расходов в валовом внутреннем продукте на культуру» (там же), — но при этом отсутствуют самые, на мой взгляд, очевидные показатели безопасности: количество насильственных преступлений против личности, посягательств на собственность граждан и организаций, число террористических актов, численность россиян, ставших жертвами терактов за рубежом или объектом посягательств иностранных государств, и т.д.

Постоянно говоря о защите граждан, авторы Стратегии более ста раз упоминают спецслужбы, но ни разу — суд (за исключением необходимости «повышения доверия граждан к судебной системе», хотя и упоминаемой после правоохранительной, ст. 44). О правах человека, как я говорил выше, вообще ни слова.

В общем, мы видим бессмысленную и беспощадную Стратегию — документ, красноречиво говорящий о целях и задачах современного российского государства.

Перед нами — выдающийся образец бюрократического словоблудия, за которым скрывается претензия власти рассматривать все происходящее в обществе через призму безопасности, причем, очевидно, собственной.

Текст, в который раз перекладывающий ответственность на других и изображающий ситуацию в стране намного лучшей, а в мире — намного худшей, чем они являются на самом деле. Документ, показывающий, что государство не собирается защищать ни жизнь граждан, ни их права, ни их собственность — ничего, кроме абстрактных «традиционных ценностей» и «экономического суверенитета».

Оценивая стратегические документы, часто принято сравнивать их с подобными же доктринами, принятыми в других странах мира. Разумеется, первой на ум приходит National Security Strategy, одобренная президентом Обамой всего десятью месяцами ранее. Каждый желающий может ознакомиться с ней на сайте Белого дома. Однако несопоставимость подходов делает сравнение бессмысленным.

И потому в качестве «реперной точки» можно обратиться к… прежней Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, утвержденной 12 мая 2009-го президентом Медведевым. Обратиться, чтобы увидеть упоминания о модернизации и международном сотрудничестве, общих ценностях и угрозах, на которые следует отвечать совместно с развитыми странами, о взаимодействии в рамках G8 и ООН, о партнерстве с Европой и… не найти отсылок ни к каким «традиционным духовно-нравственным ценностям». Обратиться, чтобы понять, как быстро — и в каком направлении — изменяется страна, в которой мы живем.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/103836
https://snob.ru/i/indoc/d4/blog_entry_1071529.jpg
Иллюстрация: Bridgemanart/Fotodom

На протяжении всего одной недели случилось как минимум три события, в той или иной степени бросающих тень на российского президента. Сначала в Лондоне судья Роберт Оуэн огласил результаты собственного расследования убийства Александра Литвиненко, заявив о наличии оснований подозревать, что Владимир Путин был как минимум в курсе данной операции. Затем появился 30-минутный фильм ВВС, говорящий о том, что российский лидер является богатейшим человеком в Европе и обязан своим состоянием отнюдь не умело инвестированной президентской зарплате. Наконец, с прямыми обвинениями в адрес президента выступил и. о. замминистра финансов США Адам Шубин, бóльшую часть своей карьеры специализировавшийся на борьбе с финансовыми преступлениями и отмыванием денег.

Все эти слова вызвали шквал злорадных комментариев, лейтмотивом которых была мысль о том, что Путину нанесен страшный удар и от него национальный лидер уже не оправится. Некоторые особо большие его почитатели, например журналист Андрей Шипилов, поспешили сказать, что теперь «по отношению к Путину и России снимаются понятийные ограничения и становится возможной куча “теневых” и “даже не теневых” акций, которые раньше были невозможны». На мой взгляд, столь радикальные прогнозы имеют мало шансов реализоваться, но это не значит, что опасаться нечего.

Отвечая на волну громких заявлений, пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков предложил «обидчикам» предъявить соответствующие аргументы: «Если они [министерство финансов США] оставят подобные официальные заявления без доказательств, то это бросает тень на репутацию этого ведомства, [и потому] теперь уже это задача этого ведомства представить какие-то доказательства и показать, что высказывания официального представителя не являются голословной клеветой». Между тем именно эти слова, как ни странно, выглядят намного более опасными, чем сами озвученные предположения.

Обвинения в адрес президента России, откуда бы они ни прозвучали, не будут иметь для самого Владимира Путина последствий. Его не будут арестовывать по подозрению во мздоимстве, а спецслужбы не получат заказа на его устранение, похожего на тот, что, вероятно, был отдан в случае с Литвиненко. Однако весьма грозным последствием для российского президента может оказаться четкое следование «тех или иных ведомств» пожеланию, высказанному его пресс-секретарем.

Что, собственно, изменилось в мире за последние дни? На мой взгляд, только то, что «определенные ведомства», причем преднамеренно, поставили себя в положение, в котором не искать подтверждений своих собственных заявлений практически невозможно. Еще полмесяца назад можно было говорить, что все обвинения в адрес главы российского государства исходят от публицистов и политиков, но сейчас с ними выступили и судьи, и официальные лица, уполномоченные бороться с коррупцией и отмыванием денег. Это значит, что начинается по-настоящему серьезная игра.

Она, конечно же, будет развернута не в связи со смертью Литвиненко, а в контексте коррупционных обвинений. Сказать «пусть ищут доказательства» легко в России, где любые факты могут быть признаны Басманным судом не имеющими отношения к делу, если таковое касается «нужных» людей. Но в Америке к проблеме подходят иначе. Здесь доказательства умеют искать хорошо — достаточно, например, вспомнить «дело ФИФА», которое из Москвы тоже казалось гнусным шельмованием честнейшего г-на Блаттера, пока его подельники не начали сдаваться и соглашаться на экстрадицию в США, а швейцарские и прочие международные банки не стали раскрывать информацию по сомнительным финансовым трансакциям.

Соединенные Штаты сегодня de facto обладают глобальной юрисдикцией, определяемой ролью этой страны, причем прежде всего финансовой, в современном мире. Универсальность американского права задается двумя обстоятельствами.

С одной стороны, это готовность властей бороться за соблюдение принципов, на которых основана сама Америка, повсюду в мире. Если коррупция в США считается злом, то возникает Foreign Corrupt Practices Act, карающий американских предпринимателей за коррупцию в третьих странах, даже если ее результаты были выгодны Америке. И данный акт действует, потому что неприятие коррупции является чертой и самих США. Даже если в России примут закон, наказывающий за коррупцию, осуществляемую российскими предпринимателями за рубежом или коррумпирование наших чиновников за границей (о необходимости его совсем недавно говорил Путин), применяться он будет так же, как и антикоррупционные законы внутри страны.

С другой стороны, это вовлеченность США в бóльшую часть происходящих в мире коммерческих операций. Часть компаний ведет бизнес или торгует со Штатами, другие берут кредиты в американских банках, третьи кредитов не берут, но размещают акции на американских биржах или биржах, материнские компании которых находятся в США; четвертые просто держат счета в банках, которые ведут расчеты в долларах, национальной американской валюте. Во всех случаях компании и их руководители оказываются под американской юрисдикцией, и у властей США появляется множество аргументов при общении с ними. Если какому-то международному банку запретят работать с рублями, это, скорее всего, даже укрепит его реноме, но если он не сможет оперировать с долларом, ему придет конец.

Отдельно следует упомянуть и то, что Америка готова щедро платить за информацию и гарантировать сотрудничающим с ней защиту и убежище (в России не очень хочет жить даже г-н Сноуден, но нежелание остаться в западных странах — вещь довольно редкая).

Соответственно, можно предположить, что, если Соединенные Штаты действительно решили найти доказательства коррумпированности Владимира Путина, они их найдут, причем ничего не фальсифицируя. У российского президента много врагов — и еще больше таковых у его близких друзей. Случаи «слива» компрометирующей информации будут множиться — и начнутся проверки офшорных компаний и банков, через которые проходили те или иные операции. Если обвинения и. о. заместителя министра финансов воплотятся в формально возбужденное уголовное дело о коррупции, инструментарий работы американских специалистов станет намного шире — в первую очередь за счет сделок со следствием, заключить которые, вероятно, выстроится длинная очередь претендентов. По мере того, как будут находиться подтверждения, обвинения будут расти как снежный ком, а вместе с ними будет шириться и круг сообщников.

Повторю еще раз: самому российскому президенту ничего не грозит — нет даже прецедентов того, чтобы глав государств, пусть и бывших, судили не в их странах за коррупцию. Самый коррумпированный диктатор в истории, заирский лидер Мобуту Сесе Секо, умер от тяжелой болезни во Франции после бегства из страны. Но многие близкие друзья национального лидера, а также некоторые из тех, кто не слишком хотел таковыми считаться, но оказывали друзьям и друзьям друзей важные услуги, окажутся под ударом. Если же учесть, что в принятии решений об аннексии Крыма участвовали только единицы из нынешней властной элиты, а к коррупции причастны почти все, можно понять, какое количество влиятельных лиц будут затронуты самым громким антикоррупционным делом в истории, лишась свободы передвижения, финансовых средств и имущества. Страшно сказать, но не спасет даже репатриация накопленных за годы миллионов в рамках «национализации элит»: ведь и депозит в Сбербанке не слишком надежен, так как в случае чего это финансовое учреждение может узнать о блокировке соответствующих сумм на своих долларовых корсчетах за границей. Можно предположить, что «цена вопроса» окажется в разы больше «дела ЮКОСа», «закона Магнитского» и крымских санкций, вместе взятых, и тогда уже неясно, насколько российская «элита» сохранит верность своему вождю.

Предлагая американцам и европейцам «доказать» существование коррупции в окружении российского президента, отечественные чиновники поступают поистине безрассудно, просто потому, что образ жизни большинства наших министров, депутатов и губернаторов не соответствует никаким понятным в этих странах представлениям о том, что дозволено государственным служащим. И если пока никто в тех же США не попытался собрать последовательно и строго юридически используемые подтверждения таковой, лучше «не будить лиха». Все доказательства давно имеются в наличии — недостает только инстанций, которые смогли бы возбудить антикоррупционные дела и приобщить к ним факты и показания, в которых нет недостатка. Но буде таковые найдутся (чего, замечу вновь, прежде никогда не происходило), то за прочность российской политической системы, боюсь, никто не сможет поручиться.

Если же подойти к делу серьезнее, то, думаю, вообще не нужно реагировать на обвинения руководства нашей страны в коррупции. Не зря в недавно принятой Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сказано, что «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79). Но разве коррупция, воровство и местничество, о которых в стране только ленивый не говорил и не писал не одну сотню лет, не могут квалифицироваться как фундаментальные «традиционные российские духовно-нравственные ценности» — такие же традиционные, как для Америки демократия и свободы граждан? И если в моде разговоры о равенстве культур и мультикультурализме, не стоит ли признать, что борьба с коррупцией для нас не более актуальна, чем защита секс-меньшинств? Да, мы такие, и не надо притворяться, что Россия является нормальной страной. Тогда, глядишь, и поводов нас уязвить будет намного меньше.

[Владислав Иноземцев]

http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534
Почему «восстание элит» против Путина и его ближайшего окружения в России невозможно

http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534#hcq=J4ddvDp
№4 (395) 08.02.16
директор Центра исследований постиндустриального общества Революции не будет
http://www.newtimes.ru/upload/medialibrary/7ed/shutterstock_330211019.jpg
2016 год принес российской экономике и политике дополнительные проблемы. Средняя цена нефти марки Urals в январе составила лишь $28,75/бар, что на 44 % ниже среднего показателя за 2015 год. Правительство вынуждено было признать нереалистичность недавно принятого бюджета и заговорить об антикризисной программе. В США на официальном уровне впервые отметили коррумпированность не только российских чиновников, но и президента; в Великобритании заявили об информированности Владимира Путина о готовившемся устранении Литвиненко; Европарламент жестко высказался против пересмотра санкций в отношении России. В такой ситуации политики и эксперты все тщательнее перебирают варианты развития страны, тем более что Россия втягивается в избирательный цикл 2016–2018 годов. Приоритет экономики Несомненно, на новом этапе основную роль будет играть экономика: даже не столько потому, что это слабое место нынешнего режима, сколько по той причине, что повышать и дальше политический градус практически невозможно. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем. В Сирии вмешательство перешло в рутинную фазу; переговоры с западными «партнерами» в ближайшей перспективе ничего не дадут, «Исламское государство»* уничтожить не получится. Накал антиевропейской и антиамериканской риторики таков, что сделать что-то большее на этом «фронте» уже не удастся. В новом избирательном цикле политика никуда не денется, но останется своего рода фоном, холстом, на котором будет писаться экономическая картина будущего. Картина эта не выглядит захватывающей. Итоги 2015 года показывают: экономика сократилась всего на 3,7 %, в основном из-за роста экспорта и государственных закупок и инвестиций, в то время как конечное потребление внесло в ВВП отрицательный вклад почти на 9,5 %. В условиях падения цен на российские товары (в 2015 году экспорт просел почти на 40 % по сравнению с 2013-м и продолжит падение в этом году) и роста бюджетного дефицита показатели нынешнего года могут оказаться даже хуже, чем прошлого. Основной вопрос, однако, состоит не в том, сколь плохи будут дела, а в том, какой окажется реакция на них общества. Монолит элит За последние годы власти в России убедительно доказали: они не будут «подстраиваться» ни под народ, ни под предпринимателей — это хорошо показывает путь от реакции на монетизацию льгот в 2005 году до сокращения индексации пенсий и пособий в 2016-м. Как, впрочем, и последовательные изменения налогового законодательства и готовящийся отъем средств у нефтяных компаний в результате очередного пересмотра норм и правил. На внешнеполитической арене заметны признаки того, что Россия будет представлена как в полной мере страна-изгой, которая достойна санкций если и не в связи с аннексией Крыма и оккупацией Донбасса, то из-за убийства мирных граждан в Сирии, причастности ее властей к криминальным схемам и экспорта коррупции в Европу и США. Ровно по этой причине те или иные санкции останутся в силе даже при идеальном исполнении Минских соглашений. Меняться будет в ближайшие годы цена на нефть — скорее чуть вверх, чем дальше вниз, но и только. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем В такой ситуации перемены в стране зависят, во-первых, от того, сколь низкими будут сырьевые цены, когда будут растрачены резервные фонды и насколько быстрым станет рост цен на базовые товары в условиях неизменной заработной платы. Однако не менее важно другое: состоится ли некий «раскол элит» или же будет иметь место такое же противостояние их народу в виде монолитного целого, которое мы наблюдаем до сих пор. На первый вопрос сегодня нет ответа. Мы не знаем ни тренда нефтяных цен, ни политики ЦБ и правительства в отношении курса рубля, ни глубины возможных корректировок бюджета, ни готовности властей на масштабную приватизацию, ни большинства других значимых для экономики факторов. Вторая тема представляется более прогнозируемой: подобный раскол невозможен, как невозможно и «восстание элиты» против Путина и его ближайшего окружения. Сто лет тому назад депутат Государственной думы, адвокат и публицист Василий Маклаков опубликовал свой знаменитый памфлет «Трагическое положение» («Русские Ведомости», 1915, № 221). В нем описана ситуация, как две капли воды похожая на сегодняшнюю: живя в стране, вы ощущаете будто «несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли… И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя». Однако и водитель, и пассажиры (среди которых «есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль») в ступоре смотрят на дорогу, понимая, что сейчас не время для того, чтобы пересаживаться по-иному. Водитель «ослеп и не видит, что он слаб, и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает…смеясь над вашей тревогой и бессилием: «Не посмеете тронуть!» Автор признает: водитель прав, его никто не тронет: «Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием». Эти слова были написаны за полтора года до того, как Россия оказалась ввергнута в самую большую трагедию в своей истории — трагедию, в полной мере не завершившуюся и поныне.
http://www.newtimes.ru/upload/medialibrary/60e/KMO_151314_00152_1h.jpg
Москва, 3 декабря 2015 года

Как известно, все, на что рискнула пойти русская элита середины 1910-х годов, — это на убийство Григория Распутина в декабре 1916 года, дерзкий, но ничего не изменивший поступок. Сегодня в России есть лица, более чем напоминающие Григория Ефимовича, но в наше время сомнения в праве первого лица делать все, что оно пожелает, намного меньше, чем сто лет тому назад. При этом на консолидацию элит влияют три основных фактора. Факторы консолидации Во-первых, это идущий уже не один год процесс «расслоения» крупного бизнеса и людей, способных влиять на политические процессы: недовольные и сомневающиеся либо уезжают из страны, либо переносят свою основную активность за рубеж, либо сосредотачивают там такую часть собственности, сохранение которой позволяет забыть о любых потерях в России. Это в начале 1920-х бывшие депутаты Государственной думы, генералы и промышленники работали в Париже таксистами — в начале 2020-х такого не повторится. Стратегия «выхода», хорошо отработанная, остается намного рациональнее и менее рискованной, чем стратегия сопротивления, особенно если учесть, что по мере оттока ее сторонников оставшаяся часть элиты становится еще более «упертой» (простите, консервативной). Ее лояльность покупается и будет покупаться бюджетными средствами и перераспределением собственности — и никакого возмущения не предвидится. Во-вторых, это крайняя «молодость» российского высшего класса: все состояния и карьеры сделаны за такой краткий срок, что их обладатели не ощущают себя даже в малейшей степени независимыми от режима. Более того, в высших слоях российского общества отсутствуют даже намеки на меритократию, и потому совершенно непонятно, кто может даже не заменить Путина, но хотя бы потребовать от него существенной коррекции курса. Так как в стране нет и давно не было независимых от первого лица «социальных лифтов», на тех, что имеются, возносятся лишь те, кто не мыслит себя вне режима, и эти люди совершенно справедливо полагают, что персоналистская система правления не переживет смены правителя (достаточно посмотреть, например, на Венесуэлу). Поэтому сама идея «подвинуть» президента для подавляющего большинства как политической, так и бизнес-верхушки выглядит глубоко иррациональной. Все иные варианты развития, очевидно, представляются этим людям хуже, чем продолжение нынешнего курса — и в такой ситуации задачей становится укрепление системы, а не ее подрыв. Угроза здесь заключается скорее в том, что шаги по такому укреплению могут в конечном счете быть контрпродуктивными, но это другая тема. К моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая китайскую В-третьих, элиты не видят сегодня существенных угроз «снизу»: в России столетней давности шла война и страна была полна вооруженных людей; в памяти были свежи события 1905–1907 годов; за рубежом существовала хорошо организованная оппозиция, а в стране — «пятая колонна»; крупные города сотрясали забастовки и стачки. Сегодня положение совершенно иное: народ безмолвствует, гражданское общество отсутствует, политические партии не являются реальными субъектами социальных процессов. «Дворцовый переворот» в таких условиях бессмыслен, так как его некому поддержать, не то чтобы инициировать. Вперед, к Китаю В таких условиях я рискнул бы дать политический прогноз, существенно отличающийся от того, на который рассчитывает большинство российских демократов и либералов. Ухудшающаяся экономическая ситуация в 2016–2017 годах заставит российскую элиту консолидироваться еще более, чем сейчас. Хозяйственные сложности лишь упростят этот процесс: многие частные компании и банки разорятся и перейдут под государственный контроль, а их нынешние собственники выпадут из игры; некоторые госкомпании также будут реорганизованы как бесперспективные. Скорее всего, из власти будут «вычищены» как экстремальные либералы (от Чубайса до Грефа), так и выходящие из-под контроля радикалы (начиная с Кадырова). При этом «средние» и ничем не выделяющиеся бюрократы еще более сплотятся вокруг вождя и активно поучаствуют в дележе собственности и финансовых потоков. Фактор «внешнего врага» позволит сохранять народ в состоянии оцепенения еще несколько лет. Нефть, котировки которой уже начали расти и в не слишком отдаленном будущем лягут в дрейф в диапазоне $40–60/барр, позволит растянуть резервы до 2018–2019 годов, когда экономика стабилизируется, обеспечивая населению доходы в среднем на 15–20 % ниже нынешних (как показывает, например, опыт Белоруссии, это вполне допустимо без существенных рисков для устойчивости режима). При этом кризис 2015–2018 годов, безусловно, произведет на властную элиту куда большее впечатление, чем мимолетный обвал 2008–2009 годов. После непростых выборов 2016 и 2018 годов основной своей задачей элита сочтет выработку схемы перехода от сохранения режима к перпетуации системы — и видимо, к моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая либо китайскую, либо мексиканскую, и гарантирующая верхушке бесконечно долгий контроль над страной. Учитывая количество и масштабность экспериментов, поставленных над Россией как раз за последние сто лет, такое долгое состояние покоя не является ни невероятным, ни вызывающим отторжение у широких масс. * «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ) — террористическая организация, запрещенная в РФ.

Фото: Дмитрий Азаров/Коммерсантъ

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/108456
17.05.16

Услышим ли мы такие слова и победим ли коррупцию?
https://snob.ru/i/indoc/a2/rubric_issue_event_1163385.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Не прошло и пяти месяцев после того, как взлом базы данных лихтенштейнских трастов принес неопровержимые доказательства, что до четверти стоимости контрактов, заключавшихся компанией «Росгазъ», уходило на счета членов семьи Александра Мотина, как 134 из 170 членов Совета Федерации проголосовали за его отрешение от должности Президента Российской Федерации. Несколько тысяч протестовавших на Большой Дмитровке, кто с иконами, кто под красными флагами, пытавшиеся напомнить, как успешно провел президент всего три года назад воссоединение Северного Казахстана с Россией, были без труда рассеяны силами Росгвардии. Премьер, ожидавший судьбоносного решения на Краснопресненской набережной, был, казалось, больше увлечен прямой трансляцией из Лондона, где на глобальной антикоррупционной конференции избранный три месяца назад президентом Украины Павло Буйденко соглашался со словами британского премьера Фарука Кашифа, сказанными им в беседе с молодым королем Георгом VII, о том, что Украина — самая коррумпированная страна мира, но обещал, что его правительство имеет четкий план конфискации похищенных из бюджета и превратившихся в европейские активы средств.

***

Можем ли мы ожидать, что когда-то услышим подобные новости, даже если учесть, что именно такие события случились на прошлой неделе, когда президент Бразилии Дилма Русефф была отставлена сенатом из-за обвинений в коррупции, а президент Нигерии Мохаммаду Бухари не стал опровергать слова Дэвида Кэмерона о степени распространенности коррупции в его стране? На мой взгляд, вероятность этого крайне низка, и как Россия (где на той же неделе власти демонстративно проигнорировали новые данные о владельцах панамских офшоров), так и Украина (где кум президента после внесения поправок в закон о правоохранительных органах стал новым генпрокурором страны) не скоро окажутся свободными от коррупции странами. Почему? По крайней мере, в силу трех пусть и печальных, но довольно очевидных обстоятельств.

Во-первых, в постсоветских странах не сформировалось никаких самостоятельных экономических «субъектов», которые создали бы активы, высоко оцененные рынком, или компании, способные существовать вне зависимости от того, как к ним относятся высшие представители политической элиты. Причина тому двояка: с одной стороны, все крупные состояния возникли через приватизацию, которая была проведена по сомнительным правилам и может быть пересмотрена (как то de facto показывают дела «ЮКОСа» или «Башнефти»), а от владельцев подобных активов ожидать неповиновения не приходится; с другой стороны, практически любой крупный бизнес возможен лишь как функция от участия в «освоении» бюджетных средств, так как пространство свободной конкуренции крайне заужено. Кроме того, следует добавить, что в стране нет «неприкасаемых» богачей (каковыми, с той или иной степенью условности, в императорской России были Юсуповы, Шереметевы, Голицыны, Демидовы, Шуваловы, Орловы и другие, по своему богатству соперничавшие с императорской семьей, но независимые от нее). В значительной степени все наиболее состоятельные российские граждане являются «назначенными миллиардерами», и никто из них не станет опорой для антикоррупционных сил. Вся «вертикаль бизнеса» построена на консенсусном одобрении существующих практик, как и «вертикаль власти». И ситуация будет только усугубляться, так как в условиях сокращения иностранных инвестиций, внешней торговли и в целом заинтересованности остального мира в России основным и чуть ли не единственным источником денег для сохранения и развития самых разных бизнесов будет государственный бюджет. Следовательно, оппозиции предпринимательского класса чиновничьему сословию, которая является основой прозрачного и честного управления в любой развитой стране, у нас не сложится.

Во-вторых, борьба с коррупцией в России маловероятна еще и потому, что обогащение политического класса за последние десять-пятнадцать лет приобрело совершенно легальные формы. Создана система государственных закупок, проводятся формальные конкурсы и тендеры, принимаются законы, которые направлены на легитимацию бизнеса чиновников и членов их семей. Мы видим это на примере большинства министров, многих губернаторов, депутатов, руководителей силовых структур. В этом, отвечают нам не раз и не два с самого верха, нет ничего противозаконного (как и в номинальном владении гражданами имуществом, которым очевидно распоряжаются представители властных структур). По сути, коррупции в ее классическом понимании в России нет: чиновникам «по-серьезному» давно никто не «заносит» — просто большинство зависимого от распределения бюджетных потоков бизнеса давно принадлежит им или ими контролируется. Можно вспомнить те же решения по делу «Юганскнефтегаза», который был задешево продан с торгов, будучи обременен огромными налоговыми требованиями, но как только актив добрался до нужных рук, выяснилось, что требования были завышенными, и претензии пересмотрели. Формально, как и в большинстве других действий власти и близкого к ней бизнеса, все было абсолютно законно. Поэтому второй причиной непобедимости российской коррупции является то, что против нее практически невозможно мобилизовать юридические средства, с чем никогда не возникало сложностей в большинстве других стран — от Италии до ЮАР. Соответственно, вся «борьба» оказывается «войной с ветряными мельницами», что мы видим на примере деятельности Фонда борьбы с коррупцией, получающего от любых инстанций ответы, что все сделки, в которых его сотрудники заподозрили неладное, совершенно законны.

В-третьих, и это самое важное, коррупция в России поддерживается и населением. Узурпировавшая власть бизнес/политическо/силовая элита приняла такие законы и установила такие нормы, соблюдение которых практически невозможно или крайне обременительно. Поэтому взятка является самым верным способом решения проблем — от бытовых до деловых. «Низы» в результате оказываются не менее заинтересованными в сохранении системы, чем «верхи». Более того, экономическая основа коррупции является и базой для существования российской политической системы, ведь взятка — это сугубо индивидуальный акт, и в обществе взяткодателей и взяткополучателей не может возникать запроса на коллективные действия. Скорее, таковые, напротив, лишь обесцениваются: ни разу в современной России предпринимательским или иным сообществам не удавалось добиться того, что получалось у отдельных предпринимателей или лоббистов. Именно коррупция — основа нынешнего политического консенсуса, который предполагает индивидуальное обогащение «наверху» и индивидуальное выживание «внизу». Жизнь по закону предполагает коррупцию, а жизнь по праву ставит ее сторонника в заведомо проигрышное положение по сравнению с большинством членов общества и потому не востребована.

Есть и еще одно обстоятельство, которое сложно поддается анализу, но тем не менее не может сбрасываться со счетов. Как в свое время рассказывала мне коллега, поинтересовавшаяся у, мягко говоря, небогатых российских туристов, приехавших в Париж в автобусную турпоездку, понравился ли им город, в ответ она услышала, что «в целом, конечно, да», но народ живет небогато, «у нас-то в Москве машины куда покруче по улицам ездят». И это говорили люди, которым до конца дней не заработать на «Майбахи» и «Бентли», но в сознании которых богатство избранных многое говорит об успешности страны. К сожалению, мы патологически не готовы спрашивать самих себя о том, насколько обоснован стиль, образ и уровень жизни нашей элиты — и это позволяет ей не беспокоиться о будущем. Американец вряд ли будет возмущаться богатством успешного фондового брокера или интернет-предпринимателя, ведь они сами достигли такого успеха, и, быть может, и у него получится нечто подобное. Русский вряд ли задастся вопросом о том, почему у знакомого президента случайно нашли $200 миллионов на офшорном счете, потому что каждый в душе уверен, что, если бы он был дружен с главой государства, у него наверняка было бы несколько миллиардов. Богатство элиты воспринимается у нас не как «черная метка» для страны, а как подтверждение того, что государство богато, могущественно и способно достичь тех (в основном, кстати, неэкономических и не имеющих отношения к благосостоянию большинства граждан) целей, к которым оно предназначено.

В силу всех обозначенных обстоятельств в России, на Украине и в других постсоветских государствах борьбой с коррупцией во власти могут быть заняты не оппозиционеры (как в большинстве нормальных стран), а диссиденты, которым по малопонятным для большинства причинам чисто этического характера не нравится существующее положение вещей. Борьба с коррупцией в таком контексте оказывается не политической, а нравственной. В экстремальных случаях она может закончиться майданом, но, как мы видим, майданы приходят и уходят, а практики правящей элиты не меняются. Куда вероятнее, однако, вариант, более соответствующий индивидуализированному обществу: те, кто готов смириться с коррупцией, вовлекаются в нее, а кто не готов — меняют страну, в которой они живут, и уезжают, пытаясь найти себя в менее коррумпированных обществах. Это постоянное присутствие иного мира, в котором богатые чиновники из постсоветских стран могут спрятать награбленное, а их менее удачливые соотечественники — найти для себя лучшую долю, является еще одним основанием того, что коррупция в развивающихся странах вряд ли будет побеждена.

***

Хотя, если исполняющий обязанности президента Бразилии Мишел Темер или тот же Мохаммаду Бухари продемонстрируют серьезные доказательства обратного, я буду очень рад. Честное слово, очень.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/106595
04.04.16

Как узаконить богатство чиновников
https://snob.ru/i/indoc/34/rubric_issue_event_1126817.jpg
Иллюстрация: Bridgeman/Fotodom

Главной новостью прошедших выходных стала публикация малой толики информации, собранной на протяжении нескольких лет журналистами из десятков международных изданий, которая касается незаконной финансовой деятельности сотен политиков, государственных деятелей, спортсменов и медиазвезд, а также просто богатых и сверхбогатых людей, не желавших «делиться» с налоговыми службами своих стран. Судя по всему, ставшая достоянием публики информация — это лишь начало истории, «первый звонок», который прозвучал в отношении многих известных политиков.

Я писал на «Снобе» два месяца назад о том, что истеричное январское заявление Д. Пескова, предложившего министерству финансов США представить доказательства причастности В. Путина к коррупции, было крайне опасным, так как найти такие доказательства не составит труда. Пока, замечу, никаких таких доказательств в прессу не утекло (о чем чуть позже), но, скорее всего, в ближайшие месяцы мы увидим публикацию сведений намного более подробных и значимых, чем те, которые вчера заполонили интернет. Так что «заранее предупреждать» о грядущих «информационных вбросах» Пескову придется еще долго.

Собственно, что же случилось? Произошла утечка информации — причем, повторю, ее очень небольшой доли — о том, как богатые и знаменитые люди по всему миру уходят от налогообложения. Такого рода события случаются постоянно — правда, чаще всего они не оказываются столь публичными. Так, например, налоговые ведомства Германии и США давно практикуют покупку сведений о счетах и активах своих граждан для того, чтобы привлечь их к ответственности (в январе 2010 года, например, немецкие власти купили у неназванного сотрудника Credit Suisse данные о 1400 гражданах Германии, у которых имелись счета в этом банке, за Є2,5 млн). В России, Украине и других странах, где большинство «жуликов и воров» так или иначе связаны с политическим истеблишментом, это не практикуется. Напротив, прокуратуры этих стран регулярно сообщают западным следователям, что не имеют претензий к своим гражданам, не способным объяснить наличие у них многомиллионных сумм на офшорных счетах. Хорошо известен, например, случай, когда только что уволенный генпрокурор Украины В. Шокин отказался заявить претензии к бывшему министру экологии Н. Злочевскому, активы которого на $23 млн были арестованы в Великобритании. Поэтому граждане стран, подобных нашим, оказываются в центре внимания именно благодаря несанкционированным утечкам информации: ведь какие претензии могут быть у вороватого «государства» к самому себе?

Стоит ли надеяться на то, что публикация документов компании Mossack Fonseca будет иметь какие-то серьезные последствия для ее фигурантов? На мой взгляд, нет. Конечно, в тех частях мира, где существуют определенные элементы правового государства и порядочность входит в список значимых ценностей, они могут иметь место. Например, в Исландии уже стартовала кампания за отставку фигурировавшего в списке бенефициаров раскрытых офшоров премьер-министра Д. Гунлогссона; новые власти Аргентины могут начать расследование против бывшего президента К. Киршнер, подняв дела ее ранее умершего супруга. Однако кто-то может поверить в то, что в Сирии срезонирует сообщение об офшоре Б. Асада, убийцы тысяч собственных граждан? Для кого в Азербайджане станет новостью зарубежный бизнес родственников президента И. Алиева, чья семья и так владеет большей частью экономики страны? Может ли быть дискредитирован информацией об офшорах чистый облик короля Саудовской Аравии? Россия и Путин находятся именно в этом ряду, и никаких радикальных потрясений публикация «панамских бумаг» у нас не вызовет — по двум основным причинам.

Во-первых, российская бюрократия пишет и принимает законы вовсе не для развития страны, а лишь для собственного комфорта. В нормальном обществе чиновники, если они до начала своей официальной деятельности не были успешными предпринимателями, как, например, бывший мэр Нью-Йорка М. Блумберг, не могут быть богатыми людьми. Логика ясна: хочешь денег — иди в бизнес; хочешь популярности и известности — в политику. У нас все сложнее: политика в России — самый доходный бизнес. Поэтому законы, даже касающиеся «национализации элит», написаны так, чтобы их можно было формально соблюдать, ничего не меняя. Активы могут быть записаны либо на только что ставшую бывшей жену, либо на дальних родственников, ведь ограничено право владения, а не использования. Поэтому можно, как это, похоже, делает И. Шувалов, арендовать особняк в Лондоне у собственной же компании за малую толику зарплаты вице-премьера, или иметь десятки родственников, на которых записаны ваши бизнесы, как, вероятно, поступает генпрокурор Ю. Чайка. Все законы написаны ради «соблюдения приличий», и не более того. И поэтому оказывается, что деньги, якобы принадлежащие В. Путину, прокручиваются в офшорах каким-то питерским балалайщиком, а президент П. Порошенко оформляет подставную компанию на собственный паспорт. В этом, собственно, все различие. И, как видно из первых комментариев официальных лиц, министры и депутаты «чисты» не потому, что у них никогда не было зарубежных активов, а потому, что они успели «выйти» из них, то есть переписать на бывших жен или детей, в оговоренные законом сроки. Вопрос же о том, откуда появлялись на их счетах суммы с многими нулями, вообще не встает.

Во-вторых, в России все прекрасно понимают, что чиновники не живут на зарплату. В этом наша страна похожа на древний Китай: помню, как меня отвезли на экскурсию в райское местечко под Шанхаем, в загородный дом и парк XVIII века. Изящное здание, пара гектаров земли, пруды, мостики, беседки… Это называлось «дом честного чиновника»: его соседи издавна восхищались тем, что человек брал так скромно, ведь многие строили дворцы, а не виллы. Так и у нас: разве кто-то сомневается, что все министры и губернаторы — давно долларовые миллионеры? Что даже главы госкорпораций, официально получающие миллионы долларов, ими не ограничиваются? Я давно не встречал таких наивных людей. В стране хорошо понимают, что политическая элита пришла во власть для того, чтобы грабить национальное богатство, и от нее ждут лишь двух вещей: чтобы она не слишком мешала жить остальному обществу и время от времени предъявляла толпе видимые свидетельства успешности возглавляемой ею страны. Поэтому при повышении среднего уровня жизни и периодических успешных «отжатиях» небольших территорий соседних государств претензий к властям нет и быть не может. И это — главная и единственная причина, почему обнародованные документы никак не повлияют на повадки и нравы российской политической элиты.

Между тем произошедшее в последние дни со всей определенностью указывает на важнейшее противоречие путинской политической системы, которое придется как-то решать.

В 1990-е годы в стране прошла мощная волна приватизации (несправедливой, как и любая организованная государством приватизация, но не об этом речь). В результате многие предприниматели смогли легализовать огромную собственность и начать развивать свои бизнесы, сделав некоторые из них очень успешными. В 2000-е годы Путин изменил правила игры, в результате чего стремительно обогащаться начали уже чиновники и силовики. Сегодня они уже не могут продолжать изображать из себя бедных бюрократов, декларирующих старую «Волгу» и долю в заброшенном гараже, но при этом должны соблюдать элементарные правила приличия, придуманные в странах, не имеющих к российской политической традиции никакого отношения. Именно это и является сегодня проблемой, именно это и лежит в основе углубляющегося конфликта между Россией и Западом. В Кремле чиновники хотят действовать не так, как действует, например, премьер-министр Нидерландов, сверяющий каждый свой шаг с парламентом и ездящий на работу на велосипеде, а так, как действует шейх Дубая, являющийся фактическим владельцем своего эмирата и собравший коллекцию золоченых «Роллс-Ройсов» и «Бентли». У нас же правит тандем — так почему же ему не быть таким же, как тандем президента ОАЭ эмира Абу-Даби Ха-лифы бин Зайеда аль-Найяна с официальным состоянием в $15,4 млрд и премьер-министра, шейха Дубая Мохаммеда Рашида аль-Мактума со скромными официальными $4,5 млрд? С парламентом давно разобрались — он больше никому не мешает, но вот с легализацией собранных активов пока получается хуже. Однако, мне кажется, вернуть российские власти к «европейским стандартам» не получится никогда. Они давно вышли за пределы западной нормы, и проблема сейчас состоит в том, что нужна «иная нормальность», контуры которой пока не просматриваются.

Буду откровенен: бороться с коррупцией в России бессмысленно, так как коррупционеры в стране получают свои доходы не за нарушение законов, а вследствие их соблюдения. Поэтому, наверное, стоит не обращать внимание на журналистские разоблачения, а задуматься о том, можно ли легализовать «нажитое непомерными трудами» богатство министров, чиновников и… президента, с тем чтобы уже для его защиты эти «слуги народа» стали внедрять более адекватные правовые нормы и институты. «Легальная приватизация» 1990-х, какой бы противоречивой она ни была, стала успешной хотя бы потому, что ее итоги не были пересмотрены (за исключением одного всем известного случая). Чтобы Россия смогла найти хотя бы какой-то ориентир в своем развитии, нужно закрепить и результаты «нелегальной приватизации» 2000-х, превратив нынешних чиновников, готовых попирать любые моральные нормы, в защитников норм правовых. Это, разумеется, сложно — а отчасти кажется фантастическим, — но мы поговорим о возможных рецептах в следующих публикациях.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/95990
03.08.15

https://snob.ru/i/indoc/2e/rubric_issue_event_890641.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Случилось то, что должно было произойти. «Несистемная» оппозиция, некоторые представители которой совсем недавно убеждали серьезных экспертов и политиков как в России, так и за границей, что они примут активное участие в новом избирательном цикле и сумеют провести своих представителей как в региональные, так и в общероссийский парламент, столкнулись с очевидной отечественной реальностью. Состоящей в том, что демократии в стране нет и не в планах власти даже создавать иллюзию ее присутствия. ПАРНАС Алексея Навального и Михаила Касьянова был снят с выборов из-за того, что число забракованных подписей в общем количестве поданных в его поддержку несколько превысило допустимую долю; «Гражданская инициатива» Андрея Нечаева, как выяснилось, принесла в калужский избирком все 100% фальшивых автографов. Представляется, различие в подходах к этим политическим силам определяется тем, что в первом случае ПАРНАС показался «жуликам и ворам» все же немного «своим», так как совсем недавно Касьянов и Немцов поступили в лучших традициях правящей элиты, «уйдя» Владимира Рыжкова из партии; к предпочитающему более приличные методы борьбы Нечаеву отнеслись с бóльшей жесткостью.

Однако эти мелкие моменты не меняют общей ситуации. Для самых непонятливых власть повторила: забудьте о политической борьбе, займитесь своими частными проблемами, не мешайте мне и далее экспроприировать страну, а я, возможно, не буду мешать вам суетиться на этой грешной территории или даже покидать ее восвояси в любой подходящий для вас момент. На мой взгляд, для того чтобы не услышать этого сигнала ранее, надо было быть практически совершенно глухим и слепым — в противном случае мотивация несостоявшихся участников «выборов» мне совершенно непонятна. Можно, конечно, было убеждать себя и пребывающих в детском энтузиазме волонтеров, что «лучший мир возможен»; можно было даже поучаствовать в самих выборах и получить заслуженные 1,9% голосов, не найдя в урне бюллетеня в свою поддержку даже на участке, где голосовал сам кандидат, но, простите, зачем? Зачем «демократическим» силам участвовать в выборах, которые не являются таковыми, зачем активно помогать авторитарной, постоянно меняющей «правила игры» власти легитимизировать саму себя?

