*343. О легитимации национализма

[Михаил Берг]

http://www.ej.ru/?a=note&id=11444

3 НОЯБРЯ 2011 г.

Вслед за песнопениями на тему оправдания русского национализма, последовали рулады оправданий национализма еврейского. Если можно Ивану, почему нельзя Абраму. Хрен редьки не слаще. Латынина с Миловым и Навальным хозяйственным мылом отмывают своего черного русского кобеля, Носик французским шампунем — свою нервную сионистскую левретку. То есть легитимация идет не со стороны мерзкой и подлой путинской власти, для которой национализм (понятно русский) давно стал заменой национальной идеи. Или простонародно-телевизионной толпы, традиционно падкой на сладкую националистическую и великодержавную лесть. А со стороны тех, к кому мы сами каким-то боком-припеком принадлежим. К русской интеллигенции — уже вроде не скажешь: пафосно да и немодно, расхерачила перестройка и это понятие, и это явление. К русским интеллектуалам — звучит слишком широко, громогласно и как-то нескромно. К российским либералам — неточно: либерализм и национализм нигде, кроме нас, не перемешивается, как вода и керосин. Кто мы такие, если возле тут есть место столь разным и полярно непохожим. Проблема самоопределения, между прочим, только кажется надуманной и легко решаемой. В любом случае не здесь и не сейчас. Но пока пусть будет более-менее образованная часть российского общества. С Радзиховским, но без Шевченко, с Латыниной, но без Пушкова, с Лимоновым, но без Леонтьева. То есть с теми, кто мыслит, пусть и противно и даже подчас неприемлемо, как некоторые перечисленные, но не принадлежит к обслуге власти, то есть мыслит, скажем так, независимо.

Не буду говорить, что национализм сегодня есть только у нас по причине нашей дремучести. Дремучесть в наличии, но лукавые попытки легитимации национализма предпринимаются и старушкой Европой, и сомнительной молодушкой Америкой. Другое дело, что западное общество поопытнее и пообразованнее нашего будет, но правые — они есть везде (а именно правые и есть по большей части националисты). С ними надо как-то жить, хотя очень часто не хочется, в том числе полемизировать. Отличие России от Запада состоит только в том, что на Западе быдловатый национализм правых в отчетливом меньшинстве (разве что в Израиле он вездесущ как воздух), а в России ему явно или тайно симпатизирует подавляющее большинство. И вот в ту же дуду стали дуть — пока осторожно — братья по разуму.

Хотя после опыта Освенцима, то есть немецкого национал-социализма, любой стеснительный пропагандист национализма вынужден дистанцироваться от нацизма (о тех, кто не дистанцируется, мы здесь не говорим). То есть делить национализм на плохой и хороший. Мол, плохой — это ксенофобы и фашисты (хотя фашисты здесь вообще ни при чем, это их Сталин приплел для маскировки, чтобы затушевать рифму национал-социализма и просто социализма и скрыть, что советский народ борется не со своей тенью). Хороший — тот, что национальные особенности заставляет работать на общее дело единения нации во имя самых светлых целей. И такие цели, сразу скажем, бывают, особенно когда на нацию малую наваливается с агрессивными намерениями нация большая; тогда малой, чтобы выжить, надо объединиться, что называется «явить национальную солидарность». То есть, скажем, нападает на раздробленную и островную Грецию безудержная континентальная Персия, и Греция, дабы дать отпор, призывает всех греков объединиться, а объединившись, дает врагу полный отлуп.

Правда, люди грамотные нас бы уже давно поправили, сказав, что никаких греков никто никогда не пытался объединить — объединить пытались граждан, среди которых были и греки, и не греки, а вот неграждан, в том числе греков, никто объединяться не приглашал. Большая разница.

Согласно наиболее вменяемым и авторитетным исследователям нашего предмета (Б. Андерсон, Э. Хобсбабум и др.), само понятие нации появляется только на границе XVIII и XIX веков. И ему синхронны такие явления, как переформатирование Европы после французской революции и — одновременно — колониализм. То есть в империи, скажем, Римской, нет никаких наций, есть опять-таки граждане или подданные. Никакой графы национальность, нации появляются при распаде империи, когда обнаруживается необходимость собрать воедино ту стайку рыб, что начинает разбегаться, если сеть порвалась.

То же самое происходило при колонизации, в Африке или Америке. То есть захватывают какие-нибудь испанцы или британцы новую страну и сталкиваются с проблемой легитимации своего привилегированного положения. Вот тогда они и говорят: мы — скажем, британцы — привезли вам свет и цивилизацию, а у вас — индейцев — теперь есть возможность хвалить нас за это и благодарить. И работать на нас. Кто здесь индейцы, почему индейцы — само обозначение появляется от противного: те, кто не испанцы и не британцы. То есть не захватчики. Иначе говоря, индейский национализм, когда он появился, а он появился — возник как реакция на попытку отнять былую жизнь. Те, кого назвали индейцами, никогда себя индейцами не называли. Они называли себя Звездная Гора или Горная Звезда. А им сказали: никакая ты, мил человек, не Звездная Гора, а индеец. То есть член общества, не входящий в круг цивилизованных захватчиков, а принадлежащий к числу порабощенных местных жителей. Таков, если объяснять на пальцах, процесс появления наций.

Еще раз: нация появляется от разделения на правых и виноватых. На цивилизованных и не очень. И если искать относительно оправданный национализм, то это — национализм малых и слабых. Тех, кого заставили быть нацией по сути насильно и кто восстал, чтобы не быть уничтоженным до конца. То есть это и есть вариант хорошего национализма, если уж называть этим неточным выражением то, что мы понимаем под простым лейблом свобода и независимость. Если национализм — это защита малого и слабого, то так и быть, пусть среди других приемов объединения для отпора большому и сильному врагу будет и национализм. Но здесь нужно быть очень точным и тщательным в выборе слов, а желательно и интеллектуально честным.

Возьмём такую штуку, как русский национализм. Чтобы ему стать хорошим, необходимо, чтобы был враг — большой и страшный. И наши посконные националисты этого раскладного врага всегда имеют под своей подушкой — этот враг неправославный Запад. То есть любая пропаганда антизападничества есть на самом деле попытка сделать мерзкий русский национализм хорошим. Хотя хорошим он может быть только в том случае, если Запад и взаправду мечтает отобрать нашу нефть (молочные реки) и лакомую территорию (кисельные берега). А поскольку это не так, русский национализм и не может быть хорошим.

То же самое, кстати, и с еврейским национализмом. То есть если это попытки отстоять свою национальную идентичность в окружении большой и сильной нации (скажем, евреи в диаспоре, среди русских или в любой другой стране, кроме Израиля), то здесь все в порядке. Формула малого в окружении большого работает. Также это работало, пока Израиль казался малым и слабым во враждебном окружении безбашенных арабских стран. Но вот по отношению к палестинцам еврейский национализм ничем не отличается от русского империализма. Так как палестинцы заведомо слабее, их национализм более светлого оттенка, что ли. И именно поэтому Израиль во всем видит заговор антисемитов, для него и Европа — антисемитская, и Африка, и латинская Америка. Потому что надо, чтобы враг был больше и сильнее, хотя бы на словах. Но наиболее точное понятие нации дал Бенедикт Андерсон, назвавший нацию воображаемым сообществом. Нет никакой возможности в современном мире найти чистую нацию, поэтому нация, в отличие от общества, понятно как образующегося, нечто иллюзорное и пригодное в основном для пропаганды.

Или, как сказал русско-израильский поэт: моей бы ангельской державушке два чистых ангельских крыла. Но если был бы хуй у бабушки, она бы дедушкой была.

Содержание темы:
01 страница
#01. Михаил Берг. О легитимации национализма
#02. Михаил Берг. Тяжелая беременность с токсикозом
#03.
#04.
#05.
#06.
#07.
#08.
#09.
#10.
02 страница
03 страница
04 страница
#39. Михаил Берг. Почему невозможно убедить оппонента
#40. Страшный Путин им лучше, чем без
05 страница
#40.
#40.
#40.
#40.
#40.
#40.
#40.
#40.
#40.

[Михаил Берг]

http://www.ej.ru/?a=note&id=11999
5 ИЮЛЯ 2012 г.
http://www.ej.ru/img/content/Notes/11999//1341465391.jpg
Мария Олендская / ЕЖ


Ты проснешься, скажешь: «Здрасьте!

Нет нигде советской власти!

Как прекрасен этот мир! Посмотри-и!»


Эмоциональное сегодня побеждает рациональное. Вопрос «Когда кончится путинская эпоха?» кажется более существенным, чем вопрос «Чем она сменится?». То есть как — чем? Эпохой без Путина и его присных, с честными выборами, независимыми судами, нормальными полицейскими и т.д. Честными-честными-честными! А почему и как? Почему от замены Пупкина на Муткина изменится русская матрица, изменится не название, не риторика системы, а ее суть — институты? Почему если раньше никогда не получалось всерьез и надолго, то в этот раз обязательно получится? Почему подлецы уйдут словно по волшебству, а их место займут бескорыстные и честные-пречестные Штольцы, а все Обломовы, городничие, унтеры Пришибеевы, Смердяковы растворятся в молоке тумана нового дня.

Потому что — отвечаем — нет сил терпеть это беззаконие и издевательство над здравым смыслом, потому что так больше жить нельзя. Это и есть эмоциональная составляющая наших ожиданий. А рациональная, куда менее оптимистическая и стремительная, твердит в ответ какую-то мерзкую радзиховщину: что-то мне сомнительно очень, чтобы Обломовы разом сменились Штольцами, не Германия чай, не Швейцария с Голландией, где все трансформировалось веками, а такого унижения человека, как у нас, не было вовсе.

Хотя на самом деле новый мир уже рождается, он зачат, им беременно старое тело разлагающейся русской авторитарной государственности, и в некотором смысле очертания нового проступают в старом облике. Нам правильно кажется, что удачные роды будут зависеть от нашей активности, что сам акт рождения и вынашивания — мучительный, что родившееся новое не сможет с первых дней ходить на собственных ногах и потребует заботы и участия многих. Но родится это новое не на небе, беременном будущим, а в тверди, кишащей червями. Нам так же ненавистна власть немногих и безвременье и хочется начать жить во времени, то есть в истории, когда опыт оказывается возможным. Но с какой стати яблоко должно так далеко упасть от яблони только потому, что нельзя дышать?

Новая эпоха не может родиться вне существа путинского режима, потому что и этот режим есть в свою очередь естественное продолжение советского, от которого не хватило сил и духа отказаться в перестройку прошлого века. У нас плохая, дурная инерция исторического развития, но дело не в эволюционном или революционном способе отказа от неправильного в прошлом (а правильного в нем было столь мало, сколько может поместиться в одной отдельной душе, обреченно сопротивляющейся этому неправильному из гордости и принципа). Вопрос: насколько вообще возможна эволюция или революция вне связи с той тяжестью неправильного, бесчестного, жестокого, которое не пережито, не отвергнуто, не отрефлексировано коллективным сознанием?

Оптимисты говорят о новых сорока годах блуждания по пустыне, доброхоты утверждают, что все реальное возможно, скептики уверены, что путинская камарилья будет сопротивляться до последней капли нашей совести, которая уже сегодня не справляется с токсинами лжи и чиновничьего лицемерия. И даже те, кто жил при совке и совок люто ненавидел, дружно утверждают, что тогда было легче, потому что при престарелых советских вождях беременность будущим была обрисована в столь летучих контурах, как неизбежное, но далекое, что было смешно смотреть на попытки советского строя удержаться на котурнах, а сейчас не смешно, а гадко и мерзко от беспомощного отчаянья. И эта свинцовая мерзость так сильна, что все силы уходят на сопротивление мысли, из какого сора будет рождаться новое нежное будущее, из какой гниющей клоаки.

Конечно, мы живем при совке. При совке, который прикидывается буржуазным, рыночным и парламентским, хотя на самом деле является архаичным, имперским и традиционным. И если откинуть все приемы его мимикрии, то все равно останется советское имперское общество с лицемерием по поводу заботы о многих при неограниченной лакомой власти немногих. С дурной мечтой о возвращении империи. Возможно, империя и есть главная загвоздка, противостоящая норме на наших безграничных пошехонских просторах. Мы давно бы стали чехами, венграми или литовцами, то есть младшими европейцами, если бы не были больны чесоткой имперской великодержавной заразы, передающейся от поколения к поколению посредством власти, которой имперским народом управлять легче, чем каким-нибудь другим.

Если то новое, чем отчетливо беременна сегодня путинская Россия, не избавится окончательно от имперской спеси, от имперской косточки в душе, то рожденное в чреве опостылевшего залгавшегося режима рано или поздно станет столь же постылым, лживым и имперским — имперской демократией, демократией по-русски, восточной деспотией с приемами демократической мимики. То есть мы опять пойдем по замкнутому историческому кругу, по которому ходим уже много веков, и сколько этих попыток еще осталось, чтобы история не провалилась у нас под ногами, — кто знает.

Фотография Марии Олендской / ЕЖ

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=562F9E5042073

27-10-2015 (18:58)

У проблемы с репутацией (и судьбой) господина Путина не так-то много развилок. И концептуально у этих развилок – общая основа, так сказать, по Проппу. Налево пойдешь, направо или вперед – везде простор для алармизма.

Есть, однако (если серьезно), два параметра, которые свойственны политическому поведению нашего "Незнайки на луне" при любой погоде. Путин никогда не движется в обратную сторону, то есть не отступает, даже если это отступление кажется кому-то единственно возможным. Он далеко не всегда вообще движется, очень часто он выжидает, как кот птичку под дачным кустом смородины, причем довольно долго, до рези в глазах. Но движется только вперед.

Второй параметр проявляется с никак не меньшим постоянством: если Путину сопутствует удача, то он позволяет себе тормозить и как бы почивать на лаврах. Но если результаты его предыдущих действий неутешительны, то полковник никогда не спит и выбирает только один вариант: повышение ставок и наступление.

В этом смысле вероятность того, что (если с ним не договорятся, а это проблематично) он попробует все поставить на зеро – сыграет в войнушку на уничтожение, представляется довольно высокой.

Попробовать выиграть, рискнуть всем, уничтожить противника, занять его место, захватить его жену и ресурсы и сделать то, на что, кроме него, в трезвом уме и твердой памяти никто не решится, это, безусловно, его мечта. Те, кто уповают на осторожность Путина (она в какой-то степени есть), его рациональность (здесь сомнений намного больше), на то, что Путин не захочет ставить на кон миллионы чужих и свою жизнь, возможно, ошибаются. Один раз рискнуть, ударить первым, переплюнуть всех политиков-авантюристов – типа Гитлера-Сталина (про трусливых советских вождей вроде Хрущева или Брежнева, мы не говорим): раз – и ты либо на небесах вместе со своим покорным народом, либо на месте белого вождя из Вашингтона, и твоя боевая палатка "Турист" на двоих с Медведевым стоит на берегах Потомака.

Если не он, как говорится, то кто? Больше дураков нет.

Но логика развития событий все отсекает и отсекает возможности других вариантов по мере того, как градус путинских авантюр (и поддержка их азартным обществом, если это слово подходит для 90%) возрастает.

В Сирии он еще ближе к мигу блаженства, чем в Украине. Он, надо сказать, безусловно, последовательный политик: с первых шагов, с вранья по поводу журналиста Бабицкого (вот у кого судьба для триллера с подъемом-переворотом в середине), со спора хозяйствующих субъектов (при конфискацию НТВ), с посадки Ходора и так далее – только в одну сторону, в сторону той войны, которая ему снится душными августовскими ночами. В сторону реинкарнации детства и мечты разведчика, в сторону безусловной и окончательной победы над противником, которого он, как мы видим, сильнее духом по-русски.

Сильнее духом в том смысле, что у другого подчас дрогнет ретивое поставить весь мир на попа, а у него если и дрогнет, то веко. Моргнет электричество, и все. Многие заметили, что коленки у парня трясутся и гуляют как по Ивановской, будто прямо сейчас напузырит в штаны. Думают – болезнь, коварная, мочеполовая и неизлечимая (может быть, но болезнь эта – гирька на чаше весов самого радикального выбора). Думают, вот прямо сейчас позвоночник выскочит из пазов, и пена пойдет изо рта, белая или желтая, кому какая нравится.

Но мне кажется, это его трясет от напряжения выбора: он-то знает, на что уже решился и только ждет шанса под смородиновым кустом, а прекраснодушные думают подождать еще немного, еще чуть-чуть, когда его карачун, наконец, хватит. А его просто трясет от нетерпения, что он уже знает ответ в задачнике, а эти мелкие людишки даже не представляют, в какую игру (и с КЕМ) играют.

То есть, конечно, на Пенсильвании авеню и на Даунинг стрит, 10 давно этот вариант рассмотрели со всех сторон и по мере сил готовятся. Но и наш парень не мыльным пальцем сделанный: чего-чего, а удивлять и обводить вокруг засады глубокомысленного оппонента-джентльмена он умеет.

Наш браток, безусловно, знает и понимает, что в лобовой атаке с шашкой из музея Чапаева у него шансов немного: силы не равны.

А если придумать махроть всея Руси и запустить мокрого ежа или Шойгу в трусы Меркель? По крайней мере, пока ни один из его парадоксальных ходов предугадать не смогли. И все время с одним и тем же набором аргументов: ну не слетел же он с катушек в самом деле, не совсем же он идиот? Совсем и слетел. И давно. А то, что умело притворяется частично вменяемым, то это его в детской комнате милиции, а потом в самодеятельности на Литейном, 4 научили: впаривать липовую легенду от Штирлица с такой убедительностью, чтобы верили даже старики МХАТа.

Понятно, что Пу давно отдал все приказы на случай серебряной пули, думаю, он даже подготовил фишку о связи последних содроганий с замком ядерного чемоданчика и красной кнопкой с помощью какого-нибудь Wi-Fi из Сколково.

Чтобы не пропасть по-одиночке, а загудеть вместе со всей гоп-компанией. Ему одному скучно за всех в земной или небесной Гааге огребать, ему праздник, который всегда с тобой, устроить хочется.

Представляю, какие сюжеты разрабатывает футуристический отдел ЦРУ, на сто лет работы Голливуда хватит, что там твоя "Матрица" или "Властелин колец" – я присмотрелся бы к Пазолини, снимающему вторую серию "Апокалипсиса сегодня". Содом в Кремле, Калигула в соборе Василия Блаженного, Нарышкин в роли лошади. А мы – в партере, хотя расстояние между сценой и залом – минимальное. Нет – иллюзорное.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56363C39E47A3
01-11-2015 (19:25)

Все дело в процентах

Понятно, что в обществе и помимо Крыма и Путина – гражданская война. Самая жестокая и непримиримая, хотя пока во многом символическая. Стоящая из последних сил на цыпочках, и вот-вот встанет на полную стопу. Унизить, урезонить, ущучить оппонента (даже если речь идет о катастрофе гражданского самолета) порой очень хочется. Давно понятно, что разогретое на медленном огне общество готово уже на многое (если не на все), и сдерживает его только отсутствие повода или команды.

Но как бы ни было все это прискорбно (отвратно, грустно, да и опасно, что говорить), есть вещи, которые, на мой взгляд, еще хуже. Главное среди них – упрощение. Которое, чаще всего, проявляется в попытке отождествлять политические и идейные убеждения с этическими.

Это я не к тому, чтобы отрицать, что некоторые политические убеждения вполне сами по себе безобразны. Но все равно есть существенная разница между убеждениями (мыслепреступлениями, если хотите) и действиями. И как бы ни были они связаны, различать их полезнее для собственного (и общественного) интеллектуального здоровья. Тем более что есть, так сказать, вольные и невольные, что ли, носители самых прискорбных убеждений.

Так вот, считать политического оппонента исчадием ада, только исходя из его мнений, это – самообман, пусть и чрезвычайно распространенный.

Да и удобный, что скрывать. Кому не охота бесплатно походить гоголем в праведниках и пророках. И дело не в том, что на нашей стороне, стороне как бы демократов – ослепительное многообразие примитивно самоуверенных, желчно амбициозных, наивно самовлюбленных персонажей. То есть далеких от любого вида совершенства, как лунный свет от Розанова.

А раз так, не менее легко себе представить и обратную ситуацию, что ярый крымнашист и путинист (прежде всего, из бесплатных болельщиков, конечно, плывущих по течению, как почти все плывут этим самым удобным стилем) может вполне – за пределами политики – быть как бы доброжелательным и отзывчивым мэном.

То есть политические убеждения – даже в крайней форме нетерпимости – не исчерпывают всю сложность социального, нравственного и психологического поведения. Как бы, повторю, нам порой не хотелось упростить все до формулы: наш оппонент – либо дурак, либо подлец.

Если сказанное выше кто-то собирается интерпретировать как интеллигентское всепрощение и бесхребетное миролюбие, то это вряд ли. Я-то как раз, напротив, за максимальную жесткость в духе Локка в методах политического оппонирования. Но при этом и против упрощения: мол, если ты не с нами, то ни ума, ни таланта, ни совести у тебя априорно ни на грош. И вообще тут не символический Путин с другой (и вполне традиционной) версией России борется, а образы добра и зла в сердце нашего дурацкого русского мира.

И если Путин – и зло, а он, безусловно, похож на то, что называется злом соблазнения и совращения малых сих, злом самоуверенности и слепоты-незнания, то все равно не абсолютное, а вполне себе даже себе относительное.

И противопоставлять ему разные и прекраснодушные мифы о прошлом и будущем, о наших мечтах и Западе – не только глупо, но и некорректно, что ли.

Ибо если болит зуб, то это представляется ужасным злом, но если зуб не болит – это не абсолютное добро, а просто отсутствие зубной боли. В момент противопоставления это кажется полюсами, но если зуб прошел, то будет болеть что-то другое: душа, ухо, задница, совесть, например.

Хочется, конечно, чтобы политическому пространству безумия противостояло ясное и отчетливое пространство нормы.

Однако, как бы не был мерзок Путин и грустны все обстоятельства, его породившие, противостоят друг другу, так сказать, пропорции. Столько того-то, что мы считаем светом, столько-то того, что мы полагаем тьмой или говном (если хотите), столько-то нашего самообольщения и самолюбия, плюс невозможность (да и отсутствие желания) вместить сложное в одну алюминиевую кружку.

И опять – если кому-то кажется, что это я, мол, об относительности зла-добра в полупустом стакане, мол, все замазаны, все несовершенны, а кто совершенен, пусть кинет камень в самого чистого и беспартийного, если найдет, конечно. Нет, разница есть всегда, но определение границы этой, когда пунктирной, когда красной линии, этой точки невозврата, этой бессмысленной и неправдоподобной лжи – за которой якобы начинается уже безостановочное объявление приговора (или наоборот, столь же непрерывное движение в сторону ладоней, полных однозначного добра и света) – вряд ли возможно.

Так как сколь ужасным или прекрасным ни казался объект (любой, на самом деле), все равно это – пропорция. И даже если есть твердая уверенность, что путинская корпорация в той уже степени деградации, что путь обратно столь же проблематичен, как у мертвого билет на курорт, то вычислять, выявлять эти пропорции все равно стоит. В противном случае получается, что проклятой богом Рашке противостоит мир персонификации рая в виде придуманного и недостоверного Запада. Его картонного ореола.

Да, в нашем образе рая ватерлиния проходит так, что борт выше любых волн и брызг, но если захотите обнаружить в этом рае отсутствие хотя бы какого-нибудь преступления или просто недостатка, то это – Артель "Напрасный труд".

И коррупция есть везде (ау, Саркози, ты где?), и продажная полиция, и лживые судейские чиновники, и всевозможные преступления должностных лиц совершались, совершаются и будут совершаться. Другой числитель и знаменатель, особенно если смотреть из Путерлэнда через океан, но очертания Манхеттена – лучезарны, если там не живешь.

Но вот у меня приятель – так, для примера – оказался по работе в одном из южных штатов, и ужасу его, доложу я вам, нет пределов. На зеленый пешеходов не пропускают, как на углу Крупской и Елизарова, только если визжишь, грозишь кулаком и обещаешь водиле яйца оторвать.

Урн нет как класса, улицы (не буду сравнивать с Таганрогом), но, скажем, намного более грязные, чем на Востоке и Западе, да еще песок и глина, вполне по российскому образцу. В городской психушке, самой большой в штате, на территории огромной и очень знакомой посещавшим с грустной целью Пряжку – сломавшийся при Никсоне объект, более всего похожий на трактор, сваленные в год полета на Луну обломки бетонных плит и ржавых металлических конструкций.

Из-за республиканского правительства штата, для которых (я о республиканцах, конечно) – чем меньше налогов, тем якобы лучше – налогов собирается так мало, что в столице штата – ни одного парка, на улицах (за исключением кампуса, университет – святое) людей нет даже во время ланча. А почти все ушлые черные ребята еще в прошлом веке хоть тушкой, хоть чучелом свалили отсюда на север. За лучшей жизнью.

Зато есть куклуксклановцы, протестующие против снятия флага конфедерации, хотя мне и казалось, что они под запретом.

Да что там расисты-маргиналы, главный фаворит республиканцев в президентской гонке разыгрывает из себя смесь опасной социальной невменяемости с неуверенной реинкарнацией расиста-популиста, которых, казалось бы, нет и быть не может. А он не только есть, но впереди всего республиканского бомонда, давно списав на пенсию респектабельного Джеба Буша. И победить его может разве только еще больший расист и мракобес, или такая посредственность, которая на блеклом фоне стены может показаться светочем разума.

Иначе говоря, число людей, высказывающих вполне себе негуманистические, назовем их так, политические взгляды в стране образцовой демократии, так велико, что можно свитер днем надевать, дабы не знобило.

Да, надежда на пропорцию, на преобладание социальной нормы над социальной маргинальностью, безусловно, остается. Но вы чувствуете, как прихотлива эта пропорция? Настолько прихотлива, что использовать западный миф для противопоставления его путинской паранойе (вполне реальной, никто не спорит) надо с исключительной осторожностью. Болезнь социума – это его естественное состояние. А обострение периодично, почти как регулы.

И если кто-то указывает на чужое общество, как пример бодрого сибирского здоровья – лучше задать в ответ несколько наводящих вопросов.

Вы его так досконально изучили? И уверены, что есть на свете общество, свободное от искушений популизма?

Понятно, что все дело, как говорится, в дробях: в одном случае и надежды на социальную норму почти не осталось. В другом – вроде только тревога за эту норму, но тревога вполне реальная.

Можно, конечно, в целях самообмана уверять себя и окружающих, что твоя позиция – это лучезарность по сравнению с кромешной тьмой оппонента. Но отличаешься ли ты тогда от крымнашиста, у которого такие проблемы с артикуляцией на языке берез и осин, что ему все равно, где косноязычно одиноким?

Сказанное – повторю еще раз – ни в коей мере не означает желание сдержать чье-то политическое негодование (или нетерпение, по Трифонову). Скорее, наоборот. Гнать, смотреть и ненавидеть, не зависеть, не терпеть – славные, что и говорить, глаголы. А вот упрощение и подмена реальности чахлой и воспаленной мечтой – иллюзия, чреватая очередными разочарованиями. Как бы ни казался враг раскрашенной мишенью, трезвость – лучший товарищ. Все дело в процентах.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56594F7EC52AB
28-11-2015 (10:11)

Существенное уточнение о двух "настоящих пацанах"
http://fanstudio.ru/archive/20151128/XKUzAg5p.jpg
! Орфография и стилистика автора сохранены

Хотя про двух пацанов из подворотни, автократов, любящих понт и популистов, на***щих своих, чтоб чужие боялись, сказано почти все, - одно несущественное уточнение. Эрдоган сбил русский бомбардировщик, на что более сильная держава, типа Британии или США, никогда бы не пошли, именно потому, что при относительной слабости (относительно Британии и США), труднее дозировать силу удара. При большой потенциальной силе удара, сделать удар соразмерным - намного легче, чем если удар находится на пределе твоих возможностей.
Это совсем не означает, что Турция, в случае военного столкновения с Россией - хрестоматийный аутсайдер. Крымскую войну, начатую предтечей Путина Первого - Николаем (как, впрочем, и ряд других) Россия проигрывала по одной и той же причине: встающая с колен неправильно оценивала перспективу соотношения сил. То есть Россия полагала, что прогуляется по буфету и научит немытую Турцию, кто старший в коровнике. Думая, что никто из европейских держав за Турцию (Османскую империю) не впишется. А эти державы вписывались и ставили России неуд за стратегическое планирование. Плюс техническая отсталость, которая сразу не видна, но проявляется неизбежно, как запущенная чахотка при беге в противогазе. Вот поэтому Берлускони и возлагал в Севастополе венки к памятнику солдатам Сардинского королевства, которое вместе с Англий и Францией показали, что надувать щеки - сильный, конечно, прием, если грозно смотришь на себя в зеркало. А так в минусе Севастополь и Черное море, прощай.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56768496E4270
20-12-2015 (13:40)

Противоречивая политико-экономическая позиция и избыточная амбициозность

Причин, по которым российское общество так слабо, состоит из очень мелких и обособленных групп и отдельных фигур, не умеющих договориться друг с другом, конечно, много. Я бы выделил из них – кризис доверия. Доверия внутри оппозиционного – даже слово не подобрать: движения, протеста, онлайн тусовки, что ли. Все слова неточные, но доверие между теми, кто разделяет оппозиционные настроения, – минимальное.

Некогда консервативный философ Фукуяма исследовал этот феномен, названный им "социальной добродетелью", показывая, как меняется поведение членов общества (и само общество) в зависимости от уровня доверия между ними.

Если добавить национальной специфики, то низкий уровень доверия внутри оппозиции, как и внутри образованного сословия людей, кажущихся нам единомышленниками, будет определяться рядом мифов, которые и представляют это сообщество точнее других.

Я бы выделил три таких мифа.

Первый – распространенное убеждение, что, кроме меня и некоторых моих знакомых и коллег, все замараны, когда-то работали на структуры администрации президента, отвечают в той или иной степени за установление путинского всевластия, и их оппонирование Путину сегодня – не вызывает доверия и одобрения.

Дело, конечно, не в Павловском, Гельмане и других, которые зарабатывали на проправительственной политтехнологии до тех пор, пока их услуги были востребованы, а затем резко, как стакан воды выпив, стали азартными критиками путинского режима и ими же созданной системы.

Дискуссия, состоявшаяся на одном либеральном ресурсе после опубликования там интервью Павловского, показала следующее: доверия в этой среде нет никому и никакому периоду в истории путинского (и допутинского) режима. Многие справедливо указывают, что уже согласием "не касаться политики", писать свои стать про кино, театр, литературу, искусство – многие представители интеллигентского сословия подписали негласный пакт о сотрудничестве с путинским строем, согласившись получать внушительные гонорары за невмешательство в политическую жизнь.

Теперь вдруг некоторые решили, что можно улучшить состояние общества, проведя новую границу, структурировав его из тех, кто не очень продался или продался по неразумению, или не продался, а только не до конца понял уровень опасности, когда обменял высокие гонорары на позицию невмешательства. И решили, что можно безболезненно трансформировать интеллигентское сообщество, выведя за его пределы наиболее одиозных персонажей.

Понятная, но трудно исполнимая задача. От сообщества поваров или садовников сообщество интеллектуалов отличается тем, что, даже при плохой репутации, может резервировать за собой право на высказывание, которое может оказаться более ярким, чем у деятелей с менее противоречивой репутацией. То есть Белковский, Павловский и иже с ними подчас говорят интереснее, чем их более нормативные, но ригористичные (мне-то ригоризм нравится) товарищи.

Скорее всего, дело упирается не в нравственность, а в финансирование культуры и вполне понятное нежелание культурных деятелей поздней путинской поры выбрать себе зияющую бедность и независимость как путь.

Это, а ни что иное, не дает сегодняшнему ригоризму по отношению к запятнавшим себя коллегам, стать трендом. Слишком многие куплены или были куплены ранее. Искушение деньгами не преодолено и не отрефлексировано. Культурной деятельности это подчас не мешает, но обратно получить девственность в массовом порядке – проблематично. Поэтому и происходит грызня по поводу: кто кого и насколько предал, кто, как это признал и искупил, а кому прощения не будет никогда.

Но при всей симпатии к стойкости и невозможности забыть про прошлые шалости культуртрегеров, бесперспективность деления по уровню продажности очевидна. Конформизм или нонконформизм – устойчивые стратегии, как бы кто (я, например) не ругали конформистов, их всегда будет подавляющее большинство. Резоннее не упрекать за душевную слабость (уж какая есть), а менять условия бытования культуры. Что в современных условиях такая же, впрочем, фантастика, как и другие виды плюрализма.

Вторая часть мифа (или второй миф), придающая слабость интеллигентской оппозиции Путину, – социально-экономическая.

По сути дела подавляющее большинство российской оппозиции исповедует правые политические и экономические взгляды. То есть среди тех представителей так называемой элиты, кто Путина (как символ, конечно) поддерживает, и тех, кто этого же Путина критикует, политико-экономической разницы практически нет. То бишь, конечно, есть, но требует самых разнообразных и не всегда конструктивных уточнений, которые не затушевывают одну отчетливую вещь: и противники Путина, и сторонники – за неограниченный социальными конвенциями олигархизм. И когда вы черпаете симпатию, да и финансовую поддержку из одного источника, вам требуются дополнительные усилия, чтобы декларировать различия между собой и своими оппонентами. Если, конечно, не прибегать к однообразным мантрам: мы за институты гражданского общества, суды, выборы, партии. Да, мы такие же правые, как путинские сторонники, но мы – хорошие и честные, а они обманщики, манипуляторы и авантюристы. Чуть-чуть замкнутый круг.

Третий миф – о великой культуре. По умолчанию предполагается, что социальная и политическая жизнь у нас дрянная и позорная. А вот культура на удивление великая, эталонная, лучшая в мире.

Почему этот миф важен для интеллигенции, в том числе либеральной? Потому что представитель культуры, таким образом, не в болоте живет под именем российская социальная система, а как бы глубже, в толще самой культуры, и позиции эти значимые и знаковые, потому что символична и значима сама культура.

На самом деле русская культура вполне соответствует социальной и политической жизни, потому что культура, не в узком понимании, как сумма произведений прошлого и настоящего, а в широком, как совокупность традиций, привычек и обычаев, правил поведения и системы доминирующих ценностей, и есть основа того тупика, в котором много веков бьется рыбой об лед бестолковая русская жизнь.

Сбивает с толку некоторое количество европейски признанных создателей знаковых артефактов, но и эти артефакты, на самом деле, далеко не такие многочисленные, как в других более древних европейских культурах, не противоречат тому политическому и социальному тупику, который и представляет собой российская жизнь. А во многом этот тупик и продуцируют. Поэтому столь и отличаются местные, внутренние интерпретации этих артефактов, и внешние, мировые. Для внутреннего употребления распространены положительные, восторженные, комплементарные коннотации этих произведений, как вершин мировой культуры. В то время как внешние, в редких случаях совпадая по модулю оценки, делают акцент на экзотичности, парадоксальности, противоречивости заложенных в этих произведениях смыслах.

Но в любом случае, как бы не оценивать отдельные достижения русской культуры, эти достижения не меняют и вряд ли изменят тенденции развития русской истории, в которой, кроме парадоксальности и социальной несостоятельности, другой уникальности найти сложно.

Почему миф о великой русской культуре имеет отношение к невозможности оппозиционной интеллигенции ощутить солидарность и зримо противостоять каноническому движению в тупик (с редкими, раз-два за век попытками выйти на траекторию нормы в европейском понимании)? Потому что миф о великой культуре препятствует осознанию реальности и заставляет искать индивидуальную стратегию вписывания в мировой контекст, потому что только индивидуальные стратегии, как показывает опыт, бывают удачными.

В то время как более трезвое осознание и своего места в социальном пространстве, и своего места в культуре, и места отечественной культуры в пространстве мировой приучает к большей отчетливости и вменяемости.

В результате не столько мундиры голубые и покорный им народ, сколько отсутствие доверия, противоречивая политико-экономическая позиция и избыточная амбициозность оказываются причинами, препятствующими весомой политической роли российского образованного класса. Как результат, отсутствие уважения в обществе и роль аутсайдера.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=568833297B4DB
02-01-2016 (23:31)

Не увидеть здесь трусость – невозможно

Если говорить о настоящей границе, нас разделяющей, то это, конечно, не Путин. Путин следствие. И не Крым. Крым тоже следствие. И не Донбасс, не Сирия, даже не имперский комплекс и русское великодержавие. Хотя последнее – теплее, как говорили раньше в одной игре.

Приблизительно я бы обозначил это – как победу эмоциональности над рациональностью. Проявляется эта победа по-разному. Например, в отношении к фундаментализму. Не исламскому, как вы подумали, а любому. К убеждению, что какая-либо нация, группа или конфессия имеет неоспоримые преимущества, индульгенции на века вперед.

Звучит, признаюсь, жалко: какая-то эмоциональность, какой-то фундаментализм, какие-то индульгенции. Но в том-то и дело, что знаковый сдвиг вправо, и не только в России, является мировым трендом. И это сдвиг в сторону эмоциональности, которая, грубо говоря, испорченная, недоброкачественная рациональность.

Поэтому тех, кто ощущает опасность фундаментализма – как такового, без прилагательных, – естественно, намного меньше, чем понимающих тщету путинизма и крымнашизма. То есть фундаментализм не врагов (любые недостатки врагов вообще как на ладони), а фундаментализм, так сказать, друзей. Который умом не понять и аршином не огреть, как веслом.

Повторю, что я не вижу никакой разницы между национальным уточнением фундаментализма, но скажу, что по ряду причин наибольшее разочарование последнего времени – это упрямый (порой воинственный, порой стеснительный, зависит от географии и темперамента) еврейский фундаментализм или национализм. Он ужаснул, позволю себе пафосный (эмоциональный) глагол, не тем, что еврейский расизм хуже или лучше арабского, русского, фламандского или китайского. Не хуже и не лучше.

Просто когда я увидел, что удивительную терпимость по отношению к еврейскому расизму разделяют если не все, то многие интеллигентные эмигранты из России/СССР и многие умные интеллигентные люди внутри России, я понял, что ситуация намного хуже, чем если ее оценивать по критерию крымнашизма. Тут-то, по крайней мере, можно спрятаться за спиной иллюзии, что, русское великодержавие – это как бы от неграмотности и телевизора.

А вот еврейский национализм вполне образованных и умных людей – это, конечно, симптом куда более внятный и грозный, чего уж там. И этот симптом кажется мне системообразующим, потому что национальная идентичность если не иллюзия, по покойному Андерсену, то уж точно нечто психологическое и эмоциональное. А если эмоциональное побеждает рациональное даже у людей умных и образованных, то надежды как бы вообще уже нет.

Потому что получается, что фундаментализм наступает не из Сирии, не из якобы дикого средневековья исламского государства, уничтожающего памятники архитектуры, а от нас, вполне себе образованных и начитанных. Но также не умеющих совладать с собственным эмоциональным и, как следствие, пасующих перед национальными предрассудками.

И эта терпимость к собственному шовинизму лучшее подтверждение глубокой общероссийской провинциальности (провинциальность – это тоже один из видов победы эмоционального над рациональным), да и такого откровенного шовинизма среди образованных людей нет, конечно, ни в Америке, ни в Европе. Там это, как сказал бы Лотман, стыдно.

Именно поэтому я с таким вниманием отношусь к тем, кто способен сохранить трезвость и не поддаваться националистическим иллюзиям (те, для кого это – не трезвость, а предвзятость типа антисемитизма, дальше могут не читать, для них все свои аргументы я уже использовал).

Центральным для меня стал пример с отношением российского обществу к откровенно расистскому выступлению г-на Носика. Это заявление – чем больше сирийцев поубивают друг друга, тем Израилю и мне, еврейскому патриоту, только лучше – вызвало публичный протест только троих Пионтковского, Литвинова и Каспарова. Литвинов назвал Носика еврейским нацистом. Пионтковский еврейским фашистом. Каспаров заметил, что смотреть на жизнь сквозь прицел снайперской израильской винтовки – причинять вред тому Израилю, о котором вроде бы печется Носик.

Не буду повторять очевидное, их, конечно, никто не поддержал. Получается, все интеллигенты, у которых в советском паспорте стояло сакраментальное "еврей" в пятой графе, ненавидят сирийцев? Нет, к сирийцам они, в основном, относятся вполне себе равнодушно. Но осуждать кого-либо, кто заявляет об интересах Израиля, нет возможности. Израиль как бы святое, и осуждать его могут только антисемиты. То, что Израиль критикуется и в Европе, и в Америке, в том числе евреями, вызывает, надо сказать, недоумение, но в сегодняшней России – это невозможно. Это как бы встать на сторону врагов Израиля. А то, что добрая половина Израиля полагает непримиримую политику Нетаньяху – неправильной, это как бы леваки, бывшие патриоты СССР.

На самом деле все ровным счетом наоборот, советские патриоты первыми стали воинственными ура-патриотами Израиля (пейсы – повторю старую шутку – отрастали у членов КПСС уже в самолете), а люди с преимуществом рационального – это всегда частный случай.

Вернемся к противостоянию Пионтковского, Литвинова, Каспарова с Носиком – одним из, кстати говоря, витринных авторов "Эха Москвы". Не оскорбил в ответ Носик только Литвинова, причем, по простой причине, пост Литвинова в ФБ он не прочел или решил сделать вид, что не прочел. А так как общество его не осудило, то, справедливо ощущая за собой силу если не миллионов, то сотен тысяч, он, конечно, перешел в наступление.

Скорее всего, Пионтковский не понравился Носику за то, что был им обозначен еврейским фашистом. Фашист – обобщенное и сакральное оскорбление, которое может быть применено только к врагам евреев. Еврей не может быть фашистом, потому что это оксюморон: горячий лед. Хотя я считаю, что Носик – нацист, далеко, между прочим, не редкий тип среди современных советско-российских эмигрантов. Но более бесцеремонный, что ли. У него полная торба достоинств – он и против Путина, он и продвинутый интернет-деятель, он и популярный блогер. Все это так, но при этом, он нацист, каких судят в Европе, не берут на гуманитарную работу в Америке. И с которым дружат в России. Быть русским нацистом – позор, руку не пожмут, в приличном либеральном издании не напечатают. Еврейским нацистом (или фашистом, по обозначению Пионтковского) – ну, это как бы просто эмоциональная несдержанность: по сути правильно, но резковато, не более того.

Так, по моему мнению, относится к нацизму Носика наша либеральная публика. У него друзья во всех либеральных изданиях. Поэтому его оскорбления в адрес Пионтковского можно просто не заметить. Ведь не евреев ругают, а еврей (патентованная жертва) – у нас это разрешено.

Ему сказать, что лучший сириец – мертвый сириец, или хрестоматийное: русские – все рабы, или дальнобойщики – быдло, это как бы использовать гиперболу. Понятно, что исламофобия не скрывается, а акцентируется. Как и подозрение, перемешанное с ненавистью к беженцам в Европе. То есть такая артикуляция взглядов, которая в странах, считающихся цивилизованными (если, конечно, ты не Трамп, не Орбан и не Марин ле Пен), способна вызывать интерес у правоохранительных органов. Хотя и здесь: пока не убил, а только распространяешь человеконенавистнические воззрения, ты как бы еще ходишь в детский сад, а не в детскую комнату милиции.

С другой стороны, трудно не согласиться, что Россия – страна максимализма и, так сказать, свободных нравов, и в ней экстремистские суждения распространяются под особым контролем властей. Мы неоднократно убеждались, что все наиболее экстремистское и мракобесное в паблике использует акушеров из администрации президента, которые когда авторы, а когда и соавторы на гонораре. Я это не к тому, что Носик на окладе Кремля, но то, что там этот правый экстремизм и исламофобия нравятся, сомнений куда меньше.

В этом смысле показательной стала яростная дискредитация Пионтковского со стороны сторонников "еврейского фашиста". Дело не только в том, что приемы критики хрестоматийные: вор кричит – держи вора. Пионтковского, осудившего Носика, как фашиста, в ответ называют истинным фашистом. Типа: сам фашист, раз фашистом ругаешься.

Неизменным осталось гнетущее молчание либерально-оппозиционных СМИ: защитить репутацию одного из самых отчетливых и непримиримых критиков существующего режима желающих, как и раньше, не нашлось. Ввиду, скорее всего, уже указанного мифа: еврей всегда прав, критиковать еврея в антисемитской стране – раздувать антисемитизм. А то, что для осуждения "еврейского фашиста" понадобилась отвага, во много раз большая, чем для критики Путина, представители либеральных ресурсов попытались не заметить. Я не знаю, как у наших либералов с убеждениями, у меня нет оснований обвинить их огульно в шовинизме, но не увидеть здесь трусость – невозможно. Как, впрочем, и победу эмоциональности над рациональностью.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=5692222EC5021
10-01-2016 (12:24)
Как славно вы боитесь, как пышет надеждой ваш страх

Хотя до конца путинского режима - бесконечность плюс-минус трамвайная остановка, дискуссия на умозрительную тему: что будет, когда Путину настанет кирдык, приобрела характерный вид. Одно только предположение, что за поддержку оккупации частей Украины и имперскую эйфорию, великодержавие или просто конформизм надо будет ответить (добряк-автор говорит только о моральной ответственности, мол, придется услышать много неприятного) – возник яростный протест с переходом на личности.

Почему? В чем причина испуга и у кого этот испуг возник? Формально, у двух более-менее либеральных журналистов, на самом деле, у так называемых системных либералов, которые рассчитывают получить власть после Путина.

Сразу скажу, что, на мой взгляд, они-то власть и получат, потому что они и есть Путин, только повернутый не задом к лесу (Западу), а, так сказать, вид боком. Эдакий запасной Путин, Путин на случай команды "Атас". И Запад видит их в пол-лица, и Путин, и так сказать, общество, чуткие путинские силовики и послушный им народ.

Конформисты всегда выигрывают: так в ельцинскую перестройку выиграла не слишком запачканная совком номенклатура второго ряда плюс советская либеральная интеллигенция (советские конформисты с фигой в кармане). Первые получили почти все, вторые – за идеологическую поддержку обмана общества и создания иллюзии борьбы с коммунистическим реваншем – маленькие сладости в виде кресел главных редакторов и издателей с государственной поддержкой.

Так же получится, если Путин передаст пламенный комсомольский привет Каддафи и Чаушеску (во что верится слабо). Системных либералов держат в тени, не пачкая, как тех, кому пришлось открыть все карты, пойдя в услужение; и слова для их торжественной арии уже написаны. Мы боролись, сражались изо всех сил, и кабы не мы, у вас был бы не Путин с мягким членом, а Сталин с полным садо-мазо и чекистской лампой в рожу.

Здесь, увы, ничего поделать нельзя. Конформисты всегда обыгрывают максималистов, потому что максималисты по привычке в тени из-за своей несносной принципиальности, а конформисты светятся во все цвета радуги и служат двум господам сразу: свету и тени. Проиграть невозможно.

Кстати, об ответственности за раздувание путинских углей, за то, что грелись у великодержавного костра, за то, что ратовали за либеральную империю, за то, что собирали все пылающие искры в свой карман. Это, как говорится, по темпераменту. Кто мечтает о том, чтобы прочесть проповедь ворам в путинском законе, кто думает о запрете на профессию, люстрациях и отъеме неправедно нажитого по суду (желательно международному). Но особенно обиженные и разозленные видят фонарные столбы как достойный гонорар за службу белому царю. Мечтать не вредно. Так что по поводу приговора к прослушиванию лекций голосом Левитана: как нехорошо маму обманывать – я бы поблагодарил за сдержанность.

Оттого, кстати говоря, и испуг, что на доброту нашего богоносца те, у кого рыльце в пушку, резонно не рассчитывают. И правильно – готовьтесь к худшему, лучшее само вас найдет. Богоносец в эйфории, пока эйфория играет победный марш, а когда эйфории каюк, тогда и читай на ночь отходную: тираны мира, трепещите.

Но в этой истории с ответом на грани нервного срыва интересен, прежде всего, сам испуг. Испуг-то откуда взялся? Революция стучится в двери временщиков и их куцых защитников? Попал автор в болевую точку? Знаете то, что не знаем мы?

Тогда, за ваш благодетельный испуг, господа! Как славно вы боитесь, как пышет надеждой ваш страх. Не ошибитесь, на вашу чуйку вся надёга.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56AB7DF38434A
29-01-2016 (18:07)

Что фрустрировало более всего?

! Орфография и стилистика автора сохранены

Эмоциональная реакция на фотографию Ходорковского с путинистами на доверии (характерно, что о Венедиктове никто не говорит: не интересно уже, репутация определилась), может быть объяснена двумя связанными причинами. Предощущение государственной летящей пропасти заставляет многих напряженно вглядываться в туман будущего, пытаясь разглядеть его очертания. В некотором смысле это гадание: что будет, как будет, чья голова окажется на плахе, кто нагреет руки на новой революции, кто как всегда вывернется с криками: не виноватая я, он сам пришел.
Поведение Ходорковского, а еще больше его слова: что ради мира на земле он готов и Данилкина-пенсионера перевести через дорогу, и Сечина-отставника поддержать за локоток, вызвали, казалось бы, неадекватное разочарование. Многие использовали миролюбивые подсказки опального олигарха, как возможность увидеть это будущее глазами Ходора.
Что не понравилось: православнутый Ходор нарисовал картинки традиционного библейского рая: волк живет с ягненком, барс лежит с козленком; козел Тимур с тигром Амуром, и малое дитя руководит ими. И так это руководство понравится, что корова будет пастись с медведицей, и лев, как вол, будет есть солому.
Ужас в том, что многие, тюрьмы не прошедшие и ненависть не растратившие, а скопившие, предпочитают другой вариант будущего: ада они хотят для врагов своих и мучителей. А за попыткой помирить льва и вола соломой, подозревают, что продажное чиновничье семя (по Розанову) вместе хитрож*пыми олигархами и олигархятами на подхвате ловко избегут ответственности. И будет после Путина не суровое якобинское торжество справедливости, а обыкновенное нае***лово. Пока бедные заходятся от ненависти в икоте и гибнут под пулями, богатые и замазанные (в столовке "Хаккасан") делят портфели и считают бабки, наваренные на перевороте.
Наиболее интересна здесь фигура младенца, который будет руководить жрущими солому львом и волом. Кто таков, почему не знаю? Возможно, это Медведев - ум у него детский, нетронутый мыслью, девственный; Сколково от Кремниевой долины не отличает, а жигули от крайслера. Но, может, младенец - это неведомый преемник, тот, кого мы не знаем, но узнаем, когда поздно будет? И он уже победил, несмотря на свой младенческий возраст? То есть за нашей спиной договорились: до всяких восстаний, революций, жертвоприношений, ностальгий.
То бишь жертвоприношения, лишения и отчаянье еще впереди, но они не имеют никакого значения, все, как всегда, впустую - вот это, возможно, и фрустрировало более всего.

[Михаил Берг]

21-02-2016 (12:48)

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56C9876CEDA0B
В какой степени рядовой гражданин РФ несет ответственность за преступления государства?

Поговорим о грустном.

Пожелание зла российскому государству и российским гражданам – довольно частая формула выражения чувств со стороны ограбленных украинцев и крымских татар. Как, в общем, и прибалтов, поляков, других соседей по бывшему соцлагерю, а теперь и арабов-суннитов.

У этой темы есть несколько поворотов, в основном, риторических, ибо до Нюрнберга далеко, как до луны. И, однако, оппоненты российской власти порой задаются вопросами: а не стоит ли простить всех скопом, чтобы не увеличивать ожесточение в обществе? А если прощать или не прощать по суду, то – чисто теоретически – в какой степени рядовой гражданин РФ несет ответственность за преступления государства? И насколько оправдана жажда наказания обыкновенных обывателей, поддержавших Крым и Донбасс? Да и будут ли они наказаны, если путинское государство ослабнет до такой степени, что ответственность за поведение агрессивной державы окажется переложенным на плечи галерки?

Евгений Ихлов полагает, что наказание должно быть осмысленным, а так как путинский крымнашист ни ухом, ни рылом не понимает, почему плохо красть чужое и радоваться соседской беде, даже если другие это делали раньше, то и наказывать его бессмысленно, как младенца за мокрые пеленки. А вот люстрация вполне даже справедлива.

Соображение резонно, но надо сказать, что наказание совершенно необязательно преследует воспитательную цель. А если и воспитательную, то далеко не всегда для самого нарушителя закона. Куда чаще наказание - это возмездие, а объектом наглядного воспитания являются, так сказать, зрители, аудитория, общество.

В этой связи я хотел бы привести пример того, как чувство законной справедливости (очень часто не отличимое от чувства мести) функционирует в Америке, стране с суровым отношением к нарушителям закона. Примеров экспрессивного возмездия (без особого желания воспитывать) можно привести множество. Я буду говорить об одном: о наказании Японии за нападение на Пёрл-Харбор.

Говорить будем, конечно, не о моральном аспекте (мы не в церкви), а о практическом. Через два месяца после нападения на Пёрл-Харбор, в соответствии с указом Франклина Рузвельта, были интернированы все японцы, проживавшие на тихоокеанском побережье. В концентрационных лагерях оказались 120 тысяч японцев (из них 62 процента граждане США). Интернировали не за антиправительственную деятельность или непатриотичные высказывания, не за предательство или шпионаж, а за национальность. Известен только один случай, когда интернированной японке по суду удалось освободиться из лагеря.

О широко распространенной тогда японофобии напоминает вполне свежий и во многом остроумный фильм "Little Boy" (2015, в русском переводе – "Малыш", по названию бомбы, сброшенной на Хиросиму), где рассказывается о ребенке, пытