*285. УТОПИЯ-2012

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/items/?item=33011
ЖИЗНЬ
№36(735) от 03.10.2011
Писатель, Публицист

Встреча Путина с писателями превратилась в беседу глухонемого с автоответчиком, и так будет всегда.
Путин искренне надеялся услышать что-то конструктивное или хотя бы сенсационное, писатели мучительно выбирали между желанием сказать правду и понравиться (и, кажется, втайне все еще надеялись, что можно понравиться правдой). Не сомневаюсь, что на встрече с художниками, ботаниками или животноводами было бы то же самое. Разве что, может, больше просили бы денег: у нас уже есть состоятельные писатели, но все еще нет состоятельных ботаников.
Пора привыкать к новой парадигме: с властью давно уже нельзя и не нужно говорить. Представления о каких-то общих целях - вздор, цели не только различны - они несовместимы. Мы в своих планах не учитываем друг друга. Для нас лучше всего, чтобы не было их, для них - чтобы не было нас, надеяться на взаимопонимание при таких вводных бессмысленно. Обратной связи нет давно, мы их не выбираем, они ничем не облегчают нашу жизнь, нам надо разойтись - и только.
Нам надо думать не о том, как опрокинуть власть, потому что любая другая власть здесь попадет в ту же конфигурацию и примет ту же форму сапога. И не о том, как уехать самим, поскольку все не уедут ни при каких обстоятельствах. Нам надо впервые поставить перед собой трудную, однако реальную задачу - потому-то мы до сих пор так ее боимся: она ведь разрешима. А именно разрешимых задач мы страшимся по-настоящему: они требуют серьезных, целенаправленных усилий. Нам предстоит впервые за всю историю страны выработать органичный для нее государственный строй, оптимальную форму правления, механизмы самоорганизации - и все это в сравнительно благополучных, почти тепличных условиях, когда видимость вертикали еще сохраняется. Нам предстоит взять из русского опыта все самое органичное и построить страну, в которой вся кремлевско-рублевская верхушка окажется не более чем колпачком на слоне. Колпачок, вероятно, думает, что он вершина слона, - формально так оно и есть, - но в действительности слону от него ни жарко ни холодно.
Нам предстоит для начала пронизать всю страну горизонтальными связями, профессиональными союзами, обществами коллег и единомышленников; сети сделали для этого много, но явно недостаточно. Нам предстоит активизировать именно профессиональные объединения, поскольку только у профессионала есть достоинство и самостоятельность: он знает и любит свое дело. Нам не нужна идеология и, соответственно, идеологические конфликты, поскольку идеологии в России вообще никогда ничего не значат - тут уважают лишь масштаб личности, а не вектор. Нам нужно выработать культуру благотворительности - поскольку именно волонтеры сегодня играют роль отсутствующего на практике государства. Все это идет полным ходом; надо лишь помнить, что время любительства, необязательности, легкого трепа - кончилось. От того, сумеет ли Россия создать убедительную альтернативу пирамиде, зависит не только наше, но и мировое будущее. При такой власти, как нынешняя, при ее уровне компетенции и скорости реакции, при ее вопиющей непрофессиона-льности (имею в виду, что все эти люди просто не специалисты ни в какой области) Россия обречена на серьезные катаклизмы вплоть до распада - к ним-то и надо готовиться, чтобы подхватить власть. Ленинский принцип "ввязаться в драчку, а там посмотрим" (позаимствованный, конечно, у Бонапарта) здесь не годится, ибо у нас не революция. Революция предполагает соприкосновение с властью, ибо и драка - теснейший контакт. Нам не нужны ни диалоги, ни конфронтации, ни прочие способы выяснения отношений. Нам и сами отношения без надобности. Оставить их одних, в полном сознании всевластия и народной поддержки, - вот все, что требуется.
Боюсь, охотников будет мало - у нас гораздо больше любителей обучать или обличать, а тех, кто умеет сосредоточиться на нуждах низкой жизни, - единицы. Но с годами митингующих или, напротив, антимитингующих будет все меньше и меньше. А страна будет принадлежать тем, кто видит смысл жизни в работе и взаимопомощи, - потому что больше его ни в чем нет.

Содержание темы:
01 страница
#01. Дмитрий Быков. УТОПИЯ-2012
#02. Дмитрий Быков. БЕЗ ПСЕВДОНИМОВ
#03. Слон. «Брежневская эпоха была свободнее, чем эпоха «Единой России»
#04. Дмитрий Быков. Мандела
#05. Дмитрий Быков. Он уже не фрик и не изгой; для половины мира он предатель – но символ и надежда для другой
#06. Дмитрий Быков. И мерзостей не требуется, нет, вы унижать Леонтьева не смейте!..
#07. Дмитрий Быков. Как спасти свободную Россию после Олимпиады в Сочи
#08. Дмитрий Быков. Трагедия генерала Колесникова и глобальный ад России
#09. Дмитрий Быков. Неадекватная мерзость фильма "Срок"
#10. Дмитрий Быков. Лжепатриоты, люди с тухлыми яйцами и люди без яиц
02 страница
#11. Дмитрий Быков. О юбилее Никиты Михалкова: Бог не фраер, ох не фраер. 20.10.2015, 18:05
#12 Дмитрий Быков. Зачем Кремлю «непутинское» интервью Иванова
#13. Дмитрий Быков. Власть и злодейство
#14. Дмитрий Быков. Трагические осени 1999-го и 2015-го
#15. Дмитрий Быков. Декларация прав человеков
#16. Дмитрий Быков. Похвала закрытости
#17. Дмитрий Быков. Больной перед смертью икал
#18. Дмитрий Быков. Идеальный герой
#19. Дмитрий Быков. Мать моя вся в саже
#20. Дмитрий Быков. Спокойная Россия
03 страница
#21. Дмитрий Быков. К-ский мятеж. 30.01.2016, 18:23
#22. Дмитрий Быков. Нераскрытое дело Немцова для Кремля опасней раскрытого
#23. Дмитрий Быков. Вышел ежик из тумана
#24. Дмитрий Быков. Настолько Яшин им нестрашен
#25. Дмитрий Быков. Немного богословия
#26. Дмитрий Быков. От делать нечего солдат
#27. Дмитрий Быков. Навальный кабинет
#28. Дмитрий Быков. Что-то весьма неприличное
#29. Дмитрий Быков. И вечный шмон
#30. Дмитрий Быков. Любовь Калашникова
04 страница
#31. Дмитрий Быков. Совершенно другой Русский мир. 25.10.2016, 11:15
#32. Дмитрий Быков. Отчищение истории
#33. Дмитрий Быков. Сон нации
#34. Дмитрий Быков. Детоубийство
#35. Дмитрий Быков. Россия под маской
#36. Дмитрий Быков. Жертвы и палачи
#37. Дмитрий Быков. Тест на экстремизм
#38. Дмитрий Быков. Век суррогата
#39. Дмитрий Быков. Не входить
#40. Дмитрий Быков. Ода маленькой разбойнице
05 страница
#41. Дмитрий Быков. Счастье с гарантом. 14.02.2017, 04:17
#42. Дмитрий Быков. Сигнал под выборы
#43. Дмитрий Быков. Имя для врага
#44. Дмитрий Быков. Волосатые ладошки
#45. Дмитрий Быков. Бренд сивой кобылы
#46. Дмитрий Быков. Презумпц-полиция
#47. Дмитрий Быков. Русская присяга
#48. Дмитрий Быков. Уголок Дурова
#49. Дмитрий Быков. Бродячий памятник
#50. Дмитрий Быков. Старая Россия
06 страница
#51. Предчувствия будущего
#52.
#53. "Red"]
#54.

#55.
#56.
#57.
#58.
#59.
#60.


07 страница
#61. Сегодня историческая дата.
#62.
#63.
#64.
#65.
#66.
#67.
#68.
#69.
#70.

08 страница

#71. Сегодня историческая дата.
#72
#73.
#74.
#75.
#76.
#77.
#78.
#79.
#80.
09 страница

#81. Зацените мой талант Нострадамуса
#82
#83.
#84.
#85.
#86.
#87.
#88.
#89.
#90.

10 страница

#91. Сегодня в Мосгорсуде начался процесс над Сергеем Удальцовым и Леонидом Развозжаевым
#92.
#93.
#94.
#95.
#96.
#97.
#98.
#99.
#100.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/items/?item=33351
http://www.profile.ru/img/logomain.gif
№41(740) от 06.11.2011
Писатель, Публицист

Национализм сегодня - непременная добродетель, хотя, в чем именно она заключается, сформулировать не в состоянии никто.
Убийцы русских (надо бы "российских", но что мы будем отделываться псевдонимами?) футбольных фанатов получили сроки, близкие к максимальным: Аслан Черкесов - 20 лет строгого режима, Ахмедпаша Айдаев - 17 лет, тоже строгого. Все понятно: Черкесов - не ангел, пять раз избегал приговора, на шестой расплатился за все. Айдаев - тем более не святой. Оба главных обвиняемых на процессах каялись лишь формально, вели себя вызывающе, родственники потерпевших рассказывали о том, что им угрожали, - короче, весь набор, необходимый для того, чтобы наказать строго и примерно. Однако обвинительный уклон в этих процессах был очевиден с самого начала - защита неоднократно заявляла, что ее и слушать не хотят. А выслушать было что: оба убийства - Свиридова и Волкова - случились не на ровном месте. Была драка, и о том, кто ее спровоцировал, свидетели говорили разное. Черкесов утверждал, что действовал в пределах необходимой самообороны. Ему возражали: а почему тогда стрелял в спину? Он отвечал: но не мы же начали. Другие обвиняемые настаивали, что защищали честь родственников, которых оскорбили болельщики. Как бы то ни было, покойный Юрий Буданов, похитивший и убивший Эльзу Кунгаеву, получил 10 лет, хотя это преступление было и более резонансным, и более жестоким. Что-то здесь не сходится. А если вспомнить, что Александра Иванникова в свое время, убив "в порядке самообороны" водителя Багдасаряна, при повторном рассмотрении дела была вчистую оправдана, - вырисовывается и вовсе поразительная картина. Да, Багдасарян собирался совершить с Иванниковой развратные действия и даже спустил брюки, однако до сих пор остается тайной, как Иванникова оказалась ночью в его машине, имея в сумочке внушительный нож. Что интересно, Иванникова тоже признаков раскаяния не демонстрировала - напротив, еще и благодарно приняла пятидесятитысячную премию, врученную ей ДПНИ за образцово-показательные действия по избавлению Москвы от насильника.
Все это свидетельствует ровно об одном - хотя вслух о таких вещах говорить не принято: российское правосудие панически боится националистов, ни в коем случае не хочет их разозлить, с явной предвзятостью относится к любому пришельцу и в лучших архаических традициях защищает своих. Трудно сомневаться в том, что, если бы фамилия обвиняемой была Багдасарян, а за рулем находился Иванников, - чуть не изнасилованная убийца получила бы по полной программе. Сама виновата, нечего развратничать по чужим машинам. Все произошедшее - большой успех русских правозащитных националистических организаций (пишу об этом без кавычек, хотя слова "успех" и "правозащитные" вызывают лично у меня серьезные сомнения). Но что поделаешь - эти люди в самом деле защищают права русских. Защищают интенсивно, с привлечением прессы, с прямым и явным давлением на суд (как еще назвать демонстрации перед судебными заседаниями?) и с полным сознанием своей правоты. На деле это, конечно, сознание глубинной слабости - потому что движет этими правозащитниками самосознание последнего отряда в осажденной крепости: нас теснят мигранты, они заняли уже все наши рабочие места, они ведут себя не как гости, а как хозяева… Предполагается, что гости должны в ответ на угрозы извиняться, а в драке немедленно капитулировать.
Я пишу это до так называемых русских маршей, в которых теперь охотно участвует и либеральная оппозиция: где-то активней, где-то неохотней, но факт есть факт, смычка состоялась. Марши собирают все больше народу, власть глядит на это с откровенным попустительством. Иные либералы выступают с умеренными похвалами: дескать, я как еврейский националист могу понять русских... Иными словами, все ведут себя, как перед пришествием серьезной и памятливой силы, которая будет отчаянно мстить любому, кто недостаточно почтительно отзывался о ней прежде. Об интернационализме сегодня напоминать позорно. И марши, и грядущие выборы проходят под знаком разрешенного националистического бума, и боязнь разозлить национал-радикалов, чего доброго, способна сделать из них реальную политическую силу.
Правда, главными их врагами являются они сами: все никак не договорятся, кто такие все-таки русские и как относиться к советскому проекту? Зло вообще нелегко объединяется с другим злом. Не то - при этаком попустительстве - страшно подумать, во что бы оно превратилось. Но Бог не фраер. И не националист.

[Слон]

http://slon.ru/russia/brezhnevskaya_epokha_byla_svobodnee_chem_epokha_ed inoy_rossii-706306.xhtml
http://slon.ru/images3/6/700000/232/706306.jpg?1321596349
Как Дмитрий Быков отнесся к бунту школьника в красноярской гимназии •
http://slon.ru/upload/main/dc3/dc3afc4f110c678d98a327994eee1a8b.jpg
Светлана Романова
Фото: ИТАР-ТАСС/ Семен Лиходеев

В понедельник вечером в сети появилось скандальное видео, которое сделал и выложил в сеть 15-летний школьник Матвей Цивинюк из гимназии №3 города Красноярска. На нем директор школы Александра Пронина отчитывает юношу за то, что тот разрисовал плакаты партии «Единая Россия», объясняет в жесткой форме, что протестовать школьник может на митинге, а не в школе, угрожает отчислением и рассказывает про Ленина, который действовал так же, но был изгнан из гимназии. Цивинюк в ответ цитирует законодательство, запрещающее партийную агитацию в школах. На видео отреагировали не только многочисленные блогеры, но и руководство Красноярской области. Вице-губернатор края Сергей Пономаренко назвал поступок Цивинюка «воинствующим невежеством и подлостью», а секретарь регионального отделения «Единой России» Валерий Семенов объяснил, что в действиях директора нарушений нет: «Агитация направлена, конечно же, не на детей, потому что они не имеют права голосовать. Там ведь есть коллектив школы, туда приходят родители, то есть, я считаю, это вполне уместно... Я думаю, что директор поступает правильно, потому что она высказывает претензии, что школьник испортил имущество, пусть даже наглядную агитацию, но он мог испортить и другие плакаты, которые в школе висят: «Лучший ученик», мог испортить герб РФ, дорисовать его и так далее», – сказал он. Впрочем, маму Цивинюка вызвали в полицию, и из-за давления школьнику пришлось удалить видео из сети и написать на своей страничке «Вконтакте»: «Ребята, хватит. Хватит всячески обзывать директора, которая переживает не за интересы партии, а за мою безопасность и престиж школы». Slon связался с поэтом и школьным учителем Дмитрием Быковым и спросил его, как он относится к произошедшему.

– Дмитрий, что вы, школьный учитель во втором поколении и человек, которому близка идеология движения «Нах-Нах», думаете об истории, которая приключилась с 15-летним школьником из Красноярска?

– У меня есть ощущение, что степень тоталитарности режима определяется его отношением к детям и возрастом уголовной и иной ответственности. На прошлой неделе у нас уже допросили шестилетнего мальчика Ваню Аксенова за участие в «Марше несогласных». Теперь вот история с этим мальчиком, который разрисовал плакат в школе. Это очень показательно.

– А как действует такая пропаганда на детей: они в это верят или это воспитывает в них послушность, или, наоборот, это провоцирует бунт?

– На них единороссовская пропаганда действует однозначно: им это смешно.

– Напоминает ли это то, что было в позднебрежневскую эпоху, когда даже школьники травили байки про генсека?

– Тогда можно было разрисовать плакат, нарисовать усы или уши Ленину – это было в порядке вещей. За это могли плакат снять, школьника максимум вызвать на ковер. Но устроить такую проработку на всю Россию, которую устроили ребенку за то, что он разрисовал плакат «Единой России», – конечно, такого быть не могло.

– В вашей школе было что-то подобное?

– У нас висели в школе плакаты «Все за мир», изображался земной шар, охваченный ядерной войной, кто-то пририсовал ему ножки и рожки – и так он висел с этими ножками. И никто никаких чудовищных последствий из-за этого не устраивал. Главным образом, мне кажется, что вообще во многих отношениях брежневская эпоха была свободнее, чем эпоха «Единой России».

– В вашей школьной биографии были такие случаи, когда вы протестовали против советской системы или ее проявлений?

– Нет, я не протестовал. Я писал стихи и считал, что мой протест выражается в этом, и не в том, что я не участник этого бардака, а в том, что это меня мало волнует. Кроме того, идеалы такого социального государства мне до сих пор близки. Я никогда не был антисоветчиком. Меня безумно раздражало достойное лицемерие и масса тогдашней глупости. Но в целом я и до сих пор уверен, что Советский Союз имел массу возможностей к реформированию. Уничтожать его было совершенно необязательно.

[Дмитрий Быков]

http://sobesednik.ru/dmitrij-bykov/20131213-dmitrii-bykov-ni-odna-revolyutsiya-ne-privodit-k-uluchsheniyu-zhizni-eto-vseg
13 декабря 2013, 18:27
Что ЮАР при Манделе превратилась в страну даже не третьего, а четвертого мира – правильно. Что при нем процвела коррупция, случился упадок промышленности и просвещения, что он коммунист и террорист, а кумирами его были Ленин и Мао, и вообще все, что говорит про него сейчас Юлия Латынина (отмечая, однако, что намерения у него были самые благие), – это все правильно.

И жить в ЮАР до Манделы было лучше даже черным – это тоже правильно, точно так же, как и рабочим в России при царе жилось лучше, чем при Сталине. Не так было страшно, а некоторым больше платили.

И вообще, ни одна революция – пора бы знать – не приводит к улучшению жизни в финансовом, прагматическом смысле: после революции всегда разруха, несправедливость и часто расстрелы без суда, хотя иногда случается и бархатный вариант, когда все ограничивается легким хаосом. Правда, Мандела пришел к власти в результате вполне мирных демократических выборов 1994 года, но сами эти выборы в масштабах ЮАР – и победа недавнего узника, первого чернокожего президента в истории страны – были вполне революционны. И смерть Манделы стала национальной трагедией, а сам он назван великим сыном нации, и памятники ему будут стоять не только в ЮАР, думается мне.

Все это никак не связано с тем фактом, что жизнь в ЮАР после него стала хуже. Мандела занимал нишу идеалиста, хотя сам вряд ли был стопроцентным идеалистом вроде Мартина Лютера Кинга. Идеалистов человечество любило и будет любить вне зависимости от того, что у них получилось. В этом заключается главный парадокс Манделы. Вот Гитлер – не идеалист, сколько бы он ни настаивал на обратном: он называл себя древним греком, античным героем, но речь-то шла о жизненном пространстве, и это понимали все. И те, кто не видит разницы между Гитлером и великими идеалистами вроде русских марксистов, тоже ничего не понимают, и вряд ли я им что-нибудь объясню после того, как это не получилось у самого Умберто Эко в эссе «Вечный фашизм».

На похороны Манделы не полетели многие. А другие полетели, но честно признавались, что им не хочется. А третьи даже говорили там прочувствованные речи, но жить при Манделе не захотели бы никогда. И это правильно.

Просто Мандела – один из факелов духа ХХ века, символов его, герой сопротивления, и ничего уже с этим не сделаешь, как никакой магизм фашистского толка ничего не сделает с христианством. Жить при мечтателях не хочет никто, но мечтать продолжают все. И про Че Гевару будут петь песни во всем мире, а про председателя Мао все меньше поют даже в Китае – почувствуйте разницу.

Я не призываю его любить. Я просто призываю понять: без него в ЮАР, может, было бы лучше, но человечество в целом было бы хуже. Это не хорошо и не плохо – это один из малоприятных законов истории.

[Дмитрий Быков]

http://sobesednik.ru/dmitrij-bykov/20131226-dmitrii-bykov-uzhe-ne-frik-i-ne-izgoi-dlya-poloviny-mira-predatel-no-simvol-i
http://www.sobesednik.ru/sites/default/files/imagecache/264x199/image-annons/snouden_20.jpg
1:30,26 2013

"Собеседник №49"
Эдвард Сноуден

Одно из имен, которое мир узнал в 2013-м, – Эдвард Сноуден. Человек, который этот мир своими поступками меняет.

Что перебежчик стал Героем года –
Прекрасный знак! И пусть его порой
Клеймили как морального урода –
Для большинства он все-таки герой.

Приятно, что его сюда пустили,
Хотя у нас державности оплот,
И что бегут не только из России,
А и в Россию, если уж припрет.

Приятно, что, опасный и ненужный,
Он не нашел себе другой страны
И что американскою спецслужбой,
А не российской, все возмущены.

Пускай его и дальше длань Господня
Хранит от полицаев разных стран.
Лишь перебежчик может быть сегодня
Героем – ибо всюду не фонтан.

Эпохи символ, нарушитель правил,
Лишился он работы и семьи,
Поскольку выше Родины поставил
Мораль, закон и принципы свои.

Он вынудил взглянуть на вещи шире,
Напомнив о поруганных правах,
И кое-что исправил – пусть не в мире,
Но, как заметил Путин, в головах.

Замечу, как пристрастный наблюдатель,
Что он уже не фрик и не изгой:
Для половины мира он предатель –
Но символ и надежда для другой.

Мир без героя – род бесплодной смоквы.
При нашей жизни новый тренд возник.
Я так не смог бы. Много кто не смог бы.
А он вот смог, и это важный сдвиг.

О будущем гадать не вижу смысла.
Где беженец найдет себе приют?
Теперь от нас он вроде устремился
В Бразилию, но визы не дают.

Пускай по миру, жалуясь и воя,
Он странствует, как племя без вождя,
Пусть ищет государство правовое –
И мечется, нигде не находя.

[Дмитрий Быков]

http://www.echo.msk.ru/blog/bykov_d/1237818-echo/
14 января 2014, 15:12
Ведущий известной телепрограммы «Однако» Михаил Леонтьев на днях назначен на должность вице-президента Роснефти – главным по пиару этой крупнейшей компании.

Чуть начала политика преснеть,
Как секс в конце наскучившего брака, –
Леонтьева назначили в Роснефть,
И вся страна воскликнула: «Однако!»

Здоровый, перспективнейший замут.
Я чувствую припадок ностальгии:
Давненько журналистов не зовут
На должности серьезные такие.

Чем назначать сомнительных жучил –
Уж лучше тех, кто как-то служит слову...
И коль Роснефть Леонтьев получил –
Представьте, чем отплатят Соловьеву!

Да. Лоялисты. Кто ж не без греха?
Конечно, не без склонностей греховных...
Но журналист, попавший на верха,
Мне все-таки милее, чем полковник.

И мерзостей не требуется, нет,
Вы унижать Леонтьева не смейте:
Всего-то послужи пятнадцать лет –
И ты уже, пожалуйста, в Роснефти.

Вот, думаю, и мне бы как-то так!
Чего ни скажешь – прав ли я, не прав ли, –
Итог один: от либеральных драк
До столь же скучной лоялистской травли.

Не мальчик я. Пора умерить прыть.
Нужны друзья, гарантия и крыша.
Пятнадцать лет Верховного любить –
И я уже в Роснефти, как и Миша!

Но сам собой является ответ:
Не светит мне спасительная бухта.
Пятнадцать лет...
Где взять пятнадцать лет?!
У них уже, похоже, нет и двух-то.

[Дмитрий Быков]

http://sobesednik.ru/dmitriy-bykov/20140220-dmitriy-bykov-kak-spasti-svobodnuyu-rossiyu-posle-olimpiady
10:00, 20 Февраля 2014
http://sobesednik.ru/sites/default/files/styles/460x_any/public/complex_images/images/olimpiada-nashi.jpg?itok=GCOQG0z1
Российские болельщики в Сочи
Russian Look

Очень мне нравится, если честно, переживаемое нами сейчас состояние Олимпиады. Я хотел бы его продлить до бесконечности. Потому что такая Россия, которую сейчас усиленно предлагают на экспорт, меня устраивает больше, чем повседневная.

Во-первых, временно, хотя бы витрины ради, прекращена оголтелая антизападная пропаганда: вся она ушла в спортивный комментарий, и даже – о чудо! – во время комментирования матча Россия – США, когда Брэд Майер не засчитал спорную шайбу, отечественные обозреватели все-таки держали себя в руках. Ненадолго замолкли пропагандисты теории заговора, спортивные успехи гостей не вызывают упреков в американском тотальном влиянии и попытках стать мировым жандармом; конечно, при такой самоцензуре образуется некоторый избыток пыла, который тратится на внутренних врагов, прежде всего на «Эхо» или «Дождь», но и их пока терзают не до смерти, поскольку надо же думать об имидже!

Спортивные страсти несколько отвлекают начальство от новых ужесточений, наши показывают героизм, власть благодушна, она горда нашими героями и неплохими медальными показателями (повторения Ванкувера, это уже видно, не будет), и вообще обеспечить порядок в отдельно взятом Сочи много легче, чем в целом по стране. А поскольку о России сейчас судят именно по Сочи, достигнут, кажется, всеобщий консенсус: давайте сделаем один образцовый современный город, привлечем туда массы туристов и сделаем его лицом Отечества.

Сочи сейчас действительно идеальный город: все любят спорт и ни о чем другом не говорят, безработицы нет, кругом ликующие волонтеры, снабжение по высшему разряду и ни одной оппозиционной акции. Мало того, что оппозицию туда вообще стараются не пускать, – у оппозиции там не было бы ни малейшего повода протестовать. Ведь там власть искренне старается понравиться населению – поскольку население Сочи составляют в основном иностранцы да наши спортсмены, от которых зависит наш престиж.

Можно бы, конечно, всю Россию превратить в Сочи, но мешает недостаток денег и тепла. Даже если все Отечество ринется на катки и трамплины, власть не проявит ни малейшей охоты понравиться ему, потому что и так сойдет. Отсюда два варианта, которые позволили бы оптимизировать российскую жизнь: либо оставить Сочи идеальным городом, переместить туда навеки президента и премьера, чтобы хорошо отдыхали и никому не мешали, а самим попытаться построить нормальную жизнь без вранья и показухи. Туда же, в Сочи, отправить «Первый канал» (вон у них как хорошо получилось открытие!), «Россию» и НТВ, обязательно НТВ! Пусть там и вещают. Словом, сосредоточить в Сочи весь российский официоз и построить там идеальный путинизм, тратя на это львиную долю госбюджета. За такое дело не жалко.

Либо – чтобы власть старалась сохранять лицо перед народом – заселить всю Россию иностранцами, предпочтительно спортсменами. Осталось уговорить иностранцев. Депардье, Сноуден и личный жираф Рамзана Кадырова Мариус подают им пример.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1342860-echo/
18 июня 2014, 14:31
Мы никогда не узнаем правды о том, что случилось с 36-летним генералом МВД Борисом Колесниковым, прыгнувшим, как сообщается, с балкона 6-го этажа во время допроса.

Мы знаем только то, что его жена отказывается верить в самоубийство мужа. За два месяца до самоубийства (или убийства) Колесников повторял, что честно делал свою работу.

Инкриминировали ему провокацию – якобы по его приказу должны были подсунуть взятку крупному чину из ФСБ.

Об этом мы тоже никогда ничего не узнаем. Потому что при нынешних властях подковерные схватки силовиков окутаны тайной, а когда власть сменится, запоздалые разоблачения потеряют всякий смысл.

Эта история наглядно иллюстрирует только три главных изменения, которые произошли за последнее время в путинской России. Первое: озверение народа, которое мы наблюдаем в форумах, да уже и на улицах, – цветочки по сравнению с тем, что делается в верхах.

Борьба за влияние, конкуренция силовиков, схватка за доступ к телу – как оно всегда и бывает при полном сосредоточении власти в одних руках – все это достигло апогея: если и мы-то, мелкие сошки, до такой степени озлобились – в элитах под покровом тайны уже выдирают друг другу глотки, и накал этой борьбы покруче схваток в брежневском политбюро.

Второе: механизмы отечественных карьер окончательно непредсказуемы, случайны, бессмысленны. Человек получает приказ разоблачать коррупцию – или провоцировать ее, кто знает, – и становится генералом в 36 лет.

Меняется ветер – его карьера идет прахом, а к нему самому применяются такие методы дознания (или провокации), что он предпринимает три суицидальные попытки, если верить следствию, и с третьей уничтожает-таки себя.

Третье: все разговоры о небывалом национальном единении бессмысленны, потому что это единение определяется не рейтингом главы государства, а человеческими отношениями на высших этажах власти.

Такой взаимной ненависти, скрытности, лжи, беспринципности и мстительности, какие мы наблюдаем сегодня, – не знали даже советские верхи; история Алексея Митрофанова, недавно сотрясшая Думу, – лишь частный случай, далеко не самый красноречивый.

Они наращивают ненависть и вбивают клинья далеко не только между нами – нет: науськивая друг на друга лоялистов и оппозиционеров, крымнашистов и либералов, они сами давно уже жрут друг друга под покровом ночи.

И если вчера еще молодой и здоровый отец троих детей считается образцом служебной удачливости – завтра его за три месяца доводят до такого состояния, что прыжок с шестого этажа кажется ему избавлением.

Они построили ад не только в умах доносителей и оболваненных зрителей федеральных каналов, не только в собственной пропаганде – они построили его и для себя тоже. Это сомнительное утешение, и даже вовсе не утешение.

Это лишь предвестие скорого рассвета – но что мы увидим, когда рассветет?

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1351850-echo/
02 июля 2014, 13:22
После появления в сети окончательной версии фильма «Срок» многие стали ругать его авторов — документалистов Расторгуева и Костомарова и тележурналиста Пивоварова. Хочется их как-то защитить, что ли. Жалко же, творческие люди, типа старались.

Есть один фундаментальный закон искусства, о котором часто забывают: дурак и пошляк видит в любом деле только глупость и пошлость, выше ему не прыгнуть при всем желании.

Как сказано в английской песенке: «Где ты была сегодня, киска? У королевы у английской. Что ты видала при дворе? Видала мышку на ковре».

Да, они сняли фильм про так называемые «болотные» протесты, про атмосферу России (не только Москвы!) 2011–2012 гг. Про этот фильм большой эстет Николай Усков (главный редактор проекта «Сноб» и, говорят, историк) уже высказался: жалко милых, наивных людей, которые, конечно, не удержали бы страну. Это он про оппозиционеров. А Путин удерживает, спасибо ему большое.

Я сразу заметил — еще по выкладываемым на «Эхе» многочисленным роликам, из которых составился в итоге фильм, — что Расторгуев продолжает в этом проекте свою линию, намеченную еще в «Жаре нежных»: снимать хронику жизни милых и смешных дураков.

Так он видит людей, ничего не поделаешь, иногда это выходит обаятельно, даже трогательно, но снимать в таком ключе фильм про оппозицию — это, как бы сказать, неадекватность (слово «мерзость» я, как вы заметили, стараюсь не употреблять).

Люди рисковали, у них, может, это были вообще самые интересные минуты, и вообще, значение русской оппозиции не исчерпывается тем, как эти люди ведут себя в быту.

У создателей «Срока» была такая практика — прикреплять к оппозиционеру постоянного наблюдателя с камерой и потом монтировать самое глупое и смешное, что этот оппозиционер говорил. Милый такой, бескорыстный шпионаж. А они потом смонтируют из этого доброе, человечное кино про смешных ребят, желавших сделать переворот.

Очень хорошо, что они еще в уборную не проникали. Они снимали специфические вещи — частные разговоры, анекдоты, один даже попытался снять, как мы с Шендеровичем перед концертом в поддержку узников Болотной болтаем в артистической.

Концерт его не интересовал. Его интересовало, как мы болтаем. Ну, мы и поболтали о том, как надо получать разрешение на съемку, и больше он нас не снимал.

В оппозиции можно видеть врагов, можно — надежду Отечества, а можно — милых и смешных дурачков, и это будет всего лишь вашим зеркалом, отражением ваших способностей и предпочтений.

Расторгуев, Костомаров и Пивоваров, пользуясь прелестными приемами слежки и компромата, сняли очаровательный фильм в духе времени. Ну и спасибо им большое.

В конце концов, о путинской эпохе будут когда-нибудь судить и по их талантливой работе, которая, не сомневаюсь, будет высоко оценена людьми, удерживающими страну.

[Дмитрий Быков]

http://www.echo.msk.ru/blog/bykov_d/1402214-echo/
15:13 , 18 сентября 2014

автор писатель, поэт, журналист
Со всех сторон доносятся угрозы: ну давайте, пятая колонна, сходите на ваш марш в защиту убийц.

Покажите, кто поддерживает детоубийства и сожжение одесситов заживо. А мы тоже подготовимся, потому что не можем этого выносить, чтобы по нашей Москве расхаживала нечисть под бандеровскими знаменами.

Мы выйдем навстречу вашей жалкой кучке и запасемся тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, а кто-то и кастетами. Мы никому тут, понимаешь, не дадим устроить «майдан».

В таком примерно духе они пишут в сети, громоздя ложь на пошлость и сверху поливая верноподданничеством. Им не надо объяснять, что в Москве планируется марш против абсурдной войны с Украиной, а не в защиту украинской власти. Для них война – естественное состояние народа и государства, потому что война все списывает. Потому что только ради наших ресурсов и территорий на Украине совершили государственный переворот.

О том, что на Украине не было никакого переворота, а просто сбежал преступный лидер, им говорить тоже не надо. Они это знают. Но им важно, чтобы их боялись. Поэтому они запасаются тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Они хотят продемонстрировать Москве и всему миру свою тухлятину, швыряясь ею в тех, кто действительно против войны. Против сожжений, расстрелов и тотального вранья.

Им кажется, что они – люди с яйцами. Увы, они люди с тухлыми яйцами, а это совсем другое дело. И если в Москве 21 сентября случатся беспорядки, от чего боже упаси, то случатся они с благословения начальства и по воле государственных провокаторов. Их угрозы – истерическая реакция людей, зашедших в тупик и обнаруживших, что народный энтузиазм по этому поводу сильно преувеличен.

Россия никогда не была страной агрессивных ничтожеств и завистливых дураков, сколько бы ни старались милитаристы создать ей именно такой имидж за рубежом.

Солдаты, умиравшие за победу над фашизмом, содрогнулись бы, доведись им узнать, в каких целях используют нынешние демагоги эту победу. От одной мысли о том, как всю Украину заклеймили бандеровской за естественное желание уменьшить количество кумовства, поколения истинных русских патриотов пришли бы в ужас.

И потому у нынешних провокаторов нет ни малейшего права называться патриотами – о благе России они думают в последнюю очередь.

Они очень боятся этого марша.

Потому что, если туда выйдут действительно много настоящих граждан России, весь мир убедится в том, что вся мощь государственной пропаганды, клеветы и оболванивания тратится напрасно. Что страна жива, не разучилась сопротивляться и думать, не жаждет объединяться на почве ненависти и способна объединиться ради правды.

Вопрос – идти или не идти – для каждого решается отдельно, с учетом личной биографии. Но иногда, чтобы принять решение, достаточно посмотреть на тех, кто против вас.

[Дмитрий Быков]

02:53, 20 Октября 2015 Версия для печати

Быков о юбилее Никиты Михалкова: Бог не фраер, ох не фраер
http://sobesednik.ru/dmitriy-bykov/20151020-bykov-o-yubilee-nikity-mihalkova-bog-ne-fraer-oh-ne-fraer
http://sobesednik.ru/sites/default/files/styles/420x315/public/complex_images/images/strunin.jpg?itok=PieDoVNo
21 октября Никита Михалков отмечает 70-летие
Фото: Андрей Струнин / «Собеседник»

21 октября Никита Михалков отмечает 70-летие. Креативный редактор Sobesednik.ru посвятил стихи режиссёру.

Не для того же юбилей,
Чтоб, умиляясь или млея,
Излить на гения елей:
И так достаточно елея.
Он для того, чтоб мир извлек
Из биографии героя
Наглядный, истинный урок
Для человеческого роя.

Вот есть талант, харизма, вкус,
Уют семейный, облик ладный,
Упорство, воля и союз
С умелой, преданной командой,
Но есть соблазн попасть в фавор –
Он громче всех иных велений,
И это, в общем, приговор –
Откажет вкус, покинет гений.

Влеченье к власти – тоже дар,
Она у нас аналог солнца:
Возможен солнечный удар,
Кто перегрелся – не спасется.
Едва ли кто уйдет живой:
Навек в развитьи застревает,
Кто с непокрытой головой
Пред этим солнцем застывает.

А там и юмор отказал,
И дар великих крупных планов...
Все так, как предсказал «Вокзал»,
Который древле снял Рязанов.
В расцвете сил вбежал во тьму
Столь резво взявший крепкий стайер.

Я это все пишу к тому,
Что Бог не фраер, ох не фраер.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1644252-echo/
14:17 , 21 октября 2015

автор
писатель, поэт, журналист

лава президентской администрации Сергей Иванов дал интервью ТАСС. Цель этого интервью неочевидна: ничего принципиально нового там не сказано, но интонация его другая, принципиально непутинская. Видимо, в Кремле начали понимать, что пацанская этика и соответствующая лексика больше подходят для внутреннего употребления. Иванов – вариант экспортный, и на Западе его в самом деле любят. Для меня это было неожиданностью, но многие на Западе – и среди эмигрантов, и, что особенно важно, среди туземцев – называют его образованным ястребом, одним из тех, с кем консерваторы на словах враждуют, но на практике договариваются. Потому что они якобы одной крови.
Иванов корректен, ироничен, подчеркивает ограниченность российских амбиций («сравните слона и моську», «мы не стремимся к внешнеполитическому лидерству»), однако регулярно напоминает о том, что наказывать нас бессмысленно, а не считаться с нами нельзя. Россия в его версии не угрожает миру, но как бы закукливается: о полном импортозамещении мы не говорим, но к нему стремимся; в Сирии доминировать не хотим, но без нас не разберутся; от международной интеграции не отказываемся, но интегрироваться стремимся прежде всего в Азию и Латинскую Америку. Словом, вполне выигрышный и грамотно просчитанный имидж.

Проблема в ином: косметическими мерами можно было отделаться еще три, даже два года назад – когда замена Путина на любого представителя его клана, даже и на Медведева, многими воспринималась как благо. Сегодня, когда Россия втянулась в несколько серьезных кризисов сразу и продемонстрировала глубочайшее презрение ко всем правилам и установкам мировой политики, беспрерывно ссылаясь при этом на чужие ошибки и провалы как на универсальное оправдание, – никакому Сергею Иванову не выправить этого положения.

У России, безусловно, и сегодня есть союзники, но таких союзников постыдился бы и СССР, не слишком разборчивый в дружбах; прежде нас побаивались, но чтили за культуру и космос – сегодня мы никаких особых достижений не демонстрируем, а тон берем такой, словно все нам должны еще за спасение Европы от монгольского нашествия. И боюсь, что попытка выдвинуть Сергея Иванова как главного российского спикера по международным делам никого не обольстит – точно так же, как и попытка выдвинуть, например, Рогозина никого не испугала бы.

Иванов вполне годится на роль преемника – проблема только в том, что само понятие «преемник» будет через год-другой под большим вопросом, даже если все сельское население России в ударном порядке обеспечат дровами до 2024 года включительно. И во внешнем, и – с некоторой задержкой – во внутреннем мире всё отчетливей понимают: вы, друзья, как ни садитесь… Тут надо менять всю систему, и не только верховный кооператив, но и то соотношение народа и власти, при котором тот или иной кооператив в Кремле оказывается неизбежен.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/101071-vlast-i-zlodejstvo
08.11.2015

Нужно действительно глубоко верить в Бога, чтобы не разочароваться в этой вере при российских духовных вождях
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/60ab8d626c9f4a624a3593dc433dc96c_XL.jpg
Когда Солженицын писал «Архипелаг ГУЛАГ», он полагал, что точную цифру погибших там уточнят в будущем. Однако будущее предпочло вовсе забыть о середине ХХ века, словно ее, кроме Победы, и не было Фото: Rue des Archives/Vostock Photo

«Успехи того или иного государственного руководителя, который стоял у истоков возрождения и модернизации страны, нельзя подвергать сомнению, даже если этот руководитель отличился злодействами. Там, где проявлялись воля, сила, интеллект, политическая решимость, мы говорим: «да, несомненные успехи», как и в случае с победой в Великой Отечественной войне».

Кто сказал это? Публицист газеты «Завтра»? Нет, духовное лицо. Хорошо, может быть, это сказал духовник газеты «Завтра» о. Дмитрий Дудко? Нет. Это сказал патриарх. И как прикажете к этому относиться? Ведь это директива главного духовного лица в государстве: «НЕЛЬЗЯ подвергать сомнению». В церкви, как в армии, существует строжайшая субординация. «Что-то есть военное в церковном», – писал Лев Лосев. Сказано вам: не подвергайте. Воля, сила, интеллект, политическая решимость – это перевешивает злодейства, коими правитель «отличался». И новомученики, которых расстреляли при волевом интеллектуальном правителе, не возопиют из гробов – напротив, они горячо одобрят свое мученичество. «Так надо было». Без этого бы, наверное, и страну не модернизировали, и церковь бы не возродили, и войну не выиграли – верно? С нами же нельзя иначе, да?

Но тогда, позвольте, что мешает воздать должное интеллекту, воле, силе и политической решимости другого правителя? Я не буду его называть, потому что все-таки страшно. Уж очень был волевой, решительный. Он даже взялся за окончательное решение одного национального вопроса и почти уж было решил. Правда, условия для модернизации он создавал не в России, а в другой стране, но ведь модернизировал, правда? Следует ли ему за эти модернизационные усилия все простить? Следует ли вообще прощать «отличившихся в злодействах» и сбрасывать со счетов самые злодейства? Однозначного ответа теперь нет. Это новое слово в российской истории и в российском богословии, ставшем, как мы помним, научной дисциплиной.

«Архипелаг ГУЛАГ» внесен в школьную программу. «Да, несомненные успехи», – должны мы теперь говорить, глядя на приводимую там статистику: не то 55, не то 66 миллионов жертв (уточнения, говорит Солженицын, – дело будущего, однако будущее предпочло вовсе забыть о середине ХХ века, словно ее и не было; великую Победу давайте оставим, а все остальное объявим издержками, «отдельными ошибками»). Я только думаю: какова же дальнейшая судьба российского православия? Неужели оно и это все объявит яко небывшим? Понятна участь советского духовенства: у него выбора не было. Но сегодня-то кто неволит? Или нынешнее время в самом деле страшнее советского, ибо имеет место добровольное падение без всяких дополнительных подталкиваний?

Мне тут позвонила одна крупная газета, сохранившая с советских времен бодрое молодежное название. У нее «вопрос дня». Что вы думаете, спрашивает она, о кощунственных карикатурах в журнале «Шарли Эбдо»? Страшно хочется ответить: дорогие коллеги! Авторы и публикаторы карикатур «Шарли Эбдо», по-моему, будут гореть в аду, тут и разговоров нет. Но на соседней сковородке будет поджариваться в полном составе ваше издание – отдаете ли вы себе в этом отчет? Ведь это вы лично видели пилота, который лично видел другого пилота, который из самолета стрелял по малайзийскому «боингу». Ведь это вы печатаете доносы, разжигаете рознь, вбиваете клинья, ведь это вы лжете, давно не опуская глаз! Ведь это ваша публицистка что-то такое говорила про абажуры – это не было кощунством, нет? Она и покаялась в своей манере: не выдержала, говорит, взыграла казацкая кровь. Вот и у них взыграла галльская кровь, правда? Что вы скажете на это?

И какое из этих кощунств кощунственней – карикатуры «Шарли Эбдо», чьей профессией кощунство является изначально, или заявление высшего духовного лица в российской церковной и, чего там, политической иерархии?

Самое же интересное вот что. Персоны, «отмеченные злодействами», у нас прощаются: они ведь способствовали модернизации. А вот те, кто просто ошибался и при том способствовал свободе, – им мы никогда ничего не простим. Потому что они нас распустили, а куда это годится?! Мы не признаем интеллекта, силы и воли ни за Александром Вторым – он освободил крестьян, при нем расцвел террор, от которого он сам и погиб, ни за Никитой Хрущевым, реабилитировавшим миллионы невинных, ни за Борисом Ельциным, при котором развалилась наша промышленность. Ельцина мы, конечно, отчасти простим и даже похвалим – за то, что он привел Путина, автора официального предисловия к его биографии. Через него явился спаситель России, приведший ее к окончательному, идеальному варианту. Но вот прочих свободолюбцев не простим никогда – ибо волю, силу и интеллект видим только в том, чтобы по полной программе истреблять благодарное население. Сила потому и сила, что ни в чем не дает отчета. Поэтому Сталин у нас – модернизатор и победитель с отдельными ошибками, а те, кому досталось разгребать наломанные им дрова, на созидателей никак не тянут. У нас один критерий модернизации – «цена вопроса». Чем она выше, тем масштабней модернизация. Тем более что любое освобождение кончается раскаянием и новым ужесточением, во время которого все палачи с облегчением вздыхают и радостно возвращаются к заплечному ремеслу.

Все-таки Россия – очень религиозная страна. Надо исключительно глубоко верить в Бога, чтобы не разочароваться в этой вере при таких-то духовных вождях. Французам легче. Кощунства у них полно, кто спорит. Но оно, по крайней мере, исходит не от Папы.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1656304-echo/
09:31 , 11 ноября 2015

автор
писатель, поэт, журналист

Осенние теракты 1999 года сплотили страну и доказали, что мы имеем дело с невидимым, но страшным врагом. Я не верил тогда и не верю сейчас в то, что Россию взрывала ФСБ.

Не верил именно потому, что, если бы у пропагандистов «Отечества» нашлось достаточно отваги, можно было бы обвинить во всем именно Путина. «Видите, к чему привела вторая чеченская? Это нам мстят за него, за необходимость устроить войну и благодаря этой войне легитимизировать преемника». Но эту тему тогда побоялись раскручивать, и теракты расценивались большинством как вызов. Отступать нельзя, надо воевать, мочить в сортире и т.д. Тогда тер*акты были решающим аргументом в пользу власти: надо сплотиться вокруг нее, потому что враги пошли ва-банк.

Сегодня ситуация поменялась радикально, и это, безусловно, перемена к худшему. Сегодня версия о взрыве на борту лайнера А321, к которой склоняются и западные спецслужбы, и многие отечественные эксперты, категорически отвергается наверху. То есть пока окончательной ясности нет, но ее ведь и в сентябре 1999 года не было, особенно после истории с рязанским гексогеном. Однако тогда у большинства была уверенность, что страна ответит на буйнакские и московские взрывы сплочением. А сегодня есть подозрение, что большинство испугается и спросит: с чего это мы полезли в Сирию, что мы там забыли?

Тогдашнее население было воспитано в духе девяностых – а в девяностых был культ активных действий, выживания, независимости: понятно было, что никто не придет и не спасет, все надо самим. И объединение было возможно – поскольку его еще не скомпрометировали бесконечным поиском врага. А сегодня объединить Россию, как объединилась она в 1999 году, не может никто. Путин тоже.

Возможно, перелом случился в Беслане, когда власть действовала из рук вон плохо и использовала трагедию для укрепления так называемой вертикали. А может быть, потом, когда из населения всеми доступными способами выбивали гражданские чувства. Ведь последний всплеск этих самых чувств – протесты 2011–2012 годов, и, чтобы их скомпрометировать, эти протесты объявляли прихотью прозападной элиты, которая с жиру бесится. А она не была прозападной – да и элитой, по совести, никакой не была: просто людям не хотелось, чтобы им вовсе уж безнаказанно плевали в лицо.

Патриотизм сегодня – это не желание защищать Родину, а стремление получить 300 рублей и стопку коньяку за участие в митинге; это готовность поорать в адрес «пятой колонны», не приближаясь к ней, однако, на расстоянии вытянутой руки; сегодня это не отвага, а трусость, не сопротивление, а крайняя степень лизательства и конформизма. Россия образца 1999 года, которая досталась Владимиру Путину, могла воевать и победить. Что смогла Россия сделать из Новороссии, видят уже, кажется, все. Если это победа, значит, сегодня мы не можем договориться даже в рамках толкового словаря.

[Дмитрий Быков]

писатель, публицист

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/101322-deklaratsiya-prav-chelovekov
16.11.2015

О том, на что право имеет и что категорически запрещено рядовому российскому гражданину
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/42cf2ac822b9bdc651fc5003a6bf38ce_XL.jpg
Попытки граждан протестовать неоднократно пресекались властями самым жестким образом Фото: Артем Коротаев/ТАСС

Последние события – атака на «Мемориал», скандал вокруг расследования Reuters и особняка Шойгу, думские инициативы насчет запрета полетов в Турцию и Тунис – наводят на мысль о некоем итоговом (или хотя бы промежуточно – итоговом) документе, который дал бы населению России четкое представление о его правах и обязанностях. Сдается мне, что относительная пассивность и сдержанная аполитичность российского населения диктуется именно несформулированностью, расплывчатостью этих норм. Когда мы всё сведем в единую декларацию, полнота наших прав засияет ослепительно.

Итак. Население России не имеет права:

– на правовую защиту. «Мемориал» – подлый иностранный агент, который, вместо того чтобы скромно ограничиваться безмолвной скорбью по жертвам отдельных ошибок семидесятилетней давности, выставляет жертвами политических репрессий банальных преступников и нарушителей общественного спокойствия. В военное, полувоенное и предвоенное время любая критика власти, включая указание на ее юридические ошибки, приравнивается к свержению конституционного строя. Посягательство на безупречность, сияющую справедливость и глубинную мудрость государственных решений является экстремизмом, подрывом, кощунством, дерзким вызовом, оскорблением чувств и вандализмом;

– на отпуск за границей. В предвоенное и даже послевоенное время отпуск за границей возможен только в форме боевых действий на территории все более вероятного противника. Мы можем посещать заграничные курорты только в целях ополаскивания сапог в Индийском океане. Все остальные посещения заграницы приравниваются к шпионажу и измене Родине путем предварительного сговора в особо крупном размере. Исключения делаются для правительственных чиновников в особо крупном размере и их детей, осуществляющих в заграничных университетах тайную вербовочную работу. Посещать заграницу не имеют права чиновники среднего и мелкого калибра, сотрудники силовых ведомств и контрольных органов, таможенники, полицейские и военные, потенциально способные разгласить военную тайну. Военной тайной в военное время является всё;

– на информацию о семьях и родственниках представителей власти, а также о размере их собственности. В военное, предвоенное, а также временно мирное время родственницей первых лиц является вся страна, она же наложница, она же заложница. Собственностью первых лиц также является страна со всем ее населением и всей его наличностью, подлежащей изъятию в любой момент без предварительных объяснений. Любые попытки проинформировать население о родственниках первых лиц приравниваются к вандализму и экстремизму, поскольку льют воду на мельницу и играют на руку. Любой, кто в этих обстоятельствах пытается установить родственные связи между сотрудниками оборонных ведомств и элитной недвижимостью, записанной на их соседей, является агентом, пособником и экстремистом в особо кощунственном размере;

– на акции социального протеста. Любая попытка публично выражать недовольство ценами, инфляцией, качеством продуктов и т. п. является подрывом и надрывом, а также недружественными действиями нежелательных организаций, ибо осуществляется в одежде импортного производства при отсутствии отечественного. Аналогичные действия в одежде отечественного производства являются вандализмом.

Гражданин России имеет право:

– на национальную гордость, особенно возрастающую в присутствии иностранных граждан. Для повышения этой национальной гордости осуществляются спецоперации по изъятию малолетних детей у родителей с последующей высылкой родителей. Священной обязанностью гражданина России является регулярное повторение мантр «Обама – чмо», «Меркель – вообще», «Кэмерон – совсем» и т. д;

– на употребление любого допинга, потому что уже все равно;

– на любые действия вплоть до сексуального насилия в адрес пятой колонны, к каковой приравниваются в военное время все жители России, кроме чиновничества в особо крупном размере и сотрудников силовых ведомств;

– на смерть, каковая в условиях военного и предвоенного времени приравнивается к смерти за Отечество. Разумеется, сама по себе смерть в военное время является дезертирством, а самоубийство – самострелом, но поскольку данная акция одновременно минимизирует расходы государства на отдельную человекоединицу, прокорм и лечение последней, смерть человекоединицы следует считать благом и поощрять единовременной выплатой в размере МРОТ без учета инфляции.

Любая информация об этой декларации, вступающей в силу с момента ее опубликования, приравнивается к распространению сведений об особо секретной бомбе и карается принудительным просмотром всех информационно-развлекательных программ Российского телевидения в целях патриотического воспитания и последующей смертью с полной конфискацией несправедливо нажитого имущества, поскольку все справедливо нажитое имущество уже сосредоточено в руках чиновников в особо крупном размере, с полным неразглашением, аминь.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/101782-pokhvala-zakrytosti
28.11.2015
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/287d6b4404fb520c3c4f5f1e778f7211_XL.jpg
О том, почему стоит приветствовать то, что Россия все больше отгораживается от внешнего мира
Сегодня только меньшинство граждан России готовы отстаивать свои права, протестуя против действий властей
Сегодня только меньшинство граждан России готовы отстаивать свои права, протестуя против действий властей Фото: Артем Коротаев/ТАСС

С российским самолетом, сбитым в Турции, все понятно: это была атака подлая, ничем не мотивированная и, по всей вероятности, тщательно спланированная (в конспирологические теории насчет того, что НАТО ее заранее одобрило, углубляться не хочу – это другой жанр). Но интереснее всего то, как этот «нож в спину» скажется на судьбах российского населения. Потому что всякая война, которую ведет Россия, есть прежде всего война с собственным населением, и я пока не готов объяснить природу этого явления. Может быть, происходит примерно то же, что вытворяет затравленный в классе ребенок, возвращаясь домой и срывая злобу на родителях (или на младшем брате, если тому не повезет родиться в такой семье). В классе он сдачи дать не может или боится, поэтому вымещает злобу на тех, кто перед ним беззащитен. А может быть, власть цинично пользуется старой, как мир, технологией – бей, мол, своих, а то что-то чужие не боятся. А может, все еще проще: российское население способно считать себя великим, только когда над ним как следует измываются, ибо у него срабатывает генетическая память: при Сталине-то нас вон как терзали – и какие мы были!

Вопросы к турецкому руководству

Москва объявила об усилении своей военной группировки в Сирии

Отомстить Турции необходимо, но следствием этой мести являются заявления руководителя МВД Владимира Колокольцева о том, что надо закрутить гайки и поумерить требования разнузданных меньшинств, и руководителя Ростуризма Олега Сафонова о том, что лучше бы россиянам переориентироваться на внутренний туризм. То есть, как встарь, сплавляться в виде бревен по порожистым, увлекательным северным рекам или осваивать скалолазание на курортах Чечни. Ветеран Конституционного суда Валерий Зорькин уже предрек новую жизнь по суровым законам военного времени. Иными словами, хоть мы еще и не в состоянии войны с НАТО – и, Бог даст, в это состояние не впадем, – население уже лишилось турецких помидоров, турецких отелей и дубленок, а равно и ряда отечественных гражданских свобод; в ближайшее время мы увидим, какие именно издания и СМИ первыми ощутят на себе все эти ужесточения.

Понятно, что российский народ со всеми его правами и требованиями, почти отсутствующими, – единственный партнер российского правительства, который не может дать ему сдачи и обречен покорно сносить любые эксперименты: задевать НАТО, пожалуй, рискованно, и даже Обама, какое он ни есть чмо, способен обидеться и дать сдачи, а вот тот самый великий российский народ, который бил Мамая, Наполеона, Гитлера, далее везде, категорически неспособен к сопротивлению и считает кощунственной самую мысль о нем. Сегодня, разумеется, это не совсем так, поскольку уже зашевелились дальнобойщики, и все же населению России пока еще есть что терять, и отстаивать свои права оно категорически не готово. На нем все еще можно отыгрываться за любые внешние и внутренние неудачи, за потерю имиджа, экономический спад и собственное старение. Эти, как отец с матерью или младший брат, сдачи не дадут – отчасти потому, что запуганы, отчасти же потому, что не видят альтернативы. Это уж всегда так – родне альтернативы нет, мы ее не выбираем.

Небоевые потери

Санкции против Турции ударят по российскому бизнесу

Есть, однако, у всего происходящего и положительный аспект. То, что Россия все больше закрывается от внешнего мира, закукливается (а некоторые даже склонны думать, что сосредотачивается), – на самом деле чрезвычайно отрадный сигнал, потому что только эта внешняя полуоткрытость пока еще позволяла избегнуть нагнетания серьезных давлений в нашей экспериментальной колбе. Пусть в нее все реже проникали серьезные иностранные инвесторы, все неохотнее ездили звезды первой величины, все мельче и одиознее становились друзья и гастролеры, но, по крайней мере, на выезд все клапаны открывались успешно: настоящая духота не наступала, и неизбежные в замкнутом пространстве физические процессы откладывались на потом. Многие режимы – латиноамериканские, в частности, – именно благодаря этой полуоткрытости умудрялись спокойно существовать десятилетиями. Но есть у России одна особенность, о которой опасно забывать: она ничего не делает вполовину, и каждый режим рано или поздно достраивает до совершенства. Нам важна «чистота порядка» («Хармс», а не комфорт); мы любим, чтобы все было по-настоящему, и, сказав А, непременно в скором времени становимся Б. У нас не может быть открытого общества, а военное время немедленно сопровождается переходом на карточки, есть в том экономическая потребность или нет; Россия живет паттернами и способна купить величие только в одном пакете с агрессией, закрыванием границ и упразднением последних прав. Следовательно, от самоубийственной стратегии никуда не деться – закручивание гаек неизбежно закончится взрывом, вне зависимости от того, есть ли для него объективные или субъективные предпосылки. Страна, у которой отняли СМИ, может прожить в таком состоянии сколь угодно долго; страна, в которой не стало помидоров или даже электричества, может утешаться собственной масштабностью. Но страна, которую наглухо замкнули от внешнего мира, рано или поздно срывает с себя крышку – по простейшим физическим законам, которые действуют даже в отсутствие нравственных.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/102025-bolnoj-pered-smertyu-ikal
05.12.2015

О том, почему разоблачения Навальным прокурора Чайки вызвали у общества лишь зрительский интерес
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/6849663c72e92eb6b8b419107f6af3cd_XL.jpg
Гепрокурор Юрий Чайка назвал расследование Навального выполненным за большие деньги заказом и сказал, что ему «ясно, кто и что за этим стоит» Фото: РИА Новости

Главный вопрос недели – особенно после столь трогательного, почти вегетарианского послания Владимира Путина, которому так нравится наша молодежь, – даже не «Что будет с Юрием Чайкой?», а «Почему после столь профессионального и сенсационного расследования мир не перевернулся?»

Расследование-то, кстати, действительно классное. Очень точное стилистически, явно пересмеивающее любимые приемы НТВ – с той разницей, что на этот раз вместо демагогии, нарезки, скрытой камеры и прочих спекуляций представлены наглядные документы, находящиеся в открытом доступе, и забавные по своей наглости интервью главных героев. И работа проделана колоссальная, и факты – не подкопаешься, и любимый прием Холмса налицо – демонстрация начального и конечного звеньев с последующим раскрытием всей цепочки. А начальное и конечное звенья впечатляют: родственники и друзья генпрокурора вели бизнес с семьями знаменитых бандитов. «Лента. Ру» может сколько угодно утверждать, что в этом нет ничего особенного. Особенное есть. И то, что часть некогда качественной, а ныне лоялистской прессы не видит во всем этом решительно никакой сенсации – добавляет замечательный штрих к расследованию Навального, которое становится на этом фоне особенно показательно.

Главный вопрос, однако, пока безответен. Предлагаются разные варианты: Путин не прощает только предательства, а воровство даже приветствует, потому что воры более управляемы. Путин все знает, но ему негде взять других. Народ так напуган внешними противостояниями, что свои воры ему теперь даже по-человечески милы (опыт Великой Отечественной показывает, однако, что во время таких противостояний народ особенно жесток к собственному жулью и расценивает воровство как предательство). Наконец, по-прежнему гуляет версия, что все это слишком профессионально сделано и потому заказано (у нас настолько не любят профессионалов, что априори считают их проплаченными; эту версию особенно активно пиарит Зюганов, и это понятно – коммунисты лучше других знают, что на одном энтузиазме работать нельзя).

Не сказать, чтобы общество осталось равнодушно к расследованию ФБК – как-никак больше миллиона просмотров только за первые два дня. Но как-то это отдельно от жизни, что ли: чисто зрительский интерес, лишний раз доказывающий, что мы построили общество спектакля. Нас ничего не задевает, да и какая разница, что сделают с очередным представителем власти? Что это изменит – и не в нашей даже конкретной судьбе, а в судьбе России?

Здесь и кроется суть загадки.

Есть старый медицинский анекдот, приписываемый, кажется, Чехову: «Больной перед смертью икал?» – «Икал». – «Очень хорошо». И это действительно неплохо – в том смысле, что подтверждает «базовую теорию»; но и только. Самому больному и окружающим это уже безразлично. Сегодня Россия, какой мы привыкли ее видеть, – империя с вертикальной властью, с отрицательной селекцией, с практически тотальным неучастием народа в решении собственной судьбы, с огромной, плохо развитой территорией, с сырьевой экономикой и тотальным воровством, – вошла в терминальную стадию; следующая Россия будет совсем другой, говорить о ее контурах и устройстве рискованно, и мы от этих прогнозов воздержимся. Ясно лишь, что все ресурсы системы в ее нынешнем виде исчерпаны, никто ни во что не верит, всем смешно, и вопрос лишь в том, загонит нынешняя власть свой паровоз в безвыходный тупик или дождется, пока он тихо развалится, бегая по кругу.

В этом смысле вполне объяснима и всенародная (86%, по данным Левады, 60% – по данным интернет-опросов) поддержка Путина: Путин действительно самый комфортный президент – но только для распада. Для формирования новой страны нужно нечто совершенно иное, и все это понимают, но время для этой новой повестки еще не настало. А для сравнительно удобного старения, развала, разворовывания и возрастающего при этом самоуважения он действительно самое оно, я бы и сам не предложил лучшего. Вопрос в том, надолго ли этот распад, – но для истории это непринципиально. Вектор очевиден. Воровал ли перед этой крайней чертой генпрокурор или был ангельски чист – имеет значение лишь для его будущих биографов, буде таковые найдутся, и его совести, если таковая есть.

Чем громче отдельные – количественно и качественно ничтожные – публицисты доносительского толка вопят: «Россия вернулась к себе!» и «Больше никогда!», тем очевидней, что и сами они, наслаждаясь востребованностью, днюя и ночуя на истерических ток-шоу и уже явно срываясь на визг, прекрасно все понимают. Недавнее происшествие с Евгением Сатановским и Никитой Исаевым с пугающей наглядностью обнажило внутренний ад этих людей; кажется, это о них, а не об Уайльде, сказал Честертон: «Силен ужас перед их личностью, сильнее только ужас перед их участью».

На этом фоне, когда любые разговоры об этике смешны и кощунственны, разоблачения в самом деле имеют чисто зрелищный интерес. Толку уже не будет ни от чего – ни от реформ, ни от ужесточений, ни от смягчений; генпрокурор может оказаться хоть чудотворцем, хоть антропофагом – это ничего не изменит, ибо процесс необратим. Нам остается лишь засвидетельствовать, что больной перед смертью икал, и притом громко. Но ведь жизнь в целом не кончается даже со смертью самого икучего больного.

Что же, разоблачения Навального бесполезны? Вовсе нет. Он доставил нам несколько приятных минут, подтвердил очередные закономерности, обозначил важные тенденции. Спасибо ему. И вообще от того, кто и как ведет себя на тонущем «Титанике», зависит многое. Выжившие расскажут потомкам, что один расталкивал женщин и детей, торопясь на спасательную шлюпку, другой грозился оторвать третьему тестикулы, четвертый воровал, пятый его разоблачал, а шестой оглушительно икал. Даже когда наша собственная жизнь лишена всякого смысла, из нее еще можно сделать ток-шоу, увлекательный фильм или журнальную колонку.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/102273-idealnyj-geroj
13.12.2015
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/e0f97a54b70022d8aa8e4180eecc4193_XL.jpg
Власть своими руками вручает протесту кумиров и придумывает символы
Дадин – почти такой же идеальный герой для мирного московского жителя, каким для более радикальной и решительной части протестующих стал Навальный
Дадин – почти такой же идеальный герой для мирного московского жителя, каким для более радикальной и решительной части протестующих стал Навальный Фото: Александр Барошин

Все они делают правильно – не в нравственном, конечно, смысле, а в эстетическом. Все показательно, и при этом явно движутся к той цели, о которой уже сказал тут же обвиненный в экстремизме Ходорковский. Повторять не будем, а то вдруг экстремизм. Просто всем понятно, о чем речь.

Ильдар Дадин, которому дали три года за реализацию его конституционного права выходить на одиночные пикеты (притом прокуратура просила два, судья Наталья Дударь откликнулась с некоторым даже превышением), – идеальный народный герой. Он должен стать – и уже стал – символом мирного протеста: без символов освободительное движение не существует. Это не значит, что лично я одобряю его арест (сперва тюремный, потом домашний, теперь вот лагерный), а также аплодирую судье Дударь. То есть я аплодирую ей, безусловно, но только потому, что она приблизила финал системы, винтиком которой является. Если начальники страны, удерживающие ее в заложницах и втравливающие в кровавые пертурбации, не хотят мирного протеста, они получат протест какой? Правильно. Я же говорю, с догадливым читателем никакого экстремизма не надо.

Дадин – почти такой же идеальный герой для мирного московского жителя, каким для более радикальной и решительной части протестующих стал Навальный. Вот Навальный – волевой и злопамятный, как и положено настоящему борцу. А Дадин – улыбчивый, доброжелательный, у него девушка хорошая, и при этом он храбрый, несгибаемый человек, ни в чем виновным себя не признает, никаких гадостей про оппозицию не говорит, не идет на сговоры с теми, кто называет себя следствием (и они действительно следствие, потому что причина у нас где? – правильно, догадливый читатель!). Я допускаю, что по кассации ему приговор смягчат – до тех двух, которые просила прокуратура. Но штука в том, что ему и два не за что давать, потому что сама статья 212, ч. 1 антиконституционна, и как тут не повторить, что в стране совершен антиконституционный переворот! Ведь правы юристы, комментирующие этот исторический приговор: несколько административных нарушений в сумме не составляют одного уголовного, как десять кошек вместе не составляют льва.

Можно еще понять людей, которые не любят отдельных фигурантов «болотного дела»: как же, они сопротивлялись полиции! А Дадин никому не сопротивлялся, ничего противозаконного не выкрикивал, он просто стоял или ходил. Но теперь уже и этого нельзя, потому что нефть пробила психологически важный минимум, а значит, скоро и все Отечество пробьет психологически важное дно. Которого оно за 2015 год несколько раз уже достигало. Трудно представить, чем будут отвлекать внимание электората на этот раз, – может, Северным Казахстаном, как уже предсказывают отдельные тамошние политологи, а может, сразу Белоруссией.

Но уже ясно, что одними отвлечениями не отделаешься – нужны новые запреты. Посерьезней, чем табу на выезды в Турцию. Нужны, например, новые инициативы Госдумы – не сметь работать по другой специальности, сметь только по диплому! (Хотел бы я знать, кто у нас по нему работает? Половины тех профессий, которые сегодня востребованы больше остальных, при советской власти не было). Не сметь пикетировать! Не сметь публично даже обсуждать саму возможность смены власти – пусть сугубо мирной и ненасильственной! И чтобы боялись – хватать не Навального, которого трогать уже бессмысленно – все работает только в плюс, – а «одного из нас». Типичного представителя. Не какого-то гнилого интеллигента, а бывшего охранника. Вот и Владимир Ионов точно такой же и точно так же ничего не делал: стоял в одиночных пикетах. Ему 76 лет. Самый что ни на есть московский обыватель с самой заурядной биографией. Его бы тоже судили 10 декабря, но после суда над Дадиным у Ионова случился приступ стенокардии. Он сначала отказался от госпитализации, гордый человек, – чтобы не подумали, что он боится. Но потом «скорая» его все-таки увезла, потому что он сознание потерял. Этого нельзя допускать, чтобы Ионов терял сознание: он один из немногих, у кого оно еще осталось.

И вот я думаю: произошло нечто очень важное, только они этого еще не поняли. Случился некий скачок, преодолен барьер, который в деградирующих режимах обязательно наблюдается где-то в терминальной стадии. Стадия и становится терминальной только потому, что до какого-то момента суровые приговоры безвинным людям еще пугают окружающих, и на следующий пикет выходят не 10, а 5 человек, и те безбашенные. А потом щелкает что-то в мозгах, и после приговора рядовому гражданину на следующий пикет выходят не 10, а 20. И если сажают этих 20 – на следующий день получают 500. Это и называется – сделать все своими руками, вручить протесту героя, придумать символы и подписать себе приговор. Что, собственно, и должны делать судьи. Так что все, не будем огорчать Госдуму, работают строго по профессии.

Что касается Дадина, то его мне ни чуточки не жалко. Все у него будет хорошо, и у его родственников и друзей, которым я передаю большой привет. Куда там жалеть! Тут завидовать впору, потому что он может гордиться своей судьбой и характером. Как писал Арт Бухвальд после процесса Синявского и Даниэля, – прошу о помиловании. Только не для Синявского и Даниэля, а для тех, кто их судил. Им очень, очень понадобится милосердие, и гораздо скорее, чем они думают.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/102832-mat-moya-vsya-v-sazhe
27.12.2015
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/041e8b38a045f7840b1eddc11ba0d45d_XL.jpg
Власть увлеченно воюет то с бандерофашистами, то с джихадистами. И не представляет, как живет ее собственный народ, который таится во глубине России и который, в отличие от Сирии, никогда не показывают по телевизору
Власть увлеченно воюет то с бандерофашистами, то с джихадистами. И не представляет, как живет ее собственный народ, который таится во глубине России и который, в отличие от Сирии, никогда не показывают по телевизору Фото: Алексей Мальгавко/РИА Новости

Подведение итогов года – занятие почти всегда бессмысленное, особенно если речь идет о процессах, которые только начались. Да и вообще хочется чего-то веселого, позитивного. Так что я лучше попробую передать настроение этого года, а оно, как ни странно, не такое плохое. Особенно если учесть, что он кончается. Чтобы как-то этим настроением поделиться, я расскажу вам одну байку, как раз из девяностых, сегодня частично вернувшихся.

Был год, что ли, девяносто четвертый. Я работал тогда в прекрасной молодой редакции. И вот однажды после редколлегии главный редактор вдруг говорит: а теперь, ребята, печальный разговор. Я долго терпел ваш алкоголизм, но всему есть предел. Сегодня я впервые уволю человека за появление на работе в нетрезвом состоянии.

Все втянули головы в плечи. Потому что, сами понимаете, это середина девяностых, газета, в которой многие ездят в горячие точки и вообще переживают серьезные нервные перегрузки. Есть еще профессия, есть реальный дружный коллектив с общими идеалами, и естественно, что вечерами все довольно часто бухают. Кто в то время не бухал, пусть первым бросит в меня бутылку. Это сейчас я практически не знаю сильно пьющих редакций, да и дружных тоже. И сам мало того что не пью, но и в дружеских компаниях почти не бываю – возраст не тот, все больше вопросов к себе, а не к окружающим. А тогда непьющий человек в журналистском коллективе был редок и подозрителен, и на качестве прессы это странным образом не сказывалось. Короче, все сидят и смотрят в стол. И тут он называет имя увольняемого, и редколлегия переглядывается с видом обалдевшим и недоверчивым: он шутит, что ли? Потому что названо имя секретаря редакции, почтенной матери раздолбая-семиклассника, которую не то что пьющей представить трудно, а и в застолье никто никогда не видел.

И что же выясняется? Оказывается, накануне сидит главный в кабинете, читает верстку. И тут к нему внезапно входит его секретарь, вся красная, и начинает очень бурно, страстно говорить, что мы не уделяем достаточного внимания международному положению. Что у нас вообще нет международного отдела, а между тем это очень важно. Международная политика – она даже, может быть, важнее внутренней. Нас мало уважают. Плетут козни. У нас нет иностранных корреспондентов, мы не освещаем процессы. У нас нет даже рубрики «В мире интересного», а между тем в газете «За рубежом» она была и пользовалась читательским вниманием…

И тут он в крайнем недоумении поднимает глаза от полосы и видит, что добрая женщина вдребезги пьяна! Она вся красная, она благоухает свежим алкоголем, ее глаза влажны. Она душу вкладывает в слова, она действительно верит в то, что говорит. То есть у нее, по всей вероятности, белка. Потому что он никогда от нее не слышал ни слова о международном положении! Он мысли не допускал, что ее это так волнует! И он говорит ей: Наташа, вы пойдите, наверное, домой. Отдохните. А международный отдел мы завтра обязательно обсудим.

И она неохотно выходит, потому что пьяному человеку всегда кажется, что он не сказал самого главного. Я однажды на спор в пьяном состоянии писал заметку, так там одна нехитрая мысль повторялась раз шесть, и все мне казалось, что я неясно выразился. Что вы хотите, кровавые девяностые.

Оказалось, что они квасили втроем – она и два фотографа. И разговор шел о том, что был у нас действительно, еще в перестройку, международный отдел, но его сократили, потому что денег не было оплачивать командировки. Возглавлял его бывший тассовец, мужчина большого личного обаяния, тоже не дурак заложить за воротник. Вот они его вспомнили добрым словом, а дальше в ее мозгу когда-то завязавшей и вдруг развязавшей выпивохи что-то щелкнуло, и она решила, что в нынешней сложной обстановке нам до дрожи необходимо уделять больше внимания иностранным делам. И она решила немедленно сказать об этом начальству, потому что русский человек в известной стадии опьянения начинает либо звонить бывшим партнерам, либо обращаться на самый верх, см. рассказ Чехова «Сущая правда».

Сразу скажу, что через два дня он ее, конечно, восстановил, потому что она искренне раскаивалась, а человек он добрый. В редакции немедленно вывесили приказ о том, что за распитие на рабочем месте полагается немедленное увольнение, и все, конечно, в этот вечер накирялись так, как никогда прежде, и он понял, что без этой смазки в России ничего не делается и лучше уж пей, да дело разумей. Антиалкогольная кампания, как всегда на местной почве, оказалась краткой и безуспешной, но веселой. И вот на протяжении всего последнего года Отечество – как отдельные его граждане, так и образ страны в целом – все чаще напоминает мне эту немолодую мать-одиночку, развязавшую алкоголичку, которая вышла на мировую арену и пылко, страстно, с глазами на мокром месте разглагольствует о международном положении. Вся красная. Примерно с таким же чувством смешанного стыда, любви и неловкости наш народ произносит любимую поговорку «Мать моя вся в саже».

И жалко, и стыдно, и трогательно, особенно как подумаешь, что дома у нее отбившийся от рук подведомственный народ, давно уже живущий отдельно и от руководства, и от Родины, и как он там живет, чем интересуется, под какую музыку танцует – вопрос уже не столько социальный, сколько этнографический. Потому что это уже отдельная страна – та, которая таится во глубине России и которую, в отличие от Сирии, никогда не показывают по телевизору.

Вот такие итоги года, скорее эмоциональные, чем политические. А весь мир сидит вокруг, смотрит в стол и думает: слава, богу, на этот раз обошлось.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/103109-spokojnaya-rossiya
16.01.2016

О том, почему население не боится кризиса, несмотря на плохую ситуацию в экономике
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/7f46ecfbe47e3a2654390b6ffe0ff124_XL.jpg
Во многих российских городах жизнь мало изменилась со времен СССР Фото: Наталья Львова/«Профиль»

Кризис есть, а паники нет. Объяснений тому предлагается множество, и самое распространенное связано с нашей национальной историей: никогда хорошо не жили, так незачем и начинать.

Возвращение в кризис – как бы обретение давней идентичности, потому что пушкинский старик, увидав старуху перед разбитым корытом, скорей обрадовался, чем огорчился. В сказке об этом ничего не сказано, но вряд ли он накинулся на старуху с проклятиями. Скорей, ему не нравилось, когда она возжелала стать – и стала – столбовою дворянкой. Неловко как-то, беспокойно, вон и море тоже волнуется. Я много раз замечал, что наши люди с тайным облегчением начинают закупать гречку, соль и спички: богатство в нашу парадигму не вписывается. Ведь мы самые духовные и, следовательно, самые бедные.

В сытые годы все ощущали тайный изъян, неадекватность, разрыв шаблона. Хипстеры должны помнить двойственное к ним отношение. Сергей Капков как раз пал жертвой этой двойственности: с одной стороны, хорошо, что у нас завелась сытая молодежь, строятся парки и печатается умный глянец. Все это как бы признак растущей экономики, isn't it? С другой – какие-то они не наши. Они еще, чего доброго, свободы захотят. Нынешняя ситуация тем и прекрасна, что не предполагает свободолюбия. Российская история подсказывает, что народ начинает беспокоиться, когда у него все есть. А когда он разорен, у него одна забота – детей прокормить да ночь продержаться.

Другое объяснение сводится к тому, что и кризиса-то никакого нет, по крайней мере пока. Можно подумать, что кто-то действительно очень хорошо жил. В том и штука, что все улучшения последних – так называемых тучных – лет касались ничтожно малой прослойки населения, которая потому и не паникует, что успела благополучно свалить. Все же было понятно, и не только тем, кто наверху: просто верхние – более мобильные. Надеяться на вечную нефтяную конъюнктуру никто не мог, и даже такие романтики, как я, полагающие главным двигателем истории не корысть, а Мировой Дух, – отлично понимали, что в своих границах никакой авторитаризм не удержится. Ему непременно надо расширяться, для внутренних зажимов нужны внешние оправдания, и вообще российским властям некомфортно в мирной обстановке, ибо отсутствует универсальное объяснение: все нам вредят, англичанка гадит, немцы не могут простить Победу, американцы вообще жаждут однополярной гегемонии, с японцами не все ладно и китайцы никогда не любили нас по-настоящему. Россия лучше всех, а таких хороших никак нельзя любить – им все завидуют. Мало того, что у нас масса природных богатств, – у нас еще и правильная вера, и особенная доброта; ясно было, что такой набор успехов и добродетелей неминуемо ведет к войне, и мы влезем в нее при первой возможности. А дальше оппозиция автоматически переформатируется во врагов, выборы можно отменять под предлогом военного положения, а все экономические трудности объясняются враждебным окружением и вредительством несогласных. Все это было очевидно еще в 2008 году, и никакой 2012-й ничего нового не принес – кроме, разумеется, новых ухудшений, запрещений и абсурдов; все, кому могло стать хуже, либо уехали, либо затаились. А остальным условным 86 процентам о чем беспокоиться? Им никогда не было хорошо, потому что нефтяное благополучие сулило им максимум ежегодную Турцию (а поскольку примерно две трети российского населения и загранпаспорта сроду не получали, им и отпадение Турции не мешает). Посмотрите на жизнь российской провинции, на фоторепортажи оттуда, проанализируйте ситуацию с тамошней безработицей, и вы поймете, что особенной требовательности попросту негде взять. Я лет тридцать разъезжаю по стране – сначала с командировками, потом с выступлениями, – и не вижу никаких особенных различий, разве что автомобили стали чуть менее подержанными да Дальний Восток окончательно китаизировался.

Все, кого кризис мог коснуться, связаны круговой порукой лояльности, поскольку зависят от властной «кормушки»; всем остальным настолько нечего терять, что доллар по сотне вряд ли заставит их разувериться в телевизоре. Конечно, они телевизору не верят, но бесконечное фрик-шоу российской пропаганды их по крайней мере развлекает; а холодильник – что холодильник? Люди, выживающие в лучшем случае на 10 тысяч ежемесячно, вряд ли чему-нибудь удивятся. Да, если честно, они с семидесятых не очень изменились. Только теперь вместо «огоньковских» классиков на полках стоит Донцова.

Есть и третье объяснение, особенно актуальное после недавних московских снегопадов. Я увидел в это время Москву, которой, кажется, не наблюдал еще никогда: ночами она была абсолютно пуста, и чистили ее очень выборочно. Да и днем машины буксовали в снегу, и пресловутые тысячи единиц снегоочистительной техники как-то растворились в городе, почти не попадаясь на глаза. В чем дело? А дело в том, что особенно стараться незачем. Современная Россия дает любопытный материал для психологических наблюдений (больше, в сущности, ни для чего, но и на том спасибо): оказывается, где нет перспектив – там нет и страха, и вообще эмоций. Что можно сделать? Что может измениться? Официальные патриоты, на которых тоже любо-дорого смотреть, настолько они наглядны, уже освоили новую риторику: русский мир больше не упоминается. Вопрос один: да, все очень плохо, но что вы можете предложить? Коней на переправе не меняют, как мы помним еще с 1996 года. Да их вообще не меняют: предадим ли мы наших коней?! Нет, мы вокруг них еще тесней сплотимся, даже если они уже загнаны, да и никогда, если честно, особенно не скакали. Только копытами стучали очень громко, это да. Хорош или плох Путин, – они теперь позволяют себе даже такие обертона, – но без него будет хуже. И это совершенно верно: Россия давно в тренде на понижение, победы стоят ей все дороже, а поражения почти не осознаются. После Путина безусловно будет хуже. И при Путине тоже. Хуже будет в любом случае. Как писал автор этих строк ровно тридцать лет назад (интересно все-таки иногда быть правым), «и мы стремимся бесполезно по логике дурного сна вперед – а там маячит бездна; назад – а там опять она. Мы подошли к чумному аду, где, попирая естество, сопротивление распаду катализирует его».

Вот почему Россия так спокойна: где нельзя ничего изменить – там нечего и бояться. Какая разница – с Путиным или без Путина? Допустим, что восстановление свободы слова и люстрация, о которой столько спорят, доставили бы несколько приятных минут незначительной части населения. Но эта часть так невелика... а шевелиться так холодно... Замерзающему в снегу тоже не хочется шевелиться, да на известной стадии это уже и бессмысленно. Так что в словосочетании «спокойная Россия» одна буква становится все более лишней.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/103336-k-skij-myatezh
25.01.2016

«Те, кто мечтают о силе, которая наведет в стране «настоящий русский порядок», плохо помнят историю»
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/babc8d1a58709b4d24b2f95d405087b7_XL.jpg
Расстрел июльского восстания против Временного правительства, 6 (19) июля 1917 года
Фото: Репродукция Фотохроники ТАСС

История редко повторяется буквально, но российская историческая матрица почти не дает сбоев и воспроизводится в главных чертах с исключительным постоянством, разве что в четные века она жестче, а в нечетные как-то фарсовее.

И вот набор (или, в терминологии Жолковского, кластер) почти сложился: подавленные протесты, реакция, война, кризис (убийства Столыпина, правда, не было, но не было ведь и Столыпина), грядет неизбежная министерская чехарда, обвинения в шпионаже, нарастающая изоляция, зашкаливающая коррупция, есть даже несколько заграничных кандидатов на озвучивание апрельских тезисов, и недавний выпад главы государства против Ленина более чем символичен – все-таки они чувствуют, откуда идет главная опасность.

Не просматривается вроде бы только одна аналогия, которая может решить дело: в тех временах не видно Рамзана Кадырова и его гвардии, которая вдруг решает навести порядок во всей империи, а то, если повезет, и превратить ее всю в свою вотчину. Не зря же Кадырова в подвластных ему СМИ все чаще называют сердцем России, которое хоть и невелико, но гоняет кровь по всему организму.

Кто это в царской России образца примерно столетней давности? Кто та внешняя по отношению к Москве и Петербургу, но входящая в империю сила, которая готова произвести те самые решительные меры, от которых пока отшатывается верховная власть? Кто те добровольные помощники – более русские, чем сами русские, хотя и относящиеся к коренному населению с известным высокомерием? Где та опора трона, которая вполне готова при случае его занять – разумеется, во имя сохранения строя?

Как учит нас компаративистика – ее многие в России считают лженаукой, но на Западе она сегодня в моде, и многие лженауки после периодов реакции приходили в Россию триумфально, – в первую очередь надо смотреть не на персонажа, а на его историческую нишу; и такая ниша – быть святее папы – в тогдашней России была. Конечно, сейчас она выглядит более дикой и агрессивной – с поправкой на общую российскую ситуацию, которая тоже не в пример феодальней, грубей и примитивней Российской империи; конечно, и современное русское православие совсем не то, и интеллигенция выродилась, хотя народ, пожалуй, несколько смягчен всеобщей грамотностью и средним образованием. Но сила такая была, и это – казачество, о котором и написана главная русская эпопея ХХ века.

Казаки охотно осуществляли тут репрессивные функции, а идеологи казачества – мы, к сожалению, плохо это помним – предлагали свои услуги по наведению порядка куда как активно. Редкий студент во время митингов и демонстраций не повстречался с нагаечкой.

Казачество считалось хранителем традиций, олицетворением патриархального уклада, с ним связывали ожидания грядущей расплаты – вот придет с Дона настоящая сила и живо всех тут построит! «Их превосходительство генерал Каледин – с Дону, с плеточкой, извольте понюхать!» – так изображал Маяковский разговоры в обывательской среде в разгар тогдашней смуты. И конечно, как все мы помним по «Тихому Дону», отношение казаков к русским было высокомерно-презрительным: они – «мужики», рабы, они и на коне-то неправильно сидят, то ли дело мы, боевые кентавры, одинаково умелые в рубке, любви и загуле!

Надежда на казачество, которое наконец тут наведет настоящий русский порядок, заставила Керенского вступить в сговор с Корниловым, что и вызвало известный мятеж, однако Керенский быстро понял, что власть казачьего генерала может оказаться хуже царской, и от Корнилова отрекся. Мятеж не состоялся, и нам остается лишь гадать – задушил бы Корнилов гражданскую войну (а вместе с ней и надежды на любую модернизацию) или все равно пал бы ее жертвой, что и случилось полгода спустя.

Да, Корнилов был путешественником, географом, знал шесть языков, – но мы же сравниваем не конкретику, а тип личности. А о типе этом Брусилов писал: «Странное дело, генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел… она несла ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел…».

Пассионарий и не должен беречь людей. Они его любят не за то, что он их щадит, – так не бывает, – а за то, что дает им повод для самоуважения, завышенную самоидентификацию; люди это ценят иногда выше жизни, потому что умрут все, а героями будут не все.

Какова обычная судьба пассионарных защитников русской государственности – все мы знаем: тут никогда не надо лезть поперед Папы. Сама эта пословица многое раскрывает в природе нашего царя: это – Батька из пекла, его фактический хозяин, и делиться этим пеклом он ни с кем не намерен.

Трагедия казачества в русской революции не только в том, что сами духовные скрепы этого казачества к 1917 году безнадежно прогнили («Тихий Дон» как раз об этом), но и в том, что значительная часть его вождей – Краснов, например, – встала на сторону мертвого дела.

Опора на «традиции», архаику и репрессивные методы сослужила, как всегда, дурную службу, и расплата казачества за этот выбор оказалась ужасна – нынешние ряженые полки не имеют, конечно, никакого отношения к тогдашней элите царской армии. Дон при советской власти превратился, по сути, в этнографический музей, суть казачества была безнадежно выхолощена, а последняя вспышка пассионарности – в Новочеркасске, если кто помнит, – была безжалостно раздавлена.

Не в меру ретивые защитники проекта, который верховная власть довела до катастрофы,  могут, конечно, на короткий миг взять власть и даже перестрелять некоторое количество интеллигентов, этой вечной пятой колонны; но тем страшнее будет историческая расплата.

И отдельные коллаборационисты из числа творческой интеллигенции либо сегодняшних идеологов русской державности, вещающие о необходимости расстрелов и о скором триумфе горских пассионариев, не просто желают России превращения в новое ханство, но еще и накликают новое расказачивание, память о котором на Дону весьма крепка.

Это только Россия слишком любит забывать – чтобы сто лет спустя очертя голову ринуться в тот же омут. Ей почему-то кажется, что без омута не будет возрождения, и мало кто догадывается, что возрождать на этот раз будет нечего.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1706582-echo/
14:22 , 04 февраля 2016

автор
писатель, поэт, журналист

Говорить о том, что дело Немцова остается нераскрытым, все же не совсем корректно. Исполнители выявлены. Заказчики не названы, но угадываются. Бенефициары очевидны. Это характерная стилистика общения российской власти с подведомственным ей народом: все ведь понятно, называть своими именами уже не обязательно. Зачем публично разоблачать фейки вроде распятых мальчиков, изнасилованных девочек, 89 процентов поддержки? И так ведь ясно. Зачем вслух называть людей, которым желательно и выгодно было устранение Немцова? Это только разрядит обстановку, выпустит пар.

Попробуем воспользоваться циничной формулой Владимира Путина (который, конечно, виноват только тем, что создал в стране обстановку, в которой убитый был беззащитен, а убийцы чувствовали себя превосходно). Он сказал после смерти Политковской, что мертвая Политковская для него опасней живой (излагаю суть, а не форму). Так вот: нераскрытое дело Немцова для Кремля опасней раскрытого. По двум причинам. Первая: если бы заказчики были названы, сохранялся бы крошечный шанс, что это все-таки не тот, о ком все думают. Вдруг, мало ли, кто-то из силовиков, или личная неприязнь, или не в меру ретивый подчиненный решил угодить начальнику, предугадав его желание… А сейчас, когда инициатива принадлежит явному стрелочнику, когда заказывали Немцова неустановленные лица по неясным мотивам, – все думают одно и то же, и поди разубеди. Некоторые и посейчас считают, что Сталин не приказывал убивать Кирова, что убил его обезумевший от ревности Николаев. Но в истории осталось: «огурчики-помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике». Потому что правды вслух не сказали, и история прислушалась к сплетням; потому что когда нет официального расследования, побеждает принцип сui prodest – кому выгодно.

А вторая причина еще печальней. Когда правда почему-либо не сказана – мало ли, убийцу покрывают или не хотят народ мутить, – к одному преступлению прибавляется второе: ложь. Это – как грязь в рану: неизбежно нагноение. Правда, как йод, могла бы эту рану заживить, пусть бы и шрам остался, ибо кровь не исчезает бесследно. Но теперь будет нарывать – и значит, рано или поздно понадобится оперативное лечение. Если, конечно, гангрена не успеет зайти слишком далеко. Раскрытое убийство Немцова помогло бы не только отомстить – мы европейцы, руководствуемся не местью, а справедливостью, – оно могло бы стать точкой нового отсчета. Общество увидело бы, что не все еще можно и не все институты растлены. Но поскольку раскрытым объявлено нераскрытое, а заказчик по-прежнему анонимен – сделан еще один шаг к неизбежной катастрофе. Очистительной, может быть. Но ведь и ампутация гангренозной конечности очищает организм – другое дело, что в результате такого очищения может вообще ничего не остаться.

Оригинал — «Собеседник»

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/103991-vyshel-ezhik-iz-tumana
14.02.2016

«Для художника нормально иногда говорить глупости, а еще естественнее – говорить вещи, не совпадающие с мнением публики»
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/9b75757ba634c471332a206f716a43a0_XL.jpg
Фото: «Союзмультфильм»

Юрий Норштейн сказал, что Крым наш, что если бы не мы, там была бы резня и бойня и он присоединяется к мнению своих сестер – севастопольской и симферопольской, а уж они прямо там живут и поэтому знают обстановку. Это породило три типа реакций.

Первый: Норштейн сошел с ума, впал в маразм, а может быть, мы всегда его переоценивали. Так думают очень немногочисленные радикалы, вечно настроенные на поиск врага даже в собственной среде. Он давно ничего не снимал, Господь отнял у него ум и талант. Теперь он озлобился и вымещает свой гнев на украинских властях. Шифровался, прикидывался, но расчехлился.

Второй: Норштейн первым доказал, что художник может быть умен (принято говорить «мудр») и талантлив вне зависимости от своих политических убеждений. Возможно, именно с Норштейна начнется примирение расколовшейся творческой интеллигенции: она вон уж сколько раз делилась по принципу свой–чужой – и всякий раз благополучно объединялась, когда снималась острота проблемы или просто надо было работать вместе. Особенно это касается кинематографистов: кино – дело коллективное, оператору может нравиться Путин, режиссеру – Обама, актеру – Фидель Кастро, а на выходе должны получиться очередная новогодняя комедия «Ужравшийся» или эпический семейный сериал «Течет река Плюхна», и худо-бедно всем приходится уживаться. К тому же потом, как это обычно бывает в русской истории, окажется, что неправы были все.

Третий тип: деятели культуры постепенно начинают прозревать. Они уже понимают, что их свобода – вообще не главное, что Америка не ждет их с печеньками, что наша культура есть культура противостояния, что интересы Державы выше творческой реализации, что на сторону Государства Российского, с двух больших букв, перешли уже все, кроме маргиналов, а Большому Русскому Художнику, с трех больших букв, нужна именно Большая Русская Держава. Все свое великое Норштейн снял в СССР. Вообще Норштейн не еврей, а русский могутный художник, автор эпической «Сказки сказок», где увековечен подвиг народа в войне; он ученик Иванова-Вано, мастера державной мультипликации, и ежик его в тумане был державным, и державна его глубоко имперская «Шинель», над которой он работает имперски долго. У имперцев вообще считается, что неторопкость, как они это называют, и тугодумкость, как это выглядит иногда со стороны, суть приметы глубины и несуетности.

Все три типа были бы противны, если бы не казались так забавны и, главное, наглядны. На самом деле не произошло ничего особенного: пора уже понять, что для художника нормально говорить иногда – ну да, глупости, ничего страшного. А еще естественней – говорить вещи, не совпадающие с мнением публики. У художника есть несколько соблазнов, о которых почему-то неохотно говорят вслух: например, он живет в мире эстетических иерархий, а потому оказывается особенно чуток и внимателен к иерархиям социальным. Ему непривычно жить в неупорядоченном мире. Он сам претендует быть духовной властью и потому интересуется – как соперник или как союзник – властью политической. Ему нужна свобода, кто спорит, и чистая совесть, это уж непременный инструмент, – но нужна и защита, и гарантии, и спокойная работа в мастерской, и свой Евграф Живаго, тайный покровитель.

Все это грустно, однако неизбежно. Прав был Пушкин, когда вынужденно, в безвыходной ситуации, согласился на цензуру Николая – и получил десять лет творчества, после чего расплатился по всем долгам, и не

Вяземскому и тем более не нам его судить. Прав был Гоголь, когда писал «Выбранные места», и прав был Белинский, когда писал «Письмо к Гоголю». Дело художников – спорить, выбирать и расплачиваться; дело читателей и зрителей – учитывать их опыт, запоминать их ошибки и понимать их цену, «высокую себестоимость этих ошибок», как говорилось в умном фильме «Доживем до понедельника». Художник – роль жертвенная, он по определению в центре внимания, и одна из его миссий – публично заблуждаться. Иначе у него не будет той «энергии заблуждения», без которой, по Толстому, сочинять вообще невозможно. Ну просто непонятно, зачем это делать.

В одном новом фильме великого русского режиссера (я дал ему слово пока не разглашать детали) Толстой, уже старый, все мучительно спрашивает: зачем писать вообще? Стоит только думать, кто я и зачем… А в следующей сцене (хороший стык) он, больной, диктует письмо царю – отлично понимая, и это видно в кадре, что царь его не услышит, не поймет, ничего не изменит, и все-таки, все отчаянней выталкивая из себя каждую фразу, он диктует, потому что надо пытаться… Это и есть энергия заблуждения, святая вера в то, что твое слово изменит мир. И надо отличать это заблуждение от банальной корысти: когда лукавый театральный или кинематографический деятель добывает себе очередные льготы, помещения или бюджеты – это один разговор. Когда другой деятель культуры, которому помещения не нужны, но приятно оттеснить более талантливых коллег, пускается в доносы или кричит, что его затравили либералы на американских грантах, – это разговор другой, тоже малоприятный, хотя корысть здесь не так наглядна.

Когда честный художник, независимо от степени его продуктивности, пусть он тысячу лет ничего не снимал или две тысячи лет снимал одно кино, – высказывается вслух без всякой личной выгоды, даже подставляясь при этом, то говорить о его заблуждениях вообще смешно. Просто пора уже не ссылаться на авторитеты, а смиренно понимать, зачем эти авторитеты вообще нужны.

Блок любил гибель и призывал слушать музыку революции, ему так было нужно. Маяковский считал – на собственном печальном опыте, – что единица никому не нужна. Андрей Тарковский увлекался спиритизмом и антропософией. Достоевский ненавидел Салтыкова-Щедрина, а Салтыков‑Щедрин – Золя. Талант не отнимается вследствие заблуждений, антилиберальных либо западнических взглядов. Талант отнимается, когда взглядов нет, а есть корысть или сладострастие падения.

Плюс к тому – это уж конкретно случай Норштейна, – я в принципе могу представить генезис его взглядов. Советский Союз был странным местом, где царили зверские нравы, жестокая идеология и сентиментальнейшее отношение к детям; там делали лучшие сказки, и ничего нет особенного в том, что создатель «Ежика в тумане» считает Крым нашим. Во времена «Ежика» так оно и было, и люди, воспитанные островками советской доброты в океане советского зла, до сих пор сохраняют веру в то, что все они один народ. Ужасно состояние ежика, когда он выходит из тумана. Оставим его там, ибо в тумане он дивный фантом, поэт и мыслитель. А вне тумана – просто ежик, каких полно.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1719134-echo/
14:01 , 25 февраля 2016

автор
писатель, поэт, журналист

Настолько Яшин им нестрашен,
Что у него крадут доклад,
Что посреди лесов и пашен
Его блокируют на МКАД;

Навзрыд кричат, что Яшин гад,

Бойцы московских телебашен,
И бомбой спрятанной грозят –
Настолько им нестрашен Яшин!

Когда-то Кашин был нестрашен –
Пять лет, как помнится, назад;
Нестрашный, неопасный Кашин
Из всех изданий был изъят,

Потом в кольцо братками взят
И ими жестко изукрашен –
Турчак ни в чем не виноват.
Какой урок любым ненашим!

Настолько Яшин им нестрашен,
Что им пугают всю страну.
Мы всей страной руками машем:
«Да что там нового! Да ну!»

Уже вовсю идя ко дну,
Мы все еще поем и пляшем
И лезем в новую войну –
Кого тут остановит Яшин?!

Кадыров с верными бойцами,
Все губернаторы страны,
Кремлевский пул, кремлевцы сами
И их богатые сыны,

Боясь глядеть по сторонам,
В одном припадке безрассудства
Кричат до слез: «Нестрашно нам!»
И все трясутся, все трясутся.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/104574-nemnogo-bogosloviya
07.03.2016

О том, почему в современной России увеличивается концентрация абсурда, жестокости и мракобесия
http://www.profile.ru/media/k2/items/cache/f567391a8af0a1fad9155de46af15f30_XL.jpg
Фото: Дмитрий Феоктистов⁄ТАСС

Точней, конечно, блогословия, поскольку речь идет именно о блоге ставропольского жителя Виктора Краснова. Это он в одной дискуссии в соцсетях осмелился утверждать, что Бога нет, а Библию назвал сборником еврейских сказок. Теперь он уже прошел месячную психиатрическую экспертизу и оказался вменяемым, вследствие чего ему светит год тюрьмы за оскорбление чувств особо верующих.

Одновременно уголовное дело угрожает петербургскому историку Кириллу Александрову, в чьей докторской диссертации, посвященной Власову и власовцам, тоже обнаружились (пока гипотетически) факты, оскорбительные для патриотов. Факты, Карл. Патриоты уже написали на Александрова заявление, хотя 1 марта диссертационный совет Санкт-Петербургского института истории РАН присудил ему докторскую степень.

Одновременно в Москве полчаса не могли арестовать женщину с отрезанной детской головой; одновременно для Савченко требуют 23 года; одновременно коллекторы швыряют в квартиры должников бутылки с зажигательной смесью; про снос палаток и эскапады Рамзана Кадырова уже сказано достаточно, и на этом фоне возникает законный вопрос: зачем, Господи? Дело в том, что я-то как раз считаю, что Бог есть, и не потому это говорю, что желаю обезопаситься, а потому, что много раз убеждался в наличии Божественного замысла, того самого смысла истории, без которого она давно превратилась бы в хаос глупостей и зверства. Задавать вопрос «почему?», мне кажется, бессмысленно.

Как писала Надежда Мандельштам, во время кризисов, перелома и темных эпох надо думать не о причинах, а о целях. Так вот: каковы задачи? Почему примерно с момента сочинской Олимпиады, так коварно испорченной под самый занавес новостями о Майдане, история России стала стремительно ускоряться и вошла в катастрофическую стадию? Почему концентрация абсурда, жестокости и мракобесия стала увеличиваться лавинообразно? Важны не причины – важно то, что Господь хочет сделать, какой эффект он готовит, каков замысел относительно России?

Напрасны, я думаю, попытки истолковать происходящее с учительской, дидактической точки зрения: Господь, дескать, хочет показать, что бывает с народом, воздерживающимся от решения собственной судьбы, чем чревато забвение простых вещей и слишком долгая политическая пассивность, переходящая в паралич. Господь, насколько могу догадываться, не занимается производством наглядных пособий, это уж очень было бы бесчеловечно и неэкономно, а главное – всем, кто умеет смотреть, он уже все продемонстрировал.

Смешно после уроков ХХ века дискутировать о вреде ксенофобии, нацизма и обскурантизма, о рисках сращивания Церкви с государством, о связи невежества, конспирологии, геополитики etc, etc. Все было показано, пожалуй, даже с избыточной наглядностью. Зачем же теперь Россия проходит через эти же искушения? Почему в ней сегодня с такой поистине иррациональной силой концентрируются наиболее омерзительные тенденции, поощряются самые зловонные гадости? Добро бы это хоть сочеталось с экономическим процветанием – но и процветание, сколь бы фальшиво оно ни было, закончилось вместе с остатками приличий, и потому агрессия, абсурд и обскурантизм сочетаются с общей жалкостью, растущим социальным дискомфортом. Это делает лепет прокремлевских публицистов и визг телеэкспертов особенно трогательным, подчеркнуто убогим – особенно когда они расписывают прелести Новороссии либо гниение Запада. Но тогда зачем?

А примерно затем же, зачем в известном анекдоте собирали на один самолет всех неверных жен. Помните? «Господи, пусть меня, но их-то за что?!» – «Я вас, падших женщин, пять лет на этот рейс подбирал!». Я думаю – ведь богословие не запрещает нам дерзновенных догадок о Промысле, оно тысячи лет этим занимается, – что всю гадость надо сконцентрировать в российской реальности именно сейчас, чтобы потом от всех «падших женщин» избавиться единым махом.

Подобное имело место сто лет назад, когда благодаря распутинщине, всеобщей измене, коррупции и, скажем, Союзу русского народа тоже наблюдался некий перебор по части абсурда, но тогда клин вышибли клином, и чересчур многое вернулось за десять лет, да и операция прошла чересчур травматично. Сегодня, чтобы избежать повторения, Россию прямо-таки закармливают тухлятиной – в надежде, что теперь не скоро захочется. Чтобы от служителей Церкви, компрометирующих ее, и стражей закона, втаптывающих его в грязь, избавиться единым махом – вместе с коррупцией, радикальным национализмом всех мастей, государственным ханжеством, цензурой, тоталитарной пропагандой и культом безличности. Это жестокий метод, конечно. Но оказалось, что дарование свободы сверху – осуществленное руками Горбачева, которого я от души поздравляю с 85‑летием, – не спасло.

Ну не вышло тогда, хотя, казалось бы, все благоприятствовало. И теперь придется делать радикальную чистку организма по третьему разу – не так кроваво, как в семнадцатом, не так идеалистично, как в восемьдесят пятом. А так, чтобы, по слову национального лидера, ничего подобного уже больше не выросло. Так, чтобы оправданий подобному стилю жизни уже не было. Чтобы жупел проклятых девяностых – не больно-то симпатичных, согласен, – на этом фоне померк вообще, чтобы они стали казаться даже самой косной части российского населения милее сталинизма. Такое возможно, поверьте. Еще немного ада – и ключи счастья у нас в кармане.

Вот почему все эти сеансы блогословия и мрачного скоморошества, вся эта импотенция на фоне грозной риторики и помешательство, проникшее уже и в массы, напоминают мне старую восточную притчу. Однажды у нищего старца в бане украли его рубище, пока мылся. Он принялся шумно благодарить Господа. Все решили, что несчастный рехнулся с горя, а он отвечал: «Когда-то я был богат и разорился, потом родные выгнали меня из дому, потом я заболел всеми возможными болезнями, и вот у меня отняли последнее. Значит, судьбе надоело преследовать меня, и теперь все повернется к лучшему!». Что и случилось: родные приняли его в семью, деньги вернулись и т.  д.

Вообще-то эту восточную легенду, пересказанную мною бегло и упрощенно, сто лет назад придумал Куприн. Говорю же, никто, кроме русских, такого выдумать не мог.

[Дмитрий Быков]

http://worldcrisis.ru/crisis/2301365?COMEFROM=SUBSCR
06 Апр 16:09

Количество желающих превысило план по призыву почти на треть.
Россия в скором времени может стать всемирным резервом, бесперебойным поставщиком наемников, сиречь идеальных солдат; и все это потому, что большая часть ее населения совершенно не нужна российской власти. Для обслуживания трубы хватит десятка тысяч, для обслуживания обслуживающих – еще пары десятков. Остальные могут спасаться, как хотят, – и выгоднее всего сейчас умирать или убивать.

Почему увеличивается количество желающих служить в армии, и можно ли считать это признаком растущего патриотизма.

Крупная проправительственная газета радостно сообщает со ссылкой на депутата Владимира Бессонова, что весенний призыв в этом году выявил небывалую мотивированность: в армии хочет служить больше народу, нежели она может… обуть? принять? переварить? Количество желающих превысило план по призыву почти на треть. И это, конечно, следствие небывалого патриотического подъема, как решили на своем весеннем совещании столичные и околостоличные военкомы.

Некоторые коллеги, с которыми я делюсь этой новостью, говорят: да ну, фейк. Не фейк! Уже и в прошлом призыве цифры были самые оптимистические: раньше страдали от хронического недобора – теперь желающих наполнить собою сапоги буквально некуда девать. Правда, патриотический подъем тут действительно ни при чем, равно как и оболванивающая пропаганда, которую давно смотрят как фрик-шоу. Никто в нее не верит, да и не нужно в нее верить, чтобы ненавидеть всех окружающих. Мы это умеем без пропаганды. В солдаты идут прежде всего потому, что деваться некуда: профессиональных перспектив нет. Я затрудняюсь ответить, кто сегодня нужен стране. Сокращается количество врачей и коек, учителей и школ, а как обстоят дела с занятостью в провинции, знает любой, кому случается выезжать за пределы городов‑миллионников (в них, кстати, тоже не все гладко). Я несколько раз писал о данных, которые получаю от друзей-учителей: собираясь, мы обязательно обсуждаем заветный вопрос – кто из наших выпускников как трудоустроился. Сегодня имеются три профессии: эмигрант, добытчик сырья и его обслуга (последнее включает торговлю автомобилями, продуктами и недвижимостью). Больше нынешняя ситуация ничего предложить не может. Причем самые умные далеко не всегда становятся эмигрантами, а самые глупые – охранниками. Иногда наоборот.

Пойти в солдаты – или в так называемую частную военную компанию, если у вас есть хоть минимальный жизненный или армейский опыт, – сегодня в самом деле единственный выход. Потому что в армии, во‑первых, кормят, и там-то есть хоть минимальные возможности для роста (то есть самый агрессивный, умеющий нагнуть, может упрыгать по карьерной лестнице довольно далеко).

А во‑вторых, это и есть оптимальный выход для копящейся агрессии. Нам потому и подсовывают все время новых и новых врагов – внешних, поскольку громить внутренних опасно. Можно увлечься, трудно остановиться, да и не осталось их почти, внутренних-то. Кто съехал в буквальном смысле, а кто в переносном: трудно же удержаться, когда тебе постоянно вдалбливают, что Россия наконец вернулась к себе и другой никогда не будет. (Другой она будет очень скоро, но, как всегда, за пять минут до перелома ничто на него не указывает.)

Вообще мысль о том, что русские – лучшие солдаты, не нова и в значительной степени верна, но вряд ли она так уж льстит национальному сознанию. Дело в том, что это весьма часто «от делать нечего солдаты», как у Пушкина были «от делать нечего друзья». Русский солдат в самом деле мало дорожит своей жизнью, не говоря уж про чужую. И жизнь эта в самом деле такова, что дорожить ею затруднительно. В редком местном застолье после известного градуса не начинаются воспоминания об армии как о самом ярком времени: в застойные эпохи вспоминают армейский абсурд, во времена заморозков – боевой опыт (с обязательными умолчаниями, с намеками на то, что о многом нельзя рассказать). Сведения о воюющих в Сирии либо на Украине частных военных компаниях – скажем, о бригаде Вагнера, которую с подачи «Фонтанки.ру» обсуждает вся читающая Россия, по всей вероятности, тоже не фейк; у некоторых эти компании вызывают еще один прилив национальной гордости. Другие тихо спрашивают: ну а что, было бы лучше, если бы они в банды записывались, в братки шли, как в девяностые? Мысль о том, что у мужского населения России может быть хоть какая-то альтернатива, кроме как записываться в бригаду наемников либо в бригаду рэкетиров, то есть участвовать во внешней либо в гражданской войне, собеседникам вообще не приходит в голову. Потому что этой альтернативы нет.

Россия в скором времени может стать всемирным резервом, бесперебойным поставщиком наемников, сиречь идеальных солдат; и все это потому, что большая часть ее населения совершенно не нужна российской власти. Для обслуживания трубы хватит десятка тысяч, для обслуживания обслуживающих – еще пары десятков. Остальные могут спасаться, как хотят, – и выгоднее всего сейчас умирать или убивать. Если не на своих границах, то ведь земля большая, и на ней всегда есть какая-нибудь очередная Сирия.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/106001-navalnyj-kabinet
20.04.2016

С давних времен деятелей культуры волновал вопрос: почему, почему власть не обратится к ним, чтобы они подкорректировали ее имидж? «Ведь мы сделали бы им все гораздо лучше!» – сокрушался Пастернак в 1939 году в разговоре с Тарасенковым. И не потому, что он рассчитывал на какие-то бонусы от власти, – нет, это совсем не в его духе; и даже не потому, что он тосковал по востребованности. А именно потому, что профессионалу невыносимо слышать фальшивые ноты. Невозможно требовать, чтобы власть изменила содержательную часть своей пропаганды, поскольку без идеологии осажденной крепости никак нельзя достичь должной внутренней дисциплины. Но почему надо выполнять задачи по зомбированию населения настолько спустя рукава? Я говорю об этом, как вы понимаете, в связи с расследованием по Навальному и Браудеру. Фабрикацией этих расследований занимается целый Навальный кабинет и наваливает без устали, не заботясь о смысле и цельности продукта. Эти же вопросы всплывали и раньше, когда населению впаривались грандиозные фейки с пятикилометровыми самолетами, в которые попадали не с той стороны, когда украинский авиамеханик лично видел пилота, сбившего «Боинг», когда иностранные агенты писали англоязычные письма с грамматическими ошибками… Почему нельзя озаботиться хоть мало-мальским правдоподобием? Почему на вопрос о происхождении твоих роскошных жилищ надо рассказывать, как сильно ты любишь Родину? Неужели, в конце концов, нельзя кого-то НАНЯТЬ?! Приличные, конечно, не пойдут, – но хоть неприличных…

Жалкие эти претензии всплывают всякий раз, и не поймешь, что больше оскорбляет людей, у которых остался минимальный вкус: тот ли факт, что им беспардонно врут, или тот, что держат при этом за идиотов, нисколько не заботясь о достоверности. Это напоминает лучшую роль Пьера Ришара в фильме «1001 рецепт влюбленного кулинара», где он, ютясь в каморке над общественной столовой, посылает повару записку: если вы будете добавлять чуть кардамона, вареная рыба будет не так отталкивающе вонять… Но им надо, чтобы воняло именно так. Единство формы и содержания должно соблюдаться неукоснительно. Государственная пропаганда не может и не должна быть умной и доказательной. Шпион должен открытым текстом заявлять, что он шпион, злодей – публично обсуждать свои злодейства, а организаторам «прямых линий» не следует заботиться об имидже власти. Потому что власть, которая заботится об имидже, зависит от общественного мнения, а мы ни от кого и никогда не зависим!

К чему может привести госпропаганда в нынешнем виде

В этом и заключается суть путинизма, его идеология, его философия и послание. Мы хотим быть плохими, сознательно и последовательно плохими, мы можем это позволить себе и вам, потому что это признак силы. Мы не зависим от правил приличия. Мы отказались от лжи и лицемерия, и сколько бы мы ни лгали в частностях – в главном мы не лжем, у нас абсолютно честные, чистые, прозрачные глаза. Мы не притворяемся хорошими, в отличие от наших безобидных застойных предшественников. Мы ни у кого не спрашиваем разрешения и не нуждаемся в оценках. Мы хотим и будем принимать жестокие решения, плохие планы и бесчеловечные законы, потому что мы сила, и единственным безусловным признаком силы является ее готовность не считаться ни с чем. А вы все это будете хавать: и переговоры Навального с Браудером вопреки законам хронологии (вопрос задан через два года после ответа), и письма Госдепа со школьными ошибками в названиях госучреждений, и версию о том, что серверы ЦРУ хранятся в СБУ. Мы будем открыто проводить репетиции «прямой линии» с заранее срежиссированными вопросами и стопроцентно предсказуемыми ответами. Мы будем врать открыто и неубедительно, потому что убедительность нужна тем, у кого нет стопроцентной легитимности. А мы в ней вообще не нуждаемся, и вы будете жрать то, что жрете. Диктат плохого вкуса – это, если угодно, главная составляющая всех действий нынешней власти, потому что людей с плохим вкусом может оболванить любой. Именно разрушение эстетических критериев открывает широкую дорогу к разрушению этики; именно наглость является в глазах дворянства нашего двора синонимом силы. И я не знаю, что на это можно возразить, ибо именно непоследовательность губила всех великих тиранов. Они пытались казаться приличными людьми, а это первый шаг к поражению.

Возражение может быть одно: а что вы будете делать с народом, готовым хавать всё? Он ведь вряд ли способен позаботиться о собственном будущем.

Но на вопросы о будущем сильная власть не отвечает. И, пожалуй, правильно делает.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/106599-chto-to-vesma-neprilichnoe
Предыстория:
Дети отцов революции

16.05.2016

Почему в России не будет ничего сравнимого с китайской культурной революцией, и чем молодые волки путинизма отличаются от хунвейбинов

Один из самых мрачных юбилеев этого года – пятидесятилетие знаменитого постановления ЦК КПК от 16 мая 1966 года, которым официально давался старт Китайской культурной революции.

О, незабываемый стиль этой революции, ее мгновенно узнаваемый воляпюк – сочетание китайской мифологии, отборных ругательств и маоистских штампов! «Вверх в горы, вниз в долины», «окружить города деревней», «омерзительнейший извратитель величайших образцов», – эти величайшие образцы несложно генерировать самому: «правота партийных медведей против коварства ревизионистских лис», не угодно ли! Вчуже трудно вообразить что-нибудь смешней, наглядней и абсурдней идей и лозунгов этого шестилетия (по другим классификациям, десятилетия), – но как-то все перестает быть веселым, как вспомнишь, что идея председателя Мао открыть «огонь по штабам» и разобраться с пережитками феодализма стоила Китаю порядка миллиона жизней – ненамного меньше, чем восьмилетняя и беспрецедентно жестокая японо-китайская война. От репрессий же, высылок в отдаленные села и от уличных побоищ пострадали порядка 100 миллионов человек.

Мы представляем себе Культурную революцию как массовые ссылки интеллигенции на строительство свинарников, как разрушение нескольких участков Великой китайской стены, как уничтожение национального кинематографа и радикальное переустройство театра, нам несложно себе представить издевательства молодых недоучек над профессурой, которую ставят на колени и прилюдно оплевывают, – но, право, это самое невинное из того, что делалось в Китае с 1966 по 1969 год, во время первого и самого кровавого этапа великого культурного рывка. В песне Высоцкого «Возле города Пекина» – тоже довольно веселой – все хронологически точно: сначала «Не ходите, дети, в школу, выходите бить крамолу», – занятия во всех школах и университетах были прекращены на полгода, – потом «старинные картины ищут-рыщут хунвейбины», – но дальше все пошло куда брутальней. Штука в том, что хунвейбины не ограничились борьбой с феодализмом и, как это всегда бывает в массовых движениях невежественных и агрессивных людей, принялись истреблять друг друга: так, в Кантоне отряды «Красное знамя» и «Ветер коммунизма» устроили между собой впечатляющую резню, дети интеллигенции (коих в числе хунвейбинов было до половины) возненавидели детей крестьянства, а поскольку почти никаких книг, кроме цитатников Мао, в стране в эти годы не печатали – они стали спорить о том, кто правильней понимает цитаты Мао.

Если в 1966 году хунвейбины яро истребляли интеллигенцию, стригли волосы тем, у кого они были «неприлично длинны», и разували тех, чьи туфли казались слишком буржуазными, – то в 1967 они уже вовсю мочили друг друга, и против них приходилось применять армию. Срок любой опричнины недолог, в каком бы веке и регионе ни начинали делить граждан на своих и чужих: Иван Грозный поделил страну на опричнину и земщину в 1565 году, а в 1572 об этой идее уже слышать не мог и репрессировал былых любимцев через одного. В Китае все произошло ровно четыреста лет спустя, но Мао испугался раньше: история все-таки ускоряется. Уже в 1969 он заговорил о «незрелости» хунвейбинов и «перегибах» у цзаофаней (молодых пролетариев). А после смерти Председателя все перегибы революции списали на деятельность «банды четырех» во главе с его последней женой Цзян Цин.

Часто приходится слышать, как современные публицисты называют хунвейбинами «Наших», «Молодую гвардию Единой России» или, чем черт не шутит, «Ночных волков»; все это, конечно, преувеличение, и не только в смысле масштаба (в Китае вообще не привыкли экономить на людских ресурсах), но и в смысле доминирующей эмоции. Хотелось бы как-то, что ли, защитить молодых волков путинизма, рыцарей сетевых разборок, исполнителей невинных заказов вроде массового полива оппозиции зеленкой. Ничего хоть отдаленно сравнимого с культурной революцией в России XXI века не было и не будет – потому что, во-первых, масштаб несравненно меньше, а во-вторых, генеральная эмоция несравненно гаже.

Хунвейбины были зомбированы, искренне верили в Великого Кормчего и в то, что будущее принадлежит им; они не выслуживались, не делали карьеру, а в самом деле полагали, что в Китае победила новая культура, что хозяевами страны стали молодые, что у революции открылось второе дыхание... Их не избавляли от химеры совести, потому что совести у них не было; они не испытывали гаденькой радости от любования собственной мерзостью; наконец, они не были карьеристами и даже готовы были отдать свои молодые жизни за торжество маоистских принципов. Напротив, главная эмоция российской молодежи, нападающей на старых правозащитников или их молодых учеников, – желание выслужиться, поучаствовать хоть в такой вертикальной мобильности, когда в социальный лифт надо вползать на четвереньках; они все понимают, они наслаждаются всеми благами западной цивилизации, они между собой от души хихикают над собственными лозунгами, и процент одураченных среди них – ну пять, ну в худшем случае десять самых наивных, а остальные испытывают демонический восторг от сознательного переступания отлично известных им нравственных законов. Вот это и называется фашизмом – когда все понимаешь, а делаешь. С фанатиков тоже спросится – и на том, и на этом свете; но у них есть шанс прозреть – а эти-то и так все видят.

Так что никакие они не хунвейбины. Они, как пел тот же Высоцкий, – «что-то весьма неприличное», но совсем другое. И если у Китая после культурной революции был шанс воскреснуть и превратиться в сверхдержаву, – то у нынешней России такого шанса нет. Кто-то скажет: и отлично. Может быть, искренний злодей в самом деле опасней продажного. Но у искреннего злодея есть шанс, как у тонущего в море есть надежда оттолкнуться от дна. В болоте, где все гниет и никто ни во что не верит, такого шанса нет.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/107283-i-vechnyj-shmon
04.06.2016

Первые строчки новостей сегодня – обыски и задержания. Вот в рамках очередного уголовного дела опять обыскали Навального, забрали все компьютеры, флешки и телефоны. Дело было о клевете. То есть они, вероятно, искали клевету, а заодно забрали все, посредством чего Навальный клевещет. Все это не смешно, конечно, но и не совсем печально. Это отражает главную черту нашей эпохи. Я даже предложил бы создать партию «Ищущая Россия». В полном соответствии с известным стишком Кима: «Гавриил, где вы были намедни? – Я к обедне ходил, Даниил! – Гавриил, что за дикие бредни? – Даниил, но я правда ходил! – А куда вы идете сегодня? – Я сегодня у сводни гощу. – Как же так, Габриэль, то вы в храм, то в бордель?! – Я ищу, Даниэль, я ищу!».

И как главным символом России столыпинской, скажем, остались одноименный вагон и соответствующий галстук, так и символом эпохи «второго Путина» останется обыск. Он сродни научному поиску, ибо не имеет конкретной цели: никто не знает, что ищут у Навального. Даже когда арестовывают губернаторов, ничего принципиально нового найти не могут, потому что все ведь знают, что у них там есть. Это особенность всех российских чиновников, главное условие их труда: до какого-то момента они имеют право кормиться, как считают нужным, а потом должны быть готовы к тому, что их сдают, просто так, без всякой конкретной вины, когда приходит пора сбрасывать балласт. Не власть же менять, в самом деле. Обыск – не розыскное мероприятие, он самоцелен: это, с одной стороны, мера наказания, доказывающая, что объект подозрителен и взят в разработку, а с другой – символ поиска как такового. Ведь Россия сегодня действительно ищет символы, скрепы, цели, героев. Символичны и места, где происходят обыски: квартира главного оппозиционера, музей авангарда… Заметим, что и у Петра Павленского, главного акциониста нашего времени, после поджога лубянских дверей прошел обыск: что искали? Горючее? План дальнейших поджогов? Храброе сердце?

Ясно, что вся Россия сегодня ищет образ будущего, с которым у нас серьезные напряги: последней попыткой обрисовать такое будущее была сколковская утопия, где, кстати, почти сразу после низвержения Дмитрия Медведева в премьерское кресло тоже случился ряд обысков; ничего, кроме растрат, не нашли. Уже ясно, что любая попытка что-либо здесь изменить, организовать или создать проходит три стадии: общественный интерес (если она в тему и ко времени), увольнение создателя, обыск (и в лучшем случае домашний арест) для стрелочников. Так было с реформой Министерства обороны, с созданием нескольких центров современного искусства, с «Роснано». С Навальным примерно та же история – его нельзя сажать, потому что без него ниша главврага надолго опустеет; его надо лишь непременно обыскивать – потому что вдруг он уже нашел ту самую национальную идею?

Невзоров совершенно прав, утверждая, что ни власть, ни оппозиция к ней покуда не подобрались и продолжают топтаться в кругу тех же приевшихся, ничего не означающих бинарностей: свобода-несвобода, модернизация-мобилизация, закон-порядок… Все ищут нечто захватывающее, новое, перспективное, а в отсутствие таких идей продолжают обыскивать друг друга.

Навальный и его единомышленники ищут в открытых источниках и на Яндекс-картах новую роскошную недвижимость и зарубежные счета элиты. Силовики – и, шире, власть – ищут зарубежные гранты и крамольные планы у оппозиции, а также компромат на нее, прежде всего эротический. (В этом смысле наиболее запоминающиеся находки – компромат на Касьянова и Пелевину, а в последнюю неделю – скандал вокруг Каца, Волкова и роковой девушки Патюлиной). Интересная, кстати, закономерность: компромат на крупного функционера «ЛУКойла», тесно дружащего с несовершеннолетней фотомоделью, не имел и половины того резонанса. Существенная особенность русского компромата: он может быть направлен только против тех, кто пытается жить по совести и борется за правду. Им нельзя даже бросать окурок мимо урны. Для всех остальных, кто публично и громко декларирует отказ от совести, любая гадость является доблестью и повышает авторитет: «право имеют!»

Но как бы то ни было, вся Россия ищет. Одни – компромат, другие – улики, третьи – деньги. Обыски, конечно, не расстрелы, хотя и служат своеобразным прологом к ним. Но, с другой стороны, тоже штука безрадостная. Потому что искать давно нечего. Все идеи, равно как и реформы, скомпрометированы, компромат весь написан на лицах, а денег, как честно сказано, нет.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/110906-lyubov-kalashnikova
24.09.2016

Власть в России действует по принципу «бьет – значит любит», и это вполне логично, ибо если не бьет – значит, плевать хотел.

Так могла бы называться эпопея о могутной русской женщине, директоре завода пятидесятых годов, но речь о другом.

Владимир Путин на встрече с работниками концерна «Калашников» назвал любовь к ближнему главной ценностью, она же смысл, она же цель. Некоторые изумились, другие вознегодовали, но я настаиваю на том, что президент России идеально выбрал время и место для разговора об этике, инструментом утверждения которой как раз и служит автомат Калашникова. Я не собираюсь глумиться – мне хочется лишь разъяснить наивным людям путинскую картину мира, которая мало отличается от взглядов, скажем, Юлии Чичериной с ее новым клипом «На передовой» или от программы действий российского националиста, тоже недовольного российским чиновничеством, но «слева». Просто Путин лучше понимает, что будет, если Россия действительно начнет любить ближнего без ограничений, а потому он пока осторожничает. Но представления о ценностях у него те самые, и это современный извод того славянофильства, которое заставило Тютчева в сентябре 1870 года сказать: «Единство, возвестил оракул наших дней, быть может спаяно железом лишь и кровью, но мы попробуем спаять его любовью, а там увидим, что прочней».

Альтернативой закону в этом понимании Вселенной является не беззаконие, а любовь. Любовь – причина коррупции, плохого сервиса, бесправия работника в отношениях с начальством: она раскрепощает все то, что закон только формализует и по сути умерщвляет. Любовь – основа российской договороспособности, потому что договориться всегда проще, чем выстроить систему; любой знает, что законы в России нарочно так устроены, чтобы желание их обойти доминировало во всяком местном уме. Взятка – акт взаимной любви; согласитесь, что наша власть ближе к человеку, нежели забюрократизированная до слез машина управления в Европе и особенно в Штатах. Я сам заполнял американские бумаги и знаю, что Кафку сделали былью не в России, а там. В России царь обращался ко всем на «ты» и владел абсолютным правом на любое имущество (Павел так и сформулировал – «Дворянин в России тот, с кем я разговариваю, и до тех пор, пока я с ним разговариваю»); это не разделяет, а сплачивает общество. Один директор школы, человек знаменитый и почтенный, всерьез доказывал, что телесные наказания в гимназиях были полезны, поскольку тоже по-своему сплачивали ученика и учителя: если ты можешь меня высечь, ты мне отец, а не посторонний! Власть в России есть власть по преимуществу отеческая, потому что у отца есть право любви, а любовь ограничений не знает; отсюда дружная, почти иррациональная ненависть всех россиян к ювенальной юстиции, пытающейся формализовать то, что можно постигнуть единственно сердцем. Власть действует по принципу «бьет – значит любит», и это вполне логично, ибо если не бьет – значит, плевать хотел.

Во внешней политике России доминирует та же любовь, по преимуществу родительская. Если у нас такая большая страна – для всех соседей естественно стремиться под ее покровительство. В системе российских ценностей (подчеркиваю, что я излагаю здесь картину мира так называемых патриотов, а не объективную истину, -- а то много у нас любителей цитировать чужие мысли как авторские) величина есть символ величия, точно так же как и в системе взглядов отца его старшинство и пузо дают ему право без ограничений распоряжаться судьбой дитяти. Если мы так велики, и наших предков было так много, и они так обильно поливали эти земли кровью, потом и мало ли чем еще, -- для всего мира, особенно для соседей, естественно стремиться под сень нашего покровительства. И это покровительство мы готовы оказывать любой силе, предпочтительно реакционнейшей, архаичнейшей и жесточайшей, ибо такой союзник истинно надежен. Ведь естественно испытывать любовь именно к тому, кто на нас похож и сходным образом мыслит. Имперское сознание России – именно результат любви к ближнему, потому что нельзя же бросать на произвол судьбы малое государство, связанное с нами исторической и географической близостью! Точно так же родитель не желает выпускать ребенка из-под своего уютного диктата в холодный внешний мир, где несчастного сразу научат пакостям. Мы готовы до смерти залюбить в своих объятиях любого соседа – и этому соседу в самом деле будут оказаны все возможные преференции, ему дадут денег и в изобилии поставят автомат Калашникова, это мощное и недорогое орудие любви; зато любая попытка жить и мыслить самостоятельно расценивается нами как предательство, как потакание Западу с его железной и кровавой логикой. Это именно психология оскорбленной любви – ведь для любящего, вспомните собственную ревность, немыслимо и предположить, что от него просто отврнулись, потому что надоел. Если уходят от меня – то обязательно к другому! Если не хотят со мной – значит, уж точно смотрят на Запад и питаются печеньками! Логика любящего есть по преимуществу логика собствнника, оскорбленного обладателя: люблю – ergo мое. Ведь я ради этого неблагодарного зас...нца на все готов, а он, сволочь, хочет какой-то свободы, которой никто никогда не видел! Истинная свобода есть любовь, так учил нас Христос (а что Христос учил нас «Познаете истину, и истина сделает вас свободными», -- это он, вероятно, оговорился, или проклятое папство исказило).

Любовь есть абсолютная диктатура, хотя из самых лучших чувств; пространство тотального запрета (для нашего же блага); «любовь несправедлива, это дело мафиозное» -- сформулировал крупный русский писатель, и возразить тут нечего. Ведь это любовь заставляет нас порой возвеличивать ничтожество, игнорируя достойных, -- но мы исходим из того, что любовь даже в физиологическом смысле выше, приятней и душеполезней справедливости. Любовь в русском понимании выше уважения, закона, порядочности, права и даже сострадания. Любовь оправдывает и облагораживает все. В старом советском анекдоте «Нам нужен мир, желательно весь» звучит именно любовь: ведь если мир в самом деле достанется нам, мы не сделаем с ним ничего плохого. Ему даже понравится. Стокгольмский синдром, лежащий в основе российского отношения к власти, -- тоже проявление любви: и нас, и наших захватчиков одинаково теснит жестокий внешний мир. И Господа, согласно канонам отечественного богословия, следует любить прежде всего потому, что он 1) нас сотворил, 2) может сделать с нами все и 3) очень большой.

Проблема в том, что Владимир Путин призвал именно “любить ближнего», а ближним, к горькому нашему сожалению, пока еще является не всякий. Не всем так повезло с родственниками, историей и географией. Большинство населения Земли по отношению к нам является дальними. Дальних приходится не любить, а уважать; им можно сочувствовать, на них можно клеветать, но полюбить их на всю катушку мы пока не вправе. И родителю, увы, приходится воспитывать по своим правилам лишь собственных детей, а у чужих есть свои родители. И Владимиру Путину так до конца срока (то есть до конца вообще) и придется любить собственное население, а прочим так и останется в ужасе коситься на эту неиссякаемую нежность да бормотать по-басурмански о непостижимости русской души.

[Дмитрий Быков]

http://echo.msk.ru/blog/bykov_d/1860592-echo/
20:19 , 22 октября 2016

автор
писатель, поэт, журналист

Вот очень хороший вопрос: «Как бы вы прокомментировали слова Виктора Ерофеева о том, что «героизация Чернышевского и стояние на коленях перед Белинским нас привели к Мотороле»?»

Нет, тут, конечно… Я вообще бываю редко согласен с этим человеком, но тут не в личностях дело. Понимаете, это скорее наоборот — забвение Чернышевского, забвение Белинского, забвение модерна привело нас к ситуации антимодерна. И Чернышевский — это модернист. И Белинский — тоже первый модернист, может быть, в России, ну, западник такой. И когда полемика Чернышевского и Достоевского происходит в 1864 году — «Что делать?» и в ответ на него «Записки из подполья», — вот здесь-то и начитается зарождение и героизация иррационального.

Если уж на то пошло, то это поклонение Достоевскому нас привело к Мотороле. Хотя, конечно, само сопоставление этих фигур кому-то покажется кощунственным (причём одни будут защищать Моторолу, а другие — Достоевского), но ясно, что это несопоставимые личности. Но ясно и другое: культ иррационального, уверенность в том, что убийство — это форма творчества, такая штокхаузеновская несколько… Штокхаузен же сказал: «Какое великое искусство это падение небоскрёбов в Нью-Йорке!» Потом он долго извинялся, но уже его не извинили. Есть всегда такой соблазн героизации зла.

Вот один писатель, которого не хочу я совершенно даже называть (потому что ну какой он писатель?), говорит, что в одном выстреле Моторолы, в одной его автоматной очереди было больше поэзии, больше культуры, чем во всех книгах Быкова. Я очень горжусь, что мы с ним в разных жанрах работали. Потому что вот эта героизация зла — просто прямого зла, чего там говорить, — она и у Достоевского была. Потому что: «А с чего меня себя вести морально? Это же слишком прагматично, это пошло. Это пусть Запад думает о морали». Помните, как говорил Розанов, другой такой последователь Достоевского: «Я не такой ещё подлец, чтобы говорить о морали».

Этот культ имморализма, культ убийства, культ разрушения довольно глубоко в русской душе и психологии сидит, но это не Белинскому спасибо и не Чернышевскому; это спасибо Достоевскому и как раз всем поэтам так называемой консервативной революции. Они, конечно, поэты. И Достоевский — поэт этой революции, поэт иррационального, подсознательного, аморального и так далее. Но вот в пределе своём, в конечном развитии это и ведёт к тем представлениям Русского мира, которые нам навязываются сегодня. На самом деле Русский мир совершенно другой.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/111876-otchishchenie-istorii
23.10.2016

В России окончательно скомпрометировано, то есть загнано под властную крышу, практически все, что было в национальной истории и культуре.

В Украине собираются принять постановление об ответственности СССР за начало Второй мировой войны, польские парламентарии готовы к нему присоединиться, на Западе о сговоре Сталина с Гитлером пишут давно – и после того, как нынешний российский режим мягко или жестко сменится, мы рискуем остаться без главной духовной скрепы. То есть с принципиально новой версией всемирной истории.

А ведь предупреждали. В том числе и ваш покорный слуга, замечавший, что такого никогда не было: современная российская власть умудрилась отбросить тень не только на все российское население – оно, мол, комфортно себя чувствует только в тоталитаризме и поголовно одобряет любую агрессию, лишь бы сплотиться вокруг Отца и Учителя, – но и на всю историю России. На карту поставлено действительно всё, и карта эта крапленая – такая же фальшивая, как большинство утверждений российской пропаганды и МИДа в частности. И самое огорчительное, что в этом бесстыдном ряду с нами все великие имена, от Пушкина до Гагарина, от Блока до Солженицына. Все они любили власть, все служили Отечеству, все понимали, что Россия не может быть другой и чем не будет никакой, лучше уж такая. (Для любителей вырывания из контекста: это я излагаю современную российскую идеологию. А не свою).

Раньше ведь было как? Раньше были, допустим, реакционеры. Таковыми считались: архискверный Достоевский, заблуждавшийся Толстой, черносотенец Василий Розанов, да все они, абстрактные гуманисты позапрошлого века, чего-то там недопонимали. В результате, когда рухнула советская власть, она погребла, конечно, под своими обломками советскую литературу, часть кинематографа, несколько ансамблей песни и пляски – но с нами остались диссиденты, великое потаенное искусство, самиздат, тамиздат и заблуждавшиеся гении. И вот я думаю: с чем мы останемся-то? Они же и Пушкина привязали к себе – «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», ни за что не хотел бы иметь другую историю и других предков, демократия в Америке подозрительна… И Лермонтов воевал на Кавказе и был большой патриот, любил Россию, хоть и странною любовью, сам президент давеча цитировал. И Бродский написал «На независимость Украины». Великая же Отечественная война списывает всё, всё очищено и освящено Победой. А ну как теперь и эта главная скрепа разойдется? Потому что неизбежны же публикации о том, какова действительная роль Сталина в развязывании этой войны; что такого мы там подписали насчет Польши; да и потом – вдруг Сталину эта война тоже была необходима?

Оно, в принципе, понятно, почему сегодня всех приплели в национальную гвардию Путина, почему в ней на равных и Собчак (старший), и Толстой, и Нестор-летописец. Все понимают, что сделана последняя ставка, – да национализм и есть последняя ставка, ибо национальность самый имманентный, самый врожденный из признаков. Дальше опираться не на что. Опыт Германии никого ничему не научил: немцам пришлось реабилитировать всех, ища смягчающие обстоятельства для Ницше, Вагнера, Хайдеггера. И для большинства эти смягчающие обстоятельства не сработали. Это не повод запрещать «Нибелунгов», но повод смотреть, скажем, «Нибелунгов» Фрица Ланга сквозь призму того, что за ними последовало.

Сегодня в России окончательно скомпрометировано (то есть загнано под властную крышу) практически всё, что было в национальной истории и культуре. Отступать некуда. Но пересматривать, отчищать и спасать всё это придется – не готовы же мы признать заложниками нынешней власти наших дедов, хотя словосочетание «наши деды» нельзя уже произносить без дрожи: скомпрометировано безвкусицей и оно. Всё, что было в нашей истории славного, – Александр Невский, декабристы, космический проект, – всё отождествилось сегодня с нынешней Россией, и всё это – как и российское население – хотят утащить в бездну. Кто-то еще сопротивляется, но, как показывает мой опыт общения со сверстниками и бывшими единомышленниками, сопротивление это становится все более вялым, машинальным, а кое-кто и вовсе говорит: да ладно… может, так оно и надо… может, если они все сами так хотят…

Может быть. Тогда тысячелетие русской истории следует признать исторической ошибкой, раковой опухолью на теле Земли: кто готов на это?

А если нет, отчищать нашу историю и культуру от чужих грязных пальцев надо уже сейчас. Не то – такими-то темпами – мы услышим от друзей и соседей, что в 1945 году победил фашизм.

Самое время напомнить, что это не так.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/112331-son-natsii
07.11.2016

Закон о единстве нации формулируется просто: нация едина, когда у нее нет закона, друзей и будущего

Разговоры о том, что у власти одна нация, а у народа какая-то другая, не стоят ломаного гроша. На фоне почти тотального раскола Америки Россия сегодня абсолютно монолитна, и не на 86 процентов, а на все сто. Я не убежден, что нужен закон о нации, поскольку все, что можно было запретить, уже запрещено.

Но одна принципиальная новизна при Владимире Путине может быть теоретически зафиксирована, и сводится она к тому, что россияне сегодня действительно почти неотличимы. Сходный эффект наблюдался при советской власти, в условиях искусственно поддерживаемого имущественного равенства; но там в семидесятые годы все стало усложняться, появились линии раскола, неизбежные разделения – конфликты города и деревни, россиян и кавказцев; настоящее единство было, пожалуй, в начале оттепели, что и зафиксировал тогдашний оптимистический кинематограф вроде фильма «Дом, в котором я живу»; сплочению нации сильно способствовали коммуналки.

Сегодня мы худо-бедно пришли к тому же уровню, и оказалось, что для национального единства совершенно не обязательно наличие принципов или общих правил. Есть универсальные вещи, сплачивающие нас независимо от убеждений, образования или заработков. Чтобы российская нация стала монолитной, в самом деле достаточно двадцати лет стабильности, о которых мечтал Столыпин; как оказалось, эти двадцать лет были нужны ему вовсе не для развития, а для того, чтобы страна законсервировалась. В живом организме – как в Штатах – есть и риски, и расколы, и турбулентность; в консервах ничего этого не бывает. Чтобы страна унифицировалась, необязателен даже террор – достаточно одного документа вроде письма Ильдара Дадина о том, что там делают с невиновными, дабы все опять вообразили себя на дыбе.

Сегодня единство нации в самом деле достигнуто, ибо есть как минимум три черты, которые объединяют всех – бомжей и миллиардеров, власть и оппозицию, либералов и консерваторов.

Во‑первых, все жители России, включая верхушку, ничем не защищены, не охраняемы никаким законом, и с ними в любой момент можно сделать что угодно. В России ни на кого и ни на что нельзя опереться: власть в любой момент может оказаться жертвой верхушечного переворота, оппозиция – жертвой массовых репрессий, они же могут затронуть любого непричастного. Ненадежен никто, гарантии нет, будущее может оказаться каким угодно. Вследствие этого все население России привыкло жить сегодняшним днем, не строить планы и бояться. Боятся все, и чем выше статус, тем сильней страх, ибо есть что терять. Страх и нестабильность – главное внутреннее содержание тех двадцати лет покоя и стабильности, о которых Россия всегда грезила и которые теперь получила.

Во‑вторых, все жители России – как западники, так и славянофилы – чувствуют абсолютную географическую неприкаянность в смысле контактов с внешним миром: они нигде не нужны в силу глубочайшего отставания. Наука не может развиваться независимо от власти, гуманитарная сфера обставлена запретами, оппозиция не может долго быть умнее начальства – рано или поздно они уравниваются, что мы наблюдали и в Украине, и в Грузии, и в Белоруссии. Вне России ни оппозиция, ни власть сегодня никому не нужны: мыслители и руководители такого уровня безнадежно провинциальны и любопытны разве что этнографам. Все, кто могли заслуженно цениться за рубежом, уже уехали; те, кто остались, никому не интересны.

В‑третьих, всем – и власти, и оппозиции – одинаково присуща вера в количественные показатели и упоение ими. Страна гордится тем, что ее так много; оппозиция – тем, что ее так мало. Страна упивается своим холодным климатом, оппозиция – своей притесненностью. Все одинаково верят, что если им плохо, то они хорошие. У оппозиции и власти – явный стокгольмский синдром: официальная Россия – изгой в мире, оппозиция – изгой в России. Это сплачивает.

Дергая за эти комплексы, нажимая на эти точки, Россию можно сплотить в любой момент – поверх любых разделений. Людям без будущего присуще безразличие, обреченным – летаргия; как выяснилось, во сне все едины, все равны и никто ничего не хочет. Какие могут быть перемены, если нам усиленно внушают, что любые реформы тут были к худшему, а революции заканчивались зверством? Храни Бог того, кто есть: все остальные будут хуже. Дай нам, Боже, и завтра то же, ибо может статься, что и последнее отберут. В преддверии зимы особенно хочется, как формулировал один филолог, «обернуться имеющимся».

Так что в идеале закон о единстве нации мог бы формулироваться просто: нация едина, когда у нее нет закона, друзей и будущего.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/112865-detoubijstvo
22.11.2016

Псковская трагедия приведет к новым запретам; не изменится только одно. Народ как безмолвствовал, так и будет безмолвствовать.

О псковской трагедии, как и о последних пертурбациях в правительстве, невозможно говорить уверенно – мы ничего не знаем. Дети – а они безусловно дети, что по российским, что по международным меркам, – никак не выглядят невинными жертвами, поскольку стреляли в мать Кати Власовой, в собаку и в полицейскую машину. Те, кто штурмовал дачу в Стругах Красных, явно действовали наобум, поскольку не было ни полноценных переговоров с Власовой и Муравьевым, ни психолога, ни достоверных сведений о количестве оружия у осажденных. Уже прозвучали уверения – со стороны силовиков, проводивших операцию, – что самим детям не очень-то хотелось жить; кажется, и для тех, кто начал штурм, сохранение детских жизней вовсе не было первоочередной задачей. Безусловно, все могло закончиться пусть не бескровно (мать Власовой уже ранили в бедро), но по крайней мере… впрочем, у подростков не было иллюзий с самого начала. Задача была – «уйти красиво».

Когда-то в окрестностях того же Пскова – бывают странные сближения – Пушкин писал «Бориса Годунова», русскую трагедию, начинающуюся и кончающуюся детоубийством. Сначала погиб царевич Димитрий, причем виновником его гибели Пушкин вслед за Карамзиным считал Годунова; потом убили детей Годунова, и тут уж непринципиально, безмолвствует ли народ (как в печатной версии) или кричит: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» (как в беловике). Важно, что для Пушкина – в чьей системе ценностей у детоубийства нет и не может быть оправданий – смерти Димитрия и Феодора Годунова обрамляют действие, демонстрируя неизменность отечественной истории. Ведь Лже-дмитрий побеждает Годунова именно как мститель за невинно убиенного царевича – и начинает свое царствование с другого, уже явного детоубийства. Стоило низвергать Бориса и вести на Москву поляков! Совпадают даже детали: народу объявляют, что Феодор Годунов и его мать покончили с собой; точно так же сегодня нам сообщают, что дети застрелились сами, хоть они и утверждают, что ни ружей, ни патронов у них больше нет (а нам говорят, что были).

Почему же в пушкинской трагедии проклятие – «владыкою себе цареубийцу мы нарекли» – оказывается непобедимым, почему попытка искупить одно злодейство привела к другому, еще более наглому, публичному? Да потому, что история творится не народом; потому, что «мнение народное», на которое ссылается в трагедии Гаврила Пушкин, колеблемо любым ветром и не опирается ни на какую мораль. Народ готов с равной легкостью умолять Бориса принять трон, а потом «вязать борисова щенка»; народ никогда не участвует в решении своей судьбы, а лишь наблюдает за событиями со спокойным, неизменным цинизмом. В такой системе жизнь поистине ничего не весит, все бесполезно, нет никаких критериев; чего может стоить жизнь, когда все начинания обречены?

В провинции это еще очевидней, чем в столицах; и дело даже не в том, что Катю Власову дома били, и не в том, что у обоих подростков не складывались отношения с отчимами. Эти отношения могли быть вполне нормальными – идиллическими не были бы все равно, потому что в распадающихся режимах первыми распадаются как раз семьи. Важно, что представления о ценности человеческой жизни не было ни у девятиклассников, палящих из окна куда придется, ни у СОБРа, ни у тех, кто смотрел в интернете прямую трансляцию всего этого ужаса. Во всех чувствуется дикое равнодушие к собственной судьбе – и откуда, скажите, взяться этой самой ценности отдельной жизни, когда подавляющее большинство российского населения чувствует себя абсолютно ненужным Родине и готово бежать от этой ненужности хоть в Новороссию?

Самое же обидное, что большинство и не хочет менять это положение, поскольку тогда придется шевелиться, что-то делать и за что-то отвечать. Голосуя за существующее положение вещей, люди голосуют именно за историческую безответственность, за наплевательство относительно собственной и чужой жизни; и потому мы никогда не узнаем правды о том, что случилось в Стругах Красных. Псковский губернатор Турчак всей своей биографией олицетворяет полное безразличие современной России к такому странному понятию, как справедливость; мы знаем про него много интересного, но это знание не приводит ни к каким действиям, ни к каким требованиям и протестам…

Конечно, псковская трагедия приведет к новым запретам; не изменится только одно. Народ как безмолвствовал, так и будет безмолвствовать. А впрочем, закричи он: «Да здравствует царь Дмитрий!» (отчество вписать) – разве станет намного лучше?

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/113387-rossiya-pod-maskoj
06.12.2016

Подлинная Россия не состоит из спивающихся деревень и рабски послушных бюджетников. Истинное лицо страны видят те, кто работают в науке и культуре, ставят перед собой серьезные вопросы и пытаются на них отвечать

Удивительный контраст являет собой современная Россия: под коркой, которую обозревает внешний мир, кипит бурная потаенная жизнь – интеллектуальная, культурная, артистическая, какая хотите. Вот наступил премиальный сезон в литературе – одновременно подводят итоги «Букер» и «Большая книга»; вот кипит ярмарка non-fiction, к которой большинство издателей готовят главные новинки. Смотришь на толпу, которая бродит по залам Центрального дома художника, и вспоминаешь, что точно такую же толпу видел в Красноярске, во Владивостоке, в Екатеринбурге – это прилично одетый, сдержанный, интеллигентный средний класс. Всех этих людей очень много. И представьте себе, они все понимают. Отделяют правду от лжи на государственных каналах; следят за англо- и франкоязычной литературой по своей специальности; разбираются в биологии, философии, истории религии. Куда же деваются все эти люди, когда приходит пора принимать решения? Почему их позиции – неизменно здравые, далекие и от ура-патриотических, и от радикально-прозападных крайностей, – не звучат в эфире? Они умеют спорить без истерики и перехода на личности. Они оперируют рациональными аргументами и ссылаются на серьезную литературу. И всех их как бы нет – то есть их видят только те, кто заглядывает под купол. Этот купол – официальная Россия, ее парадная форма, ее гнойная корка. Эту корку видят западные обозреватели, поставщики штампов и клише, которые понятия не имеют о России подлинной. Подлинная-то Россия не состоит из спивающихся деревень, из выживальцев в моногородах, из рабски послушных бюджетников и болезненно-агрессивных сталинистов. Все эти маски пора сбросить. Под ними обнаружатся умные, серьезные, зрелые люди, которые в другой политической системе обнаружили бы и мотивированность, и активность, и готовность развивать свою страну на зависть соседям (а то и, страшно сказать, им на радость). Но все эти люди зачем-то по первому требованию надевают маски, и вместо умных красивых лиц мы видим чудовищные кривляющиеся рожи. Зачем это?

Этим вопросом я все время задаюсь на ярмарке non-fiction, на серьезных концертах, на лучших спектаклях и кинопремьерах, на собственных литературных вечерах – не важно, в Твери или в Петербурге, в Казани или в Норильске. Ведь это и есть истинная Россия – профессиональная, сложная, читающая, думающая, не сидящая ни на нефтяной, ни на останкинской игле. Ведь 86 процентов населения России – примем эту цифру за символ большинства – в самом деле все отлично понимают; а тогда почему они играют в эту игру?

У меня есть два ответа, оптимистический и пессимистический. Пессимистический заключается в том, что даже хорошим людям иногда приятно побыть плохими, такова человеческая природа; периодически власть дает им такую возможность, и люди, в остальное время вполне приличные, радостно предаются этим оргиастическим удовольствиям, не задумываясь, каким похмельем придется расплачиваться. Владимир Путин – далеко не худший человек в российской истории, и все-таки главной чертой его правления история признает, мне кажется, именно это разрешение (и даже стимулирование) быть плохими. Ему кажется, что такие люди лояльней и надежней. Но ни один полководец еще не выиграл войны с пьяными солдатами – даже если в порыве опьянения они клялись ему в вечной любви.

Второе объяснение радостней и, кажется, глубже. Судить об эпохе надо по плодам, и самыми плодотворными эпохами в России были времена застоя – Серебряный век и семидесятые; «Я – рыба глубоководная», – говорил о себе Тарковский. Не поверхностные оттепели и не кровавые заморозки, а времена политического застоя приводят тут к грандиозным культурным, научным, да и экономическим успехам. Россия привыкла жить потаенно, она настолько не доверяет государству, что хронически маскируется то под дурочку, то под буйную, лишь бы не трогали. Она скрывается от телекомментаторов и даже социологов, которым привычно врет. Она голосует «за», не вдумываясь – за что. Она похожа не на хронически пьяную, а на тех несчастных трезвенников, которые в разнузданном застолье вынуждены делать вид, что пьяны, лишь бы на самом деле не заставили пить эту гадость.

Истинное же лицо России видят те, кто работает в настоящей науке и культуре, те, кто ставит перед собой серьезные вопросы и пытается на них отвечать. Им дано счастье увидеть Россию без маски.

Но когда она покажет себя миру, знает один Бог, который тоже существует в России под маской. Иногда он даже делает вид, что его нет, но мы-то понимаем.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/113126-zhertvy-i-palachi
29.11.2016

Количество палачей и жертв в родословных у всех фигурантов российской истории примерно одинаково. Но построить на этом национальный консенсус невозможно

Денис Карагодин явно стал персонажем года в глазах российского среднего класса с его усредненными, удобными убеждениями: он вычислил всех, кто в 1938 году приговорил, отвез на казнь и расстрелял его деда, сначала кулака, а потом японского шпиона. Внучка одного из палачей нашла имя своего деда в списке, опубликованном Карагодиным, и попросила у него прощения. Многие видят в этом акт национального примирения.

Не то чтобы я так уж негодовал при виде любого консенсуса, но ведь Карагодин сделал только полдела. Он бы проследил подробно судьбу всех этих палачей, включая водителя. И тогда бы выяснилось, что значительная их часть сама потом пострадала в многочисленных чистках, а некоторые и до этого были жертвами – либо политических репрессий, либо социальной несправедливости. А если бы глубоко – века на два-три – проследить судьбы всех казненных в одной партии с дедом Карагодина и всех, кто расстреливал эту партию, выяснилось бы, что количество палачей и жертв в родословных у всех фигурантов российской истории примерно одинаково. Все – жертвы, и все – палачи. Но построить на этом национальный консенсус, коллективно обняться и пообещать воздерживаться впредь – никак невозможно. И «Мемориал», опубликовавший примерно 40 000 палаческих фамилий, тоже сделал замечательное дело, но толку от этого чуть. Потому что все палачи скажут: работа была такая, эпоха… А многие жертвы сами окажутся палачами, как, например, Тухачевский времен Тамбовского восстания. Не бывает моральной ответственности в рабском обществе.

Много вы знаете немцев, которые отказывались бы применять репрессии к гражданскому населению захваченных территорий? Были такие, что и в Бабьем Яре стрелялись, не в силах смотреть на дело рук своих. Но таких нашлось ничтожно мало. А большинство говорило: время было такое, нам приказали, мы солдаты. «Как славно быть ни в чем не виноватым». И Окуджава незадолго до смерти опубликовал стихотворение, в котором погибший на войне Ленька и убитый на той же войне немец после войны сидят на общем облаке. Я его спросил, не поверив: это вы про Леньку Королева?! Он отвечает: наверное, да… Я говорю: и вы допускаете, что они после смерти могут с немцем оказаться в одном месте? А он говорит: почему бы нет. Немца послали убивать меня, его никто не спросил. Можно ли требовать от всех, чтобы они были героями и сопротивлялись преступным приказам? Многие ли им сопротивлялись в России, когда истребляли собственное население? То-то.

Так что говорить о моральной ответственности, а тем более объединяться, а тем более просить прощения – я бы погодил. Вот Ахматова говорила Чуковской в 1954 году: теперь две России посмотрят друг другу в глаза – та, которая сажала, и та, которая сидела. Хорошо, посмотрели. Ну и что они там увидели? А ничего. Друг друга. Зеркальное отражение. Они увидели там то, что их запросто можно было поменять местами, и очень часто так и происходило. Было у Смелякова страшное стихотворение «Жидовка» – никакого разжигания, он взял там обиходное выражение, не скажете же вы, что его не существует? Стихотворение вполне мирное, даже сочувственное. Там про его следовательницу, комиссаршу, которая его посадила, а потом сама села. А теперь они за пенсией в общей очереди стоят. И что? Да ничего: если бы вышло наоборот, он бы ее посадил. Там, где все стоят в общей очереди за пенсией, там, где любое несогласие с обеих сторон расценивается как предательство, там нет деления на палачей и жертв.

Есть одно деление: на тех, кто устойчив к гипнозам, и тех, кто радостно им поддается. На тех, кто способен воздержаться от травли, и тех, кто восторженно к ней присоединяется. И сегодня, когда вроде никого за отступничество пока не сажают и даже не высылают, все радостно присоединяются к тому же улюлюканью.

В России заключен своеобразный консенсус: вместо созидания все занимаются взаимным истреблением, это веселее, интереснее. И когда после нескольких лет злорадства по поводу чужой гибели ты сам попадаешь в жернова, это воспринимается как нормальная плата за удовольствие.

Среди рабов нет ни правых, ни виноватых. И если ты не восставал против существующего порядка вещей, а выживал при нем, заботясь о куске хлеба и, разумеется, о милых своих детках, ты все равно соучастник, и тогда, и теперь. Моральной правоты нет ни за живыми, ни за мертвыми. Ни за истребленными, ни за истреблявшими. А моральный консенсус станет возможен только тогда, когда появится мораль – то есть когда вместо садомазохистских игр Россия займется каким-никаким делом.

Но тогда это будет уже не Россия.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/113589-test-na-ekstremizm
12.12.2016

Cама идея тестирования студентов мне нравится, потому что ясно же – именно от студенчества исходит в России главная опасность. Ниже предлагается вариант опросника

Тут в связи с попыткой студентки Карауловой, ныне Ивановой, бежать к жениху в ИГИЛ, имя его да запретится повсюду, предлагают тестировать студентов на предмет экстремизма. Непонятно же, что у них в головах. В последнее время, правда, социология несколько раз доказала свою несостоятельность – Трампа не предсказала, с брекзитом ошиблась, да и рейтинг нынешней российской власти явно неадекватен, иначе с чего бы там так суетились и додавливали на канале НТВ остатки публичной оппозиции? Да и вообще с подростковой психологией у нас обстоит неважно, судя по участи двух псковских подростков, которых так и не отговорили от самоубийства. Но сама идея тестирования студентов мне нравится, потому что ясно же – именно от студенчества исходит в России главная опасность. Так еще Константин Победоносцев думал, главный идеолог нынешней российской государственности.

Ниже предлагается вариант опросника для тестирования российского студенчества на экстремизм. Можно прямо так и использовать, в виде теста – дети к этой форме взаимодействия с государством привыкли благодаря ЕГЭ.

1.Чувствуешь ли ты себя нужным своей Родине?

Да – 0 баллов, нет – 50, не знаю – 100.

2.Хочешь ли ты бороться за социальную справедливость?

Да – 50 баллов, нет – 0, сомневаюсь – 100.

3. Считаешь ли ты, что есть на свете ценности выше стабильности и благосостояния?

Да – 0, нет – 50, я не знаю таких слов – 100.

4. Должна ли власть сменяться каждые несколько лет или такая смена мешает развитию страны?

Должна – 50, мешает – 0, отстаньте от меня с вашими глупостями – 100.

5. Регулярно ли ты живешь половой жизнью?

Не ваше дело – 50, ежедневно – 0, половую жизнь мне заменяет спорт и участие в акциях «Антимайдана» – 200.

6. Мастурбируешь ли ты?

Никогда – 50, постоянно, вот и сейчас, извините за кривой почерк, – 0, да, но представляю себе только движение «Антимайдан» – 100.

7. Что ты делал(а) бы в девяностые годы?

Занимался бы бизнесом или рэкетом – 50, попытался бы поступить в академию ФСБ – 0, покинул бы страну, потому что жить при либералах ниже моего достоинства, – 150, переехал бы в Петербург – 500.

8. Что ты представляешь при слове «суверенитет»?

Автомат Калашникова – 50, «Искандеры» – 150, бутерброд с колбасой – 0, я всегда думаю об одном – 100, вы сами знаете этого человека – 200.

9. Если тебе предложат на выбор две недели в США или год в армии, что ты выберешь?

Год в армии – 0, две недели в США – 50, подите вон, я не хочу иметь дело с грязными провокаторами – 100.

10. Если твой отец, мать, близкий родственник ведет за столом русофобские разговоры, ты:

Донесешь – 0 баллов, попросишь замолчать – 100, будешь их разубеждать – 300.

11. Почему ты еще не в рядах защитников ДНР?

Я не признаю самопровозглашенные республики – 50, я сейчас туда собираюсь – 0, я принесу больше пользы на студенческой скамье – 100.

12. Что выше – закон или милосердие?

Закон – 0, милосердие – 50, закон и есть милосердие – 100, я не знаю, что такое закон, – минус 100, я не знаю, что такое милосердие, – плюс 200.

13. Употребляешь ли ты алкоголь?

Нет – 0, только пиво – 50, я предпочитаю наркотики – минус 100, только за здоровье родителей – плюс 100, только за ваше здоровье – 150.

14. Зачем ты обучаешься в вузе?

Чтобы стать специалистом и приносить пользу Родине – 0, чтобы избежать службы в армии – 50, чтобы получить отсрочку для выбора профессии – 100, чтобы потом поступить в академию ФСБ – 200, я занимаюсь спортом и не думаю о таких глупостях – 300.

15. Зачем ты отвечаешь на эту анкету?

Мне так сказали – 0, у меня нет тайн – 50, что такое «анкета»? – 500.

Подведем итоги. Если вы набрали от 500 баллов и выше, вас надо сразу переводить в академию ФСБ или как вариант в любой ее филиал, хоть в Высшую школу экономики, потому что люди, часто отвечающие: «Не знаю» и пьющие только за здоровье начальства, составляют будущую элиту нации. Если вы набрали от 200 до 500, вы типичный среднестатистический гражданин, не представляющий никакой опасности. Но если у вас от 0 до 200, то вы самый настоящий экстремист, потому что вы все время врете, притворяетесь лояльным гражданином и готовы ради этого соглашаться с любым абсурдом. Такого человека надо брать немедленно. Как, впрочем, и любого другого, кто вообще соглашается отвечать на такие анкеты.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/114259-vek-surrogata
25.12.2016

Потребление суррогата не ограничивается питьем стекломоя. Суррогат - правосудия, телевидения, дискуссий, русского мира – в огромных количествах жрут все

Слово года в России, безусловно, «боярышник». «Боярышник» – не просто стекломой, чье название случайно совпало с лекарственной настойкой, но обозначение суррогата, причем двойного: это не настойка и вообще не питье. Но ведь суррогатно в России все. На что ни посмотри – все опасная для жизни подделка.

По всей России идут сетевые и офлайновые споры: стоит ли жалеть тех, кто потравился «Боярышником»? Одни говорят: не стоит, это естественный отбор. Другие прибегают к давно уже надоевшему аргументу: а если бы ваш сын или ваша мать потравились «Боярышником»?

Мне не очень жаль, правду говоря, тех, кто потравился этим конкретным стекломоем, хотя пили его, наверное, не от хорошей жизни; правда, их смерть можно назвать в чем-то героической, ибо они первыми – при поголовном молчании официальной прессы и осторожных намеках оппозиции – показали реальный масштаб российской катастрофы. Пока корреспонденты сервильной газеты в течение месяца едут электричками из Москвы во Владивосток и взахлеб описывают, как много они видят счастливых людей, за окнами этих электричек погружается в безвылазное болото настоящая Россия, та самая страна, в которой без алкоголя не переживешь зиму, не дашь взятку, не примиришься с реальностью. У этих людей, конечно, свои радости, но умиляться этим радостям бессовестно. И особенно ужасно, что потребление суррогата не ограничивается питьем стекломоя. Суррогат в огромных количествах жрут все.

Суррогаты суда приговаривают к реальным срокам ненастоящую, выдуманную террористку, в канун нового года отправляют по этапу мать трехлетнего сына, которого она растит без отца (якобы за распространение детской порнографии, хотя она всего лишь перепостила трехсекундный ролик, где воспитатели издеваются над ребенком, и потребовала их наказать). Суррогатные дискуссии на суррогатном телевидении вливают идеологический «боярышник» в глотки миллионов, суррогатные правозащитники в обстановке полного взаимного умиления общаются с президентом, который, будем откровенны, тоже не совсем настоящий (выборы-то какие были, вспомните, да и на чем стоит его нынешняя всенародная легитимность, тоже не забывайте). Суррогатный самопровозглашенный русский мир ведет гибридную войну, и хотя ценности там гибридные и вожди суррогатные, но смерти самые настоящие. Страна определяется тем, что в ней осталось настоящего. В сегодняшней России это смерть, которой действительно очень много, причем число жертв двух войн и террористических атак сопоставимо со смертностью в результате плохой медицины, халатности и бытовых отравлений. Это несколько настоящих нонконформистов вроде Сокурова, который осмелился напомнить первому лицу о Сенцове и не побоялся слова «умоляю». Это несколько безусловно настоящих, беспримесных подонков, которых все мы знаем в лицо и которые ни разу не дали нам оснований сомневаться в своей искренности.

Когда-то я задавался вопросом: отчего страшное время сталинского террора породило великое и несгибаемое поколение, выбитое войной на три четверти и все же сумевшее осуществить оттепельный ренессанс, а сравнительно благополучное брежневское время сформировало такую гнилую генерацию, которая и свободу свою защитить не сумела? Неужели террор формирует подлинную нравственность? Да нет, конечно. Просто террор был настоящий, первосортный, и люди при нем росли настоящие. А свобода была так себе, полусвобода, и при ней выросли люди компромисса, готовые мириться с подачками и уступать за полцены. Так вот, в будущем нас, видимо, не ждет ничего особенно хорошего, несмотря даже на то, что новое поколение растет уникально талантливым и быстроумным. Просто его среда – именно суррогат, и это касается всего: власти, оппозиции, «правого поворота». «Век фуфла», сказала Татьяна Друбич 20 лет назад. Век суррогата, уточнил бы я. Век «Боярышника». Нет ничего более отравляющего, чем подделка; поддельный террор только выглядит гуманным – он растлевает на многие поколения вперед. И вдобавок не кончается – потому что все гибридное, в отличие от подлинного, можно растягивать до бесконечности.

Жалко ли мне тех, которые этим травятся? Жалко. Потому что – а какой у них выбор? Бывают проекты, которые проще закрыть, чем реанимировать; проще один раз похоронить, чем всю жизнь причитать над полутрупом. И это самый оптимистичный прогноз, потому что, согласитесь, какой же это новогодний праздник, когда все время провожают суррогатным шампанским старый год и все никак не решатся выпить за новый?

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/114591-ne-vkhodit
15.01.2017

В России нельзя вступать ни в одну организацию, ибо все они либо подконтрольны власти, либо неизбежно копируют ее, даже фрондируя.

Пелевину приписывается фраза о том, что истинно буддистский способ смотреть телевизор – это не смотреть телевизор; даже если это сказал не он, все равно красиво. Мне кажется, истинно буддистский, а попросту говоря, лучший способ выйти из ПЕН-центра – это не вступать в ПЕН-центр. Да и вообще в России вступать в какую-нибудь организацию стоит только для того, чтобы громко, эффектно оттуда выйти.

Русский PEN изначально мне представлялся совершенно бессмысленной организацией, и я не вступал туда даже тогда, когда мне поясняли, что для трудоустройства в США это в высшей степени полезно. Меня и так время от времени зовут туда преподавать, а ни в одной писательской организации я не состою. Никакой пользы в этом нет, поскольку ни одно тоталитарное правительство сроду еще не прислушалось к голосу объединенных писателей. Протестовать имеет смысл только для очистки совести. Хоть все нобелевские лауреаты мира подпишись под обращением в защиту Салмана Рушди, – аятолла Хомейни все равно не отменил бы свою бессмысленную фетву; хоть сам папа римский выступи в защиту Олега Сенцова, Сенцов будет сидеть до тех пор, пока не станет выгодно его обменять, поскольку сказано же вам: «мы не можем руководствоваться христианскими чувствами».

И была мне охота состоять в одной организации с людьми, которые в жизни своей ничего не написали, но кооптированы в ПЕН за те или иные заслуги! Впрочем, те, которые написали, ничем не лучше. Что мне за радость состоять в одном писательском клубе с Андреем Битовым? Мне нравится Битова читать, иногда – с ним выпивать; но состоять с ним в одной организации и, стало быть, подписываться под его заявлениями? Увольте. Я люблю читать раннюю Юнну Мориц, но быть в одном ПЕН-центре с Мориц нынешней и, стало быть, разделять хоть минимальную ответственность за ее нынешнее творчество?! Писатель вообще не обязан иметь гуманистические убеждения, он иногда существует для того, чтобы на своем примере демонстрировать гибельность тех или иных заблуждений. Как обстояло дело с гуманитарными ценностями у Луи Фердинанда Селина? У Достоевского времен «Карамазовых»? У Константина Леонтьева? У Евгения Харитонова, даром что он принадлежал к сексуальному меньшинству?

Писателю должно быть присуще не теплое и приятное чувство коллективизма, а ледяное, свежее, бодрящее чувство изгойства. Когда Мандельштама стали травить именно коллеги, профессионалы, защищавшие свои корпоративные ценности, он взбунтовался: «Какой я писатель! Пошли вон, дураки!». Правда, ему было почти сорок. Но у нас-то уже есть «Четвертая проза», нам вроде бы не обязательно проделывать сначала весь этот путь от профессионального союза к профессиональному одиночеству? Да, писательство – профессия, отнюдь не способствующая улучшению нравов. Это нормально, зависть – наша профессиональная болезнь, продолжение естественной конкуренции. Да, мы вечно балансируем на тончайшей грани между адской неуверенностью в себе и адской же самовлюбленностью. Это же касается и режиссеров, и композиторов. Какие льготы может предоставить любой союз писателей? Обяжет музу прилетать ежедневно с трех до пяти? Подписывать коллективные протесты – занятие для тех, у кого нет собственного голоса. Правда, как заметил Шендерович, наша власть понимает не слова, а цифры, и если подписантов действительно очень много, она прислушается. Но в ПЕН-центре по определению мало народу, и его мнением российская власть подотрется с тем особенным наслаждением, с каким Рольф Хоппе–Геринг в фильме «Мефисто» кричал Брандауэру–Хефгену: «Убирайтесь, АКТЕР!».

В России нельзя вступать ни в одну организацию, ибо все они либо подконтрольны власти, либо неизбежно копируют ее, даже фрондируя. В России нельзя быть полуостровом – только островом.

А уж если говорить совсем честно – у меня несколько профессий, и я с радостью вступил бы в любой профессиональный союз: педагогический, кинематографический, даже садоводческий. Но среди тех предательств, которые я переживал, писательские, безусловно, лидируют по численности. То ли писателям особенно интересно – ради творческих целей, разумеется, – понять, что чувствует предатель, то ли они ищут в падении источники новой энергетики. Но ищут зря: ни Селин после своего коллаборационизма, ни Михалков после всех своих наград ничего особенно хорошего не написали. А нынешний президент ПЕН-центра Евгений Попов и до того был, мягко сказать, не Битов.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/115032-oda-malenkoj-razbojnitse
05.02.2017

Если у нашей страны еще есть шанс, то его дадут последние свободные люди России. Те, кого после интервью Чайки называют «смышлеными ребятами». Они, в отличие от большинства, все понимают.

Поднявшийся после беседы Юрия Чайки с Андреем Ванденко шум о «детках» – то есть об отпрысках российской элиты, делающих стремительные карьеры, – заставил меня задуматься о парадоксе: эти сыновья генпрокурора, дочери президента, золотая молодежь со всеми их блестящими успехами не вызывают у меня сколько-нибудь серьезной враждебности. Неприятно мне другое – лицемерие отцов, со странным упорством отрицающих свое участие в судьбе детей. Ну да, они обязательно помогают – хотя бы фамилиями. И не вижу я в этом ничего дурного, потому что такой родитель все равно вынужденно мало занимается детьми, у него работа, разъезды, государева служба. Они все принципиально говорят «государева», а не «государственная», это их профессиональный жаргон, потому что служат они государю, а не государству. И это, считаю, правильно (определенно-личная конструкция – считаю, полагаю, без выпячивания «я», – тоже отличительная черта их бесед с Андреем Ванденко). Потому что государство – бездушная машина, а государь – живой, где-то даже теплый, вежливый человек. Так вот, поскольку на службу государю уходит львиная доля их времени, они имеют полное моральное право помогать детям в трудоустройстве. Потому что играть, возиться с ними, читать вслух элементарно нет времени.

И вот о чем я думаю – серьезно, без всякой насмешки. Раньше, когда кто-то еще цитировал серьезную литературу, широко обсуждалась фраза Атаманши из «Снежной королевы» Шварца: «Балуйте детей, господа, тогда из них вырастут настоящие разбойники!» И замечательный педагог и психолог Тамара Афанасьева, автор единственного приличного учебника по этике и психологии семейной жизни, тогда замечательно сформулировала: не забывайте, что эта девочка – Маленькая разбойница – оказалась единственным приличным человеком в банде.

Когда-то на ту же тему высказался Александр Введенский. Почему, говорил он, я остаюсь сторонником монархии? Потому что при этом строе к власти хотя бы случайно может прийти порядочный человек! Во всех других вариантах на подступах к трону или президентскому креслу все сколько-нибудь приличное отсеивается. Наследник престола, конечно, имеет шансы вместе с престолом унаследовать ужасные черты родителя, но сколько мы знаем случаев, когда, имея перед глазами мрачный пример, ребенок вырастал принципиальным оппозиционером! «При мне все будет как при бабушке», – сказал Александр I и приступил к реформам, а тиранство папеньки осталось в прошлом. Александр II все делал вопреки печальному опыту отца. Да и Петр I был в оппозиции как к собственному прошлому, так и к своему окружению. Обычно в процессе борьбы за власть утрачивается все, ради чего эту власть вообще стоило брать. Дети элиты потому и представляются мне надеждой России, что все самое главное они получают без унизительной борьбы.

Скажу откровенно: иронические интонации в разговоре о «детках» представляются мне серьезным заблуждением. Мы вправе им завидовать: зависть, говорил Пушкин, – сестра соревнования, следственно, хорошего роду. Но осуждать их за то, что им все досталось даром, смешно: это их шанс сохранить некоторую доброту, которую большинство сограждан утрачивает в борьбе за существование. Вспомните: Софья Перовская – дочь губернатора Петербурга, декабристы – военная элита русского дворянства, да и пролетарская революция, которая в действительности не была ни пролетарской, ни революцией, осуществлялась дворянами и разночинцами. Пожалеть кого-либо способен только образованный класс – у неимущих хватает других забот. Жалость к «страдающему брату» – удел просвещенной и сравнительно обеспеченной части населения; и чувство собственного достоинства, если оно и есть у кого-то в стране, присуще обычно именно «золотым деткам». Потому что отцы в процессе восхождения по служебной лестнице это чувство постепенно утрачивают.

Я преподаю в частной школе, отнюдь не элитной. Но знаю, что дети, воспитанные в элитарных семьях, по крайней мере испытывают некоторое чувство вины перед остальными. Это чувство не то чтобы справедливо, но всегда благотворно. Остальные в России вообще никогда не считают себя виноватыми. И если у нашей страны еще есть шанс, то шанс этот дадут нам последние свободные люди России. Те, кому нечего бояться. Те, кого после интервью Чайки называют «смышлеными ребятами». Их много. И они, в отличие от большинства, все понимают.

Не зря Сергей Есенин любил повторять: не так страшен черт, как его малютки.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/115188-schaste-s-garantom
12.02.2017

Россия сегодня довольно быстро превращается в один большой Донбасс. Так выглядит будущее, основанное на путинских скрепах.

Владимир Путин редко высказывается о будущем. Тем важнее его слова, сказанные при вручении премий молодым ученым: «Фундаментальные основы, на которых стоит наша страна, имеют настолько глубокие, настолько прочные корни, что ее замечательное, прекрасное будущее неизбежно».

На первый взгляд это так же бессодержательно, как вся наша официальная риторика, включая государственные стихи Сергея Михалкова и последнее федеральное послание. Но мне кажется, президент приоткрыл истинное свое представление о будущем: оно прекрасно потому, что 1) опирается на прочные корни и 2) безальтернативно. В этом и есть, по Путину, основа счастья. Кроме того, в самом тоне высказывания заключен некий контрапункт: «неизбежно» – слово с мрачноватой, негативной модальностью. Неизбежна бывает смерть, старость, расплата. Так что Владимир Путин выступил в своей обычной мрачновато-насмешливой манере: прекрасное неизбежно, хоть вы рыпаетесь, хоть нет.

С одним можно согласиться сразу: будущее России действительно неизбежно, потому что вечно пребывать в настоящем, как бы этого ни хотелось нынешним лидерам, невозможно. Иной вопрос – насколько прекрасно будет это новое время? Совершенно очевидно одно: оно уже не будет опираться на корни. Российская власть поступила крайне нерасчетливо, подгребая к себе в союзники решительно всех, в диапазоне от попов до атеистов, от охранителей до разрушителей, от Пушкина до Победоносцева. При Владимире Путине и его идеологах ответственными за Донбасс и полное выжигание внутренней политики в равной степени оказались все корни и скрепы: Пушкин, Лермонтов, Ленин, далее везде. Поэтому если что и неизбежно, так это радикальная попытка пересмотреть корни, отделить петербургский проект Петра от засосавшей его азиатчины, разграничить церковь и поповщину, признать консерватизм нежизнеспособным. Впоследствии эта же операция предстоит и Европе, и Штатам, но мы, как всегда, будем первыми. Российское будущее – если оно вообще наступит для государства в том виде, каким мы его знаем, – будет очень непохоже на настоящее. И прекрасным окажется именно в той степени, в какой будет от него отличаться.

То, что у Владимира Путина нет никакой внятной концепции будущего, понятно. Он как раз всегда называл себя прагматиком: будущее, по его мысли, построится само, если вместо абстрактных теоретизирований по его поводу дело делать. Между тем никогда в России не делалось так мало дела, как при Путине, – именно потому, что для дела, особенно в нашем климате, нужна сильная мотивация. Некоторое время такой мотивацией была идея Русского мира, то есть Русской весны, то есть стремительного захвата Украины, а если повезет, то и Брюсселя. Многие и посейчас утверждают, что, если бы Путин дал тогда отмашку, сегодня мир был бы наш.

Однако Русский мир, каким он получился, – наиболее наглядно воплощенный в видеообращениях его героев, большей частью уже покойных, – выглядел как чудовищная смесь всего худшего в русском характере и всего наименее структурированного в русской истории; кто бы ни уничтожал сегодня его романтиков – нельзя не признать, что никакого будущего у этого мира как раз не было. И тут уже не важно, решилась бы Россия вводить войска в Украину и двигаться на Киев или ограничилась бы подвешиванием Донбасса в крайне странном положении: результат был бы один – катастрофа сразу или чуть позже.

Донбасс и есть в некотором смысле то будущее России, которое рисует себе Владимир Путин: полная идеологическая неопределенность, топорно изображенный враг, превращение всех соседей в лютых ненавистников, пробуждение в людях худших инстинктов под предлогом солидарности, ложь на каждом шагу и цугцванг в ближайшей перспективе. Какое будущее у Донбасса – никто не знает, но все видят. Приходится признать, что Новороссия и Крым – единственный проект Владимира Путина и его команды, который мы видели вообще; все остальное – либо запреты, либо демагогия. Сделали они только вот это; и неудивительно, что Россия, с триумфом гопничества на всех уровнях, сегодня довольно быстро превращается в один большой Донбасс. Так выглядит будущее, основанное на путинских скрепах. Насколько оно неизбежно – сказать трудно; пространство маневра сужается с каждым днем.

Наше будущее неизбежно и прекрасно, спору нет. В этой формуле вызывает вопрос только слово «наше». То есть будем ли мы нами, а Россия – Россией к тому моменту, как это будущее наступит. Либо настоящее – которое в исторической перспективе явно обречено – утащит его за собой туда, откуда не возвращаются.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/115577-signal-pod-vybory
28.02.2017

Волна внезапных послаблений – освобождение Дадина, прокурорский протест на приговор Чудновец, разрешение марша памяти Немцова – говорит о начавшейся подготовке последних выборов Путина

Когда вы это читаете, Ильдар Дадин, вероятно, уже освобожден. И даже, скорее всего, уже собирается выехать за границу, как пообещала его жена Анастасия Зотова, потому что его как выпустили, так могут и взять, если понадобится.

Дадин именно даден, в порядке благодеяния. Такова схема всех благодеяний: сначала его незаконно сажают, потом бьют, потом грозят изнасилованием и помещают в карцер, а потом, после перевода из Сегежи в Рубцовск, внезапно милуют. И все предсказуемо говорят про оттепель.

Больше того – нам дадено сразу несколько сигналов о том, что убьют, может быть, не всех и не до конца; придушат носками, но не до полного задыхания. Вот и Евгения Чудновец, которая привлекла внимание к издевательствам над ребенком, окажется невиновна, потому что замгенпрокурора внес протест на ее приговор. И есть даже соблазн подумать, что это сделало гражданское общество!

Конец преследования
Конец преследования

Верховный суд постановил прекратить производство по уголовному делу, освободить Ильдара Дадина и признать за ним право на реабилитацию

Но ведь те, кто давно тут живет, прекрасно знают: никакой судейский не внесет протеста, если не будет на то сигнала. Мы же понимаем, что к протестам прислушиваются тогда, когда в этом есть некий резон, массам до поры непонятный. И если вдруг заявителям разрешают без особенного даже спора провести марш памяти Немцова в центре – значит, им надо приготовиться к неким репрессиям постфактум, поскольку система не может позволить себе слабости. У нее две руки – левая и правая, два лица – улыбка Кириенко и оскал Володина; Навального нельзя сажать, но нельзя и допускать на выборы; можно провести марш памяти Немцова, но нельзя назвать заказчиков его убийства; можно выпустить Дадина и Чудновец, но нельзя наказать тех, кто их сажал и отправлял в карцер.

О чем свидетельствует эта волна внезапных послаблений? Вероятно, о том же, о чем говорит нам и синхронная публикация верховного слива: это последние выборы Путина, референдум о народном доверии к нему. Я, кстати, не склонен осуждать российскую прессу: отмерили ей новость из Кремля – и все кинулись ее распространять, и спасибо, потому что если информационная ценность новостей исчезает – возрастает их нравственная наглядность. Я склонен думать, что Владимир Путин действительно не пойдет на выборы 2024 года, подготовит преемника, для этого и ротирует губернаторский корпус; я склонен думать также, что это не имеет никакого значения, потому что сценарий российского будущего и так совершенно очевиден с 2014 года, и никакого хорошего выхода из ситуации нет. На всякое либеральное послабление придутся несколько показательных посадок среди чиновничества (вовсе не обязательно с кровожадным финалом: возможно, некоторым даже разрешат сидеть дома, как Улюкаеву, или после месяца жалоб лечь в тюремную больницу, как Белых). Владимир Путин победит на выборах 2018 года при отсутствии реальных соперников (если, конечно, до 2018 года не разразится техногенная либо военная катастрофа; социальной не будет, ибо большинство недовольных уберутся, а остальные радуются тому, что им дадено). До 2024 года либо в самом 2024 году к власти тем или иным путем придет сила, по сравнению с которой Владимир Путин будет вспоминаться как серый луч света в черном царстве.

На осадном положении
На осадном положении

Весь третий президентский срок Владимир Путин боролся с внутренними и внешними врагами

Эта сила оформилась, ее видно, и в этом есть своеобразный плюс. Она довольно быстро доведет страну до катастрофы – на этот раз, возможно, уже и социальной, поскольку действие равно противодействию, но скорее успеет ввергнуть ее в военную. Кто победит после этого – уже не важно, поскольку о России в прежнем смысле можно будет не вспоминать, да от нее, собственно, и так уже почти ничего не осталось – во всяком случае гораздо меньше, чем в 1917 и 1991 годах. Поистине, в огне кое-что уцелеет, но в болоте сгниет всё. Некоторые сегодня готовятся именно к этому моменту – когда черные загубят дело окончательно, потому что, кроме как убивать, ничего не умеют и не хотят; наверное, имеет смысл растить кадры для этого будущего, но полезно понимать, что эти кадры, по всей вероятности, будут руководить семинарами по изучению русской истории где-нибудь за границей. Интересующиеся, думаю, найдутся.

На этом фоне либеральные поступки вроде освобождения Дадина заставляют, конечно, горячо радоваться – потому что всегда хорошо, когда кого-то выпускают. А потом горько заплакать по поводу этой радости. Потому что вот какие у нас теперь послабления и вот какие праздники, а впереди еще и не такие. Как говорил мой старший товарищ, вспоминая отмечания 23 февраля в армии: «Прекрасный день! Праздник, компот дают. В другие-то дни не дают».

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/116867-imya-dlya-vraga
22.04.2017

Новая «антигитлеровская» кампания Кремля против Навального не сработает. Сегодня власти не верят даже тогда, когда она случайно говорит правду. И все ее поражения – победы Навального.

Из Навального решили сделать Гитлера – идея, блестяще иллюстрирующая солженицынский тезис о предреволюционной воронке: каждый шаг все хуже. Этот план чудовищен по многим причинам. Во‑первых, он доказывает, что за тридцать лет постсоветской истории (почти двадцать из них путинские) не появилось новых побед и новых мифов. Да и в советской истории их почти не было. Разве что космос, но как сюда приткнешь Навального? Сколько можно скрести по дну, приплетая Победу?

Вторая проблема, однако, еще серьезней: любая сила, которая придет на смену Путину, вынуждена будет разгребать горы отложенных, запущенных, а то и попросту созданных на пустом месте проблем. Следующей российской власти придется говорить об этих проблемах вслух – а значит, разрушать моральный комфорт миллионов телезрителей. Правду сказать, телезрители и сами уже проснулись, потому что есть-то хочется, да и скучно смотреть одни и те же сны, вдобавок неизобретательно смонтированные и плохо озвученные. Но реальность может оказаться шоком даже для оппозиции – потому что все гораздо хуже, чем говорит Навальный. Нам из путинской России многого не видно, а со стороны открываются дивные картины: ни одна российская власть не привлекала к себе в союзники столько героев российской истории, в диапазоне от Суворова до Пушкина, и ни одна власть так не компрометировала их. Нам придется всю историю, культуру, мифологию отстраивать едва ли не с фундамента, и непонятно еще, что будет с религией; дай Бог, обойтись без разрушения храмов. То, что вся сегодняшняя российская катастрофа, уже осознаваемая большинством, пока не вызывает массового буйства, а только тихую депрессию, можно объяснить не столько пропагандой, сколько общей анемичностью нашего общества, уставшего от потрясений и отупевшего от страха. И Путин держится сегодня не на массовом энтузиазме, не на вставании с колен, не на вере в его удачливость или сверхъестествепнные способности (кампания против Навального как раз и показывает, что никакого интеллектуального ресурса у системы больше нет). Рейтинг Путина строится, так сказать, от противного: если не он – то опять девяностые. Если не его умеренный авторитаризм, то Гитлер, нацисты, радикалы, экстремисты, пятая колонна, братки с битами, бандиты с «калашниковыми», разруха, восемнадцатый год, военный коммунизм. В принципе это классическая риторика больного, который боится спасительной операции и надеется, что как-нибудь рассосется. На этом страхе и делают себе деньги разнообразные народные целители, которые пилят бюджет больного и нахваливают его могучий организм. Между тем вовсе не факт, что операция спасет – потому что ее откладывали слишком долго; когда еще можно было обойтись паллиативными мерами – швыряли в застенок тех, кто предлагал эти паллиативные меры во времена Болотной. Теперь любого, кто еще берется спасти положение, подставляясь под неизбежные упреки и колоссальную ответственность, объявляют врачом-убийцей: смотрите, у него и друзья неприятные, и жена сомнительная, и вообще он какой-то ариец с виду… Вот фильм про Навального и вся кампания против него – как раз из этого жанра:

«Потерпи, может, обойдется», как говорил герой Шварца, пока его жену душили заговорщики.

Сработает ли эта кампания? Не сработает, и тоже по двум причинам. Во‑первых, сегодня нет такого креатива, который мог бы перешибить Навального. И не потому, что у Навального такие блестящие креативщики, а потому, что всякая борьба с ним теперь автоматически взвинчивает его рейтинг. У Навального есть не только идейная ненависть к этой власти, но из-за того, что делают с Олегом Навальным, глубокий личный мотив. Я уж не говорю о том, что антинавальная пропаганда повышает его узнаваемость и, в сущности, помогает ему распространять собственные взгляды. А во‑вторых, не надо было заниматься такой бездарной и безвкусной пропагандой в последние три года. Сегодня властям перестали верить даже тогда, когда они случайно говорят правду. В вину им сегодня ставят все провалы, включая снегопады в апреле. Тут уж, что называется, «Бирнамский лес пошел на вас». Все поражения власти – победы Навального. А чтобы поражения начались у Навального, ему надо сначала дать власть, иначе оппозиция так и будет на коне всякий раз, как конь под властью спотыкается.

А спотыкается он часто. Он устал.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/117026-volosatye-ladoshki
30.04.2017

Не стоит смеяться над заявлением Елены Мизулиной о вреде порнографии. Она по-своему права: либо смотреть порнографию, либо в ней жить.

Елена Мизулина выступила с заявлением о вреде порнографии и о том, что каждый третий ребенок, в детстве смотревший порно, в зрелости страдает бесплодием. Издеваться над Мизулиной бессмысленно, она наговорила уже много всего, а между тем возглавляла в Думе шестого созыва комитет по вопросам семьи и брака, является доктором юридических наук и сохраняет статус народного депутата вот уже больше двадцати лет.

Уроженка города Буй и сама является в некотором смысле буем современной российской политики – такая же непотопляемая, так же бескомпромиссно обозначающая фарватер. Не измываться над ней надо – время смеяться в России вообще прошло. Мизулину надо анализировать, ведь, если подойти к вопросу непредвзято, нельзя не признать, что ее высказывание по крайней мере репрезентативно. Оно из тех же недоказуемых, но интуитивно принимаемых на веру утверждений, что и тезис о росте волос на ладонях вследствие онанизма. Сексуальное наслаждение тесно связано с чувством вины, и это не только российская особенность, хотя все, что приносит наслаждение, у нас тут особенно подозрительно.

Не сказать, чтобы между физиологическим бесплодием и детским любопытством к порнографии наблюдалась такая уж прямая связь, но, видимо, Мизулина – по обычной для депутатов стыдливости – имела в виду импотенцию, просто это слово кажется ей неприличным. Подростки, которые много смотрят всяких неприличностей, естественно, быстрей избавляются от болезненного интереса к тайнам природы, потому что им все уже понятно; соответственно фаза сексуальной усталости и разочарования наступает у них раньше, и после, допустим, сорока они уже не могут с прежней энергией размножаться. А именно интенсивное размножение является залогом нашей обороноспособности, поскольку легендарного тезиса «Бабы новых нарожают» никто не отменял. Чтобы экстенсивно воевать, народу должно быть как можно больше; чтобы рождались новые солдаты, население должно как можно чаще совокупляться; чтобы сексуальный аппетит в условиях постоянной экономической неопределенности и телевизионной невротизации не пропадал, порнуху смотреть не надо. Такова логическая цепочка, и по-своему она безупречна.

Проблема в ином: в аскетической традиции есть свои минусы. Помню теоретическую дискуссию между покойным Гейдаром Джемалем и Эдуардом Лимоновым: Джемаль осуждал Лимонова за его «утопию сексуального комфорта», Лимонов же утверждал, что все революции – кроме разве иранской – совершаются на волне сексуального раскрепощения, а не наоборот. Воздержание, мучительный страх перед мастурбацией и ее последствиями, отказ от порно, запрет на голое тело вплоть до введения паранджи – все это не ново и в плане сексуального возбуждения перспективно. Иной вопрос, что состояние хронической сексуальной неудовлетворенности канализируется в другие, совсем не безобидные желания – например, в садическое желание изощренно мучить друг друга. Сексуальная фрустрация плодит фанатиков. Именно фрустрированные общества порождают культ запрета, разнообразные репрессии, инквизицию, цензуру и прочие виды взаимного мучительства. Разумеется, Елене Мизулиной такое общество должно скорее нравиться, поскольку героическая смерть за Родину там представляется не столько подвигом, сколько избавлением; вообще чем хуже население живет, тем охотней оно умирает, поскольку других форм побега не предвидится. Иными словами, либо смотреть порнографию, либо в ней жить.

Я готов допустить, что в таком социуме, где плохо знают биологию и отвергают сексуальную культуру, размножение поставлено лучше, чем на гнилом Западе: люди элементарно не умеют предохраняться. Но ни целеполагание, ни забота о будущем в таком обществе тоже почему-то не приживаются; рискну сказать, что оно по-своему тоже бесплодно, и это бесплодие страшней, масштабней биологического. Андрей Кураев справедливо заметил, что изуверская секта – именно в силу числа запретов и их неуклонного роста – обречена на вырождение уже во втором поколении. Скажу больше: неудовлетворенное желание, запреты и отсутствие гармонии порождают маньяков, как о том и рассказывают нам сотни триллеров, от «Психо» до «Змеиного источника»: маньяки, как правило, – дети жестоких матерей, и горе, если в функции такой матери выступает Родина. Возможно, люди, воспитанные в условиях хотя бы относительной свободы, меньше рожают. Но они же меньше убивают, и тут есть над чем призадуматься.

А вы смеетесь. Да не смешно это, если такие, как она, учат вас жить. Ни фига не смешно.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/117591-brend-sivoj-kobyly
31.05.2017

Главным российским продуктом, выдерживающим мировую конкуренцию, давно стали не автомат Калашникова, не спутники и не балалайки. Наше главное ноу-хау– обыск, именно специалистов в этой области Россия должна поставлять всему миру

Во время Петербургского экономического форума, вызывающего все меньше энтузиазма за границей и все больше внутри, одна из панелей будет посвящена поиску русского национального бренда. Что может быть нашим главным продуктом, исправно выдерживающим мировую конкуренцию? Разумеется, то, о чем больше всего говорят: вспомним, какие инфоповоды дает Россия в последнее время. Мы давно уже производим в промышленных количествах не космос и не автомат Калашникова, не спутники и не балалайки, и даже водку насобачились делать везде, а пить и подавно; наше главное ноу-хау в последнее время – обыск, именно специалистов в этой области мы должны поставлять всему миру, именно этим опытом должны обмениваться.

Кто сказал, что брендом обязательно должен быть товар, то, что можно надеть, съесть или, на худой конец, посмотреть? Российский обыск – главный инструмент управления страной, способ власти общаться с подчиненными, универсальный метод расстановки моральных и эстетических акцентов. Он заменяет в России публичную политику: не обязательно компрометировать оппонента и тем паче искать аргументы для публичной полемики. Достаточно обыскать.

Серьезнейшее преимущество обыска – его, так сказать, обратимость. Он не означает ареста, хотя нередко к нему ведет; более того, в традиционной сюжетной структуре он как бы и есть пролог к аресту, сопровождающийся тем, что в обширной литературе о русском терроре называется «пытка надеждой». Обыск прекрасен тем, что ищут всегда Неизвестно Чего: ясно же, что предполагаемый растратчик бюджетных средств, будь то Серебренников или высокопоставленный чиновник, не хранит их дома. Но наизнанку выворачивается вся его подноготная – особенно если дело происходит, как водится, в шесть утра: можно найти не бюджетные миллионы, их всяко не вернешь, но любовника (цу), пакетик гашиша, остатки вчерашнего пиршества, детские рисунки, интимный дневник, любимый гаджет, приготовленное для стирки белье. Выворачивание наизнанку всей частной жизни подозреваемого в присутствии корреспондента допущенного канала, будь то НТВ или «Лайф», способно размягчить и каменное сердце: клиент сам не заметит, как начнет давать признательные показания. А если все потенциальные жертвы, то есть культовые режиссеры и среднее чиновничество, перестанут что-либо хранить дома, жизнь их еще быстрей превратится в ад, чего и требовалось достичь.

После обыска, однако, не обязательно сажать: вполне можно отправить под домашний арест или просто оставить в статусе свидетеля. Важно добиться чувства, что ты на крючке. Возникает дым, а дыма без огня нет; теперь любые твои инициативы – уже с душком этого дымка. Это подгорает твоя репутация. Вы спросите: а почему же не репутация следствия? А потому, что его репутация давно сгорела. Никто не ждет от следствия, что они найдут правду. Правда – объект самой удобной манипуляции: если ты истратил бюджетные средства не на то, что надо, а, скажем, на антирелигиозный или либеральный спектакль, ты их, считай, похитил. Обыск ведь не следствие установления истины – это всего лишь способ обозначить потенциального врага. Кроме того, обыск позволяет задеть широчайший спектр потенциальных жертв: так, громкая акция в Гоголь-центре означает, что насторожиться следует в том числе и Владиславу Суркову, чью прозу Серебренников инсценировал. При этом последствия обыска могут проявляться сколь угодно долго или не наступить вообще: дел много, клиентов полно, напугали одного – идем дальше.

Вы скажете: да кому это там нужно? А я скажу: представьте себе Америку, в которой произвели выемку документов и обыск квартиры Майкла Флинна! Или вообразите Джорджа Буша-jr, инициирующего обыск у Майкла Мура после фильма «Фаренгейт 9/11»! Трамп заявляет, что он самый травимый президент Америки, – так пара-тройка обысков у ведущих критиков мигом превратила бы его в неприкосновенного.

Конечно, наверху от обысков принято отмежевываться. Дмитрий Медведев в свое время сказал: козлы. Владимир Путин, как более деликатный, сказал Евгению Миронову (так, чтобы слышал Андрей Колесников): дураки. Но это так, снисходительное, уменьшительно-ласкательное: можете не сомневаться, более суровой критики не воспоследует. Потому что чрезмерность в дознании либо пытке в России никого не смущает. Недопугать – слабость, пересолить простительно: художнику бояться даже и полезно, не нарисует лишнего, а остальные давно уже сидят, просто не все еще заметили.

Почему-то мне кажется, что эта секция будет самой интересной. И технологии будут закупаться с ажиотажным спросом.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/117675-prezumpts-politsiya
04.06.2017

Не только в отношении полиции следует ввести презумпцию доверия, как предложил полицейский чин. В конституции нужно прописать презумпцию правоты относительно любых действий любых представителей власти.

Заместитель министра внутренних дел России Игорь Зубов выступил на заседании Комитета Совфеда по обороне и безопасности и предложил ввести презумпцию доверия к сотрудникам полиции. То есть, когда вам не нравятся действия полиции, оправдываться предстоит не ей, а вам. На вас лежит бремя доказывания ее неправоты, а ей выписан вотум всенародного доверия. Пока это еще не претворилось в закон, но претворится, я в нас верю.

Ничего не имею против, скажу больше – сотрудники полиции нуждаются в компенсации своей опасной работы, невыезда за границу, частых экстремальных ситуаций и т. д. Проблема только в том, что в трудных условиях работает у нас не только полиция, а очернить вообще норовят каждого второго. И разве не нуждаются в такой защите все остальные профессионалы?

Сейчас уже ввели особую ответственность для пациентов, нападающих на врачей; но разве меньшей опасности подвергается учитель? Известны случаи, когда великовозрастные представители школоты нападали на педагогов, хамили директорам, пытающимся оградить их от митингов Навального и прочих; педагогам еще нужней презумпция правоты, потому что контингент у них поистине взрывоопасный. Или возьмем продавца. Нервная, напряженная работа, особенно в условиях непрерывного роста цен; что это еще за либеральное правило «Клиент всегда прав»? Презумпция правоты клиента – это что-то из западной практики, где продавец обязан унижаться перед каждым финансовым воротилой; у нас всегда прав продавец, потому что всех много, а он один!

Мне непонятно, почему аналогичной презумпцией до сих пор не защищена российская армия. Пора признать, что все ее действия изначально правильны и заслуживают доверия, потому что, если эта армия куда-либо вторглась либо поехала немного повоевать, будучи в отпуске, значит, она просто не могла иначе. Неужели весь опыт российских войн в последнее столетие еще не доказал миру, что у нашей армии есть право на любые презумпции? Разве мы вторглись в Ирак и устроили там бардак, разве мы бомбили Сербию и свергали гуманную, законную власть в Ливии? Тот, кто критикует действия своей армии, обречен кормить чужую. И разве не защищены такой презумпцией действия всех заокеанских силовиков? Разве гибель нескольких чернокожих, застреленных в последние годы в Нью-Йорке или Атланте, привела к наказанию хоть одного виновного? Так, побузили, помаршировали, леваки чего-то потребовали, но действия расстрельщиков и душителей были признаны правомерными, потому что они, видите ли, действовали по инструкции. Чем мы хуже? Осталось написать такую инструкцию, чтобы в ней прямым текстом было указано: мочи, не оглядывайся.

Я уже молчу о презумпции правоты относительно действий власти. Этот иммунитет от любого преследования стоило бы уже прописать в Конституции, чтобы избавить население от хлопот по согласованию всякого рода протестных акций. Какие протестные акции? Нет власти, аще не от Бога, а Бог поругаем не бывает. Всякая критика власти есть не просто экстремизм, но оскорбление чувств верующих. Кем надо быть, чтобы усомниться в правоте и абсолютной законности действий человека, который правит уже 18 лет? У кого не только в России, а в мире есть аналогичный опыт? Кто смеет судить об истинных мотивах власти, надежно защищающей свой и наш суверенитет?

Где, наконец, критерий?

Не могу не замолвить слово и за творческую интеллигенцию, писателей, журналистов, кинематографистов. Не совсем понятно, почему судить о творчестве Никиты Михалкова берутся те, кто не снял ни одного фильма, а о творчестве Никаса Сафронова – те, кто не написал ни одной картины. Сегодня многие берутся учить журналистов писать и разговаривать, забывая о том, что если бы у критиков хватало ума, то слушали и обсуждали бы мы их, а не нас. Профессия нервная, существовать ей практически негде, платят ничтожно мало, пенсия вообще проблематична. Девизом страны в целом пора сделать универсальное «Лопай, что дают».

Если так пойдет дальше, презумпция правоты постепенно защитит все население России, потому что кому сейчас легко? Особенность российской жизни в том, что пожарные, следователи, учителя, правительство и губернаторы – особенно губернаторы! – рискуют ежесекундно, а наградой им – только ругань некомпетентных людей да редкие взятки, пока не поймают. Осталось добиться, чтобы и на Страшном суде действовала та же презумпция,  но с этим как раз проблем не будет. Если бы Господь не желал для России такой полиции, он бы создал другую Россию – и другую полицию.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/117800-russkaya-prisyaga
Автор
писатель, публицист

11.06.2017

Присяга, приносимая при вступлении в гражданство России, должна быть лирична, слезлива, патетична – с упоминанием главных патриотических ценностей, с намеком на великую культуру и полет в космос, с обязательным упоминанием главной духовной скрепы – Победы.

В предложении Владимира Путина обязать всех иностранцев, получающих российское гражданство, присягнуть на верность новой Родине,  нет ничего принципиально нового: в конце концов, проклятые пиндосы требуют того же самого. Больше того – в американской присяге прописан отказ от прежнего гражданства и работы на любое другое государство; там декларируется готовность защищать США с оружием в руках или на нестроевой службе, или на любой гражданской должности. Вполне себе мобилизационная присяга.

Мы всегда киваем на Америку. Тот факт, что у них принимают присягу, причем весьма гордую и воинственную,  теперь тоже не дает нам покоя. Владимир Путин всегда испытывал близость к американским консерваторам: с Джорджем Бушем-младшим он почти дружил, а недавно признался Оливеру Стоуну в симпатии к Маккейну. (Кстати, Стоун создал, бесспорно, один из самых выдающихся своих фильмов. Каковы были его намерения, не важно: важно, что он раскрыл незаурядного героя. Когда Стоуну будут давать гражданство, я бы освободил его от присяги – он ее, по сути, уже принес). Ястребы традиционно близки российским консерваторам, они одинаково смотрят на мир, не допуская ни в ком добрых чувств, одну сплошную конкуренцию; в этом смысле психология и эстетика Трампа близка нашим властям, и нет ничего странного в том, что идея присяги явилась именно сегодня, в момент наибольшей стилистической близости.

Я вот только не очень себе представляю, как эту присягу изложить, на что она должна быть похожа. В американском варианте характер страны явлен пусть не на теоретическом уровне, но хотя бы стилистически: нечто очень масштабное, императивное, настоятельно исключающее верность другой Родине. Для России такая деловитость так же нехарактерна, как сухопарая поджарость генералитета. Наш генерал телесно обилен, как у Гроссмана в единственном, кажется, смешном диалоге «Жизни и судьбы»: «Ты чего тяжело дышишь? Бежал?» – «Никак нет, позавтракал!».

Потому и присяга наша должна быть лирична, слезлива, патетична – с непременным добавлением «не щадя крови и самой жизни», с упоминанием главных патриотических ценностей вроде пейзажей, с намеком на великую культуру и полет в космос, с обязательным упоминанием главной духовной скрепы – Победы. Само собой, Россия занята сейчас своим духовным оформлением, потому что не над содержанием же ей работать? Все проблемы решены, осталось утвердить новый гимн (или запустить дискуссию по этому поводу), похоронить Ленина (полагаю, этот сюрприз готовится к 2018 году или даже к 2024-му, то есть к столетию смерти вождя) и принять присягу для новых граждан.

Кому поручить сочинение текста, я пока не очень себе представляю; лично я бы не взялся, потому что здесь нужна уникальная стилистика – сочетание грозности и сентиментальности, официальности и народности. Самая развесистая клятва в русской поэзии получилась у Пушкина в «Подражаниях Корану»: «Клянусь четой и нечетой, клянусь мечом и правой битвой, клянуся утренней звездой, клянусь вечернею молитвой…». Но здесь слишком уж персидский колорит, не говоря о террористических подтекстах. Чем может поклясться современный россиянин, когда у него осталась одна, прописью, святыня, и та еще неизвестно, пойдет ли на выборы? Клянусь матерью? Слишком по-кавказски. Клянусь детьми? Слишком по-детски, да и не у всех они есть. Клянусь Богом? Но каким? Ведь в российское гражданство будут проситься и мусульмане. Клянусь жизнью? Но чего стоит жизнь в стране, гражданство которой ты принимаешь? Клянусь честью? Но не факт, что она у тебя есть. Можно попробовать клясться суверенитетом как единственной безусловной ценностью, но некоторым персонажам, принимающим российское гражданство, непросто будет выговорить это слово да и понять, что оно значит. Ведь только в России суверенитет обозначает на деле право игнорировать любые международные нормы и вести себя как заблагорассудится. Других абсолютных ценностей сегодня не наблюдается. Разве что уж обязать всех принимающих гражданство заодно и креститься – мы ведь уже знаем от патриотических публицистов, что России нет без православия, и наоборот.

Вообще же без долгих клятв я рекомендовал бы принимающим российское гражданство просто целовать конную статую Александра III работы Паоло Трубецкого – ту самую статую, которую Василий Розанов назвал лучшим символом России. А куда целовать? Да не все ли равно, куда. Мне кажется, что лучше бы всего – в то самое место, которое Розанову казалось лучшим символом российской основательности. После такого поцелуя, воля ваша, изменить уже невозможно.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/118233-ugolok-durova
03.07.2017

Чем больше представители нынешней системы будут запрещать и перекрывать сегодня, тем активнее примутся жрать самих себя завтра

Дуров загнан в угол и согласился на условия Роскомнадзора – так заявляют оптимисты из числа сторонников и сотрудников Александра Жарова; Дуров вышел сухим из воды, по мнению пользователей Telegram, и сохранил лицо. Кто тут прав – не совсем понятно, да и неинтересно. Куда интересней одно из последствий общественной дискуссии: в Госдуме появилась инициатива строго проверить все русскоязычные СМИ, зарегистрированные за границей. Больше того: проверка на иностранное финансирование может грозить любому из российских СМИ. Пессимисты напуганы, оптимистов не видно. Хочется выступить в качестве как раз такого оптимиста, потому что полное блокирование оппозиционной или хотя бы объективной прессы, которое грозит нам ближе к выборам, может стать основанием для раскола именно в стане лоялистов – сейчас объясню, как.

При Сталине, как мы знаем, оппозиции не было вообще – по крайней мере с 1934 года, – но режим это не спасло. В любой государственной системе, если она хочет хоть минимальной устойчивости, обязаны быть несогласные или как минимум сомневающиеся. И если окончательно перекрыть доступ критике извне, равно как и запретить дискуссии, функцию оппозиционеров или сомневающихся против собственного желания возьмут на себя системные и даже лояльные политики. Мы все-таки не совсем Северная Корея, традиция политической борьбы – пусть даже как шоу – в нашем обществе заложена.

Вспомним, что происходило во времена зрелого, закосневшего Сталина. Тогда стало неизбежным «Ленинградское дело», во время которого погибли отнюдь не враги и даже не оппоненты. Больше того, Николай Вознесенский, председатель Госплана, один из лучших советских экономистов, если не единственный серьезный экономист вообще, рассматривался Сталиным как один из преемников. И если уж говорить всю правду, вовсе не желая обелять Сталина, хочу заметить, что участь преемника всегда трагична, вне зависимости от личной воли вождя. Иван Грозный, может, и не убивал своего сына, но легенда в истории всегда торжествует. Преемник – это приговор, по крайней мере в тоталитарной логике; его сожрет если не сам тиран, то верное окружение. Радзинский прав – Коба искренне жалел своих друзей, но раз уж он построил такую пирамиду, друзья были обречены. И Кузнецов, любимец Сталина, и Вознесенский, и Попков – все погибли ровно потому, что после истребления всех реально сомневающихся, от Бухарина до Троцкого, надо было истреблять выдуманную оппозицию. На волне реабилитации Хрущев старался представить Вознесенского и других чуть ли не антисталинистами, пытавшимися избавить экономику от командных методов, но ведь и сам Хрущев никаким антисталинистом не был. Даже Берия не был, хотя над трупом Сталина первым сказал: тиран умер! Никто из них и не помышлял о перевороте, а если помышлял, то ночью, под одеялом. Однако ротация в аппарате не прекращалась, и если бы Господу все это не надоело, Сталин добрался бы сначала до Большого Мингрела, а там и до Молотова. Впрочем, до них все равно добрались.

Когда у системы не останется внешних врагов, она примется сама за себя; когда интернет в России – представим невозможное – станет полностью подконтролен, они начнут бороться с Киселевым и Соловьевым, у которых обнаружится много интересного. Мне кажется, эти процессы уже идут полным ходом, и выражаются они отнюдь не в чистке губернаторского корпуса. Мне кажется, что приготовиться следовало бы Владиславу Суркову, поскольку главной мишенью дела о «Гоголь-центре» является отнюдь не Кирилл Серебренников. Сурков рискует по тем же причинам, что и Кольцов. У Кольцова в свое время не получилось в Испании, у Суркова – в Новороссии; типологическое сходство по многим параметрам налицо, только Кольцов писал талантливее! Думаю, что и перспективы Рамзана Кадырова на очередном путинском сроке неясны. Относительно других потенциальных жертв гадать не станем, очевидно лишь, что при полном уничтожении системной оппозиции, в основном фальшивой и слабой, формируется оппозиция настоящая. Она-то и проводит десталинизацию, по масштабам сравнимую с революцией; она-то и выносит Сталина из Мавзолея – не тогда, когда вскрываются новые его преступления, а тогда, когда ей надо отвести от себя народный гнев.

Так что чем больше они будут запрещать и перекрывать сегодня, тем активнее примутся жрать самих себя завтра; чем азартнее загоняют в уголок живущего за границей Дурова, тем теснее набьются в этот уголок сами.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/118734-brodyachij-pamyatnik
30.07.2017

Отвергнутый Александровым и временно поставленный в Москве памятник Ивану Грозному следует и впредь перевозить из города в город. Это могло бы стать символом государева недовольства. Ведь во все проблемные регионы президент лично наездиться не может.

Памятник Ивану Грозному в Москве все-таки появился - это скульптура работы Василия Селиванова. Установлена она (по крайней мере на год) в Аллее правителей России посреди Китай-города, по инициативе Российского военно-исторического общества. Чтобы утешить тех, кому Иван Грозный не кажется идеальным правителем, туда же поместят бюст Бориса Ельцина (всех правителей насчитали 33). Изначально предполагалось, что стоять там будут исключительно бюсты работы Церетели, но тут царя отвергли в городе Александрове Владимирской области, в так называемой Александровской слободе, где по поводу памятника, переданного в дар городу от скульптора, возникла общественная дискуссия. Ладно, не хотите в Александрове -- будет стоять в Москве, но не в статусе памятника, что особо подчеркнуто Военно-историческим обществом, а в качестве экспоната. Стоят же в парке Музеон памятники разным советским деятелям, включая Сталина, но именно в качестве экспонатов.

Это вообще очень удобный эвфемизм. Очень многие российские общественные и политические деятели, если вам не нравится считать их представителями элиты или власти, тоже могут рассматриваться в качестве экспонатов для всего остального мира, да и собственного населения. Россия - идеальный объект для изучения истории, в ней все повторяется, ничего не надо специально изучать или придумывать: хочешь общественную истерику по случаю патриотического сплочения вокруг государя, против внешнего врага, - 1877 и 1914 годы всегда к твоим услугам. Хочешь оттепель - да хоть каждые пятьдесят лет. Хочешь заморозок - практически во все остальное время. Все мы тут экспонаты, - потому что до памятников, конечно, не дотягиваем.

Интересно другое: вот он установлен там на год, а дальше что? Комиссия Мосгордумы считает, что царь установлен на московской земле незаконно, без соблюдения процедуры; Военно-историческое общество отвечает, что правила писаны для памятников, а у него другой статус, и земля, на которой он стоит, - не московская, а федеральная. Так что никто его ни демонтировать, ни перевозить не будет. Но скульптура передана Военно-историческому обществу на ответственное хранение всего на год. После этого договор может быть расторгнут или продлен. Конечно, за год может много чего измениться, и Грозный, скажем, вполне может занять место в родном для него Кремле, а может - на месте князя Владимира, да мало ли в Москве торжественных площадок; а может случиться и так, что его отправят на переплавку. Но чтобы избежать слишком радикальных сценариев, я бы предложил сделать памятник кочующим, странствующим - благо это устойчивый литературный архетип, вспомним «Каменного гостя» или шагающую статую из «Путешествия Нильса». Ожившая статуя - устойчивый мотив у Пушкина; периодически оживающего Грозного мы, кажется, наблюдаем не впервые, сценарий опричнины - то есть натравливание одной половины народа на другую - неизменен; в этом смысле бесконечный перевоз Грозного по России может быть оптимальным сценарием существования для этого памятника. Это не так дорого, но очень эффектно. Вообразите - в каком-то из российских городов начинается смута. Этих смут нам в ближайшие годы обещают множество - там зарплату не выдают, там чиновник обнаглел, там больницу закрыли... А прямая линия только раз в году, как день рождения, всем одновременно водопровод не починишь. И тогда в очередной центр массового недовольства приезжает Иван Грозный, благо памятник с православным крестом во весь живот и указующим перстом - «Цыц, холопы! Ниц, холопы!» - выглядит поистине грозно. Не наездишься же лично каждый раз, да и Росгвардию везде не разошлешь - она элитная, а элиты не должно быть слишком много. Переезд статуи Грозного мог бы выглядеть черной меткой, напоминанием о судьбе Новгорода, символом государева недовольства. Ни один город России, кроме, может быть, Грозного, в котором Грозный все-таки никогда не бывал, не согласится принять Ивана IV навсегда; но в качестве гостя он может странствовать по всему Отечеству, в каждой вновь избранной точке давая гастроль небольшого судного дня. Возможны также кровавые жертвы перед идолищем - в жертву можно приносить заворовавшихся чиновников, зарвавшихся оппозиционеров и даже отдельных губернаторов. По-моему, публичные казни в присутствии Грозного, хотя бы и бронзового, обещают стать зрелищным мероприятием и будут исправно отвлекать народ от продовольственных проблем - как в России всегда и делается.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/118613-staraya-rossiya
23.07.2017

Сегодняшняя Россия зависла вне времени, не развивается и не умирает, попав в пространство между жизнью и смертью.

Две трети россиян не возражают против установления памятных знаков Сталину – статуй, мемориальных досок – в общественных местах. Это само по себе не повод к речи. Потом три четверти россиян будут возражать, и это будут те же самые россияне; досадно только, что все новости связаны со старостями, что все новостные поводы глубоко укоренены в нашей истории. Какой тут образ будущего, никак не строящийся у президентской команды, если даже настоящего уже нет! Россия живет исключительно прошлым, образ которого, кстати, тоже довольно скучен – Иван Грозный, Сталин, Жуков, Гагарин, Никулин-Вицин-Моргунов.

Сегодня Россия – страна стариков, если не по возрастной структуре, то по психическому складу. Это ведь стариковские черты – страх перемен, цепляние за прошлое и повышенный интерес к нему, когда не помнишь, что было вчера, но легко расскажешь, что и как было пятьдесят лет назад; старческое скопидомство – даже диагноз такой есть, когда ничего не выбрасываешь, все подгребаешь в кучку. Ненависть к молодым – посмотрите, как все озлоблены на политизированную «школоту». Словом, весь набор классической старости, и старости бедной, неухоженной.

Недавно у меня случился разговор с коллегами-писателями, людьми, кстати, моего поколения и помладше: почему нет романов о современности? Есть редкие антиутопии о будущем (утопии практически отсутствуют), многочисленные исторические романы – о Грозном, Петре, даже о Ленине, но ни одной книги о российском настоящем. Почему? Потому что не о чем их писать: страна зависла вне времени, не развивается, не умирает, а попала, как охотник Гракх у Кафки, в пространство между жизнью и смертью. Так можно существовать сколь угодно долго – при осыпающейся провинции, раскопанной Москве и курортной Турции, которую большая часть россиян упорно воспринимает как часть нашей территории. Но назвать это жизнью – увольте. Особенно если учесть, что консервация даже этого убогого состояния требует потоков государственного вранья, систематического воровства, а также внешней агрессии, без которой не удержишь вертикаль и не сплотишь население. Я уж не говорю о том, что делается в это время с медициной, образованием, занятостью и зарплатами. О перспективах личностного роста лучше не вспоминать вообще. Единственная область, в которой наблюдается ротация, вертикальная мобильность и появление новых имен, – производство сериалов, качество которых не эволюционирует, но количество растет. Здесь появляются молодые, свежие лица (но не имена – ибо лица, как и сюжеты, стандартизованы). В остальном – посмотрите на программу любого праздничного концерта, на афишу, даже на список выступающих на прогремевшей судейской свадьбе: Кобзон и Басков кажутся одинаковыми анахронизмами, хотя между ними есть некоторая поколенческая разница. Главной певицей остается Пугачева, главной антагонисткой Пугачевой – Земфира, хотя обе давно не производят новых хитов и тоже фактически уравнялись в статусе. Последняя свежая рок-новость (кроме фестиваля «Нашествие», на котором главной героиней оказалась засосавшая всех грязь) – новая песня от Бориса Гребенщикова, не содержащая, впрочем, никаких откровений по сравнению с «Древнерусской тоской».

Нам старательно внушают, что сегодняшняя Россия безальтернативна и что единственной гарантией ее продленного существования – так сказать, псевдобытия – является ее 65‑летний лидер, окруженный людьми своего поколения. При Брежневе существовал хотя бы такой инструмент карьерного роста, как комсомол, и было кому создавать в России бизнес и новое телевидение; сегодняшним молодым остается офисная имитация работы либо уличный протест – отсюда и мода на сетевые клубы самоубийц. Самым молодым и перспективным сегодняшним россиянам – вокруг пятидесяти, самая насущная тема их споров – СССР, не существующий уже четверть века. Пусть не пытаются увидеть в этом тексте неуважение к старости или презрение к пенсионерам. «Я уважаю старость, но не в вареном и не в жареном виде», – говаривал Портос; я тоже уважаю старость – но не в качестве идеологического и морального авторитета. И молодые, и старики должны знать свое место: старикам везде у нас почет, но определять судьбу страны должны, выразимся осторожно, не только они. «Россия молодая» – роман Юрия Германа о петровских преобразованиях; идеальным романом о современности была бы «Старая Россия» – роман о нищей, униженной, озлобленной старости, у которой в самом деле не просматривается никаких альтернатив. Кроме одной, думать о которой даже не хочется.

Или уже хочется?

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/119184-deti-igrali-v-gestapo
27.08.2017

Зачем публично, громко и демонстративно сажать то министров, то художников, то правозащитников, вместо того чтобы построить наконец общество, в котором тюрьма не будет главной духовной скрепой?

Как формулировала Надежда Мандельштам – человек, лучше многих знакомый с практикой террора и потому отлично в ней разбиравшийся, – человек в эпоху репрессий должен думать не о причинах, а о целях. Государство действует без причины, нипочему: предполагать логику в терроре – значит признавать заслуженность, закономерность всех кар. С этой точки зрения сажать надо всех, ибо безгрешных нет. Террор не имеет причины хотя бы потому, что между виновными и невинными в этой логике нет никакой разницы: созданы условия, в которых нельзя не преступить закон. Вдобавок закон постоянно меняется, чтобы любое действие квалифицировать как вину. Так что сажают не за что-то, а для чего-то. Вот об этих целях применительно к случаю Серебренникова стоит задуматься.

Прежде всего надо решительно отмести спекуляции на тему «Сам виноват» или «Не надо брать денег у государства». Мохнаткин не брал денег у государства. Еще бессмысленней рассуждать о том, что «подбираются к Суркову»: даже если это так, чем лучше репрессии в отношении Суркова? Интересно другое: зачем вообще публично, громко и демонстративно сажать то министров, то художников, то правозащитников, вместо того чтобы построить наконец общество, в котором тюрьма не будет главной духовной скрепой? Вот на этот вопрос можно отвечать разнообразно, и тут поиск ответа интересней, чем гадание на кремлевской гуще.

Первый напрашивающийся ответ – все делается затем, чтоб боялись. Но ведь боятся и так. Россия парализована страхом, природа которого иррациональна: почему-то ничего страшней, чем начальственный гнев, тут до сих пор не выдумано. Тюрьма страшнее смерти, не говоря уж о муках совести и несчастной любви. Россия больна клаустрофобией, она больше всего боится ограничения свободы, которой и так нет; вероятней всего, это связано с тем, что в российской тюрьме с человеком можно сделать что угодно, в любой момент, без всяких причин и ответственности, без последствий и расплаты. Но ведь это и так всегда было наглядно, даже в самые либеральные времена; и тогда тоже сажали кого попало, и никакого закона, кроме начальственной воли, не существовало. Так что нагонять нового страху – занятие абсолютно бессмысленное: если завтра начнутся публичные сожжения на Красной площади, никто не станет протестовать, а Западу, если честно, давно без разницы. Предположить, что запугивают художников, еще смешней: художники в России боятся еще больше остальных, у них пылкое воображение, которое еще Пушкин назвал пугливым. Да и не был Кирилл Серебренников никаким борцом против режима, он лояльный человек, решающий совершенно иные задачи.

Так что, боюсь, дело в ином: каждая страна что-нибудь производит, таково всемирное разделение труда, и Россия производит страх. Более того: некогда в «Комсомольской правде» – довольно приличной в советские времена – было расследование на предмет одного детского – подросткового, даже юношеского – развлечения. «Дети в котельной играли в гестапо». Они там, насмотревшись советских, тоже очень садомазохистских фильмов о войне, играли в пытки партизанок. И автор, описав довольно типичное явление, а именно садомазоклуб, наивно интересовался: почему же их так тянуло в подвал?! Почему они не пошли, допустим, в кружок? Ему и в голову не приходило, что кружок мягкой игрушки далеко не так увлекателен, как превращение одноклассника в мягкую игрушку и соответствующие эксперименты с ним.

Россия попробовала масштабного террора еще при Иване Грозном, с тех пор она не может слезть с этой иглы. Все попробовали – и Франция времен якобинского террора, и Англия XVI века, да и в Штатах времен Ку-Клукс-Клана было очень интересно, так интересно, что и сейчас хочется; но у всех появились развлечения более высокого порядка. Искусство, например, или наука, или политика. И только Россия остается в вечном пубертате. Террор в России продолжается потому, что никаких более интересных вещей так и не появилось. И все наше пресловутое искусство – от Достоевского, где вечно появляется тема каторги, до Толстого с его знаменитой сценой растерзания купчика Верещагина, до «Реквиема» Ахматовой или «Развивая Платона» Бродского, не говоря о Платонове, Солженицыне, Набокове, – живет тюремной и лагерной темой, страхом террора, ощущением загнанности, жаждой и невозможностью побега, ненавистью к властям и стокгольмской зависимостью от них.

Более сильные ощущения нам неведомы. А потому мы будем играть в гестапо ровно до тех пор, пока не обнаружим что-нибудь более интересное. Но шансы на это, как показывает история, исчезающе малы.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/120491-zona-komforta
15.10.2017

Самодержавие, опирающееся на армию и спецслужбы. Это не столько идеальная, сколько единственно возможная структура российского общества, как следует из соцопроса граждан о доверии государственным и общественным институтам.

Последний опрос «Левада-центра» на тему «Институциональное доверие» – каким институтам склонно доверять население России – выявил предсказуемые, но занятные результаты. Аналогичные замеры производились 2 и 4 года назад. В 2013 году, после подавления Болотной, но до захвата Крыма, рейтинг доверия к президенту впервые опустился до 55 процентов, но уже два года спустя поднялся до 80 (сейчас опять начал съезжать, но незначительно: на 5 пунктов). Самым авторитетным институтом после президента оказалась армия – она не теряет, только наращивает: 43–64–69. И это как раз понятно: президент может колебаться, а армия – никогда.

Ей что скажут, то и сделает.

Хуже с прессой. Она, в отличие от армии, действует у всех на глазах. Боевые действия, слава Богу, происходят пока вдали от наших глаз, а пресса является в каждый дом, и смотрите: 24–34–30. Тогда как подчеркнуто невидимые спецслужбы демонстрируют самый резкий рост – 36–50–57, и именно потому, что их никто не видит, по крайней мере, пока они за вами не придут. Очарование тайны для российского зрителя всегда на первом месте. Именно поэтому Государственной думе, все-таки пребывающей на виду в силу своей специфики, доверяют примерно как прессе. Просто, видимо, ей больше платят, и этим объясняется незначительное, в пределах статистической погрешности, преимущество. При этом большие деньги в России традиционно не вызывают доверия: малому и среднему бизнесу доверяют 29 процентов (и начисто не доверяют 19), тогда как крупному, «деловым и промышленным кругам», доверяют 18 (и совсем не верят 16).

Вместе с одновременно прошедшими опросами о предполагаемых результатах выборов, случись они вот прямо сейчас, все это дает любопытную картину российского общества. За Владимира Путина готовы голосовать 55 процентов избирателей, все остальные возможные кандидаты, вместе взятые, не набирают и 10. Если Путин на выборы не пойдет, 8 процентов может набрать Медведев, а остальные едва ли соберут 5. В результате у нас сложилась картина ничем не нарушаемого самодержавия, которое держится целиком на личной харизме и личном опыте одного человека. Декоративный и забавный парламент, тотально зависимый мелкий бизнес и ручные СМИ дополняют это умилительное зрелище. Политические партии честно занимают последнее место среди российских институтов (12–20–19) и не претендуют ни на власть, ни даже на публичное поле. Все это далеко не так оптимистично, как может показаться иному наблюдателю. Прежде всего это говорит о глубочайшей апатии, охватившей как общество, так и власть. Замена Владимира Путина на любого другого персонажа приведет не просто к коллапсу всей системы, но к общенациональной депрессии. Никакого доверия к полиции (30) и местным властям (27) не наблюдается, и странно, что кто-то (22) еще верит в профсоюзы. Банки вызывают не больше доверия, чем крупный бизнес. Иными словами, самодержавие, опирающееся на армию и спецслужбы, представляется российским респондентам не столько идеальной структурой, – об этом можно спорить, – сколько единственно возможным вариантом.

Но транслируется ведь не собственное мнение граждан, а то, что им спускают сверху: именно такой образ российского государства встает из новостных программ, из заявлений первого лица, из российских внешнеполитических демаршей. Население стремится не к репрессиям, это бы полбеды, а к максимальному комфорту, а в основе этого комфорта лежит предательство.

Да, именно предательство! Потому что население хочет потреблять продукцию СМИ – и не верить им; смотреть на Думу – и не доверять Думе, и не пытаться ее переизбрать (отсюда презрение к политическим партиям). Население хочет наблюдать за посадками крупного бизнеса и местных властей (доверие к прокуратуре значительно выше, чем к ним), но не хочет участвовать ни в какой общественной деятельности, кроме разве благотворительности (к которой, впрочем, доверие существенно ниже, чем к ФСБ). В общем, смотреть, одобрять и не доверять – классическая российская схема; и здесь, пожалуй, любой другой президент, особенно если он будет периодически размахивать спецслужбами и появляться на публике как можно реже, зато в камуфляже, сможет рассчитывать на путинский рейтинг уже через полгода после избрания. Предыдущие 18 лет хорошо подготовили массы практически к любому преемнику, так что, выходит, Владимир Путин добился того, что стал единственным – и одновременно ненужным.

Это и есть ключ к российскому обществу, если только кому-то охота отмыкать такое скучное помещение.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/121844-marsh-akseleratov
19.11.2017

Не стоит впадать в раж при виде самодеятельности Кувычко. Дети будут в политике, хотим мы того или нет. Вопрос в ином: будут они в ней мыслящими гражданами или злобными тупыми манекенами.

Депутат Госдумы от Волгограда Анна Кувычко, по профессии адвокат, собрала хор детей и исполнила с ними песню «Дядя Вова, мы с тобой». Хайпанула она, не дай Бог никому, поскольку большая часть российских зрителей ужаснулась как тексту, так и циничному использованию детей в политической акции; достигнута ли цель – неясно, потому что Анну интересовала, понятное дело, оценка совсем другого зрителя, а что он сказал, мы пока не знаем. Главное же последствие акции Кувычко – широкая общественная дискуссия о допустимости вовлечения деток в политику: сколь циничны функционеры «Единой России», упрекающие Навального в политических спекуляциях с участием школоты! Вон как они сами растлевают детские души! Рискну выступить с неожиданным заявлением: дети по определению вовлечены в политику, изолировать их от нее никак не получится. Сегодняшние дети быстро соображают и рано узнают о мире гораздо больше, чем мы в их года; это еще не делает их взрослей, и слава Богу, потому что взрослость чаще всего заключается в конформизме, но про то, как обстоят дела в России, они знают достаточно. Определяться по отношению к политике они будут неизбежно, просто потому, что политизация всей страны – главная особенность нового путинского срока. И прятать детей от этой политизации я не вижу никакого резона; разница в поведении одна. Кто-то будет звать детей на митинги, предоставляя им свободный выбор и способствуя их гражданскому созреванию, а кто-то будет переодевать их в военные костюмчики, вывозить в тренировочные лагеря с политическим подтекстом, обучать маршировке и хоровому пению «И как один умрем» и вообще лишать личной воли. Одни будут воспитывать нонконформистов и борцов, другие – лизунов и карьеристов, «бузотеров с разрешения всех святых», как называл это Мандельштам, сторонников «буйства с мандатом на буйство», как называл это Пастернак. Вот и вся разница. А воздержаться от использования детей в политике не может ни одна власть – особенно в России, где дети всегда являются главным аргументом. Если вы поддерживаете Майдан – значит, вы хотите, чтобы убивали детей Донбасса. Знакомы с такой аргументацией? Ну вот. Поэтому я не впадал бы в раж при виде самодеятельности Кувычко и даже не кричал бы на всех углах, что она воспитывает детей в атмосфере ненависти. Посудите сами, а оппозиция должна их, что ли, воспитывать в атмосфере любви и всепрощения? Когда школьники выходят на митинг с кроссовками и уточкой, это тоже делается не от умиления. Да и не нужно распространять атмосферу любви на всю общественную жизнь. У нас много вокруг такого, что должно вызывать самую настоящую ненависть. Если на глазах ребенка мучают других детей или просто животных – ребенок должен уметь ненавидеть мучителя, садиста, глумливого подонка. Если родителей ребенка бросают в камеру ни за что или эксплуатируют без зарплаты, ненависть к эксплуататорам ему даже полезна. Так что разница между оппозиционным и лоялистским воспитанием детей заключается только в одном. Навальный и другие оппозиционеры учат людей, выходящих на митинги, побеждать свой страх и выражать собственные мысли собственными словами. Сторонники «воспитания в Кувычках» учат их выкрикивать чужие слова, повторять чужие аргументы и подсаживаться на чужие, индуцированные эмоции. Вот и вся разница. Нельзя не воспитывать ребенка – в том числе политикой. Но можно воспитывать из него раба или надсмотрщика, а можно – бунтаря, и хотя бунтарь не слишком приятный сосед или родственник, зато у него есть шанс стать гражданином, а для раба это проблематично. Скажу вовсе уж неприятную вещь – я не поклонник нынешнего Лимонова. Но воспитанные им нонконформисты девяностых становились иногда очень приличными людьми, и некоторые сохраняли эту способность к сопротивлению удивительно долго. Конечно, нет ничего особенно хорошего в том, чтобы штурмовать общественные приемные или швыряться тортами; но люди, прошедшие через такое воспитание, оказываются иногда способными на поступок. Лимонова вечно упрекали в том, что он прикрывается молодыми, даже когда он сел сам, но этих молодых, будем честны, он кое-чему научил; иногда они бывали неразборчивы в целях и средствах, но иногда, напротив, обладали острым чутьем на всякую фальшь – и потому успели порвать с учителем еще до того, как он начисто переродился. Дети будут в политике, хотим мы того или нет. Вопрос в ином: будут они в ней мыслящими гражданами или злобными тупыми манекенами. Пока первый вариант выглядит реальнее, ибо что-что, а государственное растление Россия распознает.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/122173-ne-stoit-zapasatsya-spichkami
28.11.2017

Власть будет делать все, чтобы не повторился 1985 год. А если перестройка для нее немыслима, то способ удержать ситуацию остается один: война.

На совещании с руководством Минобороны Владимир Путин так прямо и сказал: промышленность должна быть готова к переходу на военные рельсы. Когда у режима заканчиваются ресурсы, главной его проблемой становятся механизмы запугивания и сплочения подданных. Можно бы, конечно, ослабить гайки, допустить конкурентов, ввести полугласность, но этого не будет никогда. По крайней мере, при Путине. Потому что самый страшный его кошмар – перестройка, «крупнейшая геополитическая катастрофа», когда люди его склада и слоя потеряли все. Они потом, конечно, много чего приобрели, но вот главный путинский парадокс: все это, включая президентскую должность, им не компенсировало ту «геополитическую катастрофу». Перефразируя Цезаря, они предпочли бы быть средним классом в СССР, нежели правящим в России. В постсоветской России им некомфортно, они предчувствуют большой бенц – и, может быть, правильно, потому что СССР при определенном лавировании мог бы избежать катастрофы, а постсоветская Россия – уже, кажется, никак. И потому они будут делать все, чтобы не повторился 1985 год. А если для них немыслима перестройка, то способ удержать ситуацию остается один: война.

Это способ сложный и чрезвычайно травматичный, но он позволяет решить несколько проблем одновременно. Во‑первых, война списывает все; во‑вторых, оппозиция уничтожается или затыкается по законам военного времени; в‑третьих, резко повышается процент лоялистов в обществе, ибо старикам ничего не делается, а молодых – всегда недовольных – выбивают на две трети, как было с поколением 1920–1925 гг. Никакие репрессии не сделали бы для сталинского режима того, что сделала война, превратившая Сталина в генералиссимуса, спасителя Отечества, бессменного пожизненного правителя и чуть ли не национального святого. Есть, разумеется, риск слишком сильных человеческих затрат, но когда в России берегли частного человека? О риске проигрыша можно не говорить вообще, потому что завоевать Россию невозможно, а без этого тотальные войны не выигрываются. Лидеры России могут быть совершенно спокойны: они никогда не проиграют ни одной войны. А расплачиваться – демографической ямой, массовыми разочарованиями, отставанием – придется все равно не им, так что лучшего способа сохранить власть, чем начать военный конфликт, здесь не придумано. Сталин примеривался к большой войне всю вторую половину тридцатых годов, в конце концов получилось, хоть и такой ценой, о которой лучше не вспоминать. Сегодня тоже делаются самые разнообразные попытки – и, если логика российской истории не вступит в противоречие с мировой, в которой тоже хватает вызовов, одна из этих попыток непременно увенчается большим, серьезным конфликтом. Уже не гибридным.

Трудно предсказать, по какой линии будет развиваться эта будущая война: она вряд ли будет украинской. Она вряд ли коснется Прибалтики, поскольку здесь НАТО как раз готовится к противостоянию. Она может начаться со Средней Азии, где стало неспокойно, а может – с Северной Кореи. Да мало ли откуда начнется! Главное – перевести промышленность на военные рельсы, а внутреннюю жизнь – на военное положение. Главное – остаться в истории победителем, а из какого количества трупов будет сложен твой постамент – какая разница? Пока в России абсолютно священным понятием является Родина, а приказы ее не обсуждаются, пока все конфликты, включая спортивные состязания, интерпретируются тут как Великие Отечественные войны, – власть не может проиграть. А говорить о том, что «никто не пойдет умирать за миллиарды Сечина» (подставьте любую фамилию из путинского клана), – бессмысленно: когда Родина прикажет, пойдут все. Кто-то успеет сбежать, но таковых будет меньшинство. Остальные – в силу инерции, из страха тюрьмы, из-за самоподзавода – пойдут умирать за что угодно, потому что стимул нужен, чтобы жить и работать. А чтобы умереть – он совершенно необязателен. Именно поэтому у России могут быть проблемы с продовольствием или вооружением, но с пушечным мясом – никогда. Чтобы люди пошли умирать за что угодно, достаточно, чтобы им стало нечем и незачем жить – а современная Россия к этому состоянию близка. По крайней мере консьюмеризмом здесь никого уже не подкупишь.

Что делать? Бывают ситуации, когда делать нечего, ибо запасаться крупами, солью и спичками бессмысленно. Не такие нынче войны, чтобы успеть всем этим воспользоваться. Так что у нас, понимающих, остается одно преимущество – не питать иллюзий. И в самом деле успеть побольше, если, конечно, еще найдутся выжившие, чтобы это оценить.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/122646-poet-i-chern
10.12.2017

Алексей Улюкаев — человек года, потому что его речь в суде произвела некое действие даже на каменные сердца литературных критиков, не говоря уже о сочувствии обычных граждан.

Ни в чем так ярко не проявляется характер российского народа – прекрасный, в общем, характер, – как в реакции на низвержение крупного государственника или иного привилегированного лица. Обычная ненависть к чиновничеству немедленно сменяется сочувствием, обычное брюзжание – горячим желанием помочь. Алексей Улюкаев – человек года, потому что его речь в суде произвела некое действие даже на каменные сердца литературных критиков. Один из них так и написал: может быть, стихи у него и плохие, но его последнее слово – речь поэта.

И я совершенно с этим согласен и более того – мне и стихи его казались свежими, новаторскими, не хуже, чем у другого экономиста, в прошлом поэта-авангардиста, Евгения Сабурова. Экономисты хорошо пишут – видимо, потому, что понимают тайные движения души человеческой. Интерес к деньгам и к тончайшим материям часто совпадает – как у Некрасова, скажем: поэты чувствуют, что деньги – кровь мира, и знают, как надо себя вести, чтобы она к тебе прилила. «Не улюлюкайте вслед Улюкаеву!» – вполне поэтически призвала Ольга Романова, и в самом деле – в таком улюлюканье есть нечто глубоко нерусское.

Это не по-нашему – бросать мусором в Оскара Уайльда, которого отправляют на каторгу. Это лондонская толпа может так делать, а русский человек подойдет к каторжнику и неловко сунет калачик. Это потому, наверное, что у нас нет чистеньких – все виноваты; и когда виноват оказывается кто-то из власть имущих, он начинает вызывать сострадание и солидарность. Мне даже кажется, что Сталина бы до сих пор дружно ненавидели, если бы его не начал посмертно ругать Хрущев. Сразу возникают вопросы: а сам-то ты кто? Лучше, что ли? Этот хоть и казнил без разбору, зато при нем цены снижали и у тех, кто выжил, был свой шанс поесть масла, а при тебе и масла не стало, кукурузная твоя голова. И хотя Хрущев был чуть ли не единственным, при ком сажали меньше, чем выпускали, народ ему не верил, а Сталину верил. Потому что Сталина как бы посмертно разжаловали, а разжалованным мы сочувствуем. Наверное, именно в русском народе уцелела генетическая память об изгнании из рая: мы все себя чувствуем изгнанниками из какого-то безопасного и привилегированного места. И когда в этом положении оказывается государственное лицо – мы не злорадствуем, нет. Сохранились свидетельства, что когда чванливых мальчиков и девочек в школах прорабатывали за недостаточную бдительность после изгнания родителей из партии, а то и ареста, никто из одноклассников тоже не злорадствовал, а кто злорадствовал, того били.

Фазиль Искандер говорил в интервью автору этих строк, что есть социальный слой, не учтенный Марксом: это чернь. Этот особый отряд человечества социально никак не детерминирован, представители черни есть и среди богатых, и среди бедных, и вообще их никак не определить по имущественному критерию. Чернь – это люди, которые сами ничего не умеют, но другим все запрещают. Это именно те, на кого направлен гнев Пушкина в знаменитом стихотворении «Поэт и толпа», где, однако, к поэту обращается не толпа, а именно чернь. Так вот, те, кто сегодня злорадствуют по поводу Улюкаева, требуют обвинительного приговора и повторяют: «А о чем ты думал, когда воровал?» – они и есть чернь, и будьте уверены, они свое получат. Вот Навальный, у которого есть все основания ненавидеть высшее чиновничество – в худшем случае за злоупотребления, в лучшем за потакание им, – высказался сдержанно и сочувственно: он в этом последнем слове услышал трагедию. А над трагедией не смеются. Конечно, высшее российское чиновничество задумывается о судьбах народных, только оказавшись на месте этого самого народа, – но слава Богу и за то, что задумывается хоть тогда. А Улюкаев и прежде не выглядел злодеем.

Вот почему хочется надеяться на благоприятный для Улюкаева исход этого дела: ясно же, что в глазах народа сегодня Сечин бесчеловечен. Кто же захочет вызвать гнев народный таким заведомо непопулярным и антигуманным приговором? Ведь нет человека, которого рано или поздно не выкинули бы из власти – смерть ли это будет, время, заговор или иная непобедимая причина. И каждому хочется, чтобы ему тогда посочувствовали. Поэтому никто из свергнутых властителей в России не вызывает народного гнева, и Николая II с семьей убили трусы и фанатики, а не представители народа. Русский народ – не чернь. Он еще раз это блистательно доказал.

И не раз еще докажет, поверьте поэту. Не англосаксы, чай.

[Газета.Ru]

https://www.gazeta.ru/culture/photo/dmitrii_bykov.shtml
Дмитрий Быков окончил школу с золотой медалью, получил красный диплом журфака МГУ; он еще со школы начал печататься в различных изданиях, в 1985-м стал обозревателем еженедельника «Собеседник», а в конце 80-х был командором Ордена куртуазных маньеристов. В начале 90-х выпустил первые сборники стихов, работал на телевидении и радио, его романы получали престижные литературные премии – премию братьев Стругацких, «Национальный бестселлер», «Большая книга». Среди его работ – романы «Орфография», «Эвакуатор», «ЖД», «Отпуск», «Списанные», «Остромов, или Ученик чародея». С актером Михаилом Ефремовым Быков участвовал в проектах «Гражданин Поэт» и «Господин хороший». 20 декабря Дмитрию Быкову исполняется 50 лет.
20.12.2017, 10:22
1 / 8
Источник: Александра Мудрац/ТАСС
Дмитрий Быков во время ньюзикла «Господин хороший» в театре Эстрады, 2012 год

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/123955-v-strelyayushchej-shkole
21.01.2018

Если уже сегодня не реформировать систему образования, то истории с поножовщиной в классе и последующим увольнением директора-стрелочника не прекратятся.

В причинах всего этого мы — да, именно мы, учителя, а не только следственные органы — будем разбираться после. И, разумеется, проблема не только в том, что такая-то школа плохо охранялась, а в такой-то не был заперт черный ход. Будут мнения о том, что виноват интернет, — собственно, они уже высказываются, — что все дело в культе Эрика Харриса и Дилана Клиболда, так называемых колумбайнских убийц, и что подростков ожесточают компьютерные игры. Будет рекомендовано вообще эту тему не поднимать, чтобы подросткам из других городов, вслед за Пермью, Челябинском и Улан-Удэ, не захотелось устраивать в школе поножовщину. И уж, конечно, кто-то из депутатов или сенаторов скажет, что виноват недостаток патриотического воспитания: мало рассказывали школьникам про героизм их сверстников в Великой Отечественной, вот они и режут друг друга почем зря.

Все эти глупости будут сказаны и сделаны, и непременно еще что-нибудь запретят. Нам важно сейчас понять, как реально справляться с проблемой, то есть что делать именно сейчас, чтобы эпидемия школьного насилия — три нападения за неделю — как можно быстрее сошла на нет. А причина так быстро не устранится: когда больной лежит, у него появляются пролежни. В стране, где нет вертикальной мобильности, и где детям нечем заняться, бессмысленно водить этих детей в походы по местам боевой славы либо собирать их в организации для травли последних выживших либералов. Тут нужно лечение комплексное, для которого сейчас нет ни условий, ни профессионалов. Это проблема на годы, и корни ее совсем другие, чем в американских школах, где тоже периодически случаются эпизоды с расстрелом одноклассников.

Сейчас надо сделать две первоочередные вещи, и чем раньше, тем лучше.

Первое. Я не один год говорю о необходимости развивать экстремальную педагогику, и к этому даже прислушиваются, и скептики продолжают отвечать, что это утопия. Никакой утопии в том, чтобы создать центр скорой педагогической помощи, нет. Если учитель видит, что в классе завелся изгой — объект травли; или что в нем началось повальное увлечение тюремной субкультурой вроде АУЭ; или появились признаки моды на самоубийство вроде пресловутой группы «синих китов» (о которых тоже наговорено много поверхностного и глупого), — сам он справиться с этим не может. К нему должен срочно вылетать специалист из Москвы, который разберется на месте под видом столичного инспектора или нового педагога — неважно, с какой легендой он будет внедряться в школу. Ни одна конфликтная ситуация не возникает на ровном месте — задним числом все вспоминают, что агрессивный ученик обещал устроить такое, после чего все его зауважают; эпизод с Сергеем Гордеевым (школа в Отрадном) в этом смысле весьма показателен, а историю с тверским двойным самоубийством вообще легко было остановить в зачаточной стадии. Школьный психолог тут не разберется. Современный подросток, особенно вовлеченный в соцсети, вообще не так-то прост и не особенно контактен в офлайне: нужна система профессиональной подготовки учителей, которые бы научились выявлять подобные патологии на ранней стадии. Мир с этим уже столкнулся, там подростковые суициды и нападения, координируемые в соцсетях или самопроизвольные, давно стали серьезной проблемой; запретами это не решается.

Я думаю, делать надо то, что интересно. Запрещать — скучно. А вот готовить педагогов и психологов, способных быстро разобраться в конфликтной ситуации и десантироваться в регионе, где заявила о себе новая опасная мода, — это перспективно, увлекательно и способно привлечь в педагогику массу людей, которые хотят серьезной, опасной и важной работы. Россия сейчас и сама себя зачастую ведет, как школьник с «камчатки», простите за каламбур: он не знает, как привлечь к себе внимание, поэтому унижает слабых и угрожает оружием тем, кто посильней. Санкциями это никак не решается, а педсовет — читай: ООН — бессилен. Если так ведет себя страна в целом, почему школьники не должны следовать этому примеру? Но если во всемирном классе ничего нельзя сделать, то в обычном, школьном, может еще, слава Богу, разобраться обычный доброжелательный профессионал.

И второе. Оно же главное. Насилие, травля, выстрелы начинаются в школе тогда, когда там неинтересно учиться — как было неинтересно убийцам из Колумбайна, серьезно, кстати, обгонявшим остальной класс по уровню знаний. Все учителя знают, что класс бузит, когда он ничем не занят. Современное российское образование — особенно в глухих регионах, где и с производством туго, и с профессиональным ростом дело обстоит никак, — не может увлечь подростка и обеспечить ему столь необходимую в эти годы почти круглосуточную занятость. Все акты вандализма, все нападения на одноклассников, все суицидные увлечения типа «го выпиливаться» — от малоумия и, правду сказать, от безделья. Если не начать уже сегодня реформировать систему образования, сращивая ее с жизнью, ставя перед детьми серьезные и реальные задачи, привлекая в школы молодых и амбициозных профессионалов, мы так и будем получать ситуации, в которых пожилые учительницы советской закваски в ужасе смотрят на поножовщину в классе, а на следующий день увольняют директоров-стрелочников. Ни школьные ремонты, ни компьютерные классы этой проблемы не решат. Дело в том, что современный школьник, снабженный гаджетом, соображает в разы быстрее учителя. С ним надо работать иначе — без давно устаревшей системы «рассказ-опрос», без учебников, без усвоения ненужных знаний. Ему надо дать дело, в которое он бы поверил. Ему надо внушить, что он может быть лучшим — и не за счет того, что весь мир его боится, а за счет того, что он больше всех умеет. Его надо мотивировать. И тогда он будет увлекаться не только стрельбой по живым мишеням или издевательством над учителем. Но как реформировать педвузы и какую программу для них написать — я не понимаю, потому что настоящий учитель непременно станет в обществе уважаемой и влиятельной силой. А нужна ли этому обществу такая сила — или оно предпочитает растить громил, уважающих только нож, пулю и тупость? На этот вопрос сегодня никто не ответит.

[Дмитрий Быков]

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/124222-delo-o-trupakh
28.01.2018

Если у людей нет высоких целей — они реализуют низкие. Какой бизнес, политика, карьера — в забетонированном обществе? Тут только совокупляться да резать себя, если кто любитель. И историй, подобной московскому убийству студентки студентом, будет еще много. Потому что не будет ничего другого.

Артем Исхаков, студент Бауманки, убил Татьяну Страхову, отчисленную из ВШЭ. Подробное письмо о том, как он душил ее, потом перерезал горло, а потом ударил ножом под ребра, стало одним из самых читаемых документов в русскоязычной Сети. Там еще написано, как он несколько раз вступил в половой контакт с трупом, после чего поел, поспал и принял решение о самоубийстве. Думаю, все патетические охи и ахи, которые сопровождают обсуждение этой истории, на самом деле фальшивы. Подозреваю, что история о пятидесятилетнем бомже, который бы убил и даже изнасиловал свою ровесницу-сожительницу по пьяному делу, вызвала бы куда меньше хайпа, хотя происходит такое сплошь и рядом.

Люди изучают письмо Исхакова и фотографии из Инстаграма Страховой главным образом ради собственных мастурбационных фантазий. Интерес к подобным инцидентам велик всегда – и всегда нечист. Недаром Бунин на экземпляре собственного «Дела корнета Елагина» написал: «Вся эта история – очень грязная история!» и подчеркнул «очень». Между тем история эта была достаточно известна – речь идет о деле корнета Бартенева, который в ночь с 17 на 18 июня 1890 года убил артистку Марию Висновскую, причем оставил на трупе «в области половых органов» две свои визитные карточки; сам он собирался после покончить с собой, но «как-то забыл об этом». Знаменитый адвокат Плевако, сказавший по сему случаю едва ли не самую известную свою речь, добился того, что Бартенева только разжаловали в рядовые, – защитник сумел доказать, что Висновская сама требовала убить ее, а Бартенев так ее любил, что лишился собственной воли. Речь Плевако стала хрестоматийной – там впервые исследован тип декадентки, которая все уже попробовала, пребывает в скуке и депрессии, а теперь мечтает о смерти.

В 1926 году Глеб Алексеев опубликовал в «Красной нови» рассказ «Дело о трупе» – дневник 16-летней Шуры Голубевой, которая работала на фабрике, предавалась любви с комсомольцем, а не сумевши его удержать, застрелилась. История показалась читателям столь типичной, что ее приняли за подлинную, и Георгий Адамович – тогда уже видный эмигрантский критик – написал целую статью о пустоте советской жизни, приводящей к подобным инцидентам; увы, их хватало и в эмигрантской жизни. Серебряный век никуда не делся, эпидемия самоубийств продолжалась, жизнь обессмысливалась, война и революция лишь ненадолго отвлекли людей от страшной скуки, а когда все посулы революций оказались обычной скучной ложью, обыватели продолжили развлекаться единственно доступным им способом: экспериментировать над собственным или близлежащим телом. Ведь ума для этого не надо, и абстрактное мышление не обязательно: все, что может сделать с собой молодой человек скучной эпохи, все испробовавший и ничего не понявший, – это сначала попробовать разные варианты секса, включая экзотику со связыванием, а потом убить либо партнера, либо себя. Это его потолок.

Среда виновата ровно в той степени, в какой она виновата всегда: человек мучает себя и других, если у него нет альтернативных занятий. Декаданс, сиречь упадок, возникает не на пустом месте, а там, где человеку, по-платоновски говоря, «некуда жить». Конечно, наивна идея отвлекать молодежь от БДСМ и некрофилии, предлагая в качестве альтернативы планетарий или кружок мягкой игрушки; но ни для кого не тайна, что самые сильные телесные соблазны бледнеют перед интеллектуальными. Познание не то чтобы интересней, но перспективней секса; изобретательное зарабатывание денег не то что увлекательнее БДСМ, но лучше повышает самоуважение. Маньяки обычно – люди низкого интеллекта. Овладение некоторыми навыками программирования или умение вести дневник в социальной сети – особенно если туда выкладываются рискованные фотографии с ножом, фаллоимитатором или винишком, – тоже не означают высокого интеллекта; примириться с этой мыслью непросто, но придется. Интеллект – это способность понять, что чувствует другой; играть, но не заигрываться; представлять последствия собственных действий – чего Исхаков, кажется, не умел вовсе. Его случай – патология, как и история Висновской, но от нормы до этой патологии расстояние очень краткое, и большинство охающих и негодующих в интернете отлично понимают, что их шанс вовлечься в подобные игры был весьма высок.

Находятся недалекие люди – это я говорю предельно мягко, – которые орут: с жиру бесятся, вот на завод бы их! Завод в качестве лекарства от бессмыслицы и экзистенциальных тупиков – довольно модная тема в конце пятидесятых, когда молодые герои начинали задавать вопросы, а старшие рекомендовали им окунуться в рабочую жизнь. Оглушить себя трудом и отвлечься от бессмысленности всего – метод известный, к нему еще Лев Толстой прибегал; но, как заметил Владимир Леви, трудоголизм мало отличается от алкоголизма, а потом, Шура Голубева ведь тоже работала на заводе. Таких историй были десятки, об этой эпидемии подростковых романов и суицидов Маяковский написал гневное стихотворение «Маруся отравилась». Именно так называется антология текстов двадцатых годов на эту тему, которую я сейчас собрал для АСТ – весьма своевременно, как выяснилось. И завод тогда не помог, да он и вообще действует лишь как рауш-наркоз: кратковременно оглушает, но проблем не решает. Если у людей не осталось высоких целей, они реализуют низкие; по нашим временам высокая цель – даже бизнес, ибо он подразумевает хоть какие-то абстракции. И какой, помилуйте, бизнес возможен там, где все поделено? Какая политика – там, где все решено на тридцать лет вперед? Какая карьера – в забетонированном обществе? Тут только совокупляться да резать себя, если кто любитель.

И не удивляйтесь, если этого будет еще много. Этого обязательно будет много – потому что не будет ничего другого; в тридцатые это закончилось только потому, что людям предложили более сильное развлечение, а именно: массовый террор.

[Яблоко]

i4X1sy7KjXM
https://www.youtube.com/watch?v=i4X1sy7KjXM