Я не активист «несистемной» оппозиции, не знаком с ее тактикой и поэтому не могу ответить на этот вопрос (хотя было бы любопытно узнать мотивы подобных действий от самих их участников). Однако, как относительно объективный наблюдатель российских политических процессов, я замечу, что сама по себе легальная политическая борьба между партиями и/или общественными движениями в том виде, в каком мы наблюдаем ее в западных странах и в каком видели ее в России с начала 1990-х до второй половины 2000-х годов, сегодня невозможна. Для власти политические партии новой России — это варианты карьерного лифта для тех или иных, но все же сторонников проводимой ей линии, а никак не для оппозиции. На приближающихся выборах 2016 года мы увидим эпическое противостояние «Единой России» и ОНФ, немного оттененное дебатами коммунистов и жириновцев. Первые будут сшибаться, выясняя, прав в том или ином вопросе президент В. Путин «абсолютно» или «совершенно», а вторых придется разнимать из-за склоки о том, каков правильный тариф на капремонт в Москве — 13 руб./ кв. метр или 12 руб. 75 коп. Мы запутаемся в том, является ли Херсонес священным для России или сакральным, и в том, что важнее для нашей внешней политики — ШОС или ЕАЭС. В итоге все те, кто сервильностью или деньгами зарезервировал места в парламенте, займут их, переводя дух после перипетий «предвыборной» кампании, и все пойдет по-прежнему.

Почему?

По двум причинам.

Во-первых, для функционирования демократии в обществе должны существовать большинство и меньшинство, граница между которыми подвижна и которые могут в силу изменения предпочтений населения меняться местами. В России на протяжении многих веков сформировалась совершенно иная культура — культура доминирующего большинства и диссидентствующих несогласных, которые без революционных потрясений изменить свои статусы не в состоянии. Сам по себе термин «несистемная оппозиция» — оксюморон: оппозиция в нормальном обществе всегда является составной и неотъемлемой частью политической системы. Если она выпадает из такой системы, она превращается именно в то, чем является сегодня, — в группу вполне достойных людей, исповедующих неприемлемую для консолидированного большинства позицию, т. е. в диссидентов.

Сила диссидентского движения велика, но, как показывает история, не в демократических обществах, где они маргинализируются. Диссиденты могут «раскачать» систему в полностью авторитарных государствах, где они выступают единственным голосом, пробивающимся сквозь хор согласных, и где в случае дестабилизации они могут стать (sic!) не новой политической элитой, а «властителями дум» на короткий исторический период, который знаменует собой смену правящей верхушки и изменения общественного порядка (прекрасным примером тому выступает история позднего СССР и его республик, а также, например, Чехии или Польши). Диссиденты — не политики и вряд ли когда смогут ими стать, как бы ни сложилась в будущем российская история. Политические фигуры, присоединяющиеся сегодня к «несистемной» оппозиции, растворяются в этом диссидентском кругу и утрачивают свою политическую субъектность (что, собственно, и является целью власти).

Во-вторых, потому что свержение авторитарных режимов имеет свою логику, и логика эта по преимуществу революционна. Именно через революции — верхушечные и общенародные, мирные или кровавые — развивалась Европа на протяжении последних нескольких столетий, и события 1989–1991, а потом и 2011–2014 годов показали, что потенциал революционного движения не будет исчерпан, пока в политике сохраняются авторитаризм или предпринимаются попытки его насаждения. Постоянно заявляя, что они не выступают апологетами революционного движения, сторонники российской «несистемной оппозиции» по сути расписываются в собственном ничтожестве и в том, что они останутся удобной тряпочкой, о которую власть будет вытирать ноги сколь угодно долго.

Подчеркну: я не выступаю в данном случае сторонником свержения режима, но по очень простой причине. Для его падения нет никаких предпосылок и оснований. Ровно сто лет назад, в работе «Крах II Интернационала» (1915) В. Ленин отметил, что «большей частью для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде». Сегодня в России нет ни одного из двух основных элементов революционной ситуации. «Низы», хотя и почувствовали определенный дискомфорт от кризиса, живут в материальном отношении лучше, чем в любое время, еще сохранившееся в памяти любого из наших современников (о чувстве гордости за свою страну я и не говорю). «Верхи» только «вошли во вкус» созданной ими системы управления и «хозяйничанья» и не видят никаких причин не то чтобы от нее отказываться, но даже как-то ее реформировать. Режимы не рушатся при практически тотальной поддержке электората. Сегодняшней России нужны еще долгие годы, если не десятилетия, для того чтобы прийти к той революционной ситуации, с которой столкнулся четверть века назад Советский Союз.

* * *

В своей пронзительной книге «Утро было зимой» Янина Бауман, жена великого польско-британского интеллектуала Зигмунта Баумана, а во время Второй мировой войны — жительница Варшавского гетто, писала об одной из оказавшихся в гетто еврейских женщин, которая, чтобы поддерживать в себе стремление бороться, поставила личную цель: пережить Гитлера. Несчастной это не удалось. Приблизительно такую же цель — пережить нынешний персоналистский режим и затем предложить народу программу дальнейшего развития страны — следует поставить перед собой новому российскому диссидентскому движению. Потому что все остальные задачи в условиях отсутствия как демократии, так и революционной ситуации выглядят нереалистичными. Или, пусть коллеги не обижаются, смешными.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/109071
30.05.16
https://snob.ru/i/indoc/16/rubric_issue_event_1176656.jpg
Larry Towell/Magnum Photos

На протяжении некоторого периода времени, который в России называют этапом устойчивого «путинского консенсуса», считалось, что при заполненном холодильнике — или, говоря иными словами, в условиях относительного достатка — население (народом его никто и не думал считать) с готовностью предоставит власти carte blanche на любые политические шаги, позволяя ей ограничивать гражданские свободы, расширять пространство коррупции и сводить экономические и личные счеты с оппонентами. И действительно, в такой ситуации большинство населения практически никак не реагировало на очевидно менявшуюся обстановку в стране: даже кризис 2008–2009 годов власть «залила» деньгами, и протесты исчезли, не успев появиться.

Следующим этапом стало формирование новой реальности, с ухудшающимся экономическим положением (темпы роста замедляются ровно столько же месяцев и лет, сколько В. Путин находится в Кремле в свой третий президентский срок) и необходимостью на это реагировать. Собственно, именно с этого времени и можно говорить о той «борьбе телевизора с холодильником», о которой мы так много слышим.

Важнейшей задачей власти в этой ситуации стал поиск врага и постоянное смещение фокуса пропагандистской машины. Мы, как помнится, слышали про необходимость бороться с иностранными агентами в среде общественных организаций; про угрозу нашей нравственности, исходящую от людей «нетрадиционных» сексуальных ориентаций; про растущую агрессивность Запада, не понимающего, с чего бы это вдруг Россия начала «воссоединяться» с не принадлежащими ей территориями, и так далее.

Мы пока еще живем именно в этом периоде, где задачей пропаганды является формирование у граждан убежденности в том, что некоторое ухудшение их материального положения (вследствие инфляции, невозможности повысить зарплаты и пенсии, эффекта дешевеющего рубля, самоограничений в поставках импортного продовольствия и др.) — вполне допустимая плата за «вставание с колен» и повышение (иллюзорное или нет, решать каждому человеку) международного престижа России. Война идет, по сути, между реальным и воображаемым миром, между повседневной реальностью и ее восприятием. Пока, судя по рейтингам поддержки и всем опросам общественного мнения, воображение побеждает реальность.

Подавляющее большинство либерально настроенных экспертов убеждены в том, что такое состояние не может продолжаться долго, и с упоением ждут (многие уже семь-восемь лет) неизбежного краха режима. Однако год за годом горизонт их надежд отодвигается — и, как положено горизонту, способен перемещаться, на мой взгляд, практически до бесконечности. Почему итог эпической схватки так и не кажется определенным и может ли власть обеспечить «телевизору» победу над «холодильником» (под победой я понимаю в данном случае возможность удерживать существующее status quo неопределенно долгое время)?

Оптимисты (те, кто рассчитывает на перемены на «политическом фронте» по причине сложностей на «экономическом») исходят из понятного для них концепта нормы. В любой западной стране сокращение экономики на 5–6% в условиях двукратного обесценения национальной валюты способно вызвать общественный протест, который снесет любое правительство. Однако, оценивая российскую ситуацию, нужно учитывать две особенности.

С одной стороны, российский социум бессубъектен. В большинстве развитых стран между властью и населением стоит масса общественных структур, транслирующих сигналы, идущие как сверху вниз, так и снизу вверх. Сигналы, посылаемые властями, уцениваются в зависимости от степени влияния этих институтов. В случае, если правительство «продвигает» реформу трудового законодательства, которую не поддерживает большинство профсоюзов, она не будет воспринята трудящимися с энтузиазмом, какими бы ни были усилия пропагандистов. Если некоторые группы граждан недовольны тем или иным трендом в политике, это недовольство вряд ли воплотится в модификацию политического курса, если не будет поддержано ни одной из влиятельных партий (или если не спровоцирует создание новой). В России же «поражающая способность» (в любом значении первого слова) провластной пропаганды неизмеримо выше, чем в большинстве демократических стран, а обратное влияние жителей на власть — неизмеримо ниже. Поэтому влиятельность «холодильника» (импульсов снизу) менее значительна, чем «телевизора» (нажима сверху). Именно поэтому, даже если значение «холодильника» для большинства людей начнет перевешивать роль и влияние «телевизора» (что отчасти уже происходит), обществу просто сложно будет об этом узнать.

С другой стороны, здесь есть куда более важное обстоятельство, на котором я и хочу остановиться подробнее.

Когда большинство населения считает свое материальное положение хорошим, кажется, что в случае его изменения люди могут выйти на улицы. Если уровень жизни снижается до некоторого предела, так и происходит: недовольных становится больше, протест оказывается все заметнее. В какой-то момент наступает опасная «точка бифуркации»: люди перестают в массе своей верить пропаганде, но при этом их жизнь еще выглядит нормальной, т. е. располагающей к нормальному ответу (к протестам, критике, организованным выступлениям, избирательной активности). Это и есть самый опасный для властей момент: страна выглядит по сути своей нормальной, хотя власть очевидно «сошла с рельсов». Именно в такие моменты возможны, на мой взгляд, серьезные социальные потрясения, завершающиеся в итоге продуктивными реформами.

Однако если ни перемен, ни реформ не случается, вполне вероятен «провал» общества ниже этой точки неустойчивости — в, как ни странно, «новую стабильность». Если пропаганде удается удерживать общество в состоянии напряжения; если значительная часть критически мыслящего населения выходит из борьбы (например, эмигрирует); если воображаемая угроза продолжает выглядеть реальной для большинства — в такой ситуации «холодильника», который обусловил бы его триумф над «телевизором», просто не существует. Для полной победы пропагандистов над здравым смыслом необходимо лишь, чтобы процесс выживания стал занимать все время и мысли большинства граждан.

В России многие уже привыкли к тому, что главный вопрос дня — в какой ресторан пойти ужинать, и, неважно, как этот выбор в итоге будет решен, за ужином можно будет посудачить о власти и ее безумствах. Но если предположить, что после работы надо отстоять в очередях за самым необходимым, связаться с «дядей Петей», обещавшим отложить дефицитные «импортозамещающие» шины для автомобиля, потому что свободная продажа запчастей давно забыта, а еще желательно немного заработать денег в дополнение к основной зарплате, на которую не выжить, — где тут место обсуждению властей и время для участия в пикетах?

Собственно говоря, так жили не только в Советском Союзе, в который, по некоторым параметрам, мы стремительно возвращаемся, — такой была реальность существования во многих странах, правительства которых сумели убедить свои народы в том, что они находятся во враждебном окружении, и смогли создать минимально эффективные системы силового подавления недовольных. Я в данном случае не говорю о Северной Корее — достаточно вспомнить вполне европейскую Югославию второй половины 1990-х годов, Зимбабве 2000-х и, на худой конец, сегодняшнюю Венесуэлу, где народ на в целом демократических выборах два года назад предпочел необразованного демагога в президентском дворце продуктам и туалетной бумаге на полках магазинов.

Сегодня в России, на мой взгляд, существуют серьезные предпосылки для «проваливания» в это новое состояние стабильности. Власть мастерски осуществляет ползучее наступление на права граждан (выдавливает политику из жизни общества, ограничивает возможности протеста, готовится к резкому перекрытию доступа к информации); активно выдавливает из страны несогласных (новые законы, формально ограничивающие выезд из России, на деле направлены скорее на поощрение эмиграции); делает все от нее зависящее для усиления доминирования политики над экономикой (что хорошо видно на примере, в частности, последних дебатов в Экономическом совете). И я думаю, что у нынешней политической элиты есть хорошие шансы на успех и на достижение нового стабильного состояния, в котором идеология радикально возьмет верх над здравым смыслом.

Момент, в который в системе могла возникнуть необходимая бифуркация, пришелся на 2013–2015 годы: в это время внутренняя политика, проводившаяся властями и дополненная изменениями экономической конъюнктуры на глобальных рынках, вела ситуацию именно к такому коллапсу, который мог бы дать реальности преимущества перед иллюзией. Однако столь опасное для власти развитие событий было купировано целым рядом событий: от Олимпиады в Сочи с российским триумфом и захвата Крыма до усилий по политическому воссозданию «русского мира» и конфронтации с Западом. На поднятой ими волне способность общества к адекватному восприятию негативной информации снизилась — и поэтому близится «второй акт» в борьбе телевизора с холодильником, акт, который пройдет при более явном доминировании первого над последним, чем то, которое мы наблюдали ранее.

Каким окажется финал? Разумеется, он сведется к возвращению страны и общества к более рациональным типам поведения. Однако произойдет это не раньше, чем сама властная элита утратит желание продолжать ранее выбранный курс (что в принципе может случиться — примером является Куба с ее медленными реформами), либо уйдет со сцены по естественным причинам (хотя пример Р. Мугабе дает не слишком обнадеживающие ориентиры по срокам таких изменений). По крайней мере, на быстрые перемены я бы не рассчитывал. Система как никогда далека от разбалансировки — хорошо это или нет.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/109359
https://snob.ru/i/indoc/81/rubric_issue_event_1182948.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Современная Россия позиционирует себя как страна «циви*лизованного консерватизма» и защитница «традиционных духовно-нравст*венных ценностей». Сле*дование последним закреплено как элемент государственной политики в Доктрине национальной безопасности, подписанной президентом в последний день прошлого года. Довольно часто над самой идеей «традиционных ценностей» посмеиваются — прежде всего потому, что история нередко делала традицион*ные ценности преступными, а затем осу*ждала и те, которые успевали сфор*мироваться за время, пока прежние традиции оказывались забыты. Однако нас сейчас интересует другой вопрос, так как «традиционные ценности» в их рос*сийской трактовке выглядят достаточно понятными (сильная власть, тради*ционная семья, значительное вли*яние государства на общество и экономику, следование религиозным канонам, умеренный национализм, подчер*кивание всей полноты сувере*нитета и опора на силу в международной политике). Вопрос заключается в том, кому и когда четкое следование «традиционным ценностям» приносило успехи и процветание?

Все общества рано или поздно меняются — технологически, социально, ин*теллектуально. Вся история представляет собой борьбу нового со старым в рамках отдельных стран и противостояние более и менее современных госу*дарств в мировой политике. И всегда новое выигрывает у старого как «дома», так и в глобальном масштабе.
ADVERTISING
РЕКЛАМА
inRead invented by Teads
inRead invented by Teads

Подтверждений тому масса. Самые успешные державы приходили в упадок, когда зацикливались на традиции, вне зависимости от того, какой именно. Китай, самая мощная в экономическом отношении держава сред*не*векового мира (32% глобального ВВП по состоянию на начало XVII века, по оценкам А. Мэддисона), увлекшись консерватизмом и автаркией в период расцвета империи Мин, фактически порвал свои отношения с миром и пребывал в счаст*ливом созерцании своих ценностей более трехсот лет. За это он заплатил пора*жением в войнах с западными державами, «опиумным колониали*змом», зависимос*тью от Японии и последовавшей коммунистической диктатурой, к концу которой доля страны в глобальной экономике сократилась до 1,7%. Зато всего за сорок лет с начала усвоения принципов современного мира страна вернула себе ранг крупнейшей экономики на планете и обрела невидан*ный прежде статус второй глобальной сверхдержавы. В другой части мира «кон*сер*ва*тив*ные» исламские государства — сначала арабские страны, а затем Оттоманская империя — последовательно отторгая все новое, уже к середине XIX века опустились на самое «дно» в экономическом и культу*р*ном отноше*нии. Потребовались революция Ататюрка в Турции и (неудав*шиеся) либеральные ре*формы в Иране, чтобы начать возвращение этих стран в современность. Сегодня цена «традиции» заметна здесь еще больше: неотличимые по стилю жизни от западных стран Объединенные Арабские Эмираты, Катар или Кувейт яв*ляются одними из самых богатых стран мира, тогда как Афганистан или Сомали — самыми бедными.

Отдельно можно поговорить о разного рода авторитарных режимах, кото*рые во всех случаях — от фашизма до коммунизма — заботились о нравствен*ных принципах, идеологической чистоте и доминировании государства над обществом, а общественного — над личным. Ни в одном регионе такие стра*ны не удерживали лидирующих позиций на протяжении более чем пары де*сятилетий. В Европе Испания, которая в 1930-е годы имела уровень ВВП на душу населения, составлявший около 65% от британского, подошла к концу эпохи Франко с на треть худшим показателем. Аргентина в 1920-е годы бы*ла самой благополучной страной Латинской Америки, в то время как к началу 1980-х, после череды военных диктатур, откатилась по подушевому ВВП на пятое место в регионе. Примеры диктатур на Кубе, в Северной Корее и многих других странах показывают, что под лозунгом отрицания нового и в услови*ях «диктатуры патриотизма» страна легко может дойти до разрухи и голода, приблизившись к национальной катастрофе.

Приверженность «традиции» опасна еще и потому, что не все госу*дарства, развивающиеся наряду с вашим, следуют этой доктрине. Франция, например, остановившись в совершенствовании военного дела, испытала это в 1871 и 1940 годах. Китай, о чем мы уже говорили, потерпел сокрушите*льное поражение от небольших экспедиционных корпусов европейских дер*жав в 1840–1890-х гг. Россия была разбита начавшей модернизацию всего на полвека раньше Японией в войне 1904–1905 гг. Еще раньше Россия потерпела поражение в первой Крымской войне 1855 года, продемонстрировав безумное отставание от западных стран. Сегодня как никогда очевидно, что экономика автаркии не способна создать современную военную промышленнос*ть: можно сколь угодно тешить себя тем, что советская или российская тех*ника продавались и продаются во многие страны мира, но стоит помнить, какие возможности она показала, например, в войне Египта с Израилем в 1973 году или в ходе операции «Буря в пустыне» в 1991 году.

В России опыт борьбы консерваторов и прогрессистов также весьма обши*рен и поучителен. Один из наиболее почитаемых сегодня государей, Иван Грозный, известен взятием Казани и началом покорения Сибири, то есть по*бедами над отстававшими в своем развитии государствами или общинными племенами, но при этом потерпел страшное поражение в Ливонской войне с Великим княжеством Литовским, Речью Посполитой и Швецией, что в конечном счете предопределило Смуту и долгую полосу упадка страны. Самый консервативный император XIX века, Ни*колай I, настолько ввел в застой не только политику, но и экономику страны, что разрыв в подушевых доходах в России и Британии вырос за 30 лет его правления более чем в полтора раза (о проигрыше Крымской войны мы уже говорили). Александр III, сейчас представляемый как один из лучших пра*вите*лей России, заложил основы того «традиционализма», следуя которому российская политическая элита по сути «проспала» приближение революции и ввергла страну в самую большую катастрофу в ее истории. После каждой консерва*тивной эпохи каждой стране приходится тратить большие усилия для воз*враще*ния своего технологического и социального динамизма и обес*пе*чения конкурентоспособности в глобальных политике и экономике.

Консерватизм приносит еще меньше результатов, когда речь заходит об общественном сознании, культуре и науке. Религия, которая всегда претен*дует на то, чтобы делать людей чище и лучше, в исключительно редкие исторические моменты делала их умнее и образованнее, в большинстве случа*ев стоя на пути интеллектуального прогресса. Но нигде и никогда «списки запрещенных книг», суды инквизиции или проповеди традиционной мора*ли не останавливали развитие знания и изменение форм социа*льного обще*жития. То же самое можно сказать о влиянии тоталитарного «консерватизма» на культуру и науку — от «чисток» интеллектуалов в гитле*ровской Германии, от которых немецкая наука так и не оправилась, до отно*шения к генетике или кибернетике в Советском Союзе, ставшего залогом нашего радикального научного отставания в последующие десятилетия.

Более того, даже в «самом святом», нравственном аспекте возвеличивание «традиционных ценностей» не приносит большого результата. Сегодня в чрезвычайно «нравственной» России насчитывается до 2 тыс. воспитываемых государством брошенных родителями детей на 1 млн жителей, тогда как в странах «гейропы» — менее 10. Число инфицированных ВИЧ в на*шей стране превышает 800 тыс., в то время как среди граждан превосходящего нас по населению более чем втрое Европейского союза при гораздо бо*лее совершенной диагностике их всего 490 тысяч. Смертность от нар*комании в са*мых «нетрадиционных» Нидерландах на 100 тыс. населения в 14,5 раза меньше, чем во все более «моральной» России. Все это го*ворится вовсе не для того, чтобы выставить в непривлекательном виде имен*но нашу страну: столь же разительны отличия, существующие между «прогрессистскими» и «тра*диционалистскими» штатами в современной Америке. Если сравнить показатели числа абортов, статистики под*ростковой беременности, изнасилований, преступлений с применением ору*жия в штатах так называемого «библейского пояса» (Алабама, Джорджия, Теннесси, Техас, Луизиана, Южная Каролина и др.) со статистикой по самым «либеральным» штатам — Массачу*сетсу и Калифорнии, то окажет*ся, что по всем приведенным показателям более «воцерковленные» сообщества опережают менее верующие в 4–11 (!) раз. Таким образом, оказывается, что «следование традиционным морально-нравственным ценностям» вовсе не гарантирует социальной солидарности, безопасности и процветания.

Поклонение «традиционным ценностям» в современном обществе имеет только одну цель. Состоит она в стремлении общества или власти отказать отдельным гражданам в праве на экспериментирование в частной и профес*сиональной жизни. Последнее может быть обусловлено как страхом перед будущим, который может быть по объективным причинам распространен в обществе, так и желанием политической элиты управлять менее инициати*в*ными и более предсказуемыми подданными. Однако, чем бы ни диктовалось само подобное желание, оно порождает один и тот же набор результатов: мы видим растущий социальный инфантилизм, интеллектуальную ограничен*ность, неадекватное восприятие действительности, усиление религиозных и националистических предрассудков и в конечном счете непримиримость «морального большинства» ко всему необычному и новому. Последнее ста*новится предпосылкой торможения социального и интеллектуального прог*ресса, эмиграции и невозможности в полной мере использовать потенциал нации для решения задач ее развития.

История и современность показывают, что запреты — исходящие от нормо*творчества государства или от поддержания строгих императивов самим обществом — никогда и нигде не способствуют развитию. Между тем сейчас именно степени свободы и уровень благосостояния человека являются интегра*льным показателем успешности общества. Если посмотреть на миграционные по*токи в современном мире, можно увидеть, что все они ведут из более традиционных обществ в менее традиционные, и надеяться на смену векто*ра, по-моему, бесполезно. Все это справедливо уже сейчас, но в ближайшие годы «консерватизм» и «традиционные ценности» окажутся еще ме*нее сов*местимы с прогрессом, по мере того как биотехнологии позволят совершенс*твовать «венец творения» на генетическом уровне; компьютерные возможности предложат новые варианты социализации в виртуальной реа*льности; а мно*гие существующие и по сей день поведенческие табу будут окончательно отвергнуты.

В заключение стоит спросить себя: действительно ли нужно говорить о «традиционных ценностях» столь однозначно; неужели в мире нет того, к чему люди стремились и что они ценили всегда и везде? Если задуматься об этом, то, конечно, такую подлинно традиционную ценность можно найти — и называется она свободой: именно за нее люди боролись и умирали в любые исторические эпохи — и в ходе восстаний римских рабов, и в годы войн за не*зависимость, и даже противостоя собственным правительствам. Нет основа*ний сомневаться, что такая традиция продолжится и в будущем — но только для сторонников «традиционных ценностей» в российском прочтении это не слишком хорошая новость.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/109865
20.06.16
https://snob.ru/i/indoc/91/rubric_issue_event_1192468.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

На протяжении почти целого десятилетия Россия жила, руководствуясь тем, что принято было именовать путинским консенсусом. Политологи начали утверждать, что в стране произошел «размен»: власть позволила народу заниматься своими частными делами, развивать бизнес, нормально зарабатывать, накапливать собственность, свободно путешествовать по миру, но в качестве компенсации de facto потребовала ни в какой форме не вмешиваться в политику и не оспаривать ее «право» на распоряжение основными богатствами страны так, как она посчитает нужным. Этот «консенсус» привел к демонтажу многих политических институтов, к отказу от соблюдения ряда статей Конституции, отмене массы политических свобод, но в то же время он оказался довольно устойчивым, пережив даже экономический кризис 2008–2009 годов. «Надлом» произошел позже — зимой 2011 года, когда часть народа, до этого добровольно отказавшаяся от участия в политике, неожиданно решила вернуть себе отнятые права.

Власть, казалось, испугалась происходящего — и сначала пошла на некую «либерализацию», а потом ответила антизападной истерией, агрессией против Украины, оккупацией Крыма и масштабным «вставанием с колен». На этот раз политологи вновь устремились на поиски консенсуса и сочли, что в новых условиях население готово смириться с некоторым падением уровня жизни в случае, если власти обеспечат резкое повышение «роли России в мире», особое уважение ее со стороны западных стран и возвращение квазисоветского «сверхдержавного» статуса. Невероятная поддержка Путина после присоединения Крыма была названа точкой формирования «нового путинского (крымского) консенсуса» — и эксперты принялись обсуждать его основные черты. Между тем сегодня становится ясно, что больших успехов нет: Россия остается страной-изгоем; санкции не отменяются; мы впервые за 32 года можем не принять участие (и причем в первый раз не по своей воле) в Олимпийских играх; да и Украина вовсе не стала ни частью России, ни ее униженным вассалом.

Отсутствие заметных достижений в области как экономики, так и внешней политики после весны 2014 года заставляет задуматься о том, следует ли искать в российской действительности элементы консенсуса. В чем он может, в конце концов, заключаться? Готовы ли граждане не обращать внимания на информацию о выявлении очередного Ролдугина лишь потому, что Крым — наш? Согласны ли они терпеть 15-процентную инфляцию и обесценение рубля в обмен на гордое «посылание» Запада и укрепление российского суверенитета? Не ездить на турецкие или египетские курорты из-за обострившийся войны с терроризмом, которую якобы предпочтительнее вести не внутри страны, а за ее пределами? Пока все эти ограничения не вызывают резкой реакции у населения, но назвать их продуктом осмысленного выбора или элементом «нового консенсуса» я не могу — хотя я (и не только я) считал прежний порядок устойчивым, потому что он демотивировал коллективные действия и делал народ неспособным к осмысленному и организованному сопротивлению.

Сегодня все более реалистичной представляется мне иная трактовка как того, что происходило прежде, так и того, что может ждать нас в будущем.

Я исходил бы из того, что никакого «второго путинского консенсуса» никогда не было. Консенсус предполагает договоренности, а у Путина сложно заметить склонность к таковым. Все первое десятилетие своего правления президент/премьер-министр создавал условия для консолидации власти и «зачистки» политического пространства, что к началу 2010-х годов и было достигнуто. С каждым годом воспоминания о правах у народа все более выветривались: перестали выбирать губернаторов; практически исчезли оправдательные приговоры в судах; бизнес в огромной степени оказался подчинен «силовикам» и чиновникам; митинги и собрания оказались, как и партии, de facto запрещены, и т. д. Конечно, кое-какие реминисценции о несогласных оставались — можно вспомнить, как обсуждалась в обществе судьба Ходорковского. Периодически поднимались «волны» коррупционных скандалов и преступлений, связанных с властью чиновников, мало кого оставлявшие равнодушными. Однако этот естественный интерес к нарушению прав или злоупотреблению властью постепенно угасал — и, собственно, последние несколько лет показывают, что он практически исчез; соответственно, народ перестал быть стороной любого торга с властью или участником какого бы то ни было консенсуса.

Происходящее в последние годы в России сложно представить себе в любой современной стране. Мы помним события на Болотной площади, вылившиеся в якобы имевшие место неповиновение полиции и нанесение материального ущерба городскому хозяйству. По итогам — когда двое полицейских были госпитализированы менее чем на неделю, а ущерб был нанесен только уличному асфальту — 23 человека были приговорены к тюремным срокам общей продолжительностью 65 лет (для сравнения: в ходе недавних беспорядков в Марселе, которые обошлись городу и его жителям в Є2,6 млн, а четверо стражей порядка были ранены, сроки в один-два года получили три человека). И что? Кого в России беспокоит сейчас судьба Удальцова? Я не говорю про безвинно осужденного и подвергающегося ныне издевательствам со стороны тюремщиков Мохнаткина, не представляющего угрозы для государства и пострадавшего исключительно за свою «несовременную» верность конституционным нормам и идеалам.

Россияне при этом проходят мимо вопиющих злоупотреблений власти — от похороненного «дела Магнитского» до разоблачений бизнеса генпрокурора, представленного Навальным. Давно забыта как кадыровская Чечня, так и действия силовиков на Северном Кавказе, из-за которых значительная часть местного населения помещена в неофициальный статус «подозреваемых» и ограничена в правах (вполне логично ожидать, что скоро такие случаи появятся и в Москве, ведь не зря принимают законы о возможности вынесения «предупреждений», из-за которых граждане без суда могут стать невыездными, например). Российская конституция не предполагает поражения в правах из-за наличия у гражданина вида на жительство в другой стране, зарубежной недвижимости или счетов, но на деле таковое имеет место быть, а контроль за «соответствующими вопросами» постоянно ужесточается. В стране появились миллионы невыездных, которые не могут пересечь границу из-за финансовых обязательств или из-за работы в силовых ведомствах, даже не имея в последнем случае доступа к государственной тайне. Все это, повторю, не имеет никакого отношения ни к Крыму, ни к «вставанию с колен», ни к чему-нибудь еще, что может рассматриваться как элемент «общественного договора» поздней части бесконечного путинского правления.

Все происходящее сегодня выглядит скорее не как участие народа в некоем «новом соглашении» с властью, а как его полное оцепенение, в условиях которого эта власть по сути делает все, что ей заблагорассудится. Консенсуса нет — есть произвол тех, кто чувствует себя абсолютно безнаказанным; и есть непротивление тех, кто понимает весь масштаб непреодолимости действий российской верхушки. Это то состояние, к которому Путин стремился, на мой взгляд, с первого дня своего воцарения в Кремле и которого он наконец достиг. Может ли такое состояние быть устойчивым? Да. Но может ли оно быть вечным? Вряд ли.

Оцепеневшей страной легко управлять, но ее поведение сложно прогнозировать. Отнимая права, власть в конечном счете оказывается в положении, когда их вроде бы можно вернуть в случае кризиса — и в том и есть возможность торга, — но любые уступки тут же начинают трактоваться как капитуляция. Сколько потребовалось усилий, чтобы погасить эффект неосмотрительно проведенной Медведевым либерализации законодательства о партиях? Сложная борьба в данной сфере заняла больше года, да и сейчас эта тема не полностью закрыта. Можно ли в случае чего пойти на поводу у недовольных и освободить не одного политзаключенного или не пару заложников, а тысячи человек, приговоренных к реальным срокам по выдуманным обвинениям? Не думаю. Насилие над бессловесным обществом не только создает внутри него невидимое верхушке напряжение, но и лишает власть реальной возможности отступления и торга в том случае, если таковые потребуются. Похоже при этом, что отечественную политическую элиту это совершенно не заботит: она последовательно уничтожает даже самые гротескные формы «обратной связи». Ни разу в последние годы не сокращался срок полномочий Государственной думы; но, что особенно достойно внимания, она никогда не распускалась за несколько месяцев до новых выборов. Кремль осознанно или непредумышленно изображает себя диктатором — и страна не подает даже признаков обеспокоенности.

Ситуация, которая сложилась в России перед новым избирательным циклом, не выглядит такой спокойной и предсказуемой, какой была в 2010-м, или даже — несмотря на снижение уровня поддержки Путина — в 2013 году. За последнее время власти удалось «убрать» из прежнего консенсуса одно из его условий. Уровень жизни населения больше не растет — при этом никто не знает, каким он может оказаться, если санкции останутся в силе еще долгие годы, нефть замрет на нынешних ценовых уровнях, а финансовые резервы исчерпаются. Зато власть не только не делает ничего, чтобы по мере сил восстановить благосостояние, — она покусилась и на неполитические свободы, которыми пользовалось население в более благополучные времена (возможность заниматься бизнесом, ездить за рубеж, относительно беспрепятственно пользоваться объективной информацией). Политические «разделительные линии» при этом практически полностью сместились к понятиям «свой — чужой», «друг — враг», «патриот — предатель», а также к иным группам, между которыми по определению не может быть компромиссов. В итоге той «отдушины», которая оставалась у населения прежде, больше нет, и это серьезно снижает шансы режима на выживание.

Еще одним важным моментом выступает и личностный фактор. В условиях «путинского консенсуса», несмотря на эпитет «путинский», акцент все же делался на слове «консенсус». Именно поэтому система спокойно пережила формальную смену власти в 2008 году — и осталась бы столь же устойчивой, реши Путин окончательно отойти от дел в 2012-м. Сейчас ясно, что новая конфигурация вообще не предполагает ухода президента в какой бы то ни было перспективе: Россия оказывается в состоянии Казахстана или Узбекистана, с той только разницей, что вопрос о новом лидере может не стоять еще пару десятилетий. Поэтому и шанс на спасение системы посредством смены ее персонального воплощения сегодня также отсутствует.

«Если говорить откровенно, — отмечал Андропов на Июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС, — мы еще до сих пор не знаем в должной мере общество, в котором живем и трудимся» (Андропов, Юрий. Избранные речи и статьи, Москва: Политиздат, 1984, с. 418). До краха Советского Союза оставалось восемь лет — как сейчас до завершения последнего легитимного срока пребывания президента Путина у власти. Как и тогда, мы живем сегодня в оцепеневшей стране, внутренние напряженности в которой не хотим понимать. Чем это закончится, покажет только время.

[Владислав Иноземцев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/07/19/649709-chto-delat-posle-kraha-imperii
Статья опубликована в № 4119 от 19.07.2016 под заголовком: Наследие: После краха империи

Экономист о возможности рациональной стратегии для России
19.07.1600:22
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/5l/14h6h/default-1gg.jpg
Сублимация имперских комплексов послевоенной Японии породила одну из успешнейших экономик мира
AP

Большинство политических проблем, с которыми сталкивается Россия на протяжении последних лет, обусловлены неизжитым комплексом имперскости, присутствующим в стране и у ее политической элиты, и у бóльшей части граждан. Знаменитая фраза президента Владимира Путина о том, что Советский Союз «был той же Россией, только называлась [она] по-другому», подчеркивает, что восприятие и самой России как нормального nation state, и окружающих ее стран как в полной мере суверенных и независимых государств на сегодняшний день просто недостижимая мечта. Однако без преодоления доминирующего мнения о том, что страна возродится (как Евразийский союз или в каком-то другом виде) в ее прежнем качестве, современную Россию построить невозможно.

Я не хотел бы критически высказываться о значении империй в человеческой истории – прежде всего потому, что считаю эту политическую форму важным средством распространения цивилизации, но очевидными для меня остаются два факта.

С одной стороны, империи в истории никогда не являлись в полной мере демократическими и/или правовыми государствами. Нередко становление имперской формы правления (как, например, в Древнем Риме) означало конец народовластия, иногда крах имперских структур предшествовал активной и устойчивой демократизации (здесь можно привести примеры не только Германии и Японии в 1940-х гг., но и более показательный случай Португалии в 1970-х гг.). В любом случае можно утверждать, что империи, как бы ни относиться к ним исторически, не являются современными политическими формами, имеющими серьезное будущее.

С другой – империи всегда предполагали сложный компромисс между политико-идеологической и экономической компонентами, который за очень небольшими исключениями сводился к подчинению второй первой. Именно поэтому империи могли существовать до тех пор, пока приносимое ими хозяйственное бремя не перевешивало, наконец, геополитические выгоды метрополии. Понимание наступления этого момента приходило к разным странам на различных этапах, но у меня нет сомнения в том, что по мере экономизации общества шансы на существование имперских структур снижаются практически до нуля.

Замечу, что все империи распадались по одному и тому же сценарию: они рушились по мере отложения зависимых территорий (подчеркну – не колоний, в которых выходцы из метрополий составляли большинство населения, а именно земель, которые управлялись представителями имперского центра). В этом отношении Советский Союз не был «исторической Россией», так как включал в себя территории, имевшие к России такое же отношение, как Камерун к Франции или Филиппины к Испании, – и он рухнул в значительной мере потому, что советские лидеры более многих других сделали для легитимизации освободительной борьбы народов в ХХ столетии. Эти процессы невозможно повернуть вспять, и вряд ли стоит надеяться, что постсоветские страны вновь станут единым (квази)государством.

Постимперская ностальгия подрывала жизненные силы многих стран и накладывала печать на многие государства. Я бы сказал, что пока известны три метода ее относительно успешного преодоления.

Первый сводится к новой имперской экспансии. Провал имперских замыслов в одной части мира может порождать компенсаторный ответ в других его частях. Великобритания и Франция потеряли свои колонии в Северной Америке в конце XVIII – начале XIX в., но ответом стала их стремительная экспансия в Азии и Африке. Россия потеряла надежды на окончательную победу над Турцией после первой Крымской войны в 1850-е гг., но ответила на это мощным расширением владений в Средней Азии. Между тем в наше время ничего подобного случиться не может: Российская Федерация представляет собой пограничную зону между Европейским союзом и Китаем, и шансов на новую волну экспансии у нее нет. Интеграция типа той, с которой сейчас экспериментируют в Кремле, тоже не выход: в мире известны случаи интеграций как бывших метрополий (ЕС), так и бывших зависимых территорий (АСЕАН), но не попытки интегрировать метрополию и ее бывшие колонии. Поэтому, на мой взгляд, у России нет шансов политически возродиться через постсоветскую реконкисту: единственным результатом такой политики может стать неудача, которая еще более обострит агрессивную имперскость (что мы уже видим на примере происходящего вокруг Украины).

Второй вариант предполагает, как ни странно, вхождение в новый псевдоимперский проект и либо занятие в нем лидирующих позиций, либо избавление от комплексов через ощущение нормальности. Пример первого процесса – история современной Франции, которой обретение статуса лидера в Европейском союзе позволило пережить итоги деколонизации в Индокитае и поражения в Алжире (неслучайно она наложила вето на принятие в ЕЭС Великобритании в 1963 г.: по-видимому, единоличное лидерство в новой «империи» было до поры до времени необходимо, чтобы забыть о крахе старой). Примером второго процесса может служить Португалия, которая после ожесточенных войн вынуждена была признать независимость Анголы и Мозамбика, но компенсацией этому стали демократизация страны и ее скорое принятие в ЕС, в силу чего принадлежность к некоему бóльшему демократическому целому помогла изжить диктаторский и имперский комплексы. Россия, начни она с первых лет своей независимости подлинно активное сближение с ЕС вплоть до попыток вступления в Союз, могла бы получить уникальный шанс стать, пусть и отчасти, десуверенизированной, но крупнейшей страной этого блока и тем самым найти себе цели и задачи, на фоне которых политическое сближение и экономический союз с Киргизией или Таджикистаном не рассматривались бы как даже минимально значимые. Однако, к сожалению, заняты мы сегодня не устройством себя в Европе, а, скорее, борьбой с ней.

Третий вариант исходит из возможности, если так можно сказать, забыться в экономике, навсегда прокляв имперские политические эксперименты. Тут на ум приходит прежде всего демилитаризованная Япония, военные траты которой были ограничены 1% ВВП и которая вследствие в том числе мощной национальной сублимации стала самой успешной мировой экономикой второй половины ХХ в., заставив многих в США говорить о себе как о будущей номер один. Не стоит забывать и о Германии, которая после войны также могла выстраивать основания своего политического влияния исключительно на экономическом базисе и потому быстро вернула себе статус крупнейшей экономики в Европе, став затем самым большим в мире экспортером и одним из основных технологических новаторов. В данном случае компенсаторное ощущение хозяйственной мощи стало исключительно важным субститутом имперских амбиций – и хотя нельзя гарантировать, что первое в отдаленном будущем не спровоцирует возрождения вторых, пока такой риск не стоило бы считать реальным и непосредственным. Экономических успехов постсоветской России мы тут описывать не будем: за исключением талантливого освоения сотен миллиардов нефтедолларов, не воплотившегося ни в промышленных, ни в инфраструктурных объектах, таковых не было и пока не предвидится.

Таким образом, российская ситуация выглядит самой сложной из всех, с которыми сталкивались страны, пережившие разрушение империй на протяжении ХХ в. В нашем случае никакой единой и четкой магистральной линии преодоления имперской ностальгии не прослеживается – и, видимо, данной цели может послужить только творческий микс всех перечисленных опций.

Прежде всего следовало бы отказаться от любых попыток восстановления постсоветского «русского мира» и дорогостоящей интеграции бывших зависимых территорий, ранее входивших в состав российской и советской империй. К этой задаче примыкает и пересмотр политики, ориентированной на сотрудничество с бывшими европейскими колониями и странами, своим развитием обязанными имитации европейских практик (группа BRICS). Вторым шагом мог бы стать резкий разворот в сторону Запада с предложением ему большой интеграционной задачи – не в виде пресловутой интеграции интеграций, а, скорее, в образе замыкания своего рода Северного кольца в составе Европы, России и Северной Америки. В случае успеха это вовлекло бы страну в такой интеграционный проект, в котором она впервые в своей истории оказалась бы не на первых ролях. И, разумеется, мы никогда не выйдем из наших исторических ловушек, пока не осознаем самоценность экономического роста и не перестанем воспринимать его как необходимое условие для наполнения военного бюджета или источник получения средств, которые можно будет при первом удобном случае потратить на поддержку бессмысленных сателлитов.

Из любых исторических перипетий есть рациональные выходы – и все они могут использоваться как по отдельности, так и в различных комбинациях. Единственное, на что не следовало бы рассчитывать, это на возвращение в прошлое, каким бы героическим и славным оно ни казалось. В Библии написано: «Не говори: «Отчего это прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости своей ты спрашиваешь об этом» (Eккл., 7: 10) – и к этим словам нашим государственным деятелям следовало бы обращаться как можно чаще, ибо лишь через радикальное обновление можно уйти от старых комплексов – которые, похоже, становятся все менее совместимыми с жизнью в нормальном и современном обществе.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/9712739.shtml
27.07.2016, 08:53
о том, почему в России не удалось национализировать будущее
https://img.gazeta.ru/files3/805/9712805/RIAN_00979585.HR.ru-_1_-pic410-410x230-62242.jpg
Яна Лапикова/РИА «Новости»

Без малого десять лет назад, когда наша страна демонстрировала один из самых высоких темпов экономического роста среди развитых государств, когда Украина была нашим братским соседом, когда олимпийские медали добывались чаще на стадионах, чем в лабораториях, один из талантливейших философов и политиков современной России Владислав Сурков написал свою знаменитую статью о суверенной демократии.

Она, как известно, породила массу споров, но с позиций дня сегодняшнего практически ничего в ней не вызывает особенных возражений, кроме, пожалуй, названия (см.: Сурков, Владислав. «Национализация будущего. Параграфы pro суверенную демократию» // Эксперт, 2006, №43, 20 ноября).

Автор, если кратко напомнить «содержание предыдущих серий», десять лет назад констатировал, что в XXI веке «среди символов могущества все ярче выступают передовая наука, моральное преимущество, динамичная промышленность, справедливые законы, личная свобода, бытовой комфорт», призывал «создать новое общество, новую экономику, новую армию, новую веру, доказать, что о свободе и справедливости можно и должно думать и говорить по-русски», настаивал на том, чтобы «центр прибыли от международных проектов использования российских ресурсов закрепился в России, так же как и центр власти над ее настоящим и будущим», вопрошая при этом: «Освоит ли Россия народосберегающие технологии демократии или по обыкновению обратится к разорительному и беспощадному огосударствлению?»

Основой предлагавшегося концепта стало понятие некоей особой демократии (с ударением на «суверенности»), которая должна была повести Россию по пути успеха, соединяя ее специфические черты с универсальными ценностями современного мира.

Получилось ли это? Думаю, нет, и это давно уже очевидно. «Моральное преимущество» отражается в нашей полной международной изоляции после начала войны с наиболее исторически близким соседом. «Динамичная промышленность» по-прежнему не способна преодолеть 80–100-процентную зависимость от импорта продукции новых отраслей индустрии, да и не только их.

«Бытовой комфорт» наполняется особо оригинальным содержанием по мере замещения качественного европейского сыра молочными фальсификатами.

Про справедливые законы и личную свободу даже неловко и вспоминать. «Новая экономика» по-прежнему создается И. Маском и Дж. Ханке: первый близок к тому, чтобы уничтожить российские позиции в космосе, а изобретенный вторым Pokemon Go за месяц увеличил капитализацию компании Nintendo на большую сумму (примерно на $14,5 млрд), чем наши власти все еще надеются получить от продажи 19,6% акций «Роснефти».

«Новая вера» оказывается очень старой, порожденной иллюзиями и мифами православных иерархов и их последователей, вдохновляемых решениями церковных соборов тысячелетней давности.

Говорить о справедливости по-русски, то есть на языке страны, распределение богатства в которой является самым неравномерным в Европе, довольно странно.

И ответ на вопрос о том, «обратится ли Россия по обыкновению к разорительному и беспощадному огосударствлению», уже дан самой жизнью: да куда же ей уйти от этого…

Почему прекрасные мечты Суркова, рассуждавшего о модернизации страны, сбережении народа и утверждении свободы, воплотились лишь в его нынешнюю кропотливую и малозаметную работу по утверждению консерватизма да апологию гибридной войны? Важное место в ответе на этот вопрос играет ошибочность самой постановки задачи, которая была предпринята в середине «прекрасных 2000-х».

Проблема, на мой взгляд, коренилась не в термине «суверенность», а в понятии «национализация».

История показывает, что национализировать можно только то, что уже создано, но пока не принадлежит государству / народу.

В этом контексте проходили все великие национализации: они перераспределяли уже имеющиеся богатства, причем в некоторых случаях это приносило позитивные результаты. «Национализировать будущее» невозможно — просто потому, что, как показывает современное экономическое развитие, новые блага и «новая экономика» создаются частными лицами, частной инициативой и в конечном счете тем «творческим сословием», которое является, как отмечал господин Сурков, «ведущим слоем нации, возобновляемым в ходе свободного соревнования граждан, их политических, экономических и неправительственных объединений».

Единственным вариантом такой «национализации» может стать тоталитарная диктатура, при которой каждый человек является не свободной личностью, а полной собственностью государства.

Именно собственность власти на человека как на создателя будущего только и способна стать базой для его «национализации». Это происходило в Советском Союзе в сталинские времена, но было, как хорошо известно, несовместимо с любым «сбережением народа», каждодневно оборачиваясь прямым убийством или доведением до смерти тысяч наших соотечественников.

Нынешняя российская власть, к сожалению, не научилась ничего создавать — она может только перераспределять и «национализировать» уже имеющиеся блага. Советские промышленные гиганты, «по ошибке» или в результате «преступной небрежности» перешедшие было в частные руки, возвращаются обратно (как ЮКОС или «Башнефть»), иные перепродаются десятки раз, но новых производственных мощностей не строится (за исключением разве что в сфере телекоммуникаций и ритейла, которых раньше просто не существовало). В то время как в мире каждый год появляются десятки новых идей и концепций, мы занимаемся только «национализацией» идей (и останков) И. Ильина и ему подобных граждан, создававших свои теории (не будем вдаваться в их содержание) в XIX веке или в первой половине XX столетия.

Бессмысленно надеяться на появление «новой экономики» из случения квазирелигиозных догматов и умозрительных концепций, давно отживших свой век.

Но больше ничего подходящего для «национализации» под рукой нет и вряд ли появится, хотя бы потому, что современные знания создаются по законам creative commons и вряд ли могут быть кем-то присвоены.

Иначе говоря, если в головах государственных лидеров нет других идей, кроме «национализации», ее объектом может быть лишь прошлое, но никак не будущее. Именно это мы и наблюдали на протяжении всего последнего десятилетия. В экономике покупали не слишком эффективные сырьевые компании за государственные средства, вместо того чтобы инвестировать в новые технологии (в 2013 году та же «Роснефть» приобрела ТНК-ВР за $53 млрд, тогда как Microsoft купил Nokia за $7,9 млрд, а вложения в SpaceX или Tesla не превысили $3,5 млрд).

В политике стремились «национализировать» принципы геостратегии XIX века, на одном фланге доказывая Европе, что Россия снова намерена перекраивать линии границ, а на другом — создавая ЕврАзЭС и «осваивая» территории евразийского хартленда, казавшиеся кому-то ценными разве что в начале прошлого столетия.

В идеологии делали акцент на консерватизме и замкнутости, апеллируя в гораздо большей мере к мифам, чем к знанию, ценя сервильность и уверенно отрицая значение самостоятельного мышления. Эта «национализация прошлого» и была той загадочной «программой Путина», которую политическая элита страны начала имплементировать в новых исторических реалиях, наступивших после неудачи «медведевской модернизации». И эта программа сегодня дает свои плоды: Россия становится огосударствленной и несовременной страной, из которой бежит образованное и самостоятельное население и которая может разве что оставаться сырьевым придатком даже не постиндустриальной Европы, а скорее промышленно развитого Китая.

«Национализация будущего», конечно, быстро обернулась в России «национализацией прошлого» также и потому, что в основе ее лежала идея «самости» и «особости». Мы не смогли, да чего греха таить, и не захотели принять как свои собственные ценности индивидуальной свободы, эффективной экономики и бытового комфорта.

Как оказалось, о личных стремлениях «по-русски» говорить невозможно, на этом новоязе можно лишь рассуждать о государственных интересах, при этом не вступая ни с кем в диалог, а вещая в некое пустое пространство.

Идея особости ни в коем случае не могла ассоциироваться с будущим как минимум по двум причинам: с одной стороны, успешность в XXI веке выступает следствием скорее способности принимать мир таким, каким он является, чем пытаться остановить его развитие, и, с другой стороны, особость «в будущем» предполагает необходимость создать что-то новое, к чему наша элита оказалась неспособной.

В результате Россия (как, впрочем, и мир, только более отчетливо) стоит перед жестким выбором между «приватизированным», и частным, будущим и «национализированным», и огосударствленным, прошлым. На рубеже 2000-х и 2010-х годов этот выбор был сделан в пользу прошлого. Однако, хотя прошлым и можно восторгаться, жить в нем нельзя, по крайней мере долго. А это значит, что непростая дилемма, суть которой была хорошо отражена в программной статье Владислава Суркова, будет вставать перед Россией снова и снова — до тех пор, пока страна не сделает тот единственно правильный выбор, сделать которой ей пока мешает ее правящий класс…

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/111581
https://snob.ru/i/indoc/43/rubric_issue_event_1226827.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/9758477.shtml
10.08.2016, 10:11
о том, почему игры стали важнее денег
https://img.gazeta.ru/files3/621/9758621/Pokemon-pic410-410x230-19616.jpg
Wikimedia Commons

Все больше наблюдателей констатируют чуть ли не массовое помешательство на фоне растущей популярности «охоты за покемонами». В России, как водится, зазвучали голоса, призывающие к запрету нового программного продукта: он, дескать, способствует реализации террористических актов и создан — понятное дело — американскими спецслужбами. При этом многие вполне либеральные комментаторы окрестили увлечение игрой «заразой», а ее масштабы — «эпидемией».

Игра, созданная по образу небезызвестной Ingress от Google, представляет собой одну из первых социальных игр, отрывающих людей от знакомых консолей и выводящих их из кресла перед компьютером на улицы.

Собственно говоря, именно это и послужило, вероятнее всего, причиной столь пристального внимания к новой затее — особенно у нас, где власти хотят, чтобы граждане не собирались группами больше одного. В то же время все происходящее вокруг Pokémon Go отражает давно известный тренд — увлечение современных людей играми и иллюзорными целями. Увлечение, в котором лично я не вижу ничего плохого, развращающего или социально опасного.

На протяжении столетий мир был в общем и целом понятным. Главными стремлениями абсолютного большинства людей оставались материальные блага.

Вокруг их распределения формировались не только «оси» классовых конфликтов, но и основные линии социального взаимодействия. Доминирование материалистических мотивов в индустриальном обществе, с одной стороны, порождало массовые акции (например, профсоюзные), но при этом, с другой, позволяло относительно легко их гасить — достаточно было повышения зарплат или пенсий на несколько процентов.

Люди понимали как пределы желаемого со стороны работников, так и пределы возможного со стороны работодателей, и поэтому уже к началу второй половины ХХ века деструктивный потенциал экономических конфликтов в большинстве развитых стран был исчерпан.

Однако в последние десятилетия развитие пошло в достаточно неожиданном направлении.

Как и предполагали социологи, по мере роста благосостояния материалистические мотивы стали утрачивать свое значение, уступая место «самореализации».

Сюда обычно относят как общественное признание, так и индивидуально оцениваемые личные достижения (подробнее см.: Inglehart, Ronald. Culture Shift in Advanced Industrial Society, Princeton (NJ), Oxford: Princeton Univ. Press, 1990).

Между тем социальные статусы — какими они обычно видятся с позиций относительно традиционного общества — не менее редки, чем материальные блага и за них идет столь же напряженная конкуренция. Поэтому современное общество начинает деструктурироваться в том смысле, что в нем появляются десятки, сотни и тысячи групп, внутри каждой из которых возникают свои кумиры и свои образцы для подражания.

Музыка, живопись и архитектура вплоть до второй половины XIX века имели такие жесткие каноны, что каждая из них была практически единым направлением в культуре. С отходом от индустриального общества в экономике в сфере искусства возникло невиданное разнообразие жанров — и сейчас фанаты какого-нибудь рэпера могут ничего не знать о творчестве всемирно известного джазмена.

В рамках этого деструктурированного общества стремительно расширяется возможность для самореализации, а финансовый успех может настигать даже тех, кто оказался очень успешным в довольно узких аудиториях.

Однако и такое многообразие не может снять всех возникающих противоречий. Общество XXI века смогло обеспечить большинству своих членов достойную в смысле материального благосостояния жизнь — но именно это и создало новую проблему.

Там, где вопрос выживания по сути снят, экономические стимулы утрачивают значение.

Повышение зарплаты может оказаться недостаточным для преодоления социальных конфликтов; более того, оно мотивирует сегодня куда меньше, чем увеличение свободного времени. При этом мир изменился настолько, что возможности овладения новыми технологиями оказываются намного более широкими, чем раньше, и новаторы, не скованные материальными соображениями, практически наверняка пустятся в самые смелые эксперименты.

Власть же имеет все меньше рычагов для управления обществом: экономические стимулы угасают, идеологии остаются в прошлом, а режиссируемые сверху мобилизации мимолетны.

Мир входит в эпоху, которая характеризуется двумя моментами.

С одной стороны, активным и самостоятельным членам общества требуется создание неких ситуаций, которые внесут понятный неэкономический элемент в число детерминант их поведения — с тем, чтобы оно стало более предсказуемым и управляемым.

С другой стороны, миллионам людей, которые относительно довольны своим экономическим положением и не имеют в жизни ясно осознаваемых краткосрочных целей, надо предложить фантом, воспринимающийся ими как более увлекательная деятельность, чем их обычные занятия. Здесь и возникает место для игры.

Всего тридцать лет тому назад авиакомпании конкурировали за пассажиров, повышая качество обслуживания; сети супермаркетов боролись за покупателей снижением цен. Сегодня эти индустриальные методы конкуренции все еще в ходу, но и авиакомпании, и розничные сети стремительно превратились в некие клубы, заманивающие своих клиентов программами лояльности.

Деловые путешественники выбирают маршруты с менее удобными и более долгими стыковками, лишь бы воспользоваться теми авиалиниями, с которыми их связывают золотые карточки часто летающих пассажиров. За многие полеты положены привилегии, за приверженность своим компаниям — бесплатные билеты и т.д.; но игра приносит и дивиденды: когда United Airlines в 2002 году подала на банкротство, прибыльной в холдинге оставалась только программа лояльности. За пару десятилетий объем этих немонетизированных бонусов достиг $1,1 трлн — двукратного объема годовой выручки всех авиакомпаний мира.

В супермаркетах проводятся акции по собиранию стикеров, обмениваемых затем на товары; накоплению скидок; розыгрышам призов и подарков. И все это действует намного более эффективно, чем прежние методы борьбы за потребителя.

Те же тридцать лет назад, в «детские годы» компьютерной эры, электронные игры были очень примитивными — но зато и совершенствовались они с исключительной быстротой, причем важнейшим трендом было не столько развитие спецэффектов, сколько формирование интерактивных взаимодействий и вовлечение в игру все больших групп людей. По сути, за каждой из успешных игр постепенно формировалось сообщество поклонников, и уже в нем самом строились новые иерархии и структуры.

Можно с той или иной степенью уверенности утверждать, что такого рода игры создают своего рода «параллельные общества», вовлекающие тех, кто не находит себе места в социальных структурах существующего мира. Разумеется, для своих создателей игры выступают большим бизнесом, который оценивается сейчас в сумму, превышающую $100 млрд в год, и приводят наиболее успешных на самый верх финансового успеха — так, основатель и основной владелец Nintendo Х. Ямаучи в 2008 году стал самым богатым человеком Японии.

И это, на мой взгляд, благо для любых традиционных структур: те, кто создают себе параллельную жизнь, не будут изменять наличествующую реальность.

С уходом от традиционного индустриального мира жизнь многих людей теряет привычные смыслы. Общество разделяется на тех, кто, занимаясь по преимуществу приятной им деятельностью, накапливает все большее богатство — это люди творческих профессий, составляющие сегодня основную часть «высшего класса» (в США четыре из пяти людей, относящихся по доходам к 1% самых высокооплачиваемых американцев, вовсе не бизнесмены, а врачи и профессора, программисты и архитекторы, спортсмены и деятели искусств); и на тех, кто не может похвастать уникальными способностями, но не менее других своих сограждан стремится к достатку и признанию.

Материальный доход современному человеку может обеспечить социальное государство — но наше общество во все большей мере управляется амбициями, а не желанием заработка. И в такой ситуации «стабилизирующий» эффект игровой культуры, на мой взгляд, непереоценим.

Власть практически в любом успешном обществе должна молиться и на разработчиков игр, и на их участников.

Все они в совокупности избавляют ее от необходимости поиска новых сплачивающих общество факторов в условиях, когда роль материальных стимулов существенно сокращается.

В свое время я высказывал предположение о том, что общество, оставившее позади индустриальную реальность, окажется намного менее стабильным и предсказуемым, чем прежнее (см.: Иноземцев Владислав. За пределами экономического общества. Москва: Academia, Наука, 1998; Inozemtsev, Vladislav. The Constitution of the Post-Economic State. Post-Industrial Theories and Post-Economic Trends in the Contemporary World, Aldershot, London: Ashgate, 1998), как раз потому, что у властей не найдется сплачивающих его элементов. Экономическое общество было устойчивым потому, что все векторы интересов, которые в нем пересекались, хотя и были разнонаправленными, находились в одной плоскости — как и результирующий вектор.

Сегодня существуют все предпосылки к тому, чтобы интересы пересекались в разных плоскостях — и результирущий вектор выходил за пределы плоскости, «просматриваемой» государством. Это, на мой взгляд, и есть главный вызов постэкономического общества — вызов, который социальная сегментация и создание иллюзорных общностей способны радикально смягчить.

Конечно, сегодня самые большие ревнители «безопасности» будут говорить, что толпы бегающих по улицам ловцов покемонов могут угрожать общественному порядку. Однако мне кажется, что, если бы Каддафи был вытащен толпой из небезызвестного дренажного трубопровода под Сиртом только потому, что именно там обезумевшими игроками был засечен заветный бульбазавр, 20 октября 2011 года был самым счастливым днем его жизни. Но в Ливии в те дни люди не играли в игры…

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/112022
08.08.16

https://snob.ru/i/indoc/65/rubric_issue_event_1236886.jpg
Фото: Maxim Shemetov/REUTERS

Появление на знаменитом (применительно к России — прежде всего своей бесполезностью) портале Change.org петиции об отставке премьер-министра Российской Федерации Дмитрия Медведева, обращенной к президенту Российской Федерации Владимиру Путину, достаточно примечательно. И даже не тем, на что все в первый момент обратили внимание: что бессмысленно обращаться за подобным решением к президенту; что говорить правду о положении в стране не столь уж неправильно; что некомпетентность у нас — не порок, а добродетель и т. д. Я могу согласиться с авторами петиции в том, что «рыба гниет с головы», но «голова» нашей системы вовсе не Медведев. А если человек «спал на открытии Олимпийских игр в Сочи», то, наверное, это было самым правильным, если он хотя бы отчасти понимал, в каких помещениях на тех Играх развернется борьба за медали. Однако все это шутки, а хотелось бы поговорить о вещах вполне серьезных.

Почти 250 тысяч не самых безразличных к судьбам страны россиян считают признаком наличия у них гражданской позиции прошение об отставке главы российского правительства. Я допускаю, что Дмитрий Анатольевич может у кого-то оставлять впечатление человека недалекого и не во всем компетентного, возможно даже, что эти его реальные (или иллюзорные) качества и стали основной причиной его появления в Кремле в 2008 году. В то же время я хочу обратить внимание уважаемой публики на несколько немаловажных обстоятельств.

1. В 2008-м президент Дмитрий Медведев пришел на главный пост в стране как человек с принципиально новой повесткой дня. Вместо рассказов о «вставании с колен» и «утверждении государственности» он прямо признал, что «энергетическая сверхдержава» на деле не в состоянии конкурировать в современном мире, и призвал к немедленной модернизации российской экономики. Да, этот термин в итоге оказался дискредитированным (так же как были до того дискредитированы в России понятия демократии или либерализма), но кто сейчас будет настаивать на том, что Дмитрий Анатольевич был неправ? Что принесло нам увлечение нефтью и газом? Ощущение всемогущества, вылившееся в нарушение европейских границ и в войну с ближайшим соседом. Да еще рухнувший рубль и обесценившиеся пенсии, как только выяснилось, что нефть не всегда будет такой дорогой, как хотелось.

Модернизация, о которой говорил тогда президент, была жизненно необходима стране. России нужна была — и сейчас нужна — новая индустриализация, ориентированность на передовые постиндустриальные страны и существенная демилитаризация экономики. Конечно, программы реформ у Медведева не было, так как на серьезные экономические и политические изменения его никто не уполномочивал (52,5 млн человек, проголосовавшие за него на выборах, ни тогда, ни сейчас в нашей стране никого не интересовали и не интересуют), но, повторю, призывая меняться, Дмитрий Анатольевич действовал намного более рационально и дальновидно, чем в то время могло показаться. Не кажется ли странным господам либералам сегодня откровенно поносить премьер-министра, как если бы у них был «в рукаве» кто-то более достойный? Почему сейчас модно молиться на Кудрина, более всего знаменитого тем, что он отнял половину денег у региональных бюджетов, передав их центру, и создал резервные фонды, продлевающие дни прогнившей системы? Какие еще есть достойные «сменщики»?

2. За годы пребывания у власти Медведев проявил себя последовательным сторонником сближения с Западом. Принятая при нем концепция внешней политики была первой в истории страны, в которой говорилось о том, что главной задачей внешней политики является содействие экономическому развитию Российской Федерации. В эти годы, проявив принципиальность в ответе на агрессию Грузии против Южной Осетии, президент сумел за короткий срок минимизировать потенциально негативные последствия для страны, вывести на новый уровень отношения с Европой и запустить «перезагрузку» с Соединенными Штатами. Уровень политической напряженности в отношениях России и внешнего мира оказался наименьшим в XXI столетии, а активность в сфере взаимных инвестиций, научных и технологических обменов — наивысшей. Наиболее социально активные группы населения увидели в России перспективы и надежды на будущее: несмотря на то что в 2009 году в стране бушевал кризис, из нее эмигрировали 36 тысяч человек, тогда как в 2015-м — 365 тысяч.

Несколько медведевских лет были во внешней политике временем правды. Демократии назывались демократиями, а диктатуры — диктатурами. Если бы народное восстание в Ливии случилось тремя годами позже, вероятнее всего, гробы с телами наших солдат приходили бы не только из Пальмиры и Алеппо, но еще и из Сирта или Мисраты — однако позиция президента привела к тому, что Россия не стала вмешиваться в не имевший к ней отношения конфликт, а Каддафи закончил свои дни так, как того и заслуживал международный преступник.

3. За время своего пребывания в Кремле Медведев существенно изменил политическое «поле» в России. Не будь его там, «дело Болотной» прошлось бы по первым протестантам, которые вышли на ту же площадь еще в декабре 2011-го. В России не появились бы десятки политических партий, не началось бы то брожение, которое в обществе никогда уже не будет полностью изжито, хотя власть очень старается (это при Медведеве мэром Ярославля был избран Урлашов, которого недавно отправили в колонию на 12 с половиной лет по ничем не подтвержденным обвинениям). Именно при Дмитрии Анатольевиче были декриминализированы десятки экономических «преступлений», существенно ослаблено давление на бизнес, предпринята попытка (!) перевода на рыночные рельсы всесильных госкорпораций, в советы директоров которых решено было запретить входить чиновникам. За четыре года мы не слышали ни об одной крупной попытке «передела» бизнесов, никто из крупных предпринимателей не оказывался за решеткой только потому, что в каком-то силовом ведомстве его бизнес приглянулся очередному начальнику. Это все уже забыто? Сейчас мы негодуем оттого, что пенсионерам в Крыму, который вообще-то не стоило и присоединять, не обеспечивают индексацию? Кроме этих копеек нам ничего не нужно?

Напомню еще один момент — как раз о том, «где деньги». За три срока своего пребывания в Кремле Путин, часто вспоминающий о том, сколь дорог нам Советский Союз, простил советских долгов на $131 млрд — приблизительно по $10 млрд за каждый год президентства. Почти переезжая в Белый дом в апреле 2008 года во время своего визита в уже упоминавшуюся Ливию он списал долг в $4,5 млрд, притом что Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы этой страны достигали $60 млрд. За четыре года президенства Медведева подобные списания составили… менее $2 млрд. Это тоже, видимо, подтверждение некомпетентности Дмитрия Анатольевича? Список его разумных — в отличие от принимавшихся некоторыми иными российскими политиками — решений можно продолжить.

4. В заключение этой части позволю себе коснуться еще одного обстоятельства. О чем в последнее время активнее всего говорят наши оппозиционеры? Разумеется, о коррупции. О $100 млн, заработанных Шуваловым на кредите другу-олигарху и потраченных на личный самолет и квартиры в Лондоне и Москве. О г-не Ролдугине и прошедших через офшор скромного виолончелиста $2 млрд. О Якунине, руководителе дотируемой монополии, и его усадьбе со знаменитым шубохранилищем. О Чайке и его детях, ведущих бизнес с отъявленными уголовниками и членами их семей. О Ткачеве и его самых больших в Европе латифундиях, в основном сконцентрированных в крае, где он долгое время губернаторствовал. И о многих других. Никого из 250 тысяч подписантов не удивляет и не заставляет хотя бы о чем-то задуматься тот факт, что ничего подобного про Медведева не сообщает даже Навальный? Эти честные граждане надеются, что на смену Медведеву, если отставка все же случится, придет Кудрин — тот честнейший бывший питерский чиновник, который фигурировал вместе с Владимиром Владимировичем в уголовном деле №144129, возбужденном по удивительным операциям корпорации «Двадцатый трест» и положенном, разумеется, под сукно.

Конечно, прежние заслуги (а тем более не вполне реализованные намерения) не обязательно должны делать политика объектом поклонения общества. Учитывая это, задумаемся о месте Медведева в нынешнем политическом «раскладе».

«По долгу службы» Дмитрий Анатольевич является руководителем «Единой России» — партии, о которой я не стану подробно распространяться. Конечно, настоящий либерал вряд ли простит такое приличному человеку. Но, извините, кто сделал за последние месяцы больше для дискредитации этой политической силы: Медведев или, скажем, Касьянов, прославившийся разве что блестящей кражей ныне возглавляемой им партии у отстоявшего ее в ЕСПЧ Рыжкова? Или Явлинский, уже в который раз рискующий побороться на президентских выборах с самим Путиным? Могу ошибаться, но Дмитрий Анатольевич действует сегодня как самый серьезный лидер российской оппозиции — каким бы смешным это утверждение на первый взгляд ни казалось.

Никто не знает, как сложится российская история. Пока можно однозначно утверждать, что, если завтра с главой государства что-то случится, Медведев окажется и. о. президента и, несомненно, выиграет досрочные выборы, вспомнив все о тех, кто не дал ему этой возможности в 2012 году. Дмитрий Анатольевич никогда не попытается дестабилизировать нынешний режим, но в случае, если таковой войдет в «зону турбулентности», он сможет «очеловечить» его намного более адекватным образом, чем любой из нынешних лидеров оппозиции (у которых, тем более, нет даже гипотетических шансов стать главой государства).

Поэтому, я убежден, сегодня следует поддерживать нынешнее положение Медведева, в том числе и потому, что любая альтернатива окажется либо более коррупционной, либо менее компетентной, либо склонной к экономическому или политическому авантюризму. Еще раз повторю: у Дмитрия Анатольевича много недостатков, но в то же время его слова и дела периода пребывания в Кремле, его позиция во властной иерархии и целый ряд его персональных качеств более чем достаточны для того, чтобы петиция о сохранении нынешнего премьера в Белом доме собрала в десятки раз больше голосов в свою поддержку, чем появившаяся на прошлой неделе. Но это, конечно, могло бы случиться, только если бы в России имелось достаточно рационально мыслящих людей. Судя по всему, их остается все меньше и меньше.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10154831.shtml
24.08.2016, 08:26
о том, кто успешнее работает на чужие правительства

Wikimedia Commons

В последние годы идеологическая борьба в российском обществе нарастает почти с той же интенсивностью, как должна была бы нарастать классовая борьба в советском обществе по мере приближения к зрелой фазе коммунизма.

Неудивительно, что президент ввел в обиход забытый, казалось бы, термин «пятая колонна».

Отвечая на своей большой пресс-конференции 2014 года на вопрос корреспондента «Газета.Ru», он рассуждал о том, что «грань между оппозиционерами и «пятой колонной» — она внутренняя, ее трудно увидеть внешне: оппозиционер, даже очень жесткий, в конечном итоге до конца борется за интересы своей Родины, а «пятая колонна» — это те люди, которые исполняют то, что продиктовано интересами другого государства».

Иначе говоря, «оппозиционеры», в пылу своей оппозиционной деятельности допускающие высказывания или совершающие действия, играющие на руку властям зарубежных государств, и являются «пятой колонной».

Однако, если принять такое определение, напрашивается следующий вопрос: как квалифицировать государственников, которые иногда также переступают «внутреннюю грань» между проявлениями патриотизма и работой на чужие правительства? Чиновников и их адептов, которые поступают именно таким образом, я назову «шестой колонной» и, если кому-то покажется это нонсенсом, поясню, что имею в виду.

Когда упоминается «пятая колонна», недвусмысленно подразумевается, что ее участники предают интересы России в угоду западным странам. «Продажность» в пользу Запада давно искоренена в российских органах власти — и в этом Путин прав: «пятая колонна» сплошь и рядом состоит из «бывших честных оппозиционеров».

Я не буду вдаваться в споры о том, чем навредил России, например, Европейский союз, наш основной торговый и инвестиционный партнер. Европейцы не скупали по дешевке наши ресурсы, не подкупали чиновников, не лоббировали принятия нужных им законов.

Но интересы страны приносятся в жертву отнюдь не только — и даже не столько — Западу, сколько Востоку.

Причем делают это действующие чиновники, получающие зарплату из бюджетных средств, и эксперты, оплачиваемые государственными грантами. Собственно, именно их я и отношу к «шестой колонне».

Самый очевидный пример — Китай. Страна, которая инвестирует в нашу экономику не слишком много (по российской методике расчетов, на 1 января 2016 года набегает $1,69 млрд, по китайской — $8,0 млрд). Партнер, бессмысленный для России с точки зрения технологического развития — как индустриальная страна, Китай заинтересован в нас лишь как в источнике ресурсов: в 2015 году доля одной лишь сырой нефти в нашем экспорте в Поднебесную составила 51,6% и оказалась самой высокой среди российских торговых партнеров; в то же время на машины и оборудование пришлось 2,04%.

В какой-то мере Китай наш политический союзник — но не признавший Южную Осетию с Абхазией и не поддержавший российскую позицию при голосовании в ООН по вопросу о присоединении Крыма. В то же время Россия намерена в сентябре участвовать в совместных военно-морских учениях в той части Южно-Китайского моря, которая непосредственно прилегает к спорным островам Спратли. При этом

Китай — это страна, в отношении которой российские власти делали и делают максимальное количество уступок.

За последние 15 лет соседу трижды отдавались российские территории — участок в районе острова Большой, острова Тарабаров и Большой Уссурийский.

В 2004–2010 годах «Роснефть» обязалась (и поставила) 48,4 млн тонн нефти китайской государственной нефтяной компании CNPC с не менее чем 20-процентной скидкой. Ну а параметры контракта на поставку газа по строящейся исключительно для снабжения КНР «Силе Сибири» остаются засекреченными, а сам проект может оказаться убыточным.

Стоит вспомнить и предоставление китайским предпринимателям лесных участков под вырубку в Иркутской области, Забайкальском и Хабаровском краях — в то время как с 2017 года сама КНР вводит мораторий на вырубку леса на своей территории.

Не нужно проходить мимо практики допуска китайских граждан на территорию России и фактической «неприкасаемости» диаспоры (например, подпольных обменных пунктов, организуемых для китайских туристов, а также права китайцев заниматься сопровождением в России туристических групп).

Китай и китайцы являются в России практически неприкасаемыми.

Даже если их туристические гиды говорят о том, что Путин — это третий великий российский император, а в Троице-Сергиевой лавре похоронен революционер Загорский (расшифровка экскурсий есть в распоряжении редакции), это вряд ли будет квалифицироваться как «искажение истории». Даже если их лесозаготовки ведутся хищническими методами и вызывают возмущение местных жителей, крайне сомнительно, что экологическая полиция их остановит.

Мы много слышим о задержаниях незаконно находящихся в России таджиков, киргизов, узбеков, даже вьетнамцев, но о китайцах… почти никогда. И если даже возникают очевидные несогласованности, на то появляются инструкции и приказы, скорее ущемляющие россиян, чем китайцев.

О том, насколько нам угрожает Запад, вещают все телевизионные каналы, но о том, какие убытки мы несем от уступок китайцам, — ни один.

При этом десятки «политологов» за бюджетные средства сочиняют и издают трактаты о выгодности «поворота на Восток» (читай — превращения России в Московский крайком КПК). И в отличие от «пятой колонны», лишь изредка будоражащей интернет, представители «шестой» занимаются прокитайской деятельностью на своем рабочем месте.

Однако Китаем не следует ограничиваться. Посмотрим на Центральную Азию. Здешние постсоветские страны — ближайшие союзники Москвы, братские государства (в отличие от «фашиствующих» Украины и стран Балтии). Но взглянем хотя бы не демографию — тем более если у нас сейчас «в чести» защита Русского мира. Этот самый мир в 1989 году был представлен в регионе исключительно широко: в Казахстане русских, белорусов и украинцев проживало 44,4% от общего населения, в Киргизии — 24,1%, а в Таджикистане — 8,6%. Сейчас их осталось, соответственно, 21,3%, 7,1% и 0,5% (для сравнения — в Латвии доля русских, украинцев и белорусов за те же годы сократилась с 37,9 до 32,8%).

Из-за откровенной дискриминации и невыносимых условий жизни регион покинули за эти годы 4,7 млн русскоязычных — вдвое больше, чем Москва недавно «спасла» в «украинизировавшемся» Крыму.

И всё это время «шестая колонна» продвигала идеи сближения со среднеазиатскими ханствами, мало обращая внимания на положение русских людей в регионе.

Всем известно, как Россия борется с фальсификациями истории на Украине, в Грузии или в тех же балтийских государствах. Но почему казахские учебники истории не вызывают в нашем МИДе никаких эмоций? Даже, например, тезисы о том, что «борьба казахского народа против российского колониализма длилась долго, охватив период со второй половины XVIII века до 90-х годов ХХ столетия»?

Мы и вправду не отдаем себе отчета в том, что отмена пограничного контроля на российско-казахской границе приводит к резкому росту наркотрафика из Афганистана в Россию? Или «шестая колонна» занята не столько наркотиками с Юга, сколько сыром с Запада, который мы уничтожаем уже второй год, если таковой все же просочится в страну?

Мы вообще не хотим вспоминать, как живется русским в Туркмении? Нас не смущает открытая националистическая пропаганда в Киргизии? Мы правда считаем, что после кончины того же Назарбаева в соседней стране не придут к власти пронационалистические элементы, или патологически боимся заглядывать больше чем на три-пять лет вперед?

У бойцов «шестой колонны» есть и другие любимые направления деятельности. Если касаться финансовых вопросов, то тут нельзя не вспомнить о долгах СССР. Как известно, ценой героических усилий Россия в первой половине 2000-х годов выплатила все обязательства, которые брал на себя Советский Союз. А что с теми суммами, которые должны были вернуть нам? Я не открою секрета, если сообщу, что практически все они списаны. Причем, добавлю, в два периода — с 2000 по 2008 годы и с 2012-го и далее.

Сумма списаний за это время превышает $135 млрд — по нынешнему курсу почти ¾ доходной части федерального бюджета за 2016 год.

Можно было бы понять, если великая и могучая Россия облагодетельствовала страны, которые никогда не выйдут из перманентной бедности, типа Гаити или Зимбабве. Но нет, наша благотворительность была направлена на другие государства. Например, в апреле 2008 года в ходе визита президента Путина в Ливию был списан долг в $4,5 млрд. В этот период Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы страны достигали $60 млрд. В 2003 году Монголии были прощены $11,4 млрд — при том что страна в 2000-е годы была самой быстроразвивавшейся экономикой в мире, а Россия не получила доступа ни к одному выгодному контракту на разработку здесь полезных ископаемых, зато сейчас, когда у нас нет инструмента давления на соседа, монгольские коллеги готовятся построить каскад ГЭС на реках, питающих озеро Байкал.

Около $10,5 млрд в разные годы было списано Вьетнаму, хотя страна эта представляет собой нового «азиатского тигра» с ВВП в $200 млрд по рыночному валютному курсу и подушевым доходом, выросшим за 15 лет более чем в шесть раз. $2,8 млрд мы простили Никарагуа, хотя она могла бы расплатиться с нами, например, акциями нового канала, строительство которого сейчас активно ведется и который может стать конкурентом Панамскому.

Я не говорю про $11,8 млрд долга Ирака, который вполне можно было бы потребовать с этого клиента США, или про $32 млрд долга Кубы, которая активно начинает теперь свой западный дрейф. Все эти списания — это ли не «исполнение того, что продиктовано интересами другого государства»? И удивительно, почему «шестая колонна» затаилась на период президентства Д. Медведева, когда за четыре (!) года было списано менее $2 млрд кредитов, тогда как в остальные годы начиная с 2000-го прощалось в среднем по $10 млрд в год?

Отдельно можно коснуться новых выдающихся ссудных операций — от случайно неудавшегося «высокодоходного размещения» $15 млрд в бонды Украины накануне отстранения Януковича от власти до $5 млрд кредитов предбанкротной Венесуэле, $4 млрд из которых уже пришлось «продлить» (правда, пока до 31 декабря 2016 года, но, скорее всего, это неокончательный срок).

В этой короткой заметке я не касаюсь того, как «вредители» во власти наносят удары по собственно российской экономике: мы ведь говорим о неких «колоннах», а не рассуждаем о новом «деле Промпартии». Но даже сказанного, на мой взгляд, достаточно для того, чтобы усомниться в том, что понятие «иностранный агент» следует применять только к представителям «Мемориала» или «Голоса».

Куда более заинтересованные агенты давно заполнили в России этажи центральных и региональных институтов власти.

И, на мой взгляд, эта «шестая колонна» намного более опасна для страны, чем все «разного рода национал-предатели», о которых время от времени вспоминает президент России. И я, говоря об этом, действую именно как оппозиционер, пусть и «даже очень жесткий, [но] в конечном итоге до конца борющийся за интересы своей Родины».

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/108803
24.05.16

https://snob.ru/i/indoc/64/rubric_issue_event_1170965.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Очередной виток скандалов, связанных с российским спортом, не выглядит неожиданным — по крайней мере по трем причинам.

Во-первых, огромную роль сыграло нарастающее ощущение «ненорма*ль**ности» России, которое в последнее время становится повсемес*тным и вездесущим. Период, когда к стране относились как к успешно раз*виваю*щейся экономике, ответственному члену международного сообщества, потенциаль*но разделяющему глобальные ценности и нормы, окончательно и бесповоротно остался в прошлом. Россия добилась того, чего хотела — ее «вс*тавание с колен», ради которого все методы считались приемлемыми, сейчас вопринимается именно так: как нарушение всех и всяческих правил. И если позволительно отправлять убийц с радиоактивным полонием в столицу европейского государства; если можно захватывать части территории соседних стран; если логично пользова*ться сомнительными офшорами для «возвращения в государственную соб*ственность» ценных активов, то почему, в конце концов, в российском спорте, который давно объявлен Кремлем по*лем битвы в политике и идеологии, следует соблюдать правила? Сетующие на то, что внимания нашим спортс*менам уделяется намного больше, чем атлетам из других стран, отечественные чиновники правы: так и есть. Но что странного в том, что полицейские у какого-нибудь вокзала, знающие в лицо наперсточников и карманников, пристальнее присматрива*ются к ним, чем к простым прохожим? России сегодня не верят во всем — и это естественная цена нашей борьбы за свою «особость». Так что стоит в чем-то согласиться с нашими политиками, считающими, что Россию сегодня пытаются наказать за ее «вста*вание с колен». Перефразируя известную фразу Бориса Ельцина, так и хочется сказать: «Не так встали!»

Во-вторых, можно лишь удивляться тому, что скандал затронул Олимпиа*ду в Сочи только сейчас. Достаточно посмотреть на статистику успехов советских и российских спортсменов на зимних Олимпийских играх. В после*дние советские годы (с Игр 1976 года в Инсбруке до Игр 1988 года в Калгари) доля наших медалей колебалась от 19,3 до 24,3%, т. е. «максимальное отклонение» от одних Игр к другим составляло менее четверти от числа наград. В росс*ийский период достижения становились все более скромными: показатель снижался с 12,5% в 1994 году до 8,8% в 1998-м и, наконец, до 5,8% в 2010-м (Рос*сия в итоге переместилась по числу завоеванных золотых медалей с 1 на 11-е место). В 2014 году она неожиданно вернулась на первую позицию, увеличив ко*личество завоеванных высших наград почти в 4,5 раза. Конечно, можно сказать, что «дома и стены помогают», а наличие восторженных болельщиков в своей собственной стране позволяет спортсменам творить чудеса. Однако в недавнем прошлом подобный же случай — в Пекине на летних Олимпийских играх 2008 году — имел совершенно иную историю: китайская команда завоева*ла 28 медалей на Играх 1988 года в Сеуле, 50 — в 1996 году в Атланте, 63 — в 2004-м в Афинах и пришла к домашней победе со 100 медалями (немного сбавив темп в 2012-м в Лондоне — до 88 наград). Проблемы допинга и судейства в Пекине также активно обсуждались, но очевидно, что колебания по числу медалей на 13–25% не имеют ничего общего с российскими «девиациями» (и могут в том числе быть объяснены чисто возрастным фактором, ведь китайцы гото*вили спортсменов именно к пекинской Олимпиаде за много лет до ее проведения, и часть атлетов к Лондону уже была не в лучшей форме). В случае же с Россией допинг является самым простым объяснением, а подробные рассказы рос*сий*ских чиновников от спорта, которые предпочли уехать в США, а не скоропостижно умереть, заведомо воспринимаются с очень высо*кой степенью доверия (тем более что деятельность международных экспертов по допингу в России действительно сталкивалась и сталкивается с серьезными препятствиями). И можно не сомневаться, что WADA найдет если и не подтверждения приема допинга (что вряд ли можно сделать, если на самом деле большинство проб было уничтожено), то хотя бы докажет факты нарушавшего правила обраще*ния с биоматериалами, что будет однознач*но трактоваться в сложившейся ситуации как доказательство вины российс*ких спортсменов.

В-третьих, следует заметить, что сама история борьбы с допингом являет*ся относительно недавней, как, кстати, и масштабная коммерциализация спорта. Первый ставший обязательным анаболический контроль участники Олимпи*йских игр прошли лишь в 1976 году в Монреале, но по-настоящему на первый план допинговые скандалы вышли только в 1990-е годы. Масштабы же применения стимулирующих средств стали понятны еще позже — и то, что спортивные ассоциации начали борьбу с этим злом, не должно вызывать удивления. Причина — не только в бескорыстном желании сделать спортив*ную борьбу честной, но и в масштабе коммерческой выгоды, которая оказы*вается на кону. В 1970-е годы профессиональные гольфисты в США зара*батывали за удачный сезон до $70 тыс., тогда как сейчас победа в Открытом чемпионате США оценивается в $1,62 млн, а его общий призовой фонд дос*тигает $10 млн. Не будем вспоминать о рекордных заработках теннисистов или боксеров, о рекламных контрактах, зависящих от показанных результа*тов, о трансфертных ценах на футболистов и хоккеистов. Большой спорт — это огромные деньги, а проведение соревнований — еще бóльшие. Сочи был рекордсменом с точки зрения затрат на организацию зимних Олимпийских игр, и поэтому вполне логично предположить, что на этом фоне любые из*держки, позволявшие приблизить победу, казались оправданными. Допинг в спорте — это прием нечестной конкуренции в обычной коммерческой дея*тельности, на этом поприще современной России практически нет равных, а большинство успешных стран видят в строгом соблюдении установленных ими правил fair play залог собственной конкурентоспособности (и это каса*ется не только спортивных соревнований, но и противостояния демпингу, уважения прав ин*теллектуальной собственности и т. д.). Любая экономичес*ки значимая отрасль рано или поздно подвергается жесткому регулирова*нию — и это сейчас дошло и до большого спорта, особенно со времени окон*чания эпохи Жака Рогге в Международном Олимпийском комитете и Йозефа Блатте*ра в ФИФА. А в стране «ручного управления» и «чего изволите» такие пра*вила не в чести — за это мы сегодня и платим.

Подводя предварительный итог, можно сказать: спортивные скандалы по*следнего времени порождены фундаментальным отношением российской политической элиты к любым правилам. Эта элита считает, что честность — это уходящий в прошлое рудимент, принципиальный человек — это лох, а в конечном счете побеждает и становится успешным тот, кто окажется более умелым шулером, чем остальные игроки. Такой подход, однако, хорош для решения частных задач, и он тем более эффективен, чем реже применяется. В случае же, если подобное отношение становится единственно допустимым, проблемы не заставляют себя долго ждать.

Какими окажутся последствия допинговых скандалов? В отличие, скажем, от публикации компрометирующих финансовых документов, они окажутся зримыми и очевидными. К российским спортсменам будут применены меры наказания, принятые в МОК и международных спортивных федерациях. Десятки атлетов будут дисквалифицированы, а часть из них вынуждена бу*дет завершить свои спортивные карьеры. Вполне вероятен пересмотр итогов Олимпийских игр в Сочи — а там, если Россия лишится хотя бы 4–5 медалей, она может переместиться с 1 на 4–5-ю позиции в командном зачете. По мере на*растания волны проблем возможны дисквалификация национальных кома*нд по отдельным видам спорта и даже запрет России участвовать в Олимпийских играх в Рио-де-Жанейро. В любом случае, не концентрируясь то*ль*ко на России, вспыхнувший скандал является на сегодняшний день наи*более значительным из когда-либо затрагивавших мировой спорт, и поэтому его отзвуки будут слышны еще очень долго.

Что следует сделать сегодня России в такой ситуации? Уже известно о том, что Виталий Мутко выступил с примирительной статьей в Sunday Times, в которой он, следуя лучшим российским бюрократическим традициям, возложил всю ответственность на «атлетов, которые пытались обмануть нас и весь мир» и выразил сожаление, что «они не были пойманы ранее». Вряд ли извинения будут приняты; расследование продолжится и выявит массу неприятных для России моментов. Поэтому, быть может, если уж мы столь решительно «встали с колен», стоит еще и «расправить плечи» и самим от*казаться от участия в предстоящей Олимпиаде? Мы ведь уже принимали та*кое же решение в советские времена, столь любимые нашим руководством. Как можно участвовать в соревнованиях, организуемых по правилам, кото*рые диктуют Соединенные Штаты? В Латинской Америке, где в той же Па*наме не умеют хранить банковскую тайну? Наконец, в Бразилии, где какой-то парламент посмел отрешить от власти президента всего-то за банальный грабеж национальной энергетической компании? Пропаганда может найти новое поле для экспериментов, а Москва этим летом — стать столицей Спар*такиады стран СНГ, где Россия получит то количество медалей, к которому ее так стремились приблизить офицеры ФСБ, рядившиеся в сотрудников РУСАДА. Чем не вариант? Мне кажется, только он способен поддержать уже сложившуюся линию в нашей политике, тем более что все альтернативы, я уверен, окажутся столь унизительными, что Кремль не сможет долго с ними мириться.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/112445
22.08.16
https://snob.ru/i/indoc/ec/rubric_issue_event_1244277.jpg
Иллюстрация: wikipedia.org

Последние кадровые назначения в центре и на местах, полное эмоций письмо С. Глазьева А. Кудрину, волна нападок на премьера Д. Медведева и многие другие недавние события спровоцировали дискуссию о том, откажутся ли власти от формально исповедуемого ими экономического либерализма — свободного движения капиталов, рыночно формирующегося курса рубля и относительно ответственной бюджетной политики.

Данное обсуждение, однако, кажется мне совершенно бессмысленным, как и вопрос о том, кто сейчас находится в отечественной элите в большинстве — «либералы» или «силовики». Тому есть две причины.

Во-первых, и это нельзя не видеть, говоря о «либералах», в России, как это часто у нас происходит, не понимают (а скорее, умышленно извращают) содержание этого понятия. Уже больше 30 лет либералами в мире называют не столько адептов ничем не ограниченного рынка (они чаще всего именую себя либертарианцами), сколько сторонников социального государства в экономике, максимальной открытости в политике и равенства в общественной жизни. Содержание современного либерального подхода — в противовес консервативному и неоконсервативному — прекрасно изложено, например, в книге нобелевского лауреата П. Кругмана «Кредо либерала», и это показывает всю неадекватность обвинений отечественных экономистов-рыночников в «либерализме». В российской экономике сегодня нет практически ничего либерального: здесь доминирует тотальный монополизм; финансовые успехи компаний зависят в большей степени от меры их сотрудничества с властью, чем от чего-либо иного; социальное неравенство остается запредельно высоким, а интересы креативного класса вообще никак не представлены на политическом уровне (о других моментах — чуть ниже).

В российской экономике заметно причудливое сочетание государственного капитализма с финансовой открытостью, которая призвана обеспечить наиболее благоприятный режим его функционирования: приток дешевых инвестиций и заемного капитала извне и вывод прибылей в иные, более безопасные юрисдикции; льготные ставки подоходного налога даже для сверхвысоких доходов; относительно простой режим создания новых предприятий и достаточно условная борьба с различными схемами ухода от налогов. В данной системе основным принципом является не помощь индивидуальному предпринимательству и мелкому бизнесу, а потворствование крупным корпорациям. Если применять к нам американскую терминологию, то мы явно живем не в «либеральную эпоху» Great Society, а скорее, в Gilded Age, в которую крупному капиталу было позволено практически все.

Во-вторых, что намного более существенно, сформированная в стране система вообще не предполагает никакого деления на «либералов», «консерваторов» или «социалистов», на «демократов» и «государственников», на «силовиков» или сторонников мягкого «общественного договора». Все эти разговоры можно было вести до тех пор, пока в России существовали элементы народовластия и от общественного мнения хоть что-то зависело (как и от результатов выборов). Между тем вся история последних 15 лет — это история становления корпоративного государства фашистского типа (какое было построено в свое время в Италии или существовало в Германии почти все 1930-е годы). В такой системе основным качеством любого человека является статус «винтика», его функциональная пригодность к работе в единой структуре, управляющей обществом в соответствии с волей вождя. «Либерализм» в данном случае может быть — и довольно часто является — не более чем имиджем, за которым ничего не стоит.

Является ли, например, «либеральной» российская ФАС, которая позволяет беспрепятственно существовать 100-процентному монополисту на рынке алюминия в лице компании «Русал», «ограничивая» ее тем, что она не может реализовывать свою продукцию на внутреннем рынке более чем на 5% дороже, чем указывают текущие котировки алюминия на Лондонской бирже металлов, но при этом активно прессует Google за злоупотребления доминирующим положением на рынке приложений для смартфонов, работающих на системе Android? Разумеется, нет — эта служба отрабатывает заказ на то, чтобы «не трогать» отечественных олигархов и «прижимать к ногтю» компании из враждебной Кремлю части мира. Можно ли говорить о «либерализме» правительства, которое недавно отложило приватизацию компании «Башнефть», чтобы не продавать ее государственным структурам Татарстана или «Роснефти»? Вряд ли — просто правительство отдает себе отчет в том, что бюджет невозможно наполнить, перекладывая деньги из одного кармана в другой (наращивая потом дотации регионам или организовывая налоговые поблажки «Роснефти»). Стоит ли считать «либералом», например, И. Шувалова, который действует как типичный использующий свое служебное положение чиновник, зарабатывающий на связях с представителями крупных компаний, зависящих от распределения госзаказа, инсайде и других возможностях, открываемых занимаемой им должностью? Я не думаю, что одна лишь риторика в поддержку рыночных мер (большинство из которых не реализуются) может заслужить ему подобный комплимент. И так далее.

Дебаты А. Кудрина и С. Глазьева, показушные противостояния Д. Медведева и И. Сечина, сколько бы ни уделялось им внимания, не имеют ничего общего с борьбой «либералов» и «силовиков». Российская политическая верхушка сегодня является намного более сплоченной, чем когда бы то ни было. Она объединена деньгами, ради которых живут и действуют наши чиновники; страхом перед возможной дестабилизацией ситуации; и конечно, сознанием огромных нарушений законов и Конституции, формирующих мощную круговую поруку. Решения, которые принимаются сегодня и будут приниматься в ближайшие годы, определяются и будут определяться только одной идеологией — идеологией личного и корпоративного выживания нынешней элиты и ее вождя, а вовсе не либеральными, консервативными или социалистическими представлениями отдельных «политиков».

Либеральная система — в любой ее интерпретации — предполагает наличие конкуренции в экономике и в политике. Это обеспечивает ей если и не устойчивость, то последовательность и преемственность. Задачей либерализма в его современном понимании является формирование центристской и взвешенной позиции, вокруг которой способны консолидироваться мыслящие граждане. Популистская система предполагает массовую экзальтацию и минимальное осмысление происходящих процессов со стороны населения (идеально об этом: Умберто Эко, Ur-Fascism). Проблема, однако, состоит в том, что ценой функционирования подобной системы является ее невоспроизводимость в условиях отсутствия вождя. Ни один суперперсоналистский режим — даже тот, который не был уничтожен в войне, — не мог существовать без его создателя (можно вспомнить Испанию Ф. Франко, Пoртугалию А. Салазара, Парагвай А. Стресснера и массу других). Опыт 2008–2011 годов явственно показал невозможность сохранения системы в неизменном виде, даже притом что ее создатель лишь немного отпускает «вожжи», оставаясь активным политическим субъектом. И этот факт свидетельствует о том, что отечественная политическая система давно прошла «точку невозврата» и не может быть реформирована.

Все это, на мой взгляд, подталкивает к выводу о бессмысленности споров относительно «судеб либерализма» в России. Сегодня внутри сложившейся системы нет и не может быть либералов, а что будет через несколько десятилетий, покажет только время.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/111581
/ 28.07.16
https://snob.ru/i/indoc/43/rubric_issue_event_1226827.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/politics/14/09/2016/57d925509a7947f9ee9c3206
Вчера, 16:48

Президент и его окружение, возможно, еще надеются, что «хорошие» силовики разберутся с «оборотнями в погонах», но осно*ваний для этого нет

Арест выдающегося борца с коррупцией полковника Захарченко и изъятие у него почти $125 млн наличными — достойный повод поговорить о том, что происходит в России с этой главной «скрепой» нашего общества.

Хотелось бы разделить эту теоретическую, в общем, статью, на две части: методологическую и прогностическую.

Начнем с методологии.

Избирательное (не) применение

Я бы сразу отметил, что коррупция — явление крайне широкое и требующее более четких дефиниций. Ее можно определить как получение наделенным властью лицом денег или некоторых иных благ от граждан или юридических лиц с целью избирательного (не) применения к ним определенных в законах норм. Не должны согласовывать вам разрешение на строительство, но за мзду согласовывают — вот один пример. Передают компании контракт без конкурса за некий откат — еще один. Отпускает полицейский пьяного водителя за пачку купюр — то же самое. Возбуждают «подмасленные» следователи уголовное дело на вашего конкурента по анонимному навету — тоже хороший пример. Повторю: главное, что объединяет все эти случаи — избирательное (не) применение правил.

Единое с юридической и моральной точки зрения явление с экономической точки зрения распадается на два. С одной стороны, это то, что я бы наз*вал взяточничеством (bribery) — низовая коррупция, субъектами которой выступают полицейские, работники коммунальных служб, местные власти, специалисты разного рода инспекций и т.д. Их деятельность сводится в конечном счете к перераспределению внутри единой экономической системы части сгенерированного в ней дохода. Взяточники тратят деньги на покупку машин, часов и украшений, квартир и участков, постройку домов, отправку детей в столичные вузы. Пусть это звучит цинично, но особого вреда в целом экономике страны они не наносят, напротив, даже помогают многим проблемам решаться быстрее. Бороться с ними довольно бессмысленно; исследования показывают, что в большинстве развивающихся стран до 3–5% ВВП перераспределяется именно таким образом.

Присвоение ренты

С другой стороны, однако, существует то, что я бы назвал собственно коррупцией (corruption): аналогичные действия высокопоставленных чиновников, на уровне которых масштаб присваиваемых денег намного больше, а «горизонт мышления» выходит далеко за пределы страны. Коррупция в этом смысле слова всегда международная: доходы здесь столь велики, что инвестировать их в рамках собственных границ вызывающе и небезопасно. Отсюда — «панамские досье», офшоры, зарубежные счета и недвижимость. Эта коррупция намного опаснее: она обескровливает страну и радикально искажает логику управленческих решений на самом высоком уровне, приводя к бессмысленной трате гигантских ресурсов. С ней можно и нужно бороться — в большинстве стран правительства пытаются делать это с разной успешностью.

Уникальность России, однако, заключается не в масштабе коррупции, а в том, что большинство, казалось бы, коррупционных средств движется вполне легально. Законы при этом не нарушаются — они специально принимаются в интересах обогащающихся. Вспомним дело ЮКОСа: компанию обанкротили потому, что на «Юганскнефтегазе» висела самая большая в истории страны налоговая недоимка — но когда его купила «Рос*нефть», она оспорила решение суда, и оно было отменено. По нашим законам вице-премьеру законно дать олигарху ссуду на $50 млн и через пять лет получить обратно $119 млн. Фирмы родственников губернаторов легально получают бюджетные контракты. Всем этим людям не предъявляется обвинений в коррупции. Они убеждены, что это законно — и потому можно быть уверенным, что и новая Дума никогда не ратифицирует 20-ю статью Конвенции о борьбе с коррупцией (о наказании за незаконное обогащение чиновников).

Систематическое и постоянное обогащение чиновничества за счет народа является сутью существующего сегодня политического режима. И поэтому его «винтики» справедливо возмущаются, когда их арестовывают. Полковник Захарченко виновен не в том, что работал в этой системе, а в том, что в какой-то момент перестал соблюдать ее правила. Задача российского государства состоит в том, чтобы обеспечивать экономическими (через повышение пенсий и зарплат достаточному для своей легитимации числу избирателей) и неэкономическими (посылая ОМОН и национальную гвардию успокаивать тех, кто не понял) способами поддержание условий, позволяющих чиновничьему классу присваивать все возрастающую часть природной ренты, которой живет страна. Политическая элита не заботится ни о чем ином. Там, где власти нацелены на демократию и соблюдение прав, мы имеем развитие по европейской и американской модели. Там, где они ориентированы на технологический рывок, мы видим развитие по китайскому пути или по пути нефтяных эмиратов. В России власти ставят задачей личное обогащение — и потому мы вообще не видим никакого развития.

Но это теория. Обратимся к прогностике.

«Технократы» против «оборотней»

Всех нас, россиян, не может не интересовать, насколько жизнеспособна эта система и что может положить ей конец. Мы хорошо видим, что прогнозы о «скором крахе» режима с каждым годом вызывают все больше иронии. Система, сложившаяся в стране, соблюдала и соблюдает баланс интересов между господами и подданными — и поэтому последние год от года голосуют за первых. Возможны эксцессы (начиная с монетизации льгот в 2005 году до отказа от полноценной индексации пенсий в 2016-м), но они не меняют общей картины. Власти, разумеется, «непросто со всеми нами», но она, видимо, считает, что есть смысл (и мотивы) помучиться. Проблема, на мой взгляд, вызревает несколько в иных сферах.

Созданная в нашей стране система отличается двумя чертами. Во-первых, она непроизводительна — то есть она не создает новой продукции и услуг, не предлагает миру инноваций. Она живет за счет постоянного потока рентных до*ходов, которые, как предполагается, должны неуклонно расти (и они росли до поры: по сравнению с 1999 годом продажа нефти приносила дополнительно в 2000–2004 годах по $33,5 млрд в год, в 2005–2008 годах — по $223,6 млрд, а в 2011–2013 годах — по $394 млрд ежегодно. Однако когда рост прекращается, система не знает, чтó можно этому противопоставить: сегодня ничего, кроме траты резервов, так и не предложено — и посмотрим, какую фантазию власти проявят, когда те закончатся. При этом, несмотря на часто бытующее противоположное мнение, жестко сокращать доходы граждан и социальные программы власти не решатся ни сегодня, ни завтра — они пока убеждены в том, что игра стоит свеч, что еще есть чем поживиться, и поэтому стремятся поддерживать состояние, в котором «народ безмолвствует». Соответственно, власть попытается «ужаться», если только нефть снова не пойдет вверх.

Во-вторых, отечественная экономическая система — именно по причине ее основной цели — не является эффективной. Механизм «допуска» к использованию богатств страны предполагал обмен возможности их присваивать на лояльность вышестоящему начальству. При этом критерии лояльности задавались и формализовывались, а размеры присвоения — нет. В результате доля знаменитого «распила» постоянно росла, превышая сейчас в некоторых случаях 50%. Примечательно, что шестикратный рост финансирования дорожного строительства в 2003–2014 годах вообще не привел к росту ввода новых дорог. Если МКАД построили хотя бы один раз, плитку в Москве успели за последние годы переложить уже трижды. Существование «общественного договора» между властью и народом пока поддерживает систему в состоянии относительной стабильности и предсказуемости, но отсутствие какого бы то ни было «корпоративного соглашения» о принципах экспроприации народного достояния, становится, похоже, единственным, что способно ее разрушить.

Иначе говоря, система, которая сделала всемерное обогащение чиновничьей элиты своим основным принципом — притом отвергающим все прочие принципы и нормы — сегодня сталкивается с тем, что это обогащение прямо исключает возможность решения любых значимых задач, стоящих перед государством и народом. Мне кажется, что такая проблема уже хорошо осознается высшими руководителями страны, хотя, разумеется, не артикулируется публично. «Коррупционные» дела последних месяцев — скорее всего, не просто борьба различных кланов внутри системы, но ее попытка противостоять саморазрушению. Президент и его окружение, возможно, еще надеются на то, что «хорошие» силовики разберутся с «оборотнями в погонах», а честные бюрократы (которых по недоразумению начали называть «технократами») вычистят из власти отщепенцев — однако я не вижу для этого никаких оснований. Внутри политической и административной элиты начнет нарастать борьба за раздел сжимающегося «пирога» —​ причем в условиях, когда все бóльшее количество поставленных общегосударственных задач решаться вовсе не будет. Справится ли с этим система, неизвестно.

Совершенно очевидно, что из сложившейся ситуации имеется два выхода. Можно отказаться от имперских амбиций, забыть о резвой риторике, по*считать Россию нормальной страной и продолжить тихое разворовывание ее богатств, установив определенные нормы «корпоративного поведения». В такой ситуации система может жить бесконечно долго. Можно, напротив, кинуться в воображаемую войну против всего мира, потратить всё, что есть и что удастся занять на проплату реальными деньгами виртуальных проектов, и после «пира во время чумы» убедиться, что управление страной приносит больше проблем, чем выгод — а затем убыть к местам, где «припаркованы» нажитые непомерным трудом миллиарды. Какой сценарий реализуется, не скажет никто — просто потому, что столь гротескная система, как та, что сложилась в России, не появлялась в последние полвека ни в одной из достаточно высокоразвитых стран. Так что остается только ждать, чем закончится очередной поставленный над всеми нами эксперимент.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10204055.shtml
21.09.2016, 11:21
о том, когда и при каких условиях может измениться политический пейзаж России

Игорь Коротченко/@i_korotchenko/livejournal.com

Выборы в Государственную думу остались позади. Как предполагали многие, никаких сенсаций они не принесли. Избирателям была предложена на порядок более разнообразная палитра потенциальных политиков, чем в 2011 году, а кампания и подсчет голосов ознаменовались куда меньшим количеством злоупотреблений и скандалов. Однако все равно больше половины пришедших на выборы граждан и сегодня предпочли «Единую Россию» и малоотличимые от нее три прокремлевские партии, что в целом соответствует рейтингу Путина, как его определяют основные социологические исследования.

Выборы, таким образом, показали, что избиратели воспринимают политику властей если и не как успешную, то не требующую радикальной коррекции.

Все это создает предпосылки для того, чтобы Путин отбросил «лукавые сомненья» относительно того, идти ли ему на выборы в 2018 году, и в очередной раз продлил свой мандат на шесть лет. Его нынешняя популярность не предполагает конкуренции, а сложность допуска на президентские выборы независимого кандидата — возможности появления новых лиц.

Однако почти одновременно с выборами, консолидировавшими путинское большинство, Ходорковский, последовательный оппонент режима, запустил проект определения кандидата в президенты от оппозиции, который мог бы противостоять Путину через полтора года.

Во-первых, он противоречит прежнему, куда более реалистичному прогнозу Михаила Борисовича о том, что в России серьезные перемены вряд ли произойдут в ближайшие десять лет.

Сказанные вскоре после освобождения из тюрьмы эти слова остаются актуальными и сегодня: ближайшая «точка бифуркации» системы — 2024 год, когда, вполне вероятно, Путин покинет президентский пост, как он сделал это в 2008-м, но на этот раз не на четыре года, а, возможно, навсегда.

К тому времени уровень поддержки президента, несомненно, снизится — нынешний экономический кризис, уверен, надолго. Да и передать преемнику то, что от этого уровня останется, будет намного сложнее, чем восемь лет назад, когда доверие россиян ко всем ветвям власти достигало максимальных значений.

В такой ситуации выдвигать кандидата в 2018 году попросту контрпродуктивно: довольно позорное поражение даже в случае, если такой человек и будет допущен до выборов, гарантирует не бóльшую узнаваемость, а закат, по сути не начавшейся политической карьеры. Или, если ориентироваться на ряд представленных на сайте Vmestoputina.ru лиц, жирную точку в чересчур затянувшейся.

Мне кажется, что в чем-то Ходорковский напоминает другого лондонского эмигранта — Карла Маркса, который, с одной стороны, создавал блестящую философию истории, из логики которой следовало, что коммунизм как новая общественная формация, сменяющая экономическое общество, должен складываться сотни лет. При этом, с другой стороны, в каждом проявлении протеста на континенте видел всполохи пролетарской революции.

Эмоционально легко понять тех, кто стремится приблизить перемены, но практика показывает, что без необходимых предпосылок такое приближение вряд ли может принести хороший результат.

Во-вторых, что даже более существенно, проект воспроизводит основную проблему российской политики — ее безнадежный персонализм. Вывешенные на пустой странице девять портретов призваны, вероятно, убедить потенциально заинтересованных посетителей сайта в наличии выбора из числа демократических кандидатов, а краткие справки дают представление об их жизненном пути. То есть гражданам предлагается в качестве альтернативного тот же подход, как и на обычных российских выборах, где ограничиваются визуальным образом и послужным списком кандидата.

Между тем, на мой взгляд, самым интересным было бы узнать позицию претендентов по наиболее важным вопросам российской политики.

Поддерживает ли, например, Кудрин радикальное перераспределение бюджетных потоков с регионального уровня на федеральный, которое он сам осуществил в бытность свою министром финансов. Или как соотносятся у Навального его приверженность исполнению законов своей страны, отраженная в бескомпромиссной борьбе с коррупцией, с тем, что на Западе назвали бы пренебрежением к международному праву, когда он выражает поддержку присоединению Крыма. Ну и так далее.

Иначе говоря, если бы у Михаила Борисовича возникло желание реально переформатировать российскую политику, следовало бы начать с обсуждения взглядов, а не лиц.

Именно это предлагал ему около года назад работающий в Литве российский политолог Арсений Соболевский в своем проекте «Альтернатива», но его письмо, видимо, не удостоилось внимания приближенных к Ходорковскому политтехнологов. Между тем мы видим, что личностям политиков пока так и не удается консолидировать протестный электорат.

В-третьих, и это продолжает вторую мысль, России сегодня необходимы не столько «человек принципиально новой формации — не «царь, вождь и отец», а грамотный и профессиональный управленец», сколько нормальные политические партии, в которых их идеология и программа значат намного больше, чем находящиеся во главе их лидеры.

Проблема страны не в том, что Путин плох, а Явлинский будет лучше, а в том, что оба создали вполне персоналистские структуры.

Первый — государственную машину, а второй — партию, и нет оснований полагать, что в случае смены одного на другого политический режим в России радикально изменится.

Напомню: вовсе не Путин написал и вынес на референдум современную российскую Конституцию, а самые демократичные из российских демократов.

Отнюдь не при Путине реальные властные полномочия перетекли из Думы и правительства в неконституционный орган, называющийся администрацией президента, а при Ельцине и Чубайсе. Поэтому обсуждать сегодня стоило бы не электоральные шансы очередного потенциального автократа типа Навального, а, скорее, программу превращения России в парламентскую республику, а наряду с ней — различные более частные стратегии развития нашего общества, экономического, социального, политического.

Михаил Ходорковский искренне стремится изменить политическую ситуацию в России и демонтировать нынешний режим, что достойно всяческого уважения. Он неоднократно заявлял о том, что не видит возможности самому стать государственным лидером, и это тоже вполне реалистичный и заслуживающий высокой оценки подход. Однако раз за разом повторяются все прежние ошибки: персонализм, поспешность, ориентированность не на эффективность, а на эффект.

На мой взгляд, перед страной в начале 2020-х годов будут стоять две фундаментальные задачи.

Первой станет создание реальной многопартийной системы, не формирующей, а отражающей мировоззрения россиян.

Поразительно, что до сих пор в стране беснующейся поповщины нет нормальной христианско-демократической партии европейского типа.

Столь же феноменально, что в государстве, где имущественное неравенство недавно было признано одним из самых значительных в мире, нет и партии социал-демократов с реалистичной программой борьбы за социальную справедливость. Что в стране олигархов и крупных корпораций нет либеральной партии, выступающей с позиций защиты интересов бизнеса, в том числе малого и среднего. В обществе, захлестываемом волнами иммиграции, нет умеренно националистической силы, нишу которой занимают откровенно фашиствующие элементы. И так далее.

Все, что мы имеем, — это партии-фейки, специально, казалось бы, созданные для дискредитации нормального избирательного процесса и ублажения наполеоновских комплексов своих руководителей.

Второй станет формулирование программы, которая не имеет партийно-идеологической окраски: стратегии возвращения страны в цивилизованный мир, ее встраивания в Европейский союз, западную архитектуру безопасности, глобальные экономические и правоохранительные структуры.

Основной причиной провала нашего демократического и рыночного транзита в 1990-е и начале 2000-х годов стали не внезапно вспыхнувшая в народе ностальгия по Советскому Союзу и ненависть неудачников к успешным и состоятельным согражданам, а «незакрепленность» транзита включения России в основные структуры евроатлантического мира, что было сделано всеми государствами Центральной Европы и странами Балтии.

Вместо того чтобы с им самим отобранным коллективом писать новую Конституцию для России, Михаилу Борисовичу следовало бы озаботиться именно стратегией реинтеграции страны в мир, тем более что его пребывание в Европе и доступность контактов с политиками большинства демократических стран вполне позволяют проверить реалистичность тех инициатив и рецептов, которые могут быть предложены. Без такой стратегии — и без ее реализации — самый демократический кандидат в президенты России, выиграв выборы, всего через несколько лет станет новым Путиным, если не хуже.

Исходя из сказанного, мне кажется, что самым разумным для такого maître d'esprit, каким мог бы стать Михаил Ходорковский, было бы не конструирование сайтов с портретами граждан, большинство из которых уже выразили свое неудовольствие упоминанием всуе их имени, а попытка понять, могут ли изменить политический пейзаж России парламентские выборы 2021 года, если, конечно, к тому времени в стране появятся нормальные партии с новыми лидерами, которые смогут составить серьезную конкуренцию как разномастным филиалам «Единой России», так и окончательно «вышедшим в тираж» политикам из 1990-х…

[Владислав Иноземцев]

http://worldcrisis.ru/crisis/2464753?COMEFROM=SUBSCR
25 Сен 13:06

Резюме по итогам "выборов"

Выборы 18 сентября закончились ровно так, как и следовало предположить. С одной стороны, бóльшая часть избирателей правильно поняла, что власть не собирается допустить перемен, и попросту воздержалась от похода на избирательные участки, ведь масштабы давления и неравенство сил не предполагали иного. С другой стороны, те, кто пришел, в общем и целом выразили согласие с мнением о том, что в стране все не так уж и плохо и требовать перемен сейчас не время. Как бы оппозиционеры ни убеждали нас в том, что народ готов консолидироваться в своем протесте, а им самим немного не хватило для успеха, верить в это, к сожалению, нет никаких оснований.

Результаты выборов нуждаются в стратегическом и тактическом осмыслении, однако уже сегодня можно, на мой взгляд, сделать ряд выводов.

Во-первых, уже в который раз мы видим, что, хотя российская политика и является исключительно персонализированной, реально в ней присутствует только одна персона. Действующий правитель является абсолютно доминирующей фигурой, на фоне которой любой иной политик заведомо выглядит пигмеем, недостойным внимания. Оппозиция не хочет понимать этого и потому радуется, что в этот раз у нее появились списки во главе с Явлинским или Касьяновым (и жалко, что не Навальным), при этом «лидеры» даже не могут представить себя не во главе списка. Выборы 18 сентября показали, что лидерская политика, ведущаяся «снизу», не может противостоять той же политике, навязывающейся «сверху». Сколько бы раз еще ни был выдвинут список ЛДПР во главе с Жириновским на парламентских выборах и сколько бы раз ни поучаствовал «подающий надежды» Явлинский в президентских, ничего не изменится. Персоналистская политика на уровне «верхов» — это в российских условиях эффективная практика управления; персоналистская политика на уровне «низов» — не более чем клоунада. Чем талантливее клоуны, тем грустнее выглядит это зрелище.

Во-вторых, пришла пора понять, что значительная часть населения может быть мобилизована не словами и лозунгами, а изменением базовых условий собственного существования. Для того чтобы таковое было осознано, необходимы радикальное снижение уровня жизни (то есть падение реальных доходов не менее чем на 25–40%) и серьезное ограничение гражданских свобод (прежде всего, отмена свободы выезда из страны, жесткое цензурирование прессы и интернета, существенное затруднение предпринимательской деятельности и т. д.). Так как в ближайшие годы ничего подобного не предвидится, у оппозиции не появится «зацепок», которые могли бы «развернуть» общественное мнение и подорвать электоральную основу режима. Иначе говоря, не только «лидерский» принцип построения оппозиции, но и сама ее повестка дня нуждаются в радикальном и достаточно быстром пересмотре, с тем чтобы в стране сформировались новые политические движения и силы, способные начать реальную игру на выборах 2021 года и попытаться определить значимые тренды в отечественной политике 2020-х годов.

Сказанное выше предполагает простой и понятный вывод: участие в президентских выборах 2018 года (например, для Явлинского) и даже в потешных учениях, предполагающих возможность такого участия (в том виде, например, в каком ими ныне пытается заниматься Ходорковский), бессмысленно. Прошедшие в воскресенье выборы показали потенциальные результаты как Миши-два-процента, так и Гриши-три-процента. Я не могу придумать повода уважающим себя рационально мыслящим людям быть задействованными в предстоящем через полтора года балагане. Размышления же о том, что Путин к этому времени задумается о преемнике и не будет выдвигать свою кандидатуру, я бы отнес к категории неудачных шуток (стоит заметить, что жеманных рассказов корреспонденту агентства «Блумберг» о том, что он еще не решил, будет ли участвовать в выборах, попросту не содержится в английской версии интервью.

В качестве альтернативы я предложил бы создать партию, которая могла впервые за последние десятилетия объединиться не вокруг вождя, а вокруг ряда базовых идей, которые срезонируют в сознании значительного числа избирателей и которые в совокупности создают четкий идеологический конструкт.

Такими идеями могли бы стать: в экономике — максимальное снижение налогов и регулятивных функций государства при соответствующем сокращении ассигнований на оборону, «борьбу с терроризмом» и обеспечение нужд бюрократии. Иначе говоря, населению нужно предложить механизмы, при задействовании которых оно будет меньше отдавать государству и меньше надеяться на его покровительство — просто потому, что поборы становятся все больше, а надежд на честное выполнение бюрократическим классом своих обязательств все меньше. Иначе говоря, в экономике нужно предлагать превращение России в самый большой в мире офшор — и проводить такую линию очень четко, без всяких исключений и оговорок относительного того, что оборона нам очень важна, а военно-промышленный комплекс есть залог нашего технического прогресса. Слуги государства никогда не будут голосовать за изменение режима, и потому нужно мобилизовывать тех, кто ему изначально не симпатизирует, а не пытаться «перевоспитать» убежденных «государственников».

В политической сфере нужно забыть про «демократию» и перенести акцент на «европейскость». Вероятный выход из ЕС Великобритании открывает совершенно новые возможности для соседей Европейского союза: можно попытаться разработать те же условия участия, которые есть у Швейцарии, Норвегии и в будущем могут оказаться у Соединенного Королевства. Страна признаёт европейское acquis communautaire, приводит свои законы в соответствие с ним и выплачивает ЕС несколько миллиардов евро в год за доступ к внутреннему рынку Союза, не имея при этом права на участие в принятии решений в Европарламенте и Евросовете. Такой шаг приведет к распространению на Россию правового поля ЕС, станет огромным стимулятором инвестиций из-за рубежа и послужит интеграции России в общеевропейскую экономику и повышению уровня жизни населения. «Суверенитет», о котором пекутся нынешние правители, следует прямо объявить менее значимым фактором, чем уровень жизни и качество государственного управления, которые без своего рода внешнего протектората улучшиться в России (причем не только в России, но и во всех постсоветских странах — посмотрите на Украину и сравните со государствами Балтии) не смогут.

В сфере культурной и интеллектуальной важнейшим требованием, которое легко соберет поддержку четверти или пятой части общества, следует сделать деклерикализацию российского общества, резкое сокращение роли церкви в жизни страны, полный запрет на публичное участие служителей культа в государственных мероприятиях, а государственных деятелей и политиков — в религиозных обрядах (что относится к любым конфессиям). Я не говорю о том, что религия ни в каком виде не должна преподаваться в государственных учебных заведениях или считаться научной дисциплиной. Уже сейчас поддерживаемая государством поповщина становится одним из важных факторов социального раздражения, а через 5–10 лет продолжения политики отупления общества она будет вызывать еще большее. При этом ни одна из всех принимавших участие в последних выборах партий не выдвигала лозунга деклерикализации нашего общества.

Тактически необходимо пересмотреть всю идеологию политического соперничества в России. Персоналистской партии власти нужно противопоставить максимально децентрализованную политическую силу, которая могла бы мобилизовать «низовые» движения и пробудить инициативы масс. С этой целью можно предложить, чтобы, с одной стороны, руководство партии было бы исключительно коллективным (например, состояло из восьми-десяти человек) и, с другой стороны, эти лидеры взяли бы на себя обещание не выдвигать свои кандидатуры на выборах любых уровней. Иначе говоря, они формировали бы идеологию партии, становились бы maitres d'esprit в изголодавшейся по новым концептам стране и создавали бы столь недостающий России образ будущего, в то время как в политической борьбе участвовали бы те, кто разделяет такую идеологию и готов посвятить свои силы непосредственному политическому процессу, рассчитывая на власть и известность, о которых мечтает каждый политик.

Для того чтобы к власти через пять или десять лет пришли думающие люди, стране необходима серьезная интеллектуальная элита, объединенная не столько смотрением в рот очередному Навальному, сколько общим и относительно адекватным мировоззрением. Этого не добиться просвещением, о котором говорят многие общественные деятели; эту задачу не решить выдвижением новых харизматических фигур в политике. Она может быть реализована именно на уровне создания влиятельных интеллектуально-политических течений, в русле которых будут действовать практические политики. Потому что все, что происходит в России почти двадцать лет, с 1996 года, — не более чем забалтывание реальной повестки дня и замена ее дискуссией по сугубо частным вопросам, ведущейся самовлюбленными «харизматиками», которые, как показали в том числе и недавние выборы, действительно очень далеки не только от народа, но и от понимания стоящих перед страной вызовов.

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10227899.shtml
05.10.2016, 08:34
о новом поколении российских управленцев
https://img.gazeta.ru/files3/917/10227917/Lojkin-pic410-410x230-65826.jpg
Вася Ложкин. «Веселые шахматы»

Россия — страна особенная во многих отношениях, но, пожалуй, наиболее выпукло ее уникальность проявляется в том, насколько органичным выглядит здесь выхолащивание и искажение смыслов.

Либералами тут называют не тех, кто последовательно выступает за разделение властей и личные свободы, как было принято в среде либералов в XVIII веке, и не тех, кто отстаивает права человека и основы социального государства, как это было в конце XX века, а сторонников рыночной анархии, монополизма в экономике и пренебрежения интересами граждан, инициировавших реформы 1990-х годов.

Демократами числят не тех, кто готов подчиниться воле народа и постоянно к ней апеллирует, а тех, кто расстреливал парламент в центре Москвы в 1993-м и призывал «голосовать сердцем» в 1996-м.

Модернизацией на полном серьезе считают рекламировавшиеся под этой «торговой маркой» неуклюжие шаги политической верхушки в годы президентства Медведева, а интеграцией именуют попытку создания Евразийского союза, между странами которого появляется все больше рубежей и ограничений.

Казалось бы, масштаб извращений настолько велик, что удивляться уже ничему не приходится, но наша политическая и интеллектуальная элита не намерена останавливаться.

Относительно недавно мы узнали, что вроде бы начавшаяся смена поколений чиновников в Кремле, силовых органах и госкорпорациях символизирует ни много ни мало как приход во власть «кадровых технократов».

Существует, разумеется, некий шанс того, что новые аппаратчики окажутся удачливее своих предшественников, но даже если так оно и будет, никакого отношения к технократии это не имеет и иметь не может.

В мире более нормальном, чем наш, технократами называют «ученых или технических специалистов, наделяемых значительной властью в политике и/ или бизнесе по причине их профессиональной компетентности» (Вебстеровский энциклопедический словарь), а технократией — меритократическую форму правления, в которой принимающие решения лица отбираются с учетом профессионального естественно-научного бэкграунда.

Идеологией технократического общества выступает преклонение перед научными методами организации управленческих процессов, позволяющими переводить процесс поиска оптимальных решений из идеологической плоскости в прикладную.

Как подчеркивает, например, Г. Ньяльссон, технократы обладают мировоззрением, ориентированным скорее на решение конкретных проблем, чем на следование интересам определенных социальных слоев или групп*.

Збигнев Бжезинский указывал в свое время, что только в условиях технократического (или технетронного, как он называл его**) общества формируются предпосылки для конвергенции различных политических режимов.

Д. Макдоннелл и М. Вальбуцци называют чиновника технократом, если он на момент своего назначения никогда не занимал государственных постов как представитель политической партии, не является членом какой-либо партии и обладает признанными способностями и опытом в сфере, соответствующей кругу его новых обязанностей***.

Классическими технократическими правительствами являются такие, перед которыми стоит минимум политических задач и которые концентрируются на выводе страны из экономического или социального кризиса, например итальянский кабинет в период премьерства М. Монти, греческое правительство премьер-министра Л. Пападемоса или чешского премьера Я. Фишера.

Согласно консенсусному мнению, на протяжении многих десятилетий сохранять основные признаки технократии удавалось только Сингапуру, результаты развития которого в особой популяризации не нуждаются.

Технократические правительства преследуют прежде всего цели развития страны, поэтому часто подчеркивается, что этот термин может применяться даже к Советскому Союзу или к современному Китаю (в политбюро ЦК КПСС в середине 1980-х 89% членов, а в Президиуме ЦК КПК сейчас 84% имели или имеют инженерное и естественно-научное образование).

Отчасти этим может объясняться, что эти страны реализовывали в прошлом или реализуют в настоящее время одни из наиболее масштабных в мире проектов в сфере технического прогресса и инжиниринга.

Российское апеллирование к «технократии» выглядит даже не смешным, а издевательским. Более 70% высшего отечественного чиновничества является выходцами из силовых структур, причем силовых структур государства, которого более не существует, что само по себе много чего говорит о качествах его прежних защитников.

Поколение «наследников», которое в последнее время начинает активно внедряться во власть, почти сплошь имеет дипломы юристов и экономистов современных российских вузов — собственно, тех, профессора и преподаватели которых сплошь и рядом ловятся на плагиате и подделке своих «научных» работ.

Сложно понять, о каком «приходе технократов во власть» можно говорить, когда в современной России менее 35% выпускников инженерных и технических вузов устраиваются работать по специальности, что составляет самый низкий показатель в Европе.

Можно ли говорить о технической или естественно-научной компетентности как о факторе карьерного успеха, если новый глава администрации президента пишет и публикует «научные» сочинения о нооскопе, ни одно утверждение в которых не поддается верификации, министр образования и науки сверяет каждый шаг с патриархией, а уполномоченная по правам ребенка считает истинной давно развенчанную концепцию телегонии?

В конце концов, что бы ни говорили чиновники, уровень «технократичности» нашего общества вполне адекватно отражается самой низкой среди развитых стран долей студентов инженерных специальностей, сокращением числа цитируемых в мировых научных журналах публикаций отечественных авторов, практически полным развалом гражданского машиностроения и т.д.

Сложно спорить с тем, что по мере упрочения современного авторитарного режима способности представителей бюрократической элиты угадывать пожелания своих руководителей и пресмыкаться перед национальными лидерами стремительно развиваются и оттачиваются до совершенства.

Система исполнения поручений вышестоящего начальства становится все более формализованной, улучшается организация документооборота и контроля, возникают новые этажи в государственной иерархии, идет постоянное умножение числа функций, относящихся к компетенции аппарата.

Однако этого совершенно недостаточно для того, чтобы считать новые отряды бюрократического сообщества «технократами»: говоря о них так, мы лишь в очередной раз обманываем самих себя и формируем ложную рамку для дебатов о настоящем и будущем российского общества.

Российские «технократы» XXI века имеют лишь одну черту, которая может считаться соответствующей классическому определению технократического порядка, — они неподотчетны народу, обществу или партийным структурам.

Однако в традиционном понимании технократии этот признак выступает, безусловно, вторичным: неподотчетность правящего класса народу со времен Сен-Симона оправдывалась более высокими интеллектуальными и организационными способностями технократов по сравнению с остальным обществом****, чего, однако, о российском правящем классе нельзя сказать, даже обладая недюжинным воображением.

Более современный нам автор Д. Белл называл главной характеристикой технократического порядка «администрирование вещами и замену политики системой рациональных решений»*****, тогда как в России «администрированию» подвергаются прежде всего люди, в то время как материальная реальность остается в большинстве своем неизменной на протяжении многих десятилетий. Как, например, те места, по которым должна когда-то пройти автомобильная трасса Москва — Петербург.

Российский политический класс за последние годы стал крайне искусным в конструировании представлений и образов, практически утратив, однако, способность строить что-либо более реальное.

Вряд ли сегодня можно что-то изменить в этой сфере, но усомниться в «технократичности» наших властей и по возможности предотвратить дискредитацию очередного важного и содержательного социологического понятия можно и дóлжно. Потому что в противном случае через непродолжительное время мы будем жить в мире, в котором ни одно понятие не употребляется в отношении тех вещей и явлений, для обозначения которых оно было когда-то создано.

*См.: Njalsson, Gunnar. «From autonomous to socially conceived technology: to-ward a causal, intentional and systematic analysis of interests and elites in public technology policy» in: Theoria: A Journal of Political Theory, 2005, Issue 108, pp. 58-60.

**См.: Brzezinski, Zbigni-ew. Between Two Ages: America's Role in the Technetronic Era, New York: Viking Press, 1971

***См.: McDonnell, Duncan and Valbruzzi. Marco. «Defining and classifying tech-nocrat-led and technocratic governments» in: European Journal of Political Research, 2014, Vol. 53, No. 4, p. 657

****См.: Cен-Cимон, Анри де. «О пpомышленной cиcтеме» в: Cен-Cи-мон, Анри де. Избpанные cочинения, т. 1, Москва-Ленинград: ОГИЗ, 1948, сс. 92, 93

*****См. Bell, Daniel. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting, New York: Basic Books, 1976, p. 77

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/115098
18.10.16
https://snob.ru/i/indoc/aa/rubric_issue_event_1305723.jpg
Фото: REUTERS

Всякий раз, когда в России или за ее пределами собираются сторонники демократических и либеральных взглядов, дискуссии концентрируются вокруг одного из извечных русских вопросов: «Что делать?» К сожалению, ответа на него не находится уже многие годы; не получается нащупать «нерв» общественного беспокойства; сформулировать привлекательные лозунги; скоординировать усилия внутри собственных рядов. Как следствие, с каждым годом страна все глубже проваливается в самоизоляцию и невежество; проникается духом милитаризма и имперскости. При этом крайне редко внимание демократических политиков обращается к не менее традиционному для России вопросу: «Кто виноват?» Происходит это, на мой взгляд, по очевидной причине: ответ на него считается давно известным. Конечно, виноват В. Путин и «преступная клика», захватившие страну, зомбирующие народ и скупающие все и всех за грязные нефтедоллары.

Это объяснение, однако, не учитывает важного обстоятельства: Россия, которую Путин превратил фактически в свою личную собственность, не была «отвоевана» им у демократических властей — нынешний президент был «за ручку» приведен в Кремль отцом новой России, Б. Ельциным. Сторонниками новой власти оказались олигархи, больше всех заработавшие на рыночном хаосе и умело организованной приватизации 1990-х, идеологом которой выступал главный либерал А. Чубайс. Безграничная власть, обретенная Путиным над государством, была закреплена нормами «самой демократичной» Конституции, разработанной С. Шахраем и В. Шейнисом. Сам национальный лидер» сформировался как управленец в команде неподкупного народного трибуна А. Собчака, одного из признанных лидеров демократического движения в СССР. Так что ныне сетующие на жизнь ветераны «свободной России» не просто «проглядели» В. Путина — они его взрастили и дали ему в руки полный инструментарий неограниченной власти.

Кроме того, не следует забывать, что российские демократы в 1990-е годы сами создали ситуацию, при которой их пребывание у власти стало поистине невозможным. Сначала они запустили экономические реформы так, что экономика рухнула почти на треть, а половина населения оказалась за чертой бедности. Потом они пошли на выяснение отношений с законно избранным парламентом военными средствами. Следующей вехой стало умелое управление государственными финансами, приведшее к дефолту и девальвации 1998 года. Наконец, последней каплей оказалась неспровоцированная отставка самого компетентного за все постсоветское время правительства Е. Примакова, продиктованная исключительно логикой борьбы за власть и финансовые потоки.

Иначе говоря, я считаю, что приход к власти В. Путина и последующее установление в стране корпоративной авторитарной власти даже в малой мере не является случайностью. Истоки путинизма лежат в экономической, внутренней и внешней политике новой России с самого ее основания — и нынешние демократы могут винить в своем положении только самих себя.

Во-первых, в экономике следует обратить внимание на то, что считается у нас главной заслугой власти в 1990-е годы, — на приватизацию. Передав крупные предприятия в частные руки практически за копейки, правительство на годы закрепило в стране систему, при которой доморощенные олигархи получали преимущество перед любыми новыми игроками, которым нужно было построить новые мощности и потом «отбивать» свои затраты, в то время как отечественные «хозяева жизни» пользовались дармовыми активами. Как следствие, в стране после краха СССР построен один нефтеперерабатывающий и один цементный завод, не появилось новых предприятий в металлургии и машиностроении. Даже добыча нефти и газа осталась на прежних уровнях. В Китае, где вместо приватизации государство сохранило контроль над крупными компаниями, но позволило своим и иностранным инвесторам строить новые мощности, сегодня 4 из 100 крупнейших по капитализации компаний в основном работают на фондах старее 1989 года; в России — 74. Отсюда и отсутствующий спрос на новые технологии, и «сырьевая зависимость». По сути, демократы 1990-х не использовали инициативу российских и иностранных инвесторов в целях развития: частное предпринимательство стало инструментом социальной, а не экономической трансформации — оно перераспределило общественное богатство, но не обеспечило его увеличения (последнее стало следствием роста нефтяных цен в 2000-е годы). В отличие от России, Китай в результате реформ, центральным пунктом которых было стимулирование создания новых мощностей, стал первой экономикой мира, а Россия осталась страной, в которой богатство создается из передела активов (а так как главным рычагом такового является власть, то пришествие путинского стиля правления было предопределено).

Во-вторых, отечественные демократы 1990-х оказались не такими уж и демократичными. Победив на свободных выборах еще в советское время, они делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции во власти. Критическими точками стали события 1993 года (причем тут нужно вспомнить не только развязывание локальной гражданской войны, но и начало необратимых изменений в системе силовых органов, стартовавших с отставки единственного независимого генпрокурора в новейшей российской истории, В. Степанкова) и выборы 1996 года, когда только тотальная консолидация политической и финансовой элит страны на фоне ряда декларативных шагов (договора с сепаратистами в Чечне и подготовки к созданию Союзного государства России и Белоруссии) и дворцовой интриги, в которой был задействован генерал А. Лебедь, помогла президенту Б. Ельцину победить во втором туре президентских выборов. Именно 1993–1996 годы стали, на мой взгляд, периодом завершения «разгула демократии» в стране: с одной стороны, была утверждена «суперпрезидентская» Конституция, давшая главе государства практически чрезвычайные полномочия; ликвидирована независимость прокуратуры и Конституционного Суда; сформировалась единая финансово-бюрократическая олигархия, работающая на сохранение действующей власти; с другой стороны, основной акцент в политической и идеологической риторике был смещен с ценностей свободы на «отсутствие альтернативы» (почти аналог современной «стабильности»), утверждение суверенитета и мощи государства, поиск «национальной идеи». Россия перестала восприниматься в те годы как нация, обращенная в будущее, и стала восстанавливать символы дореволюционной империи (храм Христа Спасителя, захоронение останков семьи последнего государя), и даже осуществила выплату части долгов царского правительства — от такого первого опыта перейти к апологии советскости В. Путину было уже несложно, ведь в будущем идеала уже не искалось. Еще раз повторю: безальтернативность власти, готовность применения силы против оппонентов, слияние денег и бюрократии и апология прошлого — все эти критически важные основы путинского стиля управления страной были если и не отточены, то заложены в самые «демократичные» годы новейшей российской истории.

В-третьих, с «демократизацией» России никуда не исчезло ее «имперское» начало. Хотя СССР распался, Российская Федерация de facto безусловно признала независимость только прибалтийских государств. «Управляемая нестабильность», которая сейчас применяется к Украине, была апробирована в отношении многих постсоветских стран. Россия была прямым участником конфликта в Молдове, в ходе которого возникло «Приднестровье»; она явно поддерживала сепаратизм в Грузии, включая аджарский, и оказывала прямую поддержку Абхазии и Южной Осетии. Знаменитый звонок Б. Ельцина Э. Шеварднадзе после покушения на него 9 февраля 1998 года недвусмысленно указывал на то, что Россия хотела влиять на все значимые геополитические решения, принимавшиеся на постсоветском пространстве. Аннексия того же Крыма была бы невозможна в 2014 году, если бы начиная с 1994-го российская политическая элита (чего стоил один только Ю. Лужков) не создавала у населения страны ощущения ошибочности и неправомочности решений, приведших к тому, что полуостров оказался в составе Украины. Конечно, совершенно особое место в российской повестке дня того времени занимала Чечня, война в которой, шедшая под лозунгом сохранения единства страны, во многом сформировала запрос на «сильную руку» (в то время как предоставление этой территории независимости, формально провозглашенной еще при существовании СССР, безусловно поддержало бы силы, ориентированные на построение в стране нового общества, а не сильного государства, — тут можно вспомнить, что главным сторонником прекращения войны там был Б. Немцов). Список можно продолжать и вспомнить, например, риторику, с которой в России поддерживался авторитарный и националистический режим С. Милошевича в Югославии, но суть остается понятной: страна в годы демократического правления не отторгла свою прежнюю имперскость и мало что сделала для построения общества европейского типа.

В-четвертых, и это тоже следует подчеркнуть, идея интеграции с Западом (создания пресловутой «Европы от Лиссабона до Владивостока»), которая в последние годы правления М. Горбачева была фактически возведена в ранг государственной идеологии, в новой России очень быстро «поникла». Правительство не попыталось подать заявку о вступлении в Европейский союз (формально образованный в январе 1992 года) или НАТО; заключенное в 1994 году Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейскими Сообществами принципиально не содержало указаний на то, что перемены в России способны привести к ее интеграции в ЕС. Если внимательно проанализировать выступления российских лидеров в 1990-е годы, то можно увидеть, что именно с 1993-го по 1996 год концепция «включенности» в западный мир полностью уступила место идеям «сотрудничества» и «партнерства», что соответствовало пониманию элитой ценности суверенитета России как фундаментальной основы своего политического и экономического доминирования над страной.

Не стремясь перегружать читателя, хочу подвести некоторые итоги. Я полагаю, что Российская Федерация лишь очень непродолжительное время — с того времени, когда демократические российские власти действовали еще в рамках Советского Союза, и до конца 1993 года — имела шанс на формирование в стране ответственного политического класса, ориентированного на европейские ценности и практики, разделение властей и отделение бюрократии от олигархата. В период между 1993-м и 1997-м происходило осознание властью необходимости очищения себя от убежденных сторонников демократии и создания условий для удержания власти (характерно, что самым обостренным — и даже болезненным — такое осознание стало у тех, кто пережил почти единственный случай демократического отстранения местного «царька» от власти: поражение А. Собчака на губернаторских выборах 1996 года) практически любой ценой. С 1997–1998 годов новая государственная идеология — отношение к населению как быдлу, голосующему чем угодно, только не умом; сращивание олигархата и чиновничества; стремление видеть элементы идеала в прошлом, а не в будущем; стремление «поднять Россию с колен», пусть только в собственном воображении, но все же — была в ее основных элементах сформирована, и новому поколению лидеров оставалось ее применить и ею воспользоваться.

Что, собственно, они и сделали, и именно поэтому, каким бы ни было в некоторые моменты мое желание критиковать В. Путина и его политику, я с большим неприятием отношусь к попыткам многих российских аналитиков называть его преступником или утверждать, что он сломал вектор развития современной России. Владимир Владимирович скорее уловил и развил те тренды, которые были заботливо и умело сформированы теми самыми людьми, которые в конце 1999 года осознали, что для реализации созданной ими модели нужны «такие, как Путин».

В той же мере, в какой в советской истории тысячи исторических, идеологических и практических нитей связывают эпохи Сталина и Ленина, в истории России существует непреодолимая связь с эпохами Путина и Ельцина. И это приводит меня к последней мысли, которой хотелось бы завершить эту статью и которая, я убежден, вызовет крайне неоднозначную реакцию: политики и активисты, «просиявшие» в земле российской в 1990-е годы и сегодня пытающиеся представить себя оппозиционерами, вряд ли достойны какой бы то ни было поддержки со стороны тех, кто надеется увидеть в будущем Россию свободным правовым европейским государством. То, как они «поураганили» в 1990-е, заложив организационные и ментальные основы путинизма, и то, как они сдали страну ее сегодняшнему руководству, лишает их любых этических оснований претендовать на возвращение во власть.

Новая Россия будет построена без тех, кто управлял ею в 1990-е или 2000-е годы. Это, как показывает пример демонтажа авторитарных режимов, занимает десятилетия, но это не отрицает того, что построенные в 1990-е и опробованные в 2000-е принципы управления страной не пребудут с нами навеки.

[Владислав Иноземцев]

02.11.2016, 08:31
О дальнейшей судьбе бывших советских республик
https://img.gazeta.ru/files3/401/10299401/RIAN_02688313.HR.ru-pic410-410x230-2808.jpg
Владимир Астапкович/РИА «Новости»

О чем бы ни писали политологи в последнее время, в той или иной степени темы выводят нас к краху Советского Союза, четвертьвековой «юбилей» которого приближается с каждой неделей.

Мы давно знаем, что распад огромной страны был «крупнейшей геополитической катастрофой века», а СССР — «это Россия и есть, только называлась по-другому». Соответственно, роспуск Советского государства не столько положил конец этой сложносоставной империи, сколько ознаменовал водораздел в российской истории. Не вернул России свободу от ее бывших колоний, а расколол российское цивилизационное пространство.

Этот подход, усердно навязываемый сегодня отечественным политическим классом, представляется крайне опасным, так как порождает иллюзорные надежды и призывает стремиться к недостижимым целям.

Советский Союз к концу своего существования был одной из крупнейших мировых держав, чей экономический и военный потенциал позволял занимать совершенно особое место на карте Евразии. Согласно большинству оценок, советская экономика была в 1,5 раза больше экономики ФРГ и в 3,7 раза — китайской, при этом на политической карте тогдашнего мира отсутствовали и Европейский союз, и АСЕАН, а противоречия между КНР, с одной стороны, и США и Японией — с другой, выглядели намного более резкими, чем сегодня.

Я не говорю о том, что у СССР имелись союзники (точнее сказать, клиентские режимы) по всему миру, а в военной сфере он поддерживал относительный паритет с НАТО.

Именно тогда Москва управляла, хотя и не употребляла этого слова, подлинно евразийской державой, к тому же окруженной союзниками от Эльбы до Меконга.

Двадцать пять лет спустя мы видим совершенно иную картину. На обоих «флангах» — на запад и на восток от бывшего СССР — усиливаются интеграционные процессы. Европейский союз стал крупной объединенной экономикой и с момента распада Советского Союза включил в себя больше новых государств, чем у того было республик. Китай стремительно вышел на мировую арену за счет экономической «сцепки» с США, а сама Америка близка к созданию единой зоны свободной торговли на Тихом океане.

В результате сейчас Россия (данные Report for Selected Countries and Subjects, МВФ, январь 2016 года) имеет ВВП $3,74 трлн против $19,75 трлн у ЕС и $21,27 трлн у Китая (с учетом паритета покупательной способности валют). Оба глобальных гиганта, хотя не угрожают самой Российской Федерации, оказываются мощным магнитом, притягивающим постсоветские территории — политически и экономически.

При ближайшем рассмотрении советская «Евразия» быстро деструктурируется под воздействием этих гравитационных сил.

На западном направлении основную роль играет политический фактор: граждане стран Балтии, Молдавии, Украины, Грузии, а также более жестко управляемых Белоруссии и Армении стремятся уйти от российской авторитарной модели под «покровительство» демократической Европы. На восточном — доминирует экономика: местные государства хотели бы провести авторитарные модернизации, в которых Россия также не может служить примером, и нуждаются в инвестициях, а у Москвы их не хватает даже для собственных окраин.

Пять лет назад Путин, тогда еще премьер-министр, выступил со статьей о принципах евразийской интеграции, предполагая, что в новый союз могут в будущем войти многие постсоветские страны, в том числе Украина. События показали, что ЕАЭС так и не стал прочным экономическим объединением, его наднациональные органы не заработали, а доминирование России вызывает у участников растущее раздражение.

Сегодня Белоруссия и Украина, еще десять лет назад полностью ориентированные на Москву, отправляют 40 и 38% своего экспорта в страны ЕС и лишь 8,9 и 32% — в Россию. В Казахстан и Киргизию 11 и 29% всех иностранных инвестиций поступают из Китая и только 4 и 12% — из России.

Согласно приводившейся статистике МВФ, суммарный ВВП четырех стран – участниц ЕАЭС всего 17,2% от российского и существенным образом «соотношение сил» на континенте не изменяет. Однако по мере того, как иллюзии, активно роившиеся при формировании ЕАЭС, будут рассеиваться, а противоречия между участниками углубляться, центростремительные тенденции окрепнут, и западные республики бывшего СССР окажутся в экономической орбите ЕС, а южные — Китая (Азербайджан, скорее всего, станет единственным исключением, дрейфуя к Турции).

И если первую четверть века со времени распада СССР его бывшие республики делали акцент на становление себя как суверенных государств, то следующие двадцать пять лет они проведут в поиске того, с кем этим суверенитетом выгоднее поделиться.

И Россия здесь не станет первым претендентом: ее экономика слаба, а историческое сознание новых поколений политических лидеров бывших окраин уже не будет засорено памятью о Советском Союзе.

Однако этот тренд далеко не единственный, который сегодня следовало бы иметь в виду. Второй связан с политическими процессами, происходящими на постсоветских территориях.

Как и в случае распада прочих колониальных империй, на месте Советского Союза образовались государства, чьи границы были проведены в значительной мере произвольно.

Хотя республики в составе СССР должны были представлять собой прототипы национальных государств, внутри них оказались значительные меньшинства и территориальные образования, не стремившиеся «вписаться» в новые реалии. Карабах и Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия заявили о себе еще во время распада союзных структур — единственных, при существовании которых конфликты имели шанс на разрешение под влиянием единого центра.

Как только этот центр исчез, стало ясно, что деинтеграция продолжится. Россия на первом этапе постсоветской истории, хотя поддерживала некоторые сепаратистские силы, сама не выступала разжигателем конфликтов — в значительной степени из-за того, что боролась со своим внутренним сепаратизмом на Северном Кавказе. Однако как только де-факто унитарная структура России восстановилась, Москва стала инициатором «нового передела»: признание Южной Осетии и Абхазии, присоединение Крыма, попытка создать «народные республики» на востоке Украины — лишь некоторые из примеров.

Между тем национализм был и остается движущей силой развития постсоветских государств — и в ближайшие годы спрос на него лишь увеличится.

Россия задает сегодня новый стандарт: обвинение внешних врагов в любых собственных трудностях. Этот прием, несомненно, получит распространение. Украине вряд ли удастся сохраниться в границах 1992 года. Грузия также не имеет значительных шансов на реинтеграцию мятежных территорий. Новая схватка за Карабах практически неизбежна. По мере усиления казахского национализма судьба русскоязычных территорий выглядит неочевидной. Вряд ли можно быть уверенным в мире и спокойствии в Ферганской долине.

Если взглянуть на классический постколониальный континент — Африку, то мы легко увидим массу аналогий в контексте распада новосозданных государств через 30–40 лет после обретения ими свободы: Эфиопия и Судан выглядят в этом списке самыми очевидными примерами, но к ним со временем смогут добавиться и другие.

Россия вряд ли столкнется с серьезными центробежными тенденциями, но Северный Кавказ с его небольшим русским населением, устойчивой бедностью может, как и в 1990-е годы, оказаться зоной нестабильности, если экономическое положение в стране в целом начнет ухудшаться, а внутренних источников роста так и не появится.

Иначе говоря, история постсоветского пространства может оказаться разделена на два крупных периода, переход от первого ко второму происходит на наших глазах.

На первом этапе (к которому я отнес бы период со второй половины 1990-х до начала 2010-х годов, то есть от «изначального шока» до завершения «сырьевого бума») Россия, бывшая метрополия, демонстрировала относительно устойчивый хозяйственный рост и стремление договариваться с некоторыми бывшими советскими республиками.

Экономические интересы делали интеграцию желательной, а историческая память и политические традиции — в целом возможной. На пике этого отрезка, в 2011–2013 годах, могло показаться, что экономический (и даже политический) союз на постсоветском пространстве довольно вероятен, а у Москвы имеются достаточные для его обеспечения средства и инструменты.

Однако в 2014–2015 годах тренд резко оборвался по двум причинам. С одной стороны, Россия начала открытый конфликт с одной из бывших республик, особенно активно не желавшей «интегрироваться» в подобие нового Советского Союза. С другой стороны, кризис на энергетических рынках показал, что реальные экономические возможности России ничтожны и страна для доказательства своей силы будет стремиться опереться на военную мощь, коль скоро никакими иными рычагами влияния она не обладает. В этих условиях интерес бывших республик к поиску более предсказуемых союзников, безусловно, вырастет, как усилятся и их опасения относительно «русского мира». Разочарование перспективами экономического сотрудничества (даже торговля внутри ЕЭАС падает уже третий год подряд) подтолкнет их к тесному сотрудничеству с ЕС и Китаем, что, в свою очередь, может вызвать малопредсказуемые реакции со стороны Москвы, в том числе и в отношении поддержки сепаратистских сил.

Поэтому не исключено, что, отмечая 25-летие с момента создания СНГ, мы отпразднуем лишь то, что физики назвали бы периодом полураспада. За эту четверть века произошло лишь закрепление того контура, который был определен федеративной структурой Советского Союза; после некоторого периода его стабильного существования вполне может начаться дальнейший центробежный процесс.

Некой аналогией может служить, например, Югославия, из которой в 1991–1994 годах выделились бывшие республики СФРЮ, а в 2006–2008 годах провозглашена независимость Черногории и Косово. Я понимаю, что любые исторические аналогии условны, но стоит подчеркнуть, что территория, которая превращается в экономическую «черную дыру» на пространстве между Европой и Китаем, не может не переродиться в периферии этих двух стран «первого мира» (как называет его Параг Ханна*), сама погружаясь в третий. Поэтому перспективы вернуть назад центростремительный тренд, на мой взгляд, иллюзорны.

Это должно заставить Россию беспокоиться не только о будущем СНГ или ЕАЭС (о чем в ближайшие месяцы не будет говорить только ленивый), но и о своем собственном. Я не имею в виду очередные спекуляции о «распаде России» — всерьез и с надеждой об этом рассуждают сейчас только в Киеве. Куда более важным представляется вопрос о геополитическом векторе нашей страны. Пока вокруг «кучковались» оглядывавшиеся на Кремль бывшие советские республики, в Москве могли не задумываться о том, западный или восточный «интеграционный тренд» следует принять самой России, считая ее центром собственного объединительного проекта. Если (а точнее, когда) эта иллюзия развеется, перед Россией появится грандиозный геополитический выбор — первый выбор по-настоящему постсоветской страны.

* Ханна Параг. Второй мир. М.: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010, стр. 8–26

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/108803
24.05.16
https://snob.ru/i/indoc/64/rubric_issue_event_1170965.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Очередной виток скандалов, связанных с российским спортом, не выглядит неожиданным — по крайней мере по трем причинам.

Во-первых, огромную роль сыграло нарастающее ощущение «ненорма*ль**ности» России, которое в последнее время становится повсемес*тным и вездесущим. Период, когда к стране относились как к успешно раз*виваю*щейся экономике, ответственному члену международного сообщества, потенциаль*но разделяющему глобальные ценности и нормы, окончательно и бесповоротно остался в прошлом. Россия добилась того, чего хотела — ее «вс*тавание с колен», ради которого все методы считались приемлемыми, сейчас вопринимается именно так: как нарушение всех и всяческих правил. И если позволительно отправлять убийц с радиоактивным полонием в столицу европейского государства; если можно захватывать части территории соседних стран; если логично пользова*ться сомнительными офшорами для «возвращения в государственную соб*ственность» ценных активов, то почему, в конце концов, в российском спорте, который давно объявлен Кремлем по*лем битвы в политике и идеологии, следует соблюдать правила? Сетующие на то, что внимания нашим спортс*менам уделяется намного больше, чем атлетам из других стран, отечественные чиновники правы: так и есть. Но что странного в том, что полицейские у какого-нибудь вокзала, знающие в лицо наперсточников и карманников, пристальнее присматрива*ются к ним, чем к простым прохожим? России сегодня не верят во всем — и это естественная цена нашей борьбы за свою «особость». Так что стоит в чем-то согласиться с нашими политиками, считающими, что Россию сегодня пытаются наказать за ее «вста*вание с колен». Перефразируя известную фразу Бориса Ельцина, так и хочется сказать: «Не так встали!»

Во-вторых, можно лишь удивляться тому, что скандал затронул Олимпиа*ду в Сочи только сейчас. Достаточно посмотреть на статистику успехов советских и российских спортсменов на зимних Олимпийских играх. В после*дние советские годы (с Игр 1976 года в Инсбруке до Игр 1988 года в Калгари) доля наших медалей колебалась от 19,3 до 24,3%, т. е. «максимальное отклонение» от одних Игр к другим составляло менее четверти от числа наград. В росс*ийский период достижения становились все более скромными: показатель снижался с 12,5% в 1994 году до 8,8% в 1998-м и, наконец, до 5,8% в 2010-м (Рос*сия в итоге переместилась по числу завоеванных золотых медалей с 1 на 11-е место). В 2014 году она неожиданно вернулась на первую позицию, увеличив ко*личество завоеванных высших наград почти в 4,5 раза. Конечно, можно сказать, что «дома и стены помогают», а наличие восторженных болельщиков в своей собственной стране позволяет спортсменам творить чудеса. Однако в недавнем прошлом подобный же случай — в Пекине на летних Олимпийских играх 2008 году — имел совершенно иную историю: китайская команда завоева*ла 28 медалей на Играх 1988 года в Сеуле, 50 — в 1996 году в Атланте, 63 — в 2004-м в Афинах и пришла к домашней победе со 100 медалями (немного сбавив темп в 2012-м в Лондоне — до 88 наград). Проблемы допинга и судейства в Пекине также активно обсуждались, но очевидно, что колебания по числу медалей на 13–25% не имеют ничего общего с российскими «девиациями» (и могут в том числе быть объяснены чисто возрастным фактором, ведь китайцы гото*вили спортсменов именно к пекинской Олимпиаде за много лет до ее проведения, и часть атлетов к Лондону уже была не в лучшей форме). В случае же с Россией допинг является самым простым объяснением, а подробные рассказы рос*сий*ских чиновников от спорта, которые предпочли уехать в США, а не скоропостижно умереть, заведомо воспринимаются с очень высо*кой степенью доверия (тем более что деятельность международных экспертов по допингу в России действительно сталкивалась и сталкивается с серьезными препятствиями). И можно не сомневаться, что WADA найдет если и не подтверждения приема допинга (что вряд ли можно сделать, если на самом деле большинство проб было уничтожено), то хотя бы докажет факты нарушавшего правила обраще*ния с биоматериалами, что будет однознач*но трактоваться в сложившейся ситуации как доказательство вины российс*ких спортсменов.

В-третьих, следует заметить, что сама история борьбы с допингом являет*ся относительно недавней, как, кстати, и масштабная коммерциализация спорта. Первый ставший обязательным анаболический контроль участники Олимпи*йских игр прошли лишь в 1976 году в Монреале, но по-настоящему на первый план допинговые скандалы вышли только в 1990-е годы. Масштабы же применения стимулирующих средств стали понятны еще позже — и то, что спортивные ассоциации начали борьбу с этим злом, не должно вызывать удивления. Причина — не только в бескорыстном желании сделать спортив*ную борьбу честной, но и в масштабе коммерческой выгоды, которая оказы*вается на кону. В 1970-е годы профессиональные гольфисты в США зара*батывали за удачный сезон до $70 тыс., тогда как сейчас победа в Открытом чемпионате США оценивается в $1,62 млн, а его общий призовой фонд дос*тигает $10 млн. Не будем вспоминать о рекордных заработках теннисистов или боксеров, о рекламных контрактах, зависящих от показанных результа*тов, о трансфертных ценах на футболистов и хоккеистов. Большой спорт — это огромные деньги, а проведение соревнований — еще бóльшие. Сочи был рекордсменом с точки зрения затрат на организацию зимних Олимпийских игр, и поэтому вполне логично предположить, что на этом фоне любые из*держки, позволявшие приблизить победу, казались оправданными. Допинг в спорте — это прием нечестной конкуренции в обычной коммерческой дея*тельности, на этом поприще современной России практически нет равных, а большинство успешных стран видят в строгом соблюдении установленных ими правил fair play залог собственной конкурентоспособности (и это каса*ется не только спортивных соревнований, но и противостояния демпингу, уважения прав ин*теллектуальной собственности и т. д.). Любая экономичес*ки значимая отрасль рано или поздно подвергается жесткому регулирова*нию — и это сейчас дошло и до большого спорта, особенно со времени окон*чания эпохи Жака Рогге в Международном Олимпийском комитете и Йозефа Блатте*ра в ФИФА. А в стране «ручного управления» и «чего изволите» такие пра*вила не в чести — за это мы сегодня и платим.

Подводя предварительный итог, можно сказать: спортивные скандалы по*следнего времени порождены фундаментальным отношением российской политической элиты к любым правилам. Эта элита считает, что честность — это уходящий в прошлое рудимент, принципиальный человек — это лох, а в конечном счете побеждает и становится успешным тот, кто окажется более умелым шулером, чем остальные игроки. Такой подход, однако, хорош для решения частных задач, и он тем более эффективен, чем реже применяется. В случае же, если подобное отношение становится единственно допустимым, проблемы не заставляют себя долго ждать.

Какими окажутся последствия допинговых скандалов? В отличие, скажем, от публикации компрометирующих финансовых документов, они окажутся зримыми и очевидными. К российским спортсменам будут применены меры наказания, принятые в МОК и международных спортивных федерациях. Десятки атлетов будут дисквалифицированы, а часть из них вынуждена бу*дет завершить свои спортивные карьеры. Вполне вероятен пересмотр итогов Олимпийских игр в Сочи — а там, если Россия лишится хотя бы 4–5 медалей, она может переместиться с 1 на 4–5-ю позиции в командном зачете. По мере на*растания волны проблем возможны дисквалификация национальных кома*нд по отдельным видам спорта и даже запрет России участвовать в Олимпийских играх в Рио-де-Жанейро. В любом случае, не концентрируясь то*ль*ко на России, вспыхнувший скандал является на сегодняшний день наи*более значительным из когда-либо затрагивавших мировой спорт, и поэтому его отзвуки будут слышны еще очень долго.

Что следует сделать сегодня России в такой ситуации? Уже известно о том, что Виталий Мутко выступил с примирительной статьей в Sunday Times, в которой он, следуя лучшим российским бюрократическим традициям, возложил всю ответственность на «атлетов, которые пытались обмануть нас и весь мир» и выразил сожаление, что «они не были пойманы ранее». Вряд ли извинения будут приняты; расследование продолжится и выявит массу неприятных для России моментов. Поэтому, быть может, если уж мы столь решительно «встали с колен», стоит еще и «расправить плечи» и самим от*казаться от участия в предстоящей Олимпиаде? Мы ведь уже принимали та*кое же решение в советские времена, столь любимые нашим руководством. Как можно участвовать в соревнованиях, организуемых по правилам, кото*рые диктуют Соединенные Штаты? В Латинской Америке, где в той же Па*наме не умеют хранить банковскую тайну? Наконец, в Бразилии, где какой-то парламент посмел отрешить от власти президента всего-то за банальный грабеж национальной энергетической компании? Пропаганда может найти новое поле для экспериментов, а Москва этим летом — стать столицей Спар*такиады стран СНГ, где Россия получит то количество медалей, к которому ее так стремились приблизить офицеры ФСБ, рядившиеся в сотрудников РУСАДА. Чем не вариант? Мне кажется, только он способен поддержать уже сложившуюся линию в нашей политике, тем более что все альтернативы, я уверен, окажутся столь унизительными, что Кремль не сможет долго с ними мириться.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/politics/13/03/2017/58c66a8b9a7947b9b2ddb9f0?utm_source=detailed
13 мар, 15:50
Оценивая программы и заявления российских властей, можно уверенно утверждать, что никогда еще в российской истории разрыв между декларируемыми намерениями и реальными результатами не был столь огромным

Костры тщеславия

Восемь лет назад в уважаемом академическом журнале Psychological Sci*ence специалисты из университетов Нью-Йорка, Констанца и Шеффилда Питер Голлвитцер, Паскаль Ширан, Верена Михалски и Андреа Зейферт опубликовали полную формул и таблиц статью под скромным названием «Когда намерения становятся публичными». Авторы провели ряд несложных тестов, предлагая студентам, специализировавшимся на психологии и праве, изложить свои жизненные цели в присутствии аудитории или в анонимном письме, а также ответить на серию вопросов о том, каким образом они собираются исполнить задуманное. Получив результаты тестов, ученые предложили участникам помочь им в анализе некоторого числа запутанных уголовных дел и историй болезни сложных пациентов. Результат поразил: практически со стопроцентной корреляцией достижения студентов в предложенной работе были тем меньше, чем масштабнее оказались их жизненные цели и чем детальнее были перечислены этапы их реализации. Авторы пришли к четкому выводу: «Настоящее исследование указывает, что сам факт обнародования формирующих идентичность личности поведенческих намерений подрывает [возможность] их реализации».

Ситуация объясняется довольно просто. Чем охотнее человек говорит о своих целях, тем больше он склонен завышать обозначаемые ориентиры, прежде всего для того, чтобы не показаться другим потенциальным лузером. Понятно и принятие на себя широкого круга обязательств по решению поставленной задачи — ведь без их детализации тебя легко могут счесть голословным. Размышляя о том, кем он станет и по каким сияющим ступеням поднимется на пьедестал, человек начинает разделять уверенность в достижимости цели, что подсознательно перетекает в ощущение простоты поставленной за*дачи, позволяющее не слишком концентрироваться на усилиях по ее реализации. Результат: распыление внимания, снижение мотивации, пренебрежительное отношение к методологии и процедуре, потеря причинно-следственных связей и в итоге недоведение до логическо*го завершения относи*тельно легко реализуемых действий.

Обещалкины

Значимость вывода, к которому пришли академические ученые, понятна, если провести хотя бы несколько дней на сайтах главных российских новостных агентств, сообщающих о действиях высокопоставленных чиновников и первых лиц страны. Присмотревшись к сообщениям, осознаешь, сколь малая толика их заявлений имеет отношение к чему-либо, уже случившемуся в реальной жизни. Зато подавляющее большинство формулировок, выдающихся за новостные, содержит отсылки к событиям, которые имеют некий шанс совершиться в будущем.

Отечественные новостные ленты пестрят «новостями» о том, что в ближайшие 20 лет производители самолета МС-21 поставят на рынок не менее 1 тыс. машин; что по Северному морскому пути к 2020 году будет ежегодно перевозиться 64 млн т грузов (при советском рекорде в 8,3 млн т); что доля импортных товаров в общем объеме оборудования, приобретаемо*го для нужд отечественного ТЭКа, не должна к 2035 году превышать 10%, а пять отечественных фармацевтических компаний к тому же моменту войдут в число 70 крупнейших в мире. Я даже не говорю про намерения президента Путина то удвоить ВВП страны, то создать 25 млн новых высококвалифицированных рабочих мест за 20 лет начиная с 2012-го.

Все данные обещания, равно как и заявления о cкорой модернизации, сокращении числа чиновников, расселении аварийного жилья, улучшении инвестиционного климата, ограничении роста цен на услуги ЖКХ и многие другие, не просто радикально расходятся с делами, но в большинстве случаев являются принципиально невыполнимыми. Обещали, что Superjet-100 еще к 2010 году будут поставлять по 60 штук в год, но на начало 2017-го по всему миру летают лишь 92 таких самолета против 838 Embraer E-серий. Та же российская авиатехника востребована в основном на внутреннем рынке, который не может создать соответствующего спроса; нельзя увеличить и так стагнирующую занятость в стране за оставшиеся 15 лет на 34,6% при предположении, что российский ВВП будет расти на 0,6–1,7% в год (о чем говорит Минэкономразвития); невозможно эффективно бороться с нарастанием бюрократических процедур и умножением чиновничества, если бюрократия является доминирующим в обществе классом.

Последствия

Распространяющийся в современном мире популизм часто объясняют тем, что политики рассуждают о малознакомых им материях и раздают не*выполнимые обещания. Однако одно дело вести электоральную кампанию при неизвестном исходе голосования и пытаться расположить к себе максимальное число избирателей, и совсем другое — находиться у власти десятилетиями, участвовать в бутафорских выборах и тем не менее постоянно рисовать воздушные замки. Первое может рассматриваться как элемент рационального поведения, тогда как второе — как устойчивая психологическая девиация.

Население в России давно не надеется, что бензин перестанет до*рожать, по всей стране появятся хорошие дороги, наши лекарства станут качествен*нее импортных, а научные прорывы российских ученых удивят весь мир. Между тем заявления властей, делающиеся для повышения собственного статуса в своих собственных глазах и в глазах ближайших соратников, провоцируют, как и говорят уже цитировавшиеся психологи, вал программ и стратегий, призванных доказать достижимость избранных ориентиров. Естественно, такие программы и стратегии не выполняются, а сроки постоянно меняются. Хотя ни одна стратегия в области развития транспорта (на срок до 2010-го [2004-го], до 2020-го [2005-го] и до 2030-го [2011-го] годов) не была через пять лет выполнена даже наполовину, готовится новая, уже на более отдаленный период. Показательно, что время отмеряется уже не завершением планового периода, как это было в СССР, а точкой начала разработки новой программы. «Мы на сегодняшний день стоим на по*роге корректировки
[Энергетической] стратегии на период до 2035 года», — заявлял министр энергетики Александр Новак на заседании правите*льства 30 октября 2013 года. Поэтому подведение итогов реализации любой программы оказывается неактуальным, так как до окончания периода ее действия принимается новая и еще до того, как прежние ориентиры могут быть соотнесены с реальностью, обозначаются уже другие цели и задачи.

Иной мир

Логика поведения российского бюрократического класса, объясняемая не политическими, а психологическими закономерностями, становится особо пугающей по мере того, как растет понимание: она не меняется в зависимости от состояния экономики и социальной сферы в стране. Можно, конечно, сводить причину любого начинания власти к непреодолимой страсти к обогащению (недавняя инициатива Сергея Собянина о сносе пятиэтажек в Москве большинством либеральных комментаторов была объяснена именно так), однако, на мой взгляд, даже это было бы не так страшно, если бы планы удерживались в рамках реальности. Но когда даже то, что за последние 20 лет удалось расселить менее 6 млн кв. м хрущевок, не спасает от обещаний справиться с 25 млн кв. м такого жилья, а снижение, например, транзитных перевозок по Севморпути с 1,26 млн т в 2012 году до 240 тыс. т в 2016-м — от планов до*вести показатель к 2025 году до 20 млн т, начинает казаться, что права была Меркель, отмечавшая, что российское руководство живет «в ином мире».

Оценивая программы и заявления российских властей, можно уверенно утверждать, что ни в какой предшествующий период российской истории разрыв между декларируемыми намерениями и реальными результатами в развитии страны не был столь огромным. Учитывая, что в условиях отсутствия конкурентного избирательного процесса и реальной ответственности власти перед населением умножение обещаний бессмысленно (а в некоторых случаях даже контрпродуктивно), нельзя не прийти к выводу, что креативный процесс обусловлен не политической необходимостью, а особенностью психической организации отечественной элиты, которая комфортно чувствует себя только лишь в выдуманном ею мире и потому не собирается возвращаться в реальный. Методы со*временного российского «планирования» поэтому не тактика, а диагноз. Что заставляет волноваться скорее не за достижение тех или иных целей, а за перспективы самого существования страны.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/economics/25/04/2017/58fdccbc9a79478b8307d90a?from=detailed
25 апр, 16:05
Ситуация на российском лекарственном рынке — образцовый пример того, как при поддержке чиновников «отечественные производители» побеждают «отечественных потребителей»

Проблемы здравоохранения — его организации, стоимости и качества — в последнее время привлекают к себе в России особое внимание. В стране вот уже не*сколько лет идет «оптимизация» лечебных учреждений, в ходе которой c 2000 по 2015 год закрыта половина (5,3 тыс. из 10,7 тыс.) больниц; численность медицинских работников сокращается. Качество подготовки кадров год от года ухудшается, а ограничения на использование некоторых препаратов, прежде всего анальгетиков, граничат с мерами, направленными на постоянное унижение человеческого достоинства, и порой доводят тяжелых онкологических больных до самоубийства.

Обо всем этом написаны тысячи статей и предложены десятки рецептов по исправлению ситуации, среди которых встречаются весьма основательные и рациональные. Однако сегодня хочется коснуться иной, куда менее обсуждаемой проблемы.

«Уникальное» средство

Не так давно официальная защитница прав детей Анна Кузнецова предложила отказаться от обязательного использования для диагностики туберкулеза так называемой пробы Манту и заменить ее применением препарата «Диаскинтест». Многие комментаторы обратили внимание на то, что это решение приведет к росту доходов группы фармацевтических компаний, принадлежащих Виктору Харитонину, которая и без того уже является поставщиком ряда лекарств, внесенных в утвержденный правительством список жизненно необходимых и важнейших лекарственных препаратов. Однако это не столь существенно, как тот факт, что сам препарат, разработанный группой под руководством академика Михаила Пальцева в 2000-е годы, нигде в мире не используется и полноценной заменой пробе Манту, каковой его представляют в России, считаться не может.

Проблема распространенности подобных препаратов в России поднимается редко, но актуальность ее сложно переоценить. В отличие от большинства развитых стран в России 70% фармацевтического рынка в натуральном объеме приходится на лекарственные препараты безрецептурного отпуска, тогда как в мире эта доля не превышает 28%. При этом подозрительно значительную долю на российском рынке занимают лекарства, клинические испытания которых проводились в ограниченном объеме и сжатые сроки, а также такие, которые производятся и предлагаются рынку только в России или странах постсоветского пространства. Рассмотрим несколько случаев.

Продается, но не лечит

Начнем со знаменитого «Арбидола», «рекламным агентом» которого выступал в 2010 году сам Владимир Путин. Разработанный группой советских ученых в середине 1970-х годов по заказу Минобороны, он не имеет открытых исследований эффективности (проводившиеся в советское время работы засекречены). Практически все публикации про данный препарат, зарегистрированные в базе данных Medline, принадлежат российским и украинским авторам. В 2010 году американская Food and Drug Administration отказалась за*регистрировать «Арбидол» в качестве лекарственного средства, и хотя срок патента на этот препарат, в 2011–2012 годах занимавший в России первые строчки по продажам, истек в 2007 году, интереса к его производству не проявили ни в одной стране мира. Продажи сегодня ограничены Россией, Украиной и Белоруссией.

Стоит упомянуть, например, и «Актовегин» — препарат, входящий в пятерку наиболее активно продаваемых в России в последние десять лет. Производимый компанией Nycomed, он не упоминается на ее международном сайте и не продается в Европе и США, так как использование там вытяжек из крови крупного рогатого скота, каковым является «Актовегин», запрещено с начала 1990-х годов. Nycomed вышел с данным препаратом еще на советский рынок, поэтому сегодня более 80% продаж приходится на страны СНГ. Несмотря на то что препарат, безусловно, устарел, он по-прежнему активно рекламируется в России и занимает около 0,8% коммерческого рынка лекарственных препаратов в стране.

«Анаферон», еще одно дитя российских ученых, зарегистрирован как «пре*парат, активирующий противовирусный иммунитет». Разработанный в Томском НИИ фармакологии в конце 1980-х годов, он коммерциализирован компанией «Материа Медика холдинг» и более десяти лет находился в списке ЖНВЛП, откуда был исключен по просьбе самого производителя, так как присутствие в списке не позволяло повышать цены на препарат. С «Анафе*роном» связан чисто российский рекорд: все 18 публикаций о его испытаниях, зарегистрированные на Medline, принадлежат перу его разработчиков. За все время выпуска препарата за пределами СНГ не было продано ни одной упаковки лекарства, но продажи в России (15-е место в начале 2010-х годов) обеспечивали «Материа Медика» шестое место по обороту среди отечественных фармкомпаний.

Очевидный лидер российского фармрынка — препарат «Эссенциале» в его различных вариациях (первое место по продажам за восемь из десяти последних лет) — еще один пример нишевого продукта западной компании, SanofiAventis. Исследования, проведенные в США в 2003 году, не выявили никаких его положительных влияний на функции печени, зато установили его противопоказанность при вирусных гепатитах. В России лекарство присутствует исключительно из-за того, что наше законодательство позволяет выводить на рынок препараты, не прошедшие двойных слепых контролируемых испытаний, и он удерживает лидерство по продажам, даже несмотря на то что Формулярный комитет РАМН еще в 2009 году поместил его в список препаратов с недоказанной эффективностью.

Среди наиболее распространенных в аптечных сетях России средств практически все сказанное относится также к «Мезиму», «Линексу», «Милдро*нату», «Амиксину», «Оциллококцинуму» и десяткам других препаратов, о которых в большинстве развитых стран даже не слышали.

Другой путь

Развитие фармацевтической отрасли, о котором во времена забытой уже медведевской «модернизации» говорили как об одном из ее «движителей», во всем мире связывается не с маргинальными безрецептурными препаратами, а с лекарствами по рецепту (presc*rip*tion drugs), рынок которых достиг в прошлом году $772 млрд и имеет потенциал роста в 5,8–6,6% в год на горизонте до 2020 года. При этом действительно оригинальные разработки высоко оцениваются рынком: доля дженериков в общем объеме продаж в этом секторе не превышает сегодня 11,5%. Основные продажи сосредоточены в четырех секторах — лечении онкологических заболеваний и гепатита; борьбе с диабетом; помощи при артрите и псориазе; купировании различных видов склероза и болезни Альцгеймера. В России практически не производится современных препаратов ни по одному из на*правлений; ни одно отечественное лекарственное средство в этих секторах не сертифицировано FDA.

На мой взгляд, проблема сокращения финансирования в российском здравоохранении не является сегодня основной. В начале 2010-х годов средние расходы на покупку лекарств в России отставали от США в десять раз и, будут они отставать в восемь или 12 раз, не имеет принципиального значения. Основными вопросами являются те, на какие препараты расходуются эти средства и какой эффективности от их применения можно ожидать. К сожалению, в России власти либо не обращают на это внимания, либо сознательно лоббируют пусть и недорогие, но бесполезные «лекарства». Важнейшей задачей в такой ситуации являются максимальная переориентация на те средства и те протоколы лечения, которые используются в Северной Америке и Европе; отказ от препаратов, не прошедших сертификацию в США или ЕС; отмена дополнительной сертификации в России тех лекарственных средств, которые такую сертификацию прошли; и пересмотр с учетом всего этого утверждаемого правительством списка ЖНВЛП. А роста цен, которого можно опасаться при такой реформе, помогут избежать реорганизация процесса закупок и исключение из него лишних посредников.

Ситуация на российском лекарственном рынке — образцовый пример столкновения интересов «отечественных производителей» и «отечественных потребителей», в котором в очередной раз при поддержке и с учетом интересов чиновников выигрывают первые. Однако если это и можно терпеть в случае с производством промышленных товаров и даже аграрной продукции, то терять здоровье и жизни наших со*граждан из-за меркантильных и идеологических интересов бюрократов и нуворишей — это, на мой взгляд, все-таки чересчур. Нездоровое здравоохранение не вылечить несертифицированными таблетками.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Андрей Карев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5928398DAC4F2
http://www.kasparov.ru/content/materials/201705/5908429503978.jpg
"Коррупция ворует будущее". Фото: Александр Воронин, Каспаров.Ru

26-05-2017 (17:30)

Коррупция делает жизнь в стране приемлемой для большинства людей
update: 26-05-2017 (19:22)

Участник III Форума свободной России политолог Вячеслав Иноземцев на дискуссионной панели "Системный кризис в России: мифы и реальность" заявил, что российское общество крайне плохо рефлексирует на ту ситуацию, которая происходит в стране. По его мнению, протесты 2011-2012 годов никак не повлияли на нынешний режим и в ближайшие годы не стоит ожидать каких-то кардинальных изменений. Почему в России нет партий, есть ли тогда смысл участвовать в выборах и может ли произойти революция? Об этом в интервью Каспаров.Ru рассказал Вячеслав Иноземцев.

— Вы сказали, что общество никак себя не проявляет, но сколько общество будет все это терпеть и во что это может вылиться?

— Я не могу этого сказать, потому что этого никто не знает. Моя идея заключается в том, что общества как такового нет. Общество — это совокупность людей, связанных какими-то определенными социальными связями, где человек воспринимает себя как более-менее активный субъект. Есть группы интересов, которые сталкиваются между собой, но находят какой-то баланс. Это может быть даже не обязательно демократическая система.

В любом случае общество — это совокупность групп, которые имеют определенные интересы и балансируют между собой. В России этого не существует. В России нет ни профсоюзов, ни политических партий, ни мирных объединений.

— Вы считаете, что имеющиеся у нас партии, такие как ПАРНАС, партия Навального — это не партии?

— Это вождистские группировки. Это боевые отряды определенных лидеров, группы поддержки. Нам нравится Вова, нам нравится Леша, нам нравится Игорь — машем флажком.

Нет политики, найдите хоть одну политическую партию, которая объединена определенным четким политическим подходом. Как коммунисты могут ходить крестными ходами вокруг храмов, это коммунисты?

Я хочу сказать, что общество абсолютно деструктурировано. Существуют некие группы или яркие личности, которые абсолютно рационально действуют в рамках этого квазиобщества. Они пытаются извлечь максимальную выгоду для себя. В этом отношении они прекрасно приспосабливаются.

Собственно говоря, феномен Путина обусловлен тем, что он очень четко показал всем: вы можете дать взятку, вы можете договориться с кем-то о чем угодно, но как только вы применяете коллективное давление, вы ничего не достигаете, потому что против этого государство всегда стоит стеной.

В бизнесе вы можете коррумпировать кого-то, получить любую лицензию или разрешение, но если вы начнете создавать предпринимательскую ассоциацию, у вас ничего не получится. Это прекрасная тактика, которая показала, что индивидуально можно добиться всего, коллективно — ничего. Это изумительная вещь, путинское ноу-хау, которое он прекрасно применил. В результате получилась атомизированная масса, которой он руководит.

— А могли бы вы нарисовать тогда идеальную картину, как должны взаимодействовать в обществе политические партии?

— Я не могу нарисовать такую картину. Существуют вполне понятные политические партии в большинстве европейских стран, которые ориентированы на интересы своего избирателя. Есть консервативные партии, они ориентированы на свободу предпринимательства, минимальное вмешательство государства и морально-нравственные ценности, и есть социал-демократические партии, ориентированные на серьезную роль государства, на перераспределение доходов, на поддержку малоимущих, на определенную культурную и прочую политику. Это фундаментальный водораздел. Дальше идут более конкретные разделы, президентская, парламентская форма правления, экологические вопросы и так далее, но все эти группы выстроены по роду концептуальных построений. У нас таких партий нет ни одной. Если вы посмотрите на программу партии "Единая Россия", которая с 2002 года дошла без изменений до сегодняшнего дня, вы увидите, что там было сказано все то же, что и сейчас, включая и тезис про "осажденную крепость".

— В ближайшее время стоит ждать изменений?

— В ближайшее время мы увидим только ухудшения. Опять-таки, я с глубоким уважением могу относиться к господину Навальному, который делает очень большую работу, безусловно, мобилизуя общество. Но и у него те же вождистские механизмы, он таким же человеком является, как и Путин. Те же самые демократические попытки объединения вокруг ПАРНАСа — это была битва нескольких эго, идеология которых была абсолютно чепуховой.

— Тогда есть ли сейчас смысл заниматься какой-то политической деятельностью?

Мой главный тезис заключался в том, что Андрей (Илларионов) абсолютно прав:

все собравшиеся здесь могут абсолютно расслабиться лет на пять, занявшись, как я сказал и как он сказал, созданием каких-то разумных программных инструментов для создания определенного образа будущего.

Я с этим полностью согласен.

В стране сейчас нет ни политики, ни политиков. В стране есть масса и определенное количество диссидентов. Диссиденты должны создать определенный интеллектуальный продукт. Они должны создать ту идеологию, вокруг которой можно было бы объединяться безотносительно того, входят ли в эту группировку Илларионов, Каспаров, Навальный, Петров, Сидоров, Иванов. Вот этого каркаса, который бы продолжил существование после исчезновения Путина, — нет. Его надо создавать, в данном случае Андрей абсолютно прав.

Нужно создать научную и идеологическую основу с четкой программой, которая, может быть, никогда не сумеет свалить режим, но зато в случае его собственной деструкции сможет предложить что-то людям, которые останутся у разбитого корыта.

— В интервью на "Эхе", вы говорили, что невозможно считать 20 лет подряд, что наше население голосует так, как будто не имеет мозгов. Вам не кажется, что общество голосует за президента исключительно из-за пропаганды?

— Население голосует за отсутствие перемен. Сегодня самая рациональная модель поведения — минимально высовываться, решать свои проблемы. Нынешняя система дает для этого все возможности. Вы скажете, что у нас безумное общество произвола, — это правда, но произвол не только против населения, оно им тоже пользуется. Когда мы говорим о том, что у нас полно коррупционеров, то забываем, что они не возникают из ниоткуда.

Коррупция — это механизм связи между нашим населением, бизнесом и властью. Коррупция делает жизнь в стране приемлемой для большинства людей.

— Вы считаете, что они поддерживают коррупцию?

— Они не могут не поддерживать, они в ней участвуют. Когда вы в ней участвуете на уровне дачи взяток милиционеру, но выходите на площадь потому что в ней участвует слишком богатый Сечин — это выглядит смешно. Коррупция в России — доминанта. В нее вовлечено большинство населения. И это происходит и в России, и в Украине, и во всех постсоветских странах. Единственный пример успешной борьбы с коррупцией находится здесь, в балтийских странах, в Польше во многом. Но опять-таки, я знаю много друзей в Польше, которые рассказывают, что они прекрасно работали со своими российскими контрагентами до начала 2000-х годов, потому что коррупция была абсолютно одинаковой что там, что там. И она исчезла в течение года после вступления Польши в Евросоюз, потому что механизмы были выстроены так, что сам вопрос, где можно коррумпировать — исчез.

Я абсолютно убежден в том, что победить коррупцию изнутри ни в России, ни в Украине невозможно. Ее можно победить только в том случае, если антикоррупционные правила будут внесены извне.

— Какие-то другие страны, альянсы передадут нам эти правила?

— Именно так. Я не вижу иной возможности.

— На прошлом форуме часто звучала мысль о том, что нынешний режим может смениться только через революцию. Разделяете ли вы эту мысль?

— Я ничего плохого в революции не вижу. Но сама по себе революция есть абсолютно естественное явление, которое во многих обществах происходило и которое реально движет историю вперед. В этом отношении я не вижу никаких противопоказаний для того, чтобы она случилась. Но я не вполне уверен, что она может у нас произойти. У нас есть хороший пример Советского Союза, В принципе, когда Советский Союз вступил в такой кризис, он был и экономическим, и ценностным, и политическим — это был очень глубокий кризис. В первый момент этого кризиса советская элита стала просто разбегаться. Если мы посмотрим начало 1991 года, то вспомним, что невозможно было найти человека на должность замминистра в советское министерство — все понимали, что корабль тонет. Нынешний режим может рухнуть в такой же ситуации. Должен случиться такого масштаба экономический кризис, чтобы владение, собственность на Российскую Федерацию стали обузой. Собственность предполагает определенные инвестиции в нее. Если вы купили сеть бензозаправок, она должна работать, если вы купили акции компании, она должны производить продукт, который должен скупаться. Такого рода активы стараются получить чиновники, губернаторы и все, кто только может.

На самом деле единственный шанс, что эта банда начнет уходить от власти, заключается в том, что все эти активы будут убыточны в течение нескольких лет.

Вот такого масштаба кризис показывает, что "нахапанная" собственность становится бессмысленной и имеет даже отрицательную ценность. Это и есть важнейший элемент кризиса. Вот тогда "нахапавшие" просто понимают, что надо убытки зафиксировать, отбыть по месту назначения, куда они вывезли свои капиталы, и успокоиться там.

— То есть возможен только такой, "лайтовый", экономический вариант, не кроваво-революционный?

— А я не вижу революционного варианта. Кровавая революция может быть на каких-то националистических настроениях, это очень возможно. Но вокруг чего она может сложиться? Что может вывести народ на кровавую революцию? Когда борьба с коррупцией вызывала кровавый переворот? Революционная ситуация заключается в том, что люди не могут жить в тех условиях, в которых они хотят. На сегодняшний день люди в Российской Федерации могут жить только в тех условиях, которые есть: в условиях постоянной лжи и двусмысленности, имперской идеи, которая подпитывает огромное количество населения. Им это нужно.

Разгоните этот режим, вместе с ним уйдет колоссальное количество иллюзий. Я, объективно говоря, не вижу причин для таких революционных перемен.

Россия — страна определенной культурной исторической традиции. Даже если посмотреть на то, что происходило в Восточной Европе в последние 30 лет — нигде революций кровавых не было. Единственная произошла в Румынии, когда убили Чаушеску, но, по большому счету, это был тот же случай, что и в Киеве, где собрался Майдан и начали расстреливать людей. Но власть на сегодняшний день в России вполне понятлива, чтобы не допустить такого развития событий, а если это случится — будет более решительной и задавит этот процесс. Проблема заключается в том, что пассионарии, которые могли бы провести такую революцию, уезжают из России десятками тысяч в год. Когда я был на Болотной в 2012 году, я познакомился там приблизительно с 20 новыми друзьями. Из них 13 сегодня в России не живут. При таком масштабе оттока активных сил и притока, извините, товарищей из Киргизии, которые получают за тысячу долларов паспорт и будут молиться на Владимира Владимировича до конца своих дней, я не вижу оснований считать, что здесь есть революционная ситуация. Будь Россия с закрытыми границами, как Советский Союз, этот режим давно бы не существовал, его бы снесли, как в 80-е годы. То, что она открытая — это великое для Путина благо. То есть у него есть два ноу-хау: открытые границы и возможность договориться на индивидуальном уровне с кем угодно и о чем угодно.

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=592AAE530813C

28-05-2017 (14:17)
v3__ANnH_hk
https://youtu.be/v3__ANnH_hk
В современном мире люди гораздо важнее территорий

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10708517.shtml
06.06.2017, 08:21
О том, почему в России так не любят «цветные революции»
https://img.gazeta.ru/files3/161/10512161/ukr-pic410-410x230-29594.jpg
Кадр из фильма «Украина в огне» (2016). Режиссер Оливер Стоун Another Way Productions

Вот уже много лет — по крайней мере, с зимы 2004–2005 годов, когда массы людей в Киеве впервые вышли на майдан Незалежности — отечественная политическая элита ведет отсчет прецедентов «смены режимов», проводимых «империалистами» из США и НАТО.

Соединенные Штаты, разумеется, выглядят для российских политиков исчадием ада — и нужно признать, что история американских вмешательств в дела самых разных стран действительно не может не впечатлять.

Даже если не говорить о случаях прямых военных операций по свержению неугодных правительств (а только в Латинской Америке до конца Второй мировой войны их было предпринято около двадцати, да и позже они продолжались, пусть и не с той интенсивностью — от Гренады в 1983 году до Ирака в 2003-м), США практически постоянно участвовали в приготовлении переворотов в разных уголках мира.

Сирия в 1949 году и Иран в 1953-м, Гватемала в 1954-м и Индонезия в 1957-м, Конго в 1960-м и Доминикана в 1961-м, Боливия в 1964-м и 1971-м и Чили в 1973-м — список этот далеко не полон.

При этом, готовы мы признать данный факт или нет, Советский Союз, хотя и был долгие годы второй глобальной сверхдержавой, в общем-то не мог похвастаться ничем подобным. Политика поддержки режимов, выбиравших в 1960-е и 1970-е годы ориентацию на построение «социализма», проводилась Москвой вполне осознанно, но ни один режим такого рода не был реально создан советскими усилиями. Революции, восстания и гражданские войны на Кубе и в Никарагуа, в Эфиопии и Анголе, перевороты в Ливии и Египте — все эти события произошли без советского участия, а большинство стали неожиданными для Кремля.

Конечно, там, где СССР чувствовал себя столь же вольготно, как США в Латинской Америке, преград для вмешательства не существовало, и подтверждениями тому стали Венгрия в 1956 году и Чехословакия в 1968-м. Однако, повторю, на более отдаленной периферии преимущество оставалось за Западом.

Удержав чуть ли не ценой глобальной войны Кубу в 1960-е, СССР «вчистую» проиграл Конго в 1960-м и Чили в 1973-м.

Несколько позже случилась эпопея, которая, казалось, способна была многое изменить. Соединенные Штаты вмешались в конфликт, где Советский Союз прямо поддерживал Демократическую Республику Вьетнам — и после более чем десятилетней войны коммунистические силы победили. Однако всего через три с половиной года СССР совершил ту же ошибку, что и американцы, свергнув режим Амина и втянувшись в гражданскую войну в Афганистане, в которой США стали активно поддерживать противостоящих «шурави» моджахедов. Итог этой войны всем хорошо известен.

Окончание ХХ века стало временем отказа большинства ведущих стран от прямого вмешательства в дела других государств и подрыва их суверенитета в том же ключе, как это происходило во Вьетнаме или Афганистане.

Вторжения — как оба раза в отношении Ирака — осуществлялись многосторонними силами при наличии повода, так или иначе определявшегося резолюциями международных организаций. И именно по мере того, как ведущие игроки стали отходить от прямого применения силы, «мягкая сила» стала основным рычагом политических перемен.

Сегодня процессы, происходившие на протяжении последних пятнадцати лет во многих странах мира, именуются «цветными революциями», или ускоренной демократизацией. Иногда они случались на фоне столкновения прозападных и традиционалистских сил, а иногда стихийно разгорались в странах, где диктатуры становились совершенно нетерпимыми.

Однако все эти случаи объединяло одно: они заставали Россию врасплох.

И потому во все большей мере злили ее руководство и рассматривались как враждебные по отношению к нашей стране. Между тем если мы и должны кого-то винить в этом, то только самих себя.

В конце 1999 года только самый недалекий политик мог сомневаться в том, что режим Милошевича себя изжил и у президента Югославии нет политического будущего. Россия была столь же популярна в этой стране, как и прежде; российские войска за несколько месяцев до событий совершили рискованный бросок из Боснии в Косово, заняв аэропорт Приштины.

Самым логичным в этой ситуации было бы начать налаживать связи внутри югославской оппозиции, с тем чтобы сохранить свое влияние в регионе после неизбежных перемен.

Однако ничего подобного предпринято не было: Милошевич закончил дни в Гааге, Приштина стала столицей независимого Косово, и даже Черногория ушла от Сербии в НАТО, став перед этим несостоявшейся жертвой гротескного пророссийского мятежа.

В конце 2003 года также немногие могли предполагать, что у коррумпированного режима Шеварднадзе есть хоть какие-то шансы продолжать удерживать власть в Грузии. Все ведущие политики страны — Бурджанадзе, Саакашвили и Жвания — выступали его оппонентами. Массовые выступления после фальсифицированных выборов привели к власти новые силы. И хотя Саакашвили вовсе не был изначально антироссийским политиком, упорное отторжение Москвой молодого руководства сделало свое дело.

Затем Кремль активно поддерживал Абашидзе в Аджарии и приютил его после восстановления грузинского суверенитета над Батуми.

На следующий год все повторилось на Украине, где будущий президент Ющенко вовсе не был — что я могу засвидетельствовать лично — антироссийским политиком.

Однако Россия сделала все, чтобы поддержать «преемника» Кучмы Януковича, — и жестоко промахнулась.

А потом еще раз наступила на те же «грабли» в 2014-м. В промежутках мы попадали в неприятные ситуации в Молдове, предоставляли убежище беглому президенту Киргизии Акаеву, ну и много чего еще случилось за эти годы.

Все эти случаи объединяет одно очевидное обстоятельство. Россия всегда и во всех ситуациях поддерживала только действующую власть — даже тогда, когда она вовсе не обязательно была пророссийской или обходилась нам недопустимо дорого.

Почему в 2004-м не стать было на сторону Ющенко и установить тесные связи с новой, более демократической Украиной? Чего мы боялись? Что если бы будем уважать волю украинского народа, этот народ не будет уважать нас?

Почему Россия никогда не пыталась «выращивать» талантливых оппозиционных политиков, которые могли бы претендовать на победу на демократических выборах, но были бы при этом пророссийскими?

Почему мы всегда вкладываем деньги и усилия только в тех, кто сейчас находится у власти, — даже если эти люди помыкают нами и совершенно не гарантированно являются пророссийскими?

Сегодня, после нескольких бурных лет, на постсоветском пространстве относительно спокойно. Но в конце этого года пройдут выборы президента в Киргизии, которые могут принести сюрпризы. В 2018 году должна избрать нового президента Армения, где Саргсян талантливо изменил конституцию, чтобы пересесть в становящееся более важным, чем президентское, кресло премьера — и тут неожиданности еще более вероятны, учитывая активные протесты, уже несколько раз прокатывавшиеся по стране.

В Казахстане никто не может прогнозировать, что случится после ухода Назарбаева, — но с высокой степенью уверенности можно утверждать, что пророссийских политиков в республике нет вообще.

Даже в Белоруссии, «инвестируя» десяток миллиардов долларов ежегодно в поддержание личной власти Лукашенко, мы не слишком-то контролируем ситуацию.

На мой взгляд, Россия упускает — или, скорее всего, уже упустила — шанс активного влияния на происходящее в постсоветских государствах.

Шанс, который открывался вместе с динамичной политикой, с постоянной игрой «на два фронта»: и на действующую власть, и на выращенную оппозицию, которой эту власть всегда можно было бы легитимно заменить, если она в тот или иной момент перестает соответствовать нашим интересам. В любом случае, страна, в которой в постоянной борьбе сменяют друг друга две, пусть и в разной степени пророссийские силы, гораздо более предсказуема, чем диктатура, вождь которой высасывает из Москвы деньги под предлогом того, что альтернативы ему нет.

Сегодня умение влиять на политику государств сателлитов является столь же несомненным признаком великой державы, как и наличие ядерного оружия, — только намного более функциональным.

Однако Россия не перестает клеймить подобное влияние как вмешательство и посягательство на суверенитет.

На мой взгляд, причина такого нашего «консерватизма» до банальности понятна. За ней не стоит ничего принципиального. Просто способность Запада менять режимы в ходе относительно мирных народных выступлений так уязвляет нас потому, что в Кремле понимают: у нас самих кишка тонка повторить подобные эксперименты. Нет ни куража, ни ума, ни осмотрительности, чтобы «провернуть» что-либо похожее. И потому что ничего этого у нас нет, российские ребята гибнут в Сирии, защищая тамошнего диктатора, а пенсии российских стариков идут на субсидирование махинатора, который, похоже, действительно возомнил, что он сделает своим преемником сыночка-тинейджера.

Мы не любим «цветные революции» по одной простой причине: мы просто не умеем их готовить. Умели бы — не пришлось бы «с грустью констатировать», что бедную Россию вытесняют то из одной «исконно дружественной» ей страны, то из другой…

[Владислав Иноземцев]

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2012930-echo/
12:40 , 05 июля 2017

АВТОР
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Илья Пономарев опубликовал пост, очень похожий на тот, который, признаюсь, я хотел разместить в сети несколько последних недель.
Сегодня, пожалуй, никто не может пройти мимо феномена Алексея Навального, и я всё чаще сталкиваюсь с критикой в его адрес со стороны уважаемых мною людей – того же Ильи, Андрея Мовчана, Карины Орловой, Андрея Илларионова и многих других.

Я не могу присоединиться к некоторой части их замечаний в адрес г-на Навального: я не политик и не гражданский активист, и не могу оценивать его поведение по отношению к коллегам по оппозиционному лагерю, которое часто ставят ему в упрёк.
Однако я не могу не согласиться с тем, что как направление, в котором зовёт нас Алексей, так и образ будущего, который он рисует своими словами и действиями, не кажется слишком уж привлекательным.

Попытаюсь пояснить свои слова всего лишь двумя аргументами.

С одной стороны, я вижу как Алексей – демонстрируя выдающиеся качества политика-популиста, сегодня столь востребованные – становится по сути единственной фигурой, позиционирующей себя как «оппонент №1» Владимира Путина.
Однако я убежден, во-первых, в том, что при ставке на харизматичность и лозунговость ни у кого нет шансов победить нынешнего президента – самого опытного и умелого демагога, которого знала Россия за последнее столетие; во-вторых, в том, что создавая условия для противостояния двух «мачо», Алексей во многом задаёт новую парадигму российской политики, в которой умеренным и рациональным лидерам не остаётся места, а борьба за избирателя ведётся на сугубо эмоциональном уровне; в-третьих, в случае практически нереального успеха г-на Навального мы получим такого же лидера, как и в 1999 г.: не опирающегося на известную обществу команду индивидуалиста, единственным лозунгом которого является пусть и не «равноудалённость олигархов», а борьба с коррупцией (что во многом то же самое).

Я не могу переубедить никого, что уверен, что нашёл своё новое «наше всё»; у меня нет никаких претензий к Алексею, но я просто не могу назвать его политиком своей мечты.
Я, наверное, крайне несовременен, но таковым для меня остаётся скорее мягкий политик с глубокой приверженностью демократии и европейским ценностям – человек типа Михаила Горбачёва или Вацлава Гавела.

С другой стороны, учитывая современное состояние российского общества, поддержка Алексея кажется мне контрпродуктивной.
Силы, стремящиеся к переменам, остаются в маргинальном меньшинстве (тут я не могу согласиться с Ильёй, мечтающим о том, что «котёл вот-вот взорвётся» — про такой сценарий я слышу каждый месяц как минимум уже десять лет). Для формирования критической массы проблем потребуется не менее десяти (если не больше) лет. Это время гораздо правильнее было бы потратить на формирование широкого круга диссидентов, объединённых стремлением служить стране после смены режима и готовых бороться за претворение своего видения будущего страны в жизнь.
В начале 1990-х в России были такие люди – та же Межрегиональная депутатская группа и её союзники, которые так или иначе выдвинули Бориса Ельцина, но не совладали с его харизмой, и в результате мы получили войну в Чечне, расстрел Белого дома, прекрасно продуманную приватизацию, и, как финал, Владимира Путина.

Сегодня у Алексея Навального нет даже такой группы поддержки, которая была бы известна чем-либо, кроме статуса его «фанатов».
Я не верю в то, что повторение фарса 2020-х будет достойным следствием трагедии 1990-х. Гражданское общество в стране ни тогда, ни сейчас не готово привлечь своих кумиров к ответу, если они начинают скатываться к авторитаризму – поэтому никакого контроля за сильным лидером нет и не будет.

Кроме того, что достойно отдельного абзаца, у меня есть полная уверенность в том, что Алексею Навальному не стать президентом ни в 2018-м, ни в 2024-м году.
Поддерживая его, сторонники нынешнего лидера будут раз за разом девальвировать протест, оттягивая активистов от альтернативных лидеров и кампаний более низкого уровня. Когда через десять лет Алексей перестанет быть «подающим надежды», окажется, что среда недовольных «зачищена» приблизительно так же, как сегодня «зачищена» российская политическая элита.

Еще раз хочу отметить: я не призываю кого-либо отказываться от поддержки г-на Навального.
Очарованность проходит тяжело и, если проходит, оставляет в душе опустошение. Я просто поясняю свою позицию, которая стала для меня самого более понятной по размышлению над мнениями моих друзей и коллег, озвученными в последнее время.

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/newspaper/2017/07/11/596367469a7947faa6a2b604
Газета № 120 (2617) (1107) Политика, 10 июл, 18:27 35 332

Шесть лет назад «многополярность» оппозиции подталкивала власть к уступкам. Сегодня же протест монополизирован, и шанс добиться уступок минимален В последнее время многие эксперты стремятся осмыслить отличия двух волн протеста: нынешней и той, что поднялась немногим более пяти лет назад — «летней» и «зимней». Я хотел бы остановиться на их фундаментальном различии, которое определяет и все остальные, менее значимые, особенности.

Протест надежды

События 2011 года были «протестом надежды» — возмущением, возникающим в условиях, когда позитивные тренды резко заменяются противоположными. Это возмущение имеет политическую природу, четко осознаваемые причину и объект и почти не зависит от экономической конъюнктуры. В России в 2011 году экономический рост составил 4,3%. Средние зарплаты в стране достигли рекордных $800 в месяц, если пересчитывать по текущему рыночному курсу. Шла «перезагрузка» отношений с Западом. На этом фоне решение Владимира Путина вновь стать президентом и явные нарушения на думских выборах вывели на улицы тысячи людей и лидеров всех оппозиционных сил. Лозунги были ясны: власть здесь — «мы», не хотим больше Путина, все несогласные едины. Появились новые символы (белая лента), новые структуры, новые смыслы.

Подобные протесты не уникальны. Таким, например, был первый Майдан. Экономический рост на Украине в 2004 году составил 12,1%, но подтасовки на выборах привели к «оранжевой революции», остановить которую оказалось невозможно. Десять лет спустя, в 2013 году, зарплата в стране выросла на 20% за год, достигнув рекордных $440 в месяц, но отказ от перспектив евроинтеграции (пусть и иллюзорных) вывел на улицы сотни тысяч и закончился «революцией достоинства». Когда у людей возникает мечта и кажется, что она может сбыться, но что-то встает на пути, протестные движения могут быть очень эффективными.

Протест отчаяния

Возмущение 2017 года выглядит на этом фоне «протестом отчаяния»: шансов на смену направления движения нет, нет и широких сил, которые могли бы хотеть этой смены. Людям дали символический Крым ценой экономического кризиса. Два года продолжается спад, зарплата опустилась до $600 в месяц, отношения с Западом до предела напряжены, общество бредит войной, чуть более чем полгода назад граждане голосовали на парламентских выборах за «партию власти» с небывалым единодушием. И тут оппозиция зовет народ бороться с коррупцией. Месседж выглядит подобострастным: мы понимаем, что вы тут навсегда, можете и дальше воевать в Сирии и в Донбассе, только угомоните коррупционера Медведева и приструните Чайку. Такие протесты тоже возникали много где и довольно часто, и власти традиционно «решали вопрос» демагогией и деньгами. Достаточно посмотреть на волну, чуть было не поднявшуюся в Москве в связи с «реновацией»: ряда уступок, пока лишь продекларированных, оказалось достаточно, чтобы она сошла на нет.

«Протесты отчаяния» могут оказаться очень эффективными в обществах с выстроенными горизонтальными структурами: партиями, профсоюзами, широкими общественными движениями. В этом случае присутствуют инструменты давления на власть по экономическим, в целом-то, вопросам. В обществах деструктурированных, где уровень солидарности очень низок, шансов на это почти нет.

Однако помимо главного отличия нынешнего протеста от протеста 2011 года есть еще и масса других.

Монополизация протеста

Первое касается организации протестов. Выступления осенью 2011–2012 годов, по сути, только «структурировались» лидерами оппозиции, тогда как движение самоорганизовывалось. Сцена на тех митингах была заполнена лидерами, чье появление внушало надежду на объединение. В митингах участвовали депутаты Госдумы, лидеры официальных партий, десятки деятелей культуры и даже миллиардер Михаил Прохоров.

Сегодня протестное движение во многом стало результатом деятельности Алексея Навального и его соратников. По сути, это театр одного актера — и так его воспринимает большинство участников прежних протестов. Этот тренд указывает на малые шансы протестантов быть услышанными. Во время любой из «цветных революций» непримиримые противники забывали о разногласиях — достаточно посмотреть на то, кто шел во главе колонн по проспекту Руставели в 2003 году, кто стоял на Майдане в 2004 и 2014-м и кто был на сценах митингов на Болотной и Сахарова. Сегодня в протестном движении возобладали другие принципы. Во-первых, упор на простой лозунг, а не на программу действий. Во-вторых, ставка на харизму и вождизм, сопоставимые с харизмой и вождизмом действующего президента. В-третьих, готовность на компромиссы (в контексте тех же Крыма и Украины) ради популярности. Не буду оценивать эффективность этой тактики, но ее отличие от прежней не вызывает сомнений.

Состав участников

Второе. Практически все отмечают неожиданно активное участие молодежи и подростков в недавних протестных акциях. На мой взгляд, это легко объяснить, если исходить из их экономической природы. Кризис довольно сильно ударил по благосостоянию людей, и многие сегодня вынуждены экономить, отказывая себе в том, что еще недавно было привычным. Обсуждения новых жизненных стратегий, которые происходят в семьях, резонируют в сознании молодежи, тесно связанной социальными сетями. При этом подростки не имеют «сдержек», какие есть у взрослых: они не могут потерять работу, не боятся спецслужб, наконец, они не жили в 1990-е, с которыми старшее поколение может сравнивать нынешний уровень жизни, находя его приемлемым.

Озабоченность современных участников протеста — это беспокойство о том, найдется ли им место в жизни. Озабоченность протестантов 2011 года скорее сводилась к тому, не потеряют ли они уже достигнутое. Выступавшие 5–6 лет назад видели свободу, которой их лишали, нынешние с ней даже не знакомы. Это означает, что глубина мотивации сторонников Навального ниже, несмотря на кажущуюся бóльшую революционность, чем у участников протестной волны 2011 года. Поэтому углубления и расширения нынешнего движения я бы не ждал.

Лайки вместо действий

Третье имеет отношение к медиа и социальным сетям. Чтобы стать значимым фактором общественной жизни, альтернативные движения должны приковать к себе внимание элит и среднего класса. Практически всегда это достигалось через телевидение, радио и прессу — тем самым события обретали подчеркнутую значимость. Это было во всех успешных протестных революциях и даже в 2011 году. Сегодня новые оппозиционеры сделали ставку на интернет, YouTube, информационные каналы, посты и ролики. Но здесь, как мне кажется, кроется значительная опасность. Полагая, что профессия журналиста и авторитет прессы уже в прошлом, «новые протестующие» порождают феномен отождествления восприятия информации и самого действия. Когда вы читаете о миллионном митинге — это одно, когда разговор вождя с камерой воспроизводится на экране вашего планшета — это совсем иное. Монолог компьютера заменяет солидарность, лайки и посты — действия. Интернет-активность подменяет как сам реальный протест, так и то интеллектуальное наполнение, которое должно у него быть.

Реакция «верхов»

Четвертое обстоятельство. В 2011 году власти выглядели растерянными, внутри самой правящей элиты существовал заметный раскол, участниками протестов были многие «системные» политики. Митинги были разрешены, серьезных эксцессов вплоть до 6 мая 2012 года практически не отмечалось. Сейчас кремлевский круг сплочен, никакого «противостояния» между «либералами» и «силовиками» нет. Власть подготовилась к столкновению с народом, и задержания на каждом митинге по тысяче человек — уже не сенсация. Нет сомнения в том, что протесты будут продолжаться еще некоторое время, но мне не кажется, что Навальный является тем «тараном», который пробивает кремлевские стены. Напротив, «многополярность» оппозиции 2011 года заставляла Кремль лавировать, новая же ситуация практически это исключает. Когда оппозиция сведена к одному человеку, шанс на уступки минимален. Именно поэтому осенью и зимой 2011 года произошла либерализация избирательного законодательства, а сегодня мы видим лишь ужесточение норм и правил, которым не видно конца.

Последствия поражения

Как я уже сказал, «протест надежды» и «протест отчаяния» отличаются тем, что первый может привести протестующих к победе, а второй — нет. Однако последствия поражения и в первом, и во втором случаях схожи: недовольная часть общества деморализуется и ищет индивидуальные стратегии выхода. Их, если учитывать свободную от табу сферу частной жизни и все еще открытые границы, власть запрещать не собирается. Поэтому я рискну предположить, что дальнейшая российская история окажется чреватой не скорой революцией, сколько постепенной деградацией власти. Сегодня бороться с коррупцией, как предлагает Навальный, или оптимизировать госаппарат, за что выступает Кудрин, — лишь продлевать этот процесс. Гораздо правильнее смотреть за горизонт путинской эпохи, в середину 2020-х, осмысливая концептуальные черты новой России. И в этом лидеры протестов 2011 года могут быть куда более полезны, чем предводители протестов 2017-го.

Автор директор Центра исследований постиндустриального общества
Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Владислав Иноземцев]

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2019852-echo/
08:19 , 17 июля 2017
автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

На прошлой неделе страстный радетель народных интересов, сенатор Алексей Александров не смог сдержать своего возмущения недовольством некоторых россиян стремительным (в два раза) ростом зарплат депутатов Красноярского краевого законодательного собрания.
Сенатор заявил, что депутаты должны зарабатывать «гораздо больше», чем врачи и учителя, потому что работа у них «ответственная».

Мне сложно судить о моральном облике человека, который полагает, что, например, труд врача не предполагает такой ответственности, как труд депутата.
Оперировать на сердце или отмерять нужную долю лекарства, видимо, гораздо менее важно, чем нажимать на кнопки за отсутствующих по ещё более важным причинам коллег. Однако хотелось бы обратить внимание не на этическую, а на фактологическую сторону вопроса.

Вряд ли кто-то возразит против того, что самое хорошее образование и медицинское обслуживание сегодня практикуется в Соединённых Штатах.
Наверное, потому что ответственные парламентарии принимают там ответственные решения, коль скоро, как сообщил нам господин Александров, «именно от результатов его (депутата) работы зависит положение врача, учителя, а также больного и школьника».
Так вот: член Палаты представителей получает сейчас $174,000 в год (ставка эта не меняется почти 10 лет). Согласно отчету о зарплатах врачей (Physician Compensation Report) за 2014 год оказывается, что подобных нищебродов в американском медицинском сообществе нет вообще: семейный врач получает в среднем $176,000, врач скорой помощи – $281,000, анестезиолог – $338,000, ортопед – $413,000. Мне кажется, можно не объяснять, почему в США производится 1,2 млн операций по замене суставов ежегодно, тогда как у нас – чуть больше 50 тыс.

Что касается учителей, тут дело обстоит хуже: в обычной государственной средней школе зарплата учителя составляет около $49,000 в год.
При этом стоит заметить, что с учётом всех обычных вычетов получающий такую зарплату отдаёт в виде подоходного налога около $3,500 ежегодно, тогда как с дохода конгрессмена налог составит около $44,000. Разница — около 2,5 раз, а если взять среднюю от зарплаты врача и учителя – то чуть более 35%. Учитывая, что средняя зарплата учителя в России составляет 32 тысячи рублей, зарплата депутата Государственной Думы не должна превышать 80 тысяч (а составляет она сейчас… 800 тыс., т.е. в десять раз больше «справедливого» значения.

При этом господин сенатор обмолвился о том, что депутаты не могут обходиться без машин и офисов.
Относительно последнего нельзя не согласиться, но вот остальное – большой вопрос. В той же Америке конгрессменам никто машин не покупает (про водителей я и не говорю). Считается, что слуги народа способны, получая по $10,000 чистыми в месяц, купить себе «тачку». Равно как и снять или купить в ипотеку квартиру или дом в Вашингтоне или окрестностях. Почему в России невозможно представить себе такую же жизнь, мне сказать сложно. Может быть, депутаты пояснят, почему они (с учётом «неденежного довольствия») назначили себе самые высокие зарплаты в мире?

Однако есть ещё одна сторона вопроса.
Если в тех же Соединённых Штатах, в Великобритании или в Германии подавляющее большинство депутатов избираются в парламент, будучи до этого местными депутатами, занимая должности в исполнительных органах власти на уровне штатов, земель, и городов, или работая юристами и сотрудниками некоммерческих организаций. В Бундестаге нет ни одного парламентария, который бы работал в бизнес-структурах хотя бы за семь лет до избрания. У нас же не менее половины народных избранников занимались и занимаются предпринимательством и вовсе не бедствуют. Самый большой доход депутата Госдумы превысил в прошлом году $10 млн, а самого богатого регионального парламентария, заседающего в городском совете Улан-Удэ – почти… $42 млн. Только почему-то ни Бурятия, ни Россия в целом как-то не соответствуют по благосостоянию большинства своих граждан ни Аляске, ни Германии… Может, попробовать декоммерциализировать госслужбу, если уж повышение зарплат в ней сверх «международно признанных уровней» так ничего и не дало?..

[Владислав Иноземцев]

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2022698-echo/
12:42 , 21 июля 2017

автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

В общем, мы узнали, в дополнение к уже известному, что в Донбассе произошли «трагические события». Что Россия должна бы хотеть помочь «русскому миру», но вряд ли может это сделать, так как воевать с братским украинским народом, видите-ли, очень дорого: на своих пенсионеров денег не хватает. При этом санкции против России нужно отменить, на внешнюю политику особенно не отвлекаться, а бороться с коррупцией. Мне кажется, что последнее в конце 1980-х именовалось «борьбой с привилегиями», в начале 2000-х — «равноудалением олигархов», а сейчас вот появилось новое название (не слишком-то и оригинальное, при всём при том). Но, по-моему, никогда ещё такого вопиющего пренебрежения к другим цивилизованным нормам и столь фантастического братания с нерукопожатными людьми не было (и даже сложно было себе представить). В общем, Алексей Анатольевич пытается в который раз «оприходовать» тех лохов, которых в России всегда было с избытком, и которые, на мой взгляд, и есть источник российских проблем. Я желаю ему, как и Игорю Ивановичу, успехов в аккумулировании поддержки данной категории граждан, но просил бы сторонников обоих из числа моих друзей выйти, а от моей страницы отписаться. Заранее крайне признателен…

[Владислав Иноземцев]

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2027390-echo/
08:53 , 29 июля 2017
автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Недавно в ответ на какой-то из постов в Facebook один из друзей раскритиковал меня за мои позитивные оценки действий, которые были предприняты в последнее время Соединёнными Штатами и их союзниками в отношении России. При этом друг — отнюдь не сторонник всего происходящего в стране; он решительно выступает за борьбу с коррупцией, за прозрачность власти и за всё такое. Но главный его тезис был очень чётким: критиковать Путина приемлемо и нужно, а поддерживать антироссийские санкции — это предательство.

Собственно говоря, сейчас вся риторика российской политической элиты сводится к тому, что очередные ограничительные меры против России — это чересчур и вообще «невозможно бесконечно терпеть хамство в отношении нашей страны» (В.Путин). Действительно, санкции касаются «нашей страны», но есть одно существенное обстоятельство, отражённое радостно воспринятыми в своё время словами В.Володина о том, что Путин — это и есть Россия. Если понимать эти бессмертные слова буквально (а учитывая современную систему отечественной власти, как-то иначе их трактовать сложно), то любые санкции против Путина не могут не стать санкциями против России. И именно это и происходит сегодня.

Владимир Путин откровенно и чётко сказал, что он был инициатором отторжения Крыма от Украины. Его решения были в течение нескольких часов формально институционализированы карманным парламентом. Более того, они были поддержаны подавляющим большинством населения. Это стало исходным пунктом — фактически Россия приняла на себя коллективную ответственность за действия своего первого лица. Очень скоро не только у страны, но даже у «парламента» перестали спрашивать согласия на те или иные шаги — например, на участие войск в войне в Донбассе, результатом которой стали значительные потери среди мирных жителей, причём не только Украины. Чтобы освободиться от международной изоляции, власть начала авантюру в Сирии, которая не обеспечила желанного диалога. Когда он не получился, Кремль решился на вмешательство в избирательную кампанию в США, что переполнило чашу терпения в Вашингтоне. При этом если вспомнить недавнее прошлое, окажется, что только в России кандидат Трамп имел перед выборами подавляющее преимущество в симпатиях над кандидатом Клинтон. То есть и тут Россия действовала ровно так же, как Путин, подтверждая мудрость нынешнего председателя Государственной Думы.

Сегодня в России нет ничего независимого от Путина, что имело бы хоть какое-либо значение на международной арене. Российская армия — это Путин как её верховный главнокомандующий. Парламент — тоже понятно; как говорится в известном анекдоте, «мы все здесь Володины». «Газпром» — несомненно. Стоит ли сомневаться в том, что команда на дезинформационную войну в Европе и на кибератаки против Америки исходила с самого верха? Я так не думаю. И не Россия (а тем более — не русские) вызывают отторжение в Вашингтоне и Киеве, Брюсселе и Лондоне, а президент Российской Федерации и санкционированные им действия. И, честно говоря, они не могут вызывать никакого иного отношения.

Политика санкций потому порождает такое смешение чувств в российском обществе, что она возвращает всех нас в ситуацию столетней давности, во время, когда все пороки царизма (в настоящее время лакируемого прихлебателями режима) рисовались несущественными теми «патриотами», которые призывали сплотиться вокруг власти в империалистической войне. В то время, как известно, Владимир Ленин призвал революционный пролетариат «использовать затруднения своего правительства и своей буржуазии для их низвержения» (Ленин, В.И. «О поражении своего правительства в империалистской войне» [ПСС, т. 26, с. 290]) — и, на мой взгляд, тактически он был совершенно прав, так как без использования этих «затруднений» никакой успех революции был невозможен. Сегодня мы видим повторение пройденного: власть осознанно нагнетает новые «затруднения», подставляя страну под удар, и полагает, что опасности, грозящие стране, спишут все претензии к власти. Если её расчёт правилен, то противостояние с остальным миром будет усиливаться, а грабёж России чиновничеством — продолжаться. Если же в России появится понимание того, что она не идентична Путину, что будущее страны — не только в слепому подчинению воли правящей клики, но интеллектуалам всё же придётся перечитать знаменитый ленинский текст. И на это очень стоит потратить полчаса — там найдётся много такого, что заставит задуматься, в каком 17-м году мы живём…

[Владислав Иноземцев]

e20PHtk5rVM
https://youtu.be/e20PHtk5rVM

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59A3F485B1E9B
28-08-2017 (13:58)
http://www.kasparov.ru/content/materials/201407/53B64DF625BF2.jpg
Назначенные в Общественную палату смогут входить в Думу так же просто, как и назначившие их

! Орфография и стилистика автора сохранены

Впечаляющая новость, конечно! Самый демократичный в мире, самый открытый для своих избирателей парламент сегодня решил ввести для членов т.н. Общественной палаты (ну, в общем, одного из отделений Администрации президента) упрощённый порядок доступа в здание на Охотном ряду. То есть теперь назначенные администрацией в Общественную палату граждане смогут входить в Думу так же просто, как и те, кто их назначил.

За них можно только порадоваться - не в пример остальным гражданам России. Если предполагать, что именно граждане избрали своих депутатов, то я вообще не вижу причин и даже поводов для того, чтобы им ограничивали общение со своими избранниками.

В США, например, любой человек может совершенно свободно войти в Конгресс, а также во все административные здания, где находятся кабинеты сенаторов и членов нижней палаты. Вас попросят только пройти досмотр на металлодетекторе - и идите куда хотите, требовать паспорта никто не будет, если, конечно, вы не ведете себя неадекватно (в Пентагоне всё намного сложнее - там не обойтись без предъявления документа с фотографией, где бы они ни был выдан, и получения бейджа, но о заветном русском propusk'е и тут не заходит речи).

Почему у нас не так? Мне кажется, ответ на этот вопрос очевиден, и он не имеет ничего общего с безопасностью или созданием оптимальных условий для работы депутатов.

Просто гражданам позволяют беспрепятственно посещать своих представителей там, где они их избирают. К России это, судя по всему, не относится - что признают сейчас и сами наши думцы. Их избиратели и так свободно их навещают.

Все они - никакие не представители народа, а работники "властной вертикали". Все они - володины. И совершенно этого не стесняются, раз принимают таки решения...

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10898948.shtml
21.09.2017, 08:06
О том, где государство будет искать деньги в новом году
https://img.gazeta.ru/files3/649/10189649/Zal-ozhidaniya-pic410-410x230-3167.jpg
Владимир Любаров, «Зал ожидания», 1998 lubarov.ru

Только 46,7% работающих россиян представляют цели и смысл экономической политики, которая проводится государством, сообщают социологи Центра социально-политического мониторинга ИОН РАНХиГС. По другим опросам, 80% россиян оценивают состояние экономики как среднее или ниже среднего. Суммируя опросы, напрашивается вывод, что люди если не головным, то спинным мозгом чуют: им придется нелегко. И интуиция их не обманывает...

В начале недели в прессу просочились сведения о том, что власти задумались о дополнительных сборах, которые позволят профинансировать инфраструктурные проекты в Крыму и Калининградской области. Учитывая, что предполагается реконструировать и достроить крупные дороги, отчасти логично, что расходы решено компенсировать за счет роста акцизов на бензин (на 50 коп./литр с 1 января 2018 года и еще на 50 коп./литр с 1 июля).

Принимая во внимание необходимость строительства оптоволоконной линии по дну Балтийского моря из Питера в Калининградскую область (договариваться с Литвой о ее проведении в Кремле, видимо, считают ниже собственного достоинства), столь же логичным является предложение собрать средства с абонентов сотовой связи за счет повышения отчислений в т.н. «резерв универсального обслуживания», куда сейчас операторы направляют 1,2% выручки, а могли бы и больше.

Правда, для этого потребовалось бы учреждать новый сбор, что, видимо, в условиях нашей бюрократизации слишком сложно.

Чем обусловлен именно такой выбор источников поступлений? На мой взгляд, целым рядом обстоятельств.

Во-первых, цена на бензин так или иначе уплачивается каждым россиянином: если даже у него нет автомобиля, издержки все равно включатся в стоимость транспортных услуг, которые в той или иной мере присутствуют в цене реализации любого товара или услуги.

Сотовой связью пользуются все без исключения граждане, разве что не дети ясельного возраста.

Мысль о том, что платить должны все, в принципе соответствует главному замыслу властей: изобразить новые платежи как своего рода всероссийский «налог солидарности» для развития отдаленных территорий.

Во-вторых, оба вида сборов хороши (прошу простить за тавтологию) простотой собираемости и тем, что их, по сути, будут рассчитывать и вносить в бюджет сами компании-производители нефтепродуктов или сотовые операторы. Государство очевидно не хочет связываться ни с базовыми отраслями промышленности, которые сейчас показывают не слишком хорошие финансовые результаты; ни с госкомпаниями, которым обычно удается успешно отражать «излишние» притязания.

В данном же случае все лежит на поверхности: обложить дополнительными платежами предполагается отрасли, де факто действующие в самых конкурентных средах из всех, которые имеют место в российской экономике. И это тоже понятно –

бюджет на следующий год верстается «здесь и сейчас», время уходит, и возможностей для изобретения сложных схем уже не осталось.

В-третьих, впечатляет и размер суммы – необходимо найти 165 млрд руб. (1% всех расходов бюджета), и я подозреваю, что менее «противоречивых» источников средств попросту нет. Даже повышение акцизов (между прочим, противоречащее Налоговому кодексу, допускающему их повышение только на уровень инфляции, но в итоге получится в три раза выше) даст, по словам Антона Силуанова, всего 40 млрд руб., а сборы с сотовиков – не более 10 млрд.

Поэтому, мне кажется, процесс вряд ли ограничится только этими двумя новациями; будут попытки найти дополнительные доходы и иным образом – либо же рост ставок окажется в итоге существенно выше ожидаемого.

В-четвертых, оба направления сбора средств предполагают «отсылку» к любимому в узких кругах европейскому опыту. Сегодня бензин почти нигде у наших соседей не стоит так дешево, как в России (от 58 руб./литр на Украине и 77 руб./литр в Литве до 96 руб./литр в Финляндии), и всегда можно сказать, что ни Америка, ни даже Азербайджан (где цены совпадают с российскими), нам не указ.

В еще большей степени этот довод относится к мобильной связи, которая в России в разы дешевле, чем в любой европейской стране. Таким образом, правительство всегда сможет сказать, что речь идет всего лишь о небольшой ценовой корректировке, а никак не о «наступлении на права граждан» в наиболее чувствительных сегментах потребительского рынка.

В общем и целом следует признать, что «точка входа» в карман россиян определена достаточно профессионально.

Чем обусловлен объявленный выбор направлений расходования? Мне кажется, также довольно очевидными факторами.

Правительство дает чёткую отсылку к новому, «геополитическому», времени — мало кто из комментаторов отметил, что речь в решении правительства идет не только о Крыме и Калининградской области, но и о Дальнем Востоке.

Совершенно понятно, почему без новых дорог или оптоволокна могут обойтись в Омске или Воронеже: все силы сегодня должны быть сконцентрированы на наших форпостах, обращенных к враждебному миру – на Тихом океане, на Черном море или на Балтике.

И неважно, что разместить флоты в Крыму и Калининграде – значит идеально заблокировать их выход в открытый океан в случае крупного военного конфликта с НАТО; о таких вещах налогоплательщикам думать не положено.

Как и о том, например, что многие проблемы той же Калининградской области создали сами российские власти. Может, перед тем как прокладывать оптоволоконный кабель, стоило хотя бы отменить двойное таможенное оформление грузов, отправляемых по тому же маршруту между Питером и Калининградом, которое сегодня проводится даже в случае, если судно не заходит ни в один иностранный порт?

И можно быть уверенным в том, что если подобные планы анонсируются за полгода до президентских выборов, это указывает на общий тренд, который будет характеризовать действия нового (старого) правительства и после 2018 года.

Особенность российской экономики – и в данном случае она подчеркнута как нельзя лучше – состоит в том, что государство патологически не считает «настоящим» богатством то, чем располагают его граждане. Оно не хочет стимулировать их инициативу и пытаться «раскрутить» на инвестиции и предпринимательство (в любом другом случае, по крайней мере, канализацию в Симферополе можно реконструировать на коммерческой основе, так как за жилищно-коммунальные услуги народ исправно платит, и за несколько лет вложения окупились бы).

Власть не хочет ни концессий, ни льготных условий для бизнеса, ни соглашений о разделе продукции – она желает только собирать деньги в казну (от нефтяной сверхприбыли, импортных пошлин, или просто «потому что хочется мне кушать»), и тратить их либо на себя, либо на проекты, в которых смогут поучаствовать её «доверенные лица».

Не нужно было быть слишком уж проницательным, чтобы заметить такую склонность и пять, и десять лет тому назад – просто сегодня в верхах в полной мере осознали, что никакого (даже экономического) сопротивления народ оказывать не собирается. И стали действовать так, как раньше все же побаивались.

Долгое время политологи (как «придворные», так и независимые) говорили о некоем «общественном консенсусе», заключавшемся в сделке по «размену» политической пассивности населения на повышение уровня его благосостояния. Сегодня всё отчетливее видно, что никакой такой «сделки» власть в виду никогда и не имела. Речь изначально шла о том, что она укрепляла позиции в управлении национальным достоянием, получая в своё распоряжение всё большие средства и расширяя присутствие во всех сегментах экономики.

Все, что доставалось населению, было тем, что власти не успевали «переварить» сами, но никак не более.

Часть неожиданно свалившихся на Кремль «излишков» направлялась в Резерный фонд, а часть трансформировалась в растущие зарплаты, пенсии и пособия просто потому, что не повышать их при тех темпах роста, которые наблюдались в 2000-е годы, было бы просто странно. Однако это была скорее такая типично русская «широта души», а вовсе не обязывающий контракт между властью и обществом.

Когда в 2008-2009 годах появились первые сомнения в том, что процветание пришло навсегда, правительство стало тратить резервные фонды, но всё же продолжило и индексирование пенсий, и повышение зарплат. Но как только в 2014-2016 годах стало ясно, что резервы исчерпаемы, а ухудшению внешних условий функционирования отечественной экономики не видно конца, то «молодецкая удаль» поутихла. А отношение к народу вернулось к тому, каким оно всегда было на Руси: в праздник можно налить подданным водки, но в целом-то они должны работать, платить оброк и не бунтовать.

Наивным людям могло показаться, что страна движется в правильном направлении, и жить будет становиться только лучше. Однако сейчас наша история 2000-х и даже начала 2010-х годов напоминает историю стада, которое перегоняют по тучным лугам какого-нибудь Горного Алтая в загон, где баранов и овец ждут заготовители шерсти с их импортными машинками для стрижки.

Особо стоит отметить, что пастухи были и остаются людьми гуманными: с завидной периодичностью они пересчитывают стадо по головам и проводят опросы относительно того, хочет ли оно продолжать свой путь – и стадо неизменно отвечает «да!»

То, что происходит сегодня, показывает: луга пройдены, впереди показались широко распахнутые ворота загона. Осталось только еще раз сказать «да» – и начнется время большой стрижки. Самое парадоксальное, что даже сомневаться в том, что это «да» прозвучит, совершенно не приходится…

[Владислав Иноземцев]

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2059508-echo/
12:29 , 21 сентября 2017
АВТОР
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Успех команды Д.Гудкова на выборах в Москве – каким бы ограниченным он ни являлся – стал весьма символическим (и был воспринят в мире именно так). И хотя разные комментаторы делали акцент на разных элементах кампании (от «политического Uber'а» до важности победы «демократов» именно в столице), практически все признали, что недовольство режимом в России принимает разнообразные формы, а у протеста оказывается много узнаваемых лиц. Последнее могло стать откровением разве что для неспециалистов – но я бы добавил к этому, что после московских выборов в стране очевидно существуют три оппозиции.

Первая – это оппозиция, группирующаяся вокруг А.Навального, которая выбрала чёткую повестку дня; сформировала формальные структуры в регионах, ориентированные на поддержку своего лидера; и не попыталась при этом высказаться вразрез с общественными настроениями по весьма значимым для обывателей проблемам (миграция, Крым, и т.д.). Эта оппозиция ориентирована на персональный клинч своего кандидата с президентом Путиным (или же его преемником), уповая на преимущества харизмы молодого и нового на политической сцене радикала над харизмой стареющего политика, уже успевшего пообtщать всё всем, и многого не сделать. В демократической стране с сильной центральной властью у такого претендента было бы немало шансов – но Россию (на президентском уровне) электоральной демократией я считать не могу: ещё ни разу наша высшая власть не сменилась неконтролируемым ею демократическим образом без разрушения самой страны (что имело место в период крушения СССР).

Вторая – это оппозиция, представленная системными партиями (в данном случае – «Яблоком», находя¬щимся в российской политике с появления Российской Федерации), которые, исходя из их прежнего политического опыта, ориентированы прежде всего на парламентскую работу и на общефедеральные выборы. Опыт недавнего прошлого показал, что создать новые массовые партии невозможно – и только это поддерживает спрос на традиционный российский фрукт. Перед этими партиями стоит дилемма: на федеральном уровне их «потолок» ограничен несколькими процентами голосов; для продвижения на региональном им очевидно не хватает опыта работы «на земле» (за исключением отдельных мест типа Санкт-Петербурга или Пскова). При этом все крупные российские партии являются столь же авто¬ритарными, как и российская власть – и именно это затрудняет им мобилизацию новых сторонников.

Третья – это «технологическая» оппозиция Д.Гудкова, которая имеет как сильные (отличные организа-ционные возможности и отсутствие выпячиваемых лидером собственных амбиций), так и слабые сто-роны (далеко не всегда она может обеспечить высокие управленческие качества кандидатов или быть гарантирована от части «примазавшихся»). Эта часть оппозиции привлекает прежде всего тем, что она предлагает своим сторонникам достижимые цели – которые при этом способны постепенно менять облик страны. Скорее всего, ни Д.Гудков, ни его коллега-оппонент С.Митрохин не окажутся в бюллетене на выборах мэра Москвы в следующем году (по той же причине, что А.Навальный не будет допущен до президентской кампании – слишком велик риск выступить неубедительно для представителей власти) – но использованный в Москве метод будет наверняка реплицирован в других регионах и к 2024 г. в стране может появиться много молодых (по опыту участия, не обязательно по возрасту) политиков, которые смогут серьёзно влиять на ситуацию.

Особенность трёх российских оппозиций состоит в том, что на самом деле они практически совпадают по кругу граждан, готовых голосовать за их кандидатов (хотя во втором и третьем кейсах лидеры куда более избирательны в своих лозунгах, касающихся, например, национализма и имперскости). Однако базовый электорат этих групп очень концентрирован. И тут мы приходим к самому важному, на мой взгляд, моменту. Первая и вторая оппозиции не имеют шанса на успех потому, что протестный электо-рат крайне концентрирован – не обязательно в Москве, но в крупных городах и даже отдельных их районах. Поэтому даже в столице центру пока вряд ли удастся одолеть окраины, а уж в стране в целом голоса сторонников перемен останутся в явном меньшинстве. Технология Д.Гудкова идеальна не тем, что он предложил Uber, а тем, что он разделил внешне гармоничную кривую на массу «ступенечек», некоторые их которых можно из неё «выбить», хотя общий контур пока изменить не получится. И это, мне кажется, преобразует всё — или очень многое – по мере приближения «значимого» 2024 года.

Потому что к этому времени у третьей оппозиции будет масса работающих на местах сторонников, в то время как у второй так и останется знамя с изображением фрукта, давно ассоциирующегося с совсем другой компанией, а у первой – только имя и лицо её единственного «прирождённого лидера»…

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10913888.shtml
03.10.2017, 08:04
О том, что отличает российско-украинскую ситуацию от испано-каталонской
https://img.gazeta.ru/files3/894/10913894/AP_17162448240462-pic410-410x230-89027.jpg
Главный тренер «Манчестер Сити» Хосеп Гвардиола поддержал проведение референдума о независимости...
Emilio Morenatti/AP

В воскресенье произошло событие, осмысливать которое специалистам по политической теории, историкам и этнографам придется еще долго. Референдум в Каталонии о независимости этого региона от Испании стал, видимо, рубежным событием в истории многовековой испанской государственности – и мне кажется, с особым вниманием к происходящему следовало бы отнестись именно россиянам.

Россия и Испания, как ни странно, похожие страны.

В XVI-XVIII веках они были самыми большими империями на планете – и только волна движений за независимость в Латинской Америке позволила России навсегда остаться самым крупным в истории человечества государством — если учитывать как масштабы территории, так и продолжительность контроля над ними.

В истории наших стран хронологически и идейно много общего. Многие столетия назад варварские правители (вестготы на Пиренейском полуострове и викинги на Руси) искали свою идентичность в наследии разных ветвей единой римской цивилизации. Чуть позже развитие обеих держав, которые постепенно становились европейскими, было радикально нарушено внешним вторжением и иноземным игом: мусульманским в Испании и монгольским – в России; обе страны освободились от него практически одновременно, в самом конце XV века – и тут же начали собственную безудержную экспансию на Запад и на Восток.

Можно вспомнить и схожее героическое сопротивление наших народов наполеоновскому вторжению, и почти одновременный «срыв» в тоталитаризм в первой половине ХХ века.

Так что чем внимательнее посмотришь на российскую и испанскую историю, тем больше увидишь удивительных сходств между нашими странами. В наши дни, на мой взгляд, к этим историческим близостям добавляется ещё одна – также обусловленная историей, но уже вполне современная.

Когда в V веке нашей эры вестготы, разоряя западные провинции Римской империи, осели на Пиренейском полуострове и оттеснили вандалов и аланов в Северную Африку, король Атаульф сделал своей столицей прекрасно расположенную на побережье Средиземного моря Барселону – своего рода испанский Киев, игравший особенную роль в жизни государства вплоть до нашествия мавров.

Примечательно, что уже в ранний период Реконкисты, в X веке, Каталония была отвоевана у арабов, и в 1137 году вошла в королевство Арагон, на протяжении последующих столетий оставаясь в орбите европейских политики и культуры. В какой-то мере все это напоминало развитие и западной части Руси, которая на несколько веков оказалась частью Великого княжества Литовского, пока северо-восточная Русь успешно усваивала социальные «технологии» монгольской империи.

Еще больше сходств приходится на позднейший период, когда объединившееся в борьбе с завоевателями испанское королевство (возглавляемое «христианнейшими» властителями), инкорпорировало в свой состав, в том числе, и графство Барселонское с сохранением элементов независимости. А в январе 1716 года одним из так называемых декретов Нуэво-Планта, инициированных Филиппом V, полностью ликвидировало все политические структуры Каталонии, а позднее даже запретило каталонский язык как официальный.

Думаю, тут излишне напоминать о процессах, протекавших на территории нынешней Украины с 1654 года до отмены вольностей Запорожской Сечи в 1775-м (да и в более позднее время, отмеченное последовательной и настоятельной русификацией).

Российская и испанская империи во многом состоялись после объединения исторических источников и политических основ своей государственности и были прочны не столько успешными завоеваниями периферийных земель, сколько этим своим внутренним единством.

Оно пришло к концу также практически одновременно, в последние годы ХХ века. В Испании после свержения диктатуры правительство в Мадриде в 1978 году закрепило в Конституции создание ряда автономных регионов. В Советском Союзе дезинтеграция приняла гораздо более решительные формы, и бывшие республики добились полной независимости.

Примечательно, что доли Украинской ССР в населении и экономике Советского Союза (15,3 и 18,4%) практически полностью совпадают с показателями современных Каталонии и Испании (16,0 и 18,9%)

Отделение Украины в 1991 году произвело значительное впечатление на россиян и Россию – но, мне кажется, тогда большинство восприняли его не более серьезно, чем значительная часть испанцев воспринимала автономистские устремления Каталонии в 2010-х годах. Однако реальный уход Украины в европейском направлении, оформившийся в 2004-2014 годах, вызвал катастрофическую реакцию бывшей метрополии, наконец, осознавшей масштаб удара по собственному имперскому сознанию. И крайне похожий удар был нанесен другой бывшей империи в прошлый уикэнд на улицах Барселоны.

Станет ли Каталония для Испании тем же, чем стала Украина для России – последним напоминанием того, что империи не вечны, и что давно присоединенные территории, с которыми доминирующая нация уже успела сжиться, всё же являются ничем не менее значимыми субъектами исторического процесса, чем их бывшие имперские правители? Я думаю, что наиболее вероятным ответом на этот вопрос является «да» – хотя последствия обретения Каталонией независимости практически несравнимы с теми драматическими событиями, которые спровоцировал – и еще спровоцирует – прозападный дрейф Украины.

Стремление Каталонии (Украины, Шотландии etc.) к реальной независимости, а не к автономии (или статусу «суверенной», но не независимой страны) совершенно объяснимо.

Какой бы совершенной ни была сейчас их уния с метрополией, какими бы правами самоуправления они ни пользовались, все это не может перевесить ни исторической памяти о ранее утраченной государственности, ни груза накопленных за столетия обид.

И здесь нельзя не задуматься о том, что сегодня принципиально отличает российско-украинскую ситуацию от испано-каталонской. Основная разница состоит в том, что Россия столкнулась с «украинским вопросом» задолго до того, как она серьезно изжила в себе имперские комплексы. И, скорее, даже до того, как она задумалась о необходимости распрощаться с имперскими амбициями.

Раскол между Москвой и Киевом воспринимается столь болезненно потому, что он представляется не только руководителям страны, но и большинству грезящих по империи россиян «потерей» части своей бывшей империи в пользу другой, по определению враждебной, атлантической.

В испанском случае ситуация выглядит иначе. Сама Испания вот уже почти 40 лет состоит членом Европейского Союза – не «союза» бывшей метрополии и бывших колоний, каким является мертворожденный СНГ, а союзом держав, ранее составлявших центры имперских цивилизаций: от Рима до Лондона, от Берлина до Мадрида, от Вены до Вильнюса, от Парижа до Стокгольма.

Современная Европа выступает своеобразным «плавильным котлом империй», и она продвинулась далеко в искоренении ментальной имперской заразы, десятки раз ввергавшей континент в кровавые братоубийственные войны.

И именно успех Европейского Союза и является во многом причиной тех движений, которые разворачиваются сегодня в Шотландии и в Каталонии, на Корсике или в Стране Басков.

В отличие от сецессионистов в самых разных регионах мира – от Судана до бывшей Югославии, от Абхазии до Восточного Тимора – каталонцы и шотландцы не собираются отгораживаться стеной от своих метрополий, если им удастся выделиться из их состава.

И испанцы, и каталонцы чувствуют себя европейцами и не собираются переставать ими быть, какие бы границы ни были проведены между ними.

Успех Европейского Союза в создании общего наднационального пространства естественным образом оборачивается стремлением автономий повысить свой статус до полноправных членов этого пространства – и в этом нет ничего противоестественного.

Здесь можно вспомнить иной процесс, который сегодня почти забыт: обновление Советского Союза во времена перестройки вызвало волну крайне похожих – и почти шаблонных – решений Верховных Советов автономных образований в составе союзных республик о преобразовании их в новые ССР. История не знает сослагательного наклонения, но, быть может, если бы переформатирование Советского Союза пошло с учетом этого тренда, судьба того единого государства была бы менее трагичной.

Сегодня в Каталонии и Шотландии мы видим именно это – не попытку разорвать единую ткань возникающего европейского супергосударства, а стремление войти в него на правах равного stakeholder'а, а не в виде части бывшей метрополии.

Поэтому ключ к решению проблемы Каталонии – этой «европейской Украины» – лежит не в Барселоне или Мадриде, а скорее в Брюсселе.

Мы видим, к сожалению, что бывшая империя – сколь бы свободной и демократичной она ни была – не имеет в своем арсенале ничего, кроме держиморд и насилия, если вопрос заходит о восстановлении исторической справедливости ее ныне составной частью, а в далеком прошлом – по сути ее собственной метрополией и предшественницей.

И если каталонцы смогут отстоять свое право на независимость и провести цивилизованный «развод» с Испанией, оставшись в рамках единой Европы в качестве полноправного члена, это станет критически важным для Европы прецедентом мирной постимперской сецессии, который в будущем сможет изменить не столько политический облик Старого Света, сколько общественное сознание и культурный психотип большинства его обитателей.

На мой взгляд, в мире XXI века у империй, созданных много столетий назад, не остается будущего. И проблема их окончательного демонтажа в равной степени остро стоит сегодня перед многими бывшими метрополиями.

Испания и Россия здесь не менее похожи, чем в элементах истории их имперского прошлого – и вопрос состоит только в том, какие системы внешних и внутренних сдержек отрыжек умирающей имперскости остаются сегодня в распоряжении народов, которые выбрали для себя новый политический, но вовсе не исторический или культурный путь…

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59BA1E1C40879
14-09-2017 (09:31)
http://www.kasparov.ru/content/materials/201709/59BA212D71376.jpg
О действительном положении дел в самой большой по числу занятых российской госкомпании

! Орфография и стилистика автора сохранены

Несколько дней назад некто М.М.Лунев, начальник департамента корпоративных коммуникаций ОАО "РЖД", обвинил меня в том, что мой текст про "успехи" его корпорации в последние годы (см.https://slavainozemtsev.livejournal.com/364.html) является "ничем иным, как ангажированной компиляцией" и "вводит читателей в заблуждение относительно действительного положения дел в компании". Учитывая, какое сопротивление встретил данный текст при моих попытках опубликовать его в различных российских СМИ (в том числе и тех, которые я ошибочно считал независимыми и свободомыслящими), а также то, что усилиями РЖД он оказался снят сначала с сайта интернет-издания СНОБ, а затем новостного портала Regnum, я решил продолжить знакомить читателей – в данном случае подписчиков и посетителей моей ленты – с "действительным положением дел" в самой большой по числу занятых российской госкомпании.

И начнем мы этот цикл с ведомства самого М.М.Лунева. Помнится, в советские времена мы все подтрунивали над рекламой "Летайте самолётами 'Аэрофлота'" – просто потому, что ничем иным летать не представлялось возможным. Собственно, то же самое относится сегодня и к РЖД и ее многочисленным дочкам. Однако на рекламу того, чему нет альтернативы (при, вероятно, всём богатстве выбора) РЖД потратила в 2014-2015 гг. 17 млрд. рублей (из них 13,8 млрд. – на "повышение имиджа и узнаваемости бренда"), что вызвало недавно недоумение даже Счетной палаты, прямо указавшей на то, что в компании "не были разработаны документы, связывающие запланированные рекламные кампании, предусмотренные на них средства и оценку их результатов" и "отсутствуют обоснования закупок на проведение перечисляемых в концепциях рекламных кампаний".

Безусловно, за такие деньги можно и вообще перекрыть попадание в прессу любой объективной информации об РЖД – и останется еще не на один мундир начальника департамента корпоративных коммуникаций, который представляет собой нечто среднее между новогодней елкой и парадной формой фельдмаршала армии Свазиленда (см фото).

Чуть раньше на непомерные траты на саморекламу (в том числе о 147 млн. рублей, выделенных своей же дочке на рассказы о "созидающей роли холдинга РЖД") обращал внимание Общероссийский народный фронт. Уже в этом году почти миллиард рублей был выделен на "международное PR-сопровождение РЖД".

Ну и так далее. Повторю: за десятую часть этих средств можно установить полный блок на любые объективные новости об РЖД на всей 1/7 части суши, где ведёт бизнес эта 100%-ная госкомпания.

Однако еще пару слов для понимания масштабов суммы. В 2016 г. дочка РЖД, АО "ФПК" выручила от перевозки пассажиров 180,1 млрд. рублей, сработав в операционный убыток на 5,9 млрд. И это значит, что без "раскутки бренда" билеты могли бы быть дешевле почти на 5% (либо компания могла быть прибыльной при существующих ценах). Общая прибыль монополии по итогам этого года ожидается на уровне 3 млрд. рублей – почти в три раза (!) меньше рекламного бюджета на любой из трёх последних лет.

Возникает вопрос: россияне действительно не знают, что такое РЖД? Или в компании просто не считают необходимым считать деньги, раз правительство и дотирует многие виды перевозок, и периодически вносит дополнительные миллиарды в уставный фонд компании? Прошу меня понять: я совершенно не против того, чтобы г-н М.М.Лунев жил в достатке и благосостоянии (об одноименном пенсионном фонде ОАО "РЖД" мы еще поговорим) – но мне просто кажется, что в России сегодня достаточно и государственной цензуры, чтобы за счёт пассажиров и грузоперевозчиков вводить еще и корпоративную.
Сверим часы и до скорых встреч!

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59BC069AC108A
15-09-2017 (20:09)
http://www.kasparov.ru/content/materials/201709/59BC08E025008.jpg
Россия сформировала собственную идентичность в виде бес*предельной экспансии

! Орфография и стилистика автора сохранены

Как уже говорилось, Россия является самой большой империей, какую только знала ис*тория, если учитывать как размер контролировавшихся из Москвы или Петербурга территорий, так и продолжительность управления ими. Это "величие", а точнее – масштаб определили то имперское проклятие, последствия которого мы все наблюдаем сегодня (и, думаю, перестанем ещё не скоро).

Причинами возникновения этого проклятия выступали три фактора, и каждый из них сейчас "рикошетит" по российскому обществу с разной силой, но в практически одинаковой степени заводит его в тупик.

Во-первых, это фактор времени. Если считать началом "имперского строительства" постепенную колонизацию Киевским государством Северо-Вос*точной Руси, процесс насчитывает более тысячи лет; если вести счёт с нача*ла XVI века – то не менее пятисот. Даже второй срок выглядит по историче*ским меркам невиданным: если не вспоминать Египет или Ассирию – древ*ние царства, не отличавшиеся особой экспансивностью, – то в пятьсот лет с небольшим лет умещается вся история Рима от победы в Третьей пунической войне до раз*дела империи сыновьями Феодосия.

При этом расширение территории было практически постоянным, и ни разу серьёзно не прерывалось: Россию минула и участь проигрывать в серьёзных стокновениях колонизируемым народам (в её истории нет аналога неприятностей, случившихся с Квинтилием Варом в Тевтобургском лесу), и необходимость на новом этапе экспансии выстраивать отношения с бывшими колониями, уже превосходящими по мощи метрополию (как у Великобритании с США или у Португалии с Бразилией в начале ХХ века).

Поэтому не столько размеры территории, сколько бесконечный характер её увеличения были визитной карточкой России. В истории большинства других империй время шло как бы в разные стороны: приращения в одних местах компенсировались отло*жением территорий в других – и только Россия никогда не могла представить себе чего-то подобного, поэтому постимперский синдром выглядит се*годня столь жестоким и тяжёлым. Мне даже кажется, что это не однознач*ная российская специфика: любая из успешных имперских держав, поставленная в подобную ситуацию, могла бы действовать столь же неадекватно: достаточно вспомнить, как французы просили США ударить по Вьетнаму ядерным оружием после поражения под Дьенбьенфу и хотели сами его применить в дни суэцкого кризиса.

Во-вторых, это фактор направления. Если взглянуть на историю больших империй, окажется, что относительно устойчивыми (в случае быстрого расширения) оставались в той или иной степени "морские" империи – от Ри*ма до Британии. Напротив, континентальные империи – от Египта до Китая – могли существовать тысячелетиями, но в относительно устойчивых границах. Быстрое расширение – от Александра до Чингисхана и Великих Моголов – никогда не приводило к созданию стабильных и долговечных государств. Россия и здесь является исключением; позаимствовав многие монго*льские практики освоения пространства, она расширялась именно за счёт территорий, находившихся вдали от судоходных морей.

Идеи "хартленда", которые британские геостратеги разрабатывали, но которых британские политики никогда не придерживались, обуревают кремлёвских руководителей до сих пор – хотя сегодня около 70% глобального валового продукта создаётся на территориях, отстоящих от морских побережий менее чем на 100 миль и составляющих менее 10% всей поверхности суши (характерно в этой связи, что первыми из СССР вышли и наихудшие отношения с Россией имеют сейчас прибрежные государства – от Прибалтики через Украину к Грузии, – а в ЕАЭС вошли только те страны, которые не имеют выходов к океанам – от Белоруссии и Армении до Казахстана и Киргизии).

По сути, по*мимо того, что Россия сформировала собственную идентичность в виде бес*предельной экспансии, направила таковую в наименее пригодные для освоения территории; потеряла на этом пути огромное количество человеческих и материальных ресурсов и сегодня по-прежнему убеждена, что миссия её состоит в том, чтобы бороться с природой, а не учитывать её особен*ности. Помимо поражения в одной "холодной войне" – с Западом, страна проиграла и другую – банальную войну с холодом, построив предприятия и горо*да в совершенно непригодных для этого местах и обрекши себя на безысходную неэффективность. Направленные вглубь Евразии основные вектора территориальной экспансии и идеологической памяти делают Рос*сию совершенно несовременной страной, которая вряд ли может быть подвержена какому-либо реформированию.

В-третьих, это оценка значимости территориальных приобретений и потерь на фоне всего прочего. Ввиду первого из указанных обстоятельств цена обретения территории в российской ментальной парадигме в принципе не может быть предметом обсуждения. Стремясь захватить Прибалтику и вернуть часть польских земель, Сталин пошёл на сговор с Гитлером и фактически предопределил провальное начало Великой Отечественной войны. Я не говорю про финскую кампанию 1939-1940 гг. или про цену желания как можно дальше пройти на Запад в 1944-1945 гг. Цена, уплаченная за аннексию Крыма – с точки зрения утраченного роста, упавшей капитализации рын*ка, обесценившейся валюты, утраченных возможностей технологической модер*низации, ухудшившейся структуры потребления населения и т.д. – во много раз превосходит цену всех физических активов, обретённых Россией после оккупации полуострова, которые Москва могла скупить, не изменяя его формальной принадлежности. Нежелание закрыть конфликт с Японией передачей нескольких имеющих чисто символическое значение скал в обмен на десятки, если не сотни миллиардов долларов инвестиций и превращение страны в поистине тихоокеанскую экономику, а не в сателлита Китая – из того же круга проблем.

Политиков и народ в России не интересо*вало и не интересует, какими окажутся экономические и политические потери от очередного расширения страны – ради такой цели здесь почти все готовы практически на всё. В той же степени никто не будет делать расчёта итогов потери отдельных владений: даже если их отложение было или было бы безусловно выгодным (как в реальном случае с Таджикистаном или гипотетическом – с Чечнёй), их потеря будет считаться национальным предательст*вом, а удержание – славным подвигом во имя Отечества. Этот иррациона*лизм позволял и будет позволять любой власти манипулировать российс*ким обществом как ей заблагорассудится.

Исходя из сказанного, я рискнул бы сделать довольно неожиданный вывод: у России нет шансов перерасти свою имперскую сущность и превратиться в "нормальную" страну, каким бы желательным ни казался данный ва*риант для современно мыслящих людей в стране и за её пределами. Однако следует заметить, что эпохи империй (или определённой консолидации) и периоды более слабых объединений (или разрозненности) имеют свойство сменять друг друга в течение истории человечества.

Это означает, что даже если Россия не будет изменять свой "имперской" позиции, в определённый момент времени она может оказаться относительно востребованной, а сама страна – вновь попасть "в струю" глобальной истории. В конце концов, даже сломанные часы два раза в сутки показывают правильное время – и вопрос заключается в том, появится ли в мире потребность в России и либо готовность взаимодействовать с ней, не "перековывая" её позиций, либо – что более вероятно – использовать её в тех или иных целях, делая вид, что её политические интересы полностью соблюдены, а её идеология остаётся совершенно неизменной. Иначе говоря, он состоит в том, насколько способен современный мир измениться, чтобы Россия перестала быть в нём чужой, и какие конкретные условия могли бы потребоваться для подобной трансформации.

Но об этом – в следующей статье…

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59EF694EB3564
24-10-2017 (19:32)
Видимо, мы вступаем в эпоху постмодернистских предвыборных кампаний

! Орфография и стилистика автора сохранены

Уважаемые друзья и читатели моей ленты!

Я с большим интересом читал в последние дни сообщения прессы о том, что я пишу экономическую программу для Ксении Собчак. С не меньшим интересом я прослушал ее пресс-конференцию, в ходе которой она сообщила залу, что с удовольствием читает мои статьи, но не смогла правильно назвать моего имени (как ранее - фамилии другого своего потенциального экономического консультанта).

Я позитивно отнёсся к большинству того, что Ксения Анатольевна сказала сегодня на "Дожде" - но хочу заметить, что ни она сама, ни кто-либо из презентованных в качестве участников её штаба людей (даже сам "муж Божены Рынски") ко мне ни с какими предложениями не обращался - и тем более никаких положительных ответов на них не получал.

Видимо, мы вступаем в эпоху постмодернистских предвыборных кампаний, где ничего такого не требуется - есть телепатия, что ли. Но телепаты бывают опасны - мы видели это вчера в редакции "Эха Москвы"... В общем, новый мир, похоже, уже на пороге.

Обо всем это поговорим вскоре на "Свободе" с восхитительным Михаилом Соколовым!

[Владислав Иноземцев]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5A035B5188CA9
08-11-2017 (22:41)
Проблема - понять вместе с Западом, как остановить эпидемию постправды

! Орфография и стилистика автора сохранены

После долгого перерыва было очень интересно прочесть новый текст Суркова Владислава Юрьевича о "кризисе лицемерия". Хорошо написанный и демонстрирующий широкий кругозор автора (в котором всегда сложно было сомневаться), он в целом совершенно правдиво описывает происходящее в современном мире, когда политический дискурс, его акценты и язык, намёки и полутона все меньше и меньше отражают меняющуюся реальность.

Я не вполне согласен с тем, что спасением станет "твёрдая рука" (но нужно отдать Владиславу Юрьевичу должное, он говорит об этом как об одном из вариантов), но вполне согласен с тем, что дальнейшее погружение в современные формы дискурса представляется путём тупиковым.

Единственная проблема, о которой умалчивается (или, может быть, заявляется настолько громко, что это проходит для неискушённого читателя незаметно) в этой статье, состоит в том, что на самом деле уже даже не двое-, а, как отмечает автор, троемыслие, охватило не только Запад, но и весь мир. И Россия в этом отношении совершенно не выглядит исключением (и, скорее всего, не может им быть, так как мне хорошо помнятся слова Владислава Юрьевича, всегда настаивавшего на её отнесении к европейской цивилизации). Поэтому настоящая проблема состоит не только в том, чтобы обличить Запад (или даже просто констатировать его "заражённость" всеми отмеченными недугами), а в том, чтобы попытаться вместе с ним понять, какими путями можно остановить распространяющуюся эпидемию постправды, политкорректности и недоговоренности.

Собственно говоря, в этом могла бы в какой-то мере состоять и позитивная миссия России в осмыслении реалий современного мира. Могла бы - если бы предварительно наша страна не сделала бы всё, что от неё зависело, для того, чтобы никем и нигде не быть услышанной. К сожалению, несомненный интеллектуал Сурков приложил к этому очень большие усилия. О чем лично я исключительно и искренне сожалею...

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladislav_inozemcev/10984094.shtml
16.11.2017, 10:20
О том, почему государство становится большим и дорогим анахронизмом
https://img.gazeta.ru/files3/460/10987460/1463374585_l-pic410-410x230-61928.jpg
Гурбуз Эксиоглу/gurbuz-de.com

Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является её многонациональный народ (Конституция РФ, ст.3, п.1)

Любой, кто взглянет на этот эпиграф, сочтёт, что его ожидает статья с массой критических замечаний в адрес существующего режима. И ошибётся. Вопрос, который мне хотелось бы сегодня поднять, состоит совершенно в другом.

Мы привыкли, что сувереном является народ (граждане, избиратели) – в общем, люди. Эти люди голосованием (или безмолвным одобрением) выбирают своих правителей (или соглашаются с их назначением). Они на свои налоги содержат правительство и своим именем передают ему полномочия по установлению и поддержке «общественного порядка». Эти люди, если того потребуют обстоятельства, поднимаются на защиту страны и порой жертвуют своими жизнями ради этого святого дела.

Конечно, далеко не всегда эта конструкция действует идеально, но мало у кого возникают сегодня сомнения в том, что современное общество должно быть построено именно таким образом. Данный принцип заложен в конституциях; признаётся в международном праве; он определяет сакральное значение демократии и народного волеизъявления.

Хотя сейчас подобная конструкция выглядит естественной и очевидной, она была такой далеко не всегда.

Вплоть до нескольких последних столетий власть считалась исходящей от Бога, передавалась по наследству, и сувереном были отнюдь не люди (во множественном числе), а человек (в единственном). Его власть могла ограничиваться законом – но именно ограничиваться, а не вытекать из него. Этот суверен определял религию подданных, устанавливал правовые нормы, решал вопросы войны и мира.

Подданные отнюдь не всегда были бесправны, но они не образовывали того «народа», который мог считаться носителем суверенных прав.

Повторю: подобная система правления существовала на протяжении большей части истории человечества в большинстве имевших место на Земле государств.

[Владислав Иноземцев]

https://snob.ru/selected/entry/98957/

Считается общим местом, что российский президент Владимир Путин — мастер тонкого политического расчета, почти гениальный тактик, но в то же время также и человек, который не имеет долгосрочной стратегии развития собственной страны. Постоянно меняя повестку дня (хотя и ратуя за стаби*льность), он не формирует политического и экономического образа России, который хотел бы воплотить в жизнь к тому времени, когда завершится его собственный земной путь. В разных формулировках такие тезисы повторяют практически все — и в России, и за ее пределами, — кто хоть сколько-ни*будь критично относится к фигуре кремлевского лидера.
На мой взгляд, все не так просто. Чем более динамичной становится деятельность российского президента, тем больше появляется оснований пола*гать, что за ней скрыта довольно четкая стратегическая линия. Не претендуя на абсолютную истину, я попытаюсь ее реконструировать.
В. Путин неоднократно называл себя консерватором — но его консерватизм весьма особого рода; он скорее может быть назван консерваторством (от сло*ва «консервировать»). Президент считает пресловутую стабильность не аналогом европейского sustainable development, а скорее синонимом неразвития (non-development) — стояния на месте, или, в лучшем случае, незначительных чисто количественных перемен. Любые перемены воспринимаются им как источник угрозы: от «упаднических» гомосексуальных увлечений в Европе (против которых нужно принять соответствующие законы) до распростра*нения интернета (и потому стоит закупить для администрации пишущие машинки и поменьше заглядывать во всемирную сеть). Он считает объединенную Европу потерявшей любое политическое значение, а информаци*онную революцию неспособной подорвать безудержный рост потребности развитых экономик в сырье. Он видит в православии основную социальную «ск*репу» и, похоже, не сомневается в скором возвращении цен на нефть к от*метке в $100/баррель и выше.
На самом деле подобный подход вовсе не должен считаться аномальным. В истории общественной мысли имелся продолжительный период, на протяже*нии которого такие концепции были не только широко распрост*ране*ны, но даже и доминировали. Во времена высокой античности представле*ния о цикличности были очень привычными. Платон называл наиболее совершенным развитие, «повторяющее круговое движение неба» и «происходящее вокруг какого-то центра» (Платон. Законы, 898 с, а). Полибий писал о «поpяд*ке пpиpоды, cоглаcно котоpому фоpмы пpавления меняютcя, пеpе*xо*дят од*на в дpугую и cнова возвpащаютcя — [вследствие чего] легко пpедcка*зать будущее на оcновании пpошлого» (Полибий. Вcеобщая иcтоpия, VII, 9 (10–11) и VI, 3 (2–3). Ему вторил Тацит: «Вcему cущему cвойcтвенно кpуговое дви*жение, и как возвpащаютcя вpемена года, так обcтоит дело и c нpа*ва*ми». Плотин, основатель школы неоплатоников, позже писал: «Единое еcть вcе и ничто, ибо начало вcего не еcть вcе, но вcе — его, ибо вcе как бы возвpаща*етcя к нему, веpнее, как бы еще не еcть, но будет» (Плотин. Эннеады V, 2, 1). Впоследствие эта версия истории была заменена прогрессистской, но, види*мо, прежние воззрения далеко еще не изжиты.

Мне кажется, что стратегия российского президента основывается именно на циклической трактовке глобальной динамики. Можно вспомнить, как у нас упорно отрицае*тся сама идея о «конце истории» — и с какими пиететом рассуждают о ее «возвращении». Стремительная архаизация нашей идеоло*гии и подмена ее православной этической доктриной также имеет свое основание лишь в том случае, если ожидают обратного колебания «маятника безнравственнос*ти». Я не говорю о практической экономической политике, которая, похо*же, сродни курсу секты «свидетелей высоких цен на нефть» в относи*тельно недалеком будущем.

Выражусь конкретнее. Путинская доктрина «стабильности» и «консерва*тизма» может рассматриваться как рациональная лишь в одной ситуации — в случае, если мы принимаем все происходящее в мире в последние несколь*ко десятилетий как гигантскую девиацию, как масштабное (но, безусловно, временное) отклонение от нормы. Только если исходить из того, что крах и распад Советского Союза был временной ошибкой; что «нравы возвра*ща*ю*тся, как времена года»; что демократия — это недолговечное и неустойчивое состояние общества между имперскими периодами его истории; что мирное сосуществование и глубокая экономическая интеграция — не более чем прелюдия к эпохе новых Версалей и Потсдамов, действия Владимира Путина выглядят воплощением поистине стратегического мышления. Зада*ча велико*го политика в таком случае — не пытаться кого-то догонять или искать правильную нишу для ускоренного развития; в любой из данных ситуаций существует большой риск попасть не в такт, ошибиться, просчитаться или быть застигнутым врасплох.
Настоящая стратегия в таких условиях — стратегия неизменности. Нуж*но заморозить страну, обездвижить ее, сделать воплощением исконной нравст*венной чистоты и самых традиционных экономических форм; быть готовым к новым переделам мира, не заморачиваться условностями международного права; почаще сверять свои действия не с какими-то Декларациями прав человека, а непосредственно с богом. Это в некотором смысле напоминает стремление быть погребенным на Восточном кладбище в Иерусалиме, ведь в миг прихода Мессии счастливчики воскреснут первыми. То же самое и с Россией — если она в наибольшей мере будет соответствовать абстрактным стандартам того старо*го мира, который «ненадолго вышел», но «вот-вот вер*нется», ей будет легко и просто не только встроиться в него, но и стать его несомненным лидером.
Мне искренне хотелось бы ошибиться, но сложно отделаться от мысли о том, что во главе российского государства стоит человек, который действи*тельно, как сказала о нем Ангела Меркель, «живет в другом мире» — причем мы даже не представляем себе, в насколько непохожем на реальный. В этом мире главной стратегией является попытка любым образом обеспечить отсутствие перемен: постоянно отвлекать внимание людей, переключая его с одного бессмысленного сюжета на другой; допускать отток квалифицированных и самостоятельных граждан, способных потребовать реформ и изменений; раз за разом торпедировать модернизацию, чтобы сохранить эта*тистскую экономику, способную реагировать только на приказы, отдаваемые монархом. Эта стратегия ориентирована на «дожитие» — на своего рода телепортацию страны и общества из хронологической точки «а» в точку «б», в которой вся турбулентность останется позади и откроются перспективы «доброго старого мира» XIX столетия. В рамках такого подхода абсолютно все поступки российского президента выглядят последовательными и раци*она*льными — но только в них.
Однако главным остается вопрос о том, «повернется» ли Земля (или иная планета) правильной стороной к тому гигантскому кораблю, команда кото*рого погружена в глубокую летаргию — и если да, то через сколько лет (десятилетий, веков)? Все помнят, что даже великие философы бывали слишком самоуверенны (в отличие от того, что заявлял, например, Фридрих Ниц*ше, умер не бог, а он сам), и тогда что же говорить о политиках? Когда-то настанет день, в который глаза Владимира Путина не откроются навстре*чу утреннему свету, но продолжающий свою стремительную жизнь пост*мо*дер**нистский мир, боюсь, даже не сбавит темпов своего обновления. Что же станет в этом случае с «криогенизированной» страной; как и кому удастся (да и удастся ли) ее оживить?
Похоже, один из фантастических сюжетов, которые обыгрывались в массе наивных книг и фильмов, воплощается в реальной политике, проводимой в склонной к экспериментам стране ее «замороженным» лидером. И, видимо, итога этой очередной попытки осчастливить и российский народ, и весь мир придется ждать довольно долго. Потому что, судя по всему, это вовсе не прихоть дилетанта, а самый что ни на есть стратегический курс.

[Владислав Иноземцев]

ПРОФИЛЬ № 17/9 мая 2005 года
ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ
Политэкономика ЭКОНОМИКА И БИЗНЕС

Автор, доктор экономических наук, главный редактор журнала «Свободная мысль-ХХI»

9 мая лидеры многих государств сьехались в Москву, выражая признательность народам Советского Союза, которые 60 лет назад ценой невообразимых жертв спасли человечество от фашизма. Окончание Второй мировой войны открыло перед миром новые горизонты. К маю 1945 года не менее 40 стран участвовали в коалиции, противостоявшей державам «оси». Тем же победным летом 50 государств подписали в Сан-Франциско устав Организации Обьединенных Наций. Увы, военная солидарность оказалась недолговечной. «Горячую» войну сменила «холодная», потом вроде бы отношения Восток-Запад разрядились, но до сих пор то тут, то там нет-нет да и проглянет седая изморозь тех лет.
Мне возразят: ныне лидеры России, США и Великобритании выступают союзниками в глобальной войне-на этот раз с терроризмом. Как и тогда, в международной коалиции состоят десятки государств.
На это у меня есть встречное возражение: члены нынешней коалиции не столько руководствуются принципами ООН, сколько активно попирают таковые. В отличие от своих великих предшественников, они при этом не могут похвастаться победой. «Война с терроризмом», длящаяся прктически также долго, как и Вторая мировая война, не приносит желанных результатов. Мир, увы, не становится более безопасным, что подтверждается свежими данными. Как раз в тот день, тогда Москва перенесла оглашение приговора политическому противнику Кремля г-ну Ходорковскому, Вашингтон обнародовал ежегодный доклад о международном терроризме, из которого следует, что в 2004 году количество «значимых» террактов выросло со 175, зарегистрированных в 2003 году, до 650, а число их жертв почти достигло до рекордного показателя 2001 года.
Несмотря на все усилия партнеров по антитеррористической коалиции, активность террористов приближается к запредительному уровню. Причем эта неудачная война слишком обременительна для новой коалиции. Ежегодные ассигнования на нее (включая траты на обеспечение все новых мер безопасности) достигают $230-250 млрд. в год, что в 4 раза превышает годовой обьем помощи, оказываемой нименее развитым странам по всем каналам. В США на нужды обороны и безопасности уходит 24.7%, в России-21.7% всех бюджетных расходов. Но это не главное. Еще более обременительной представляется эта война с морально-идеологической точки зрения. Если во Второй мировой войне у стран антигитлеровской коалиции противник был понятный, то участники коалиции антитеррористической сражаются с врагом, которого они даже не потрудились определить. Можно ли ныне поднимать бокалы, чествуя украинских и белорусских партизан, и в то же время называть преступниками иракцев, покушающих на американских оккупантов? Или считать убийство промосковского президента Чечни Ахмата Кадырова гнусным актом террора, а смертельный выстрел в рейхспротектора Богемии и Моравии Рейхардта Гейдриха-отважным подвигом героя чешского Сопротивления?
Нет свидетельств и о том, что победа в этой войне-пока лишь чисто гипотетическая-способна приблизить страны-участницы к торжеству тех высоких идеалов, во имя которых якобы ведется эта война. Уже сегодня во всех странах антитеррористической коалиции оказались существенно урезаны гражданские свободы. Страны, противостоящие ныне «оси зла», попирают международные юридические нормы вовне и в пределах собственных границ. Даже военнослужащие из частей СС, будучи взяты в плен, содержались в соответствии с положениями конвенций о военнопленных, но эти положения не распространяются, как видно, на пленников, заключенных на базе Гуантанамо. Преступления прошлой войны расследовались, а преступников открыто судили (причем некоторых, заметим, даже оправдывали)-в отличие от тех, кого ныне без лишних доказательств обьявляют новыми врагами человеческого рода.
60 лет назад в Ялте и Потсдаме за столом переговоров собирались настоящие победители. Сегодня в Москве за фуршетным столом оказались те, кто пока лишь не вполне осознал свое поражение. Люди, разительно непохожие на прежних триумфаторов. Президент Путин бесстрастно наблюдающий за деиндустриализацией России и окончательным возвратом ее в состояние сырьевой страны, из которого она вышла в канун Великой Отечественной войны. Президент Буш, ставший со времен Герберта Гувера, неудачливого противника Франклина Рузвельта на выборах 1932 года, первым лидером США, за годы правления которого в стране сократилось число рабочих мест. И даже британскому преьеру Блэру «не удалось» уподобиться У.Черчиллю-ведь тот, как известно, проиграл парламентские выборы вскоре после войны, а нынешнему на прошлой неделе в третий раз улыбнулась удача….
Впрочем, праздник Победы принадлежит не Путину, Бушу или Блэру. Он достояние тех ветеранов, которые на своих плечах вынесли тяжесть военного времени. Тех, чей город оказался, увы, практически полностью закрыт для многих их боевых друзей во имя безопасного следования кортежей руководителей новой всемирной коалиции и прочих VIР.

[Владислав Иноземцев]

Профиль №31/27.08.12

Либералы и консерваторы могут договориться о путях развития страны, вменяемые и сумасшедшие — нет, поэтому проблема наша не в либерализации, а в возвращении к норме.

Почти за год, прошедший со вре-
мени «судьбоносного» реше-
ния о возвращении Владимира
Путина в Кремль, Россия существенно
изменилась. Стали очевидными как
минимум два обстоятельства. Первое:
система «суверенной» демократии ока-
залась ширмой для прикрытия автори-
тарной власти и продемонстрировала
неспособность к какому-либо развитию.
Второе: общество заявило более серьез-
ные требования, чем ожидали те, кто
думал, что людям достаточно неболь-
шой регулярной прибавки в зарплате
и потока пошлых шуток из телевизора.
Начались разговоры о желательности
«либерализации», но у оппозиции нет
долгосрочного плана, у власти — готов-
ности хоть чем-то поступиться. Однако
отсутствие перемен опасно тем, что за
каждым новым протестным эпизодом
могут последовать совершенно непред-
сказуемые события.
Оценивая нынешнюю ситуацию, следу-
ет исходить из того, что режим по-преж-
нему силен и пользуется поддержкой боль-
шинства, пусть и молчаливого. Внешне-
экономическая конъюнктура пока устой-
чивая. Возможности привлечения денег
для финансирования социальных про-
грамм есть. Вероятность «сбычи мечт»
оппозиционеров об уходе Путина до 2018
года ничтожна. В то же время сохране-
ние режима в нынешнем виде ведет к
деградации экономики, краху надежд на
развитие, усилению милитаризации и
отупления общества. Инвестиции будут
сокращаться, люди — уезжать из стра-
ны. Единственный логичный выбор в
этой ситуации — «новый курс» власти,
который учитывал бы мнение реали-
стично мыслящей части общества. Я не
говорю о «либералах»; я говорю именно
о реалистах, о тех, кто видит проблемы,
а не пытается доказать, будто их не суще-
ствует. Либералы и консерваторы могут
договориться о путях развития страны,
вменяемые и сумасшедшие — нет, про-
блема наша не в либерализации, а в воз-
вращении к норме.
Демократия — это не абсолют. Для лю-
бого общества важнее вектор движения,
чем конечная точка. Сегодня большая
часть россиян хочет не демократии, а
чего-то более земного: защиты от быто-
вого произвола; нормальных законов и
справедливого суда; свободы бизнеса и
гарантий собственности; прекращения
промывания мозгов; возможности при-
влечь к ответу коррумпированных чи-
новников. И только верхушка бюрокра-
тов и силовиков жаждет продолжения
путинского беспредела.
Существующая в России система не есть
что-то исключительное. «Нелибераль-
ные демократии» сложились во многих
странах мира. Известный американский
политолог Фарид Закария дал им это на-
звание еще в 1997-м. С тех пор исследова-
тели пришли к выводу, что такая система
— самая плохая, потому что тупиковая.
Даже «либеральный авторитаризм», ка-
кой был в свое время в Южной Корее
или Бразилии, лучше. Он не создает по-
литических иллюзий, но экономически
развивает предпринимательский класс.
Наша система порождает иллюзии наро-
довластия, но плодит чиновников вместо
бизнесменов. Для возвращения на путь
нормальности эту систему нужно изме-
нить. Именно изменить, а не разрушить.
Инструментом этого может стать систе-
ма, которую я называю «превентивной»
демократией. Классическая либеральная
демократия помимо определения элек-
торальных предпочтений выполняет це-
лый ряд важных функций. Она реализует
формирующиеся в обществе стремления,
обеспечивает кадровый отбор и работу
социальных лифтов, наконец, призы-
вает власть к ответу, когда ее действия
расходятся с «представлениями о при-
личиях». Если эти функции не выполня-
ются, общество революционизируется.
«Противоядием» могут стать активные
действия власти по «перехвату» повестки
дня, повышению своей компетентности
и рекрутированию оппозиционеров в по-
литическую элиту. В этом случае страна
сможет пойти по пути демократизации,
постоянно оставляя «в тылу» определен-
ные группы недовольных, но не позволяя
им стать столь влиятельными, чтобы это
создавало угрозу режиму.
Реализация доктрины «превентивной»
демократии возможна при ряде условий.
Во-первых, власть должна преодолеть
свою боязнь перед обществом, которая
сегодня отчетливо видна, — иначе невоз-
можен диалог, в котором и состоит суть
«превентивной» демократии. Во-вторых,
власти следует максимально сузить круг
«священных коров» и перестать защи-
щать средней руки бюрократов и силови-
ков, чей беспредел является главным ис-
точником общественного недовольства.
В-третьих, нужно инкорпорировать во
властные структуры значительное число
оппонентов режима.
Первое условие — самое сложное. Обо-
рона невыгодных позиций не может быть
успешной в течение долгого времени.
«Превентивная» демократия — это свое-
го рода механизм их сдачи. Перехватывая
инициативы общества, власть должна
предлагать свою повестку дня, но свобод-
ную от радикализма, рассчитанную на от-
носительно долгую перспективу и в опре-
деленной мере смещающую направление
главного «удара». В целом же власти не-
обходимо дать людям «выговориться»,
предложить приемлемый для общества
вариант решения проблемы в качестве
«своего» и продемонстрировать реальные
шаги в избранном направлении. Основ-или Бразилии, лучше. Он не создает по-
литических иллюзий, но экономически
развивает предпринимательский класс.
Наша система порождает иллюзии наро-
довластия, но плодит чиновников вместо
бизнесменов. Для возвращения на путь
нормальности эту систему нужно изме-
нить. Именно изменить, а не разрушить.
Инструментом этого может стать систе-
ма, которую я называю «превентивной»
демократией. Классическая либеральная
демократия помимо определения элек-
торальных предпочтений выполняет це-
лый ряд важных функций. Она реализует
формирующиеся в обществе стремления,
обеспечивает кадровый отбор и работу
социальных лифтов, наконец, призы-
вает власть к ответу, когда ее действия
расходятся с «представлениями о при-
личиях». Если эти функции не выполня-
ются, общество революционизируется.
«Противоядием» могут стать активные
действия власти по «перехвату» повестки
дня, повышению своей компетентности
и рекрутированию оппозиционеров в по-
литическую элиту. В этом случае страна
сможет пойти по пути демократизации,
постоянно оставляя «в тылу» определен-
ные группы недовольных, но не позволяя
им стать столь влиятельными, чтобы это
создавало угрозу режиму.
Реализация доктрины «превентивной»
демократии возможна при ряде условий.
Во-первых, власть должна преодолеть
свою боязнь перед обществом, которая
сегодня отчетливо видна, — иначе невоз-
можен диалог, в котором и состоит суть
«превентивной» демократии. Во-вторых,
власти следует максимально сузить круг
«священных коров» и перестать защи-
щать средней руки бюрократов и силови-
ков, чей беспредел является главным ис-
точником общественного недовольства.
В-третьих, нужно инкорпорировать во
властные структуры значительное число
оппонентов режима.
Первое условие — самое сложное. Обо-
рона невыгодных позиций не может быть
успешной в течение долгого времени.
«Превентивная» демократия — это свое-
го рода механизм их сдачи. Перехватывая
инициативы общества, власть должна
предлагать свою повестку дня, но свобод-
ную от радикализма, рассчитанную на от-
носительно долгую перспективу и в опре-
деленной мере смещающую направление
главного «удара». В целом же власти не-
обходимо дать людям «выговориться»,
предложить приемлемый для общества
вариант решения проблемы в качестве
«своего» и продемонстрировать реальные
шаги в избранном направлении. Основ-
ная задача «превентивной» демократии
состоит не в предотвращении перемен,
а в их поощрении и придании им пред-
сказуемого характера. Второе условие —
самое очевидное. Любая претендующая
на устойчивость власть должна быть хоть
сколько-нибудь эффективной, предпо-
лагать ответственность и подотчетность.
Все это обобщается словом «порядок»,
которого в путинской России меньше,
чем в ельцинской. Сейчас сословие чи-
новников и силовиков начинает воспри-
ниматься в качестве коллективного «вра-
га народа» людьми самых разных взглядов
и убеждений. Пытаться оградить всех его
представителей от неприязни со стороны
общества контрпродуктивно. Возглавив
своего рода движение за «чистые руки»,
власть укрепит, а не пошатнет свои пози-
ции. На этой почве легко сформируется новый общественный консенсус.
Третье условие — пожалуй, самое болез-
ненное для нынешней власти. «Превен-
тивная» демократия требует обновления
кадров, ее главный принцип — декла-
рируемая невраждебность к оппозиции.
Если определенные политики, не при-
надлежащие к правящей партии, начи-
нают обретать популярность, их надо не
преследовать, а инкорпорировать в си-
стему. Задача элиты заключается в «ран-
нем обнаружении» соперника, в создании
вокруг него обстановки невраждебности,
а в случае его победы на выборах — в во-
влечении его в сложившуюся структуру.
В современной России для этого есть все
условия. Губернаторов много, а заметных
«несистемных» фигур среди них нет. «От-
дав» критикам десять—пятнадцать реги-
онов, можно практически полностью ис-
черпать кадровый резерв несогласных.
На мой взгляд, нет ничего страшного в
том, что деятельные оппозиционные по-
литики найдут свое место в структурах
власти: с одной стороны, они повысят ее
эффективность, с другой — сами станут
куда менее радикальными.
«Превентивная» демократия призвана
выполнить важную функцию обычной
демократии — указать на смещение цен-
тра общественных предпочтений. Из
того, что Владимира Путина и его режим
поддерживают 52% россиян, не следует,
что система стабильна. В таком неспо-
койном мире, как наш, уровень поддерж-
ки должен достигать хотя бы 75—80%. До-
стичь этого можно только учетом мнения
граждан и созданием пусть и квазидемо-
кратической системы, принимающей во
внимание интересы значимых групп на-
селения, а не попирающей мнение мень-
шинства.
Пока же, и это становится ясно, в окру-
жении президента возобладала другая
точка зрения: России не нужна демокра-
тия; протесты спровоцированы врагами;
«разговаривать» в среде оппозиции не с
кем. Выбор в пользу «закручивания гаек»,
сделанный после 4 марта, ошибочен. В
условиях общественного недовольства
мелкое происшествие может породить
большие проблемы, а борьба с оппозици-
ей требует наращивания репрессивного
аппарата, уже превышающего разумные
пределы. Каждая расправа с недоволь-
ными будет только порождать новых.
Но главное — никто не может гаранти-
ровать, что власть реально обладает под-
держкой большинства. Как правило, сам
факт заметной гражданской активности
означает, что ситуация нестабильна — и
всплеск протеста может быстро изменить
предпочтения избирателей.
В ближайшее время власть, скорее всего,
попытается «додавить» оппозицию. Вы-
боры 14 октября могут стать еще более
грязными, чем выборы 4 декабря или
4 марта. Многие участники протестов
получат тюремные сроки. Протест уйдет
«вглубь», а его нынешние лидеры (заме-
чу: люди, в 1990-е и начале 2000-х годов
побывавшие во власти) утратят свою по-
пулярность. В результате эстафета через
3—5 лет перейдет к новому поколению,
которое уже сейчас ничего не боится и
которое с нынешними властями ничто
не связывает. К тому времени ощущение
усталости от застывших на телеэкране
лиц станет всеобщим. Сырьевая эконо-
мическая модель исчерпает себя. И если
тогда начнется новая волна противо-
стояния народа и власти, договаривать-
ся будет не о чем. Поэтому сегодня надо использовать тот шанс, который дает управляемый процесс «превентивной» демократизации, ведь 2018 годом жизнь не заканчивается, и устойчивая политическая система останется нужна и гражданам, и элитам. Не задумываться об этом уже сейчас — это хуже, чем преступление, это ошибка.

■ Автор, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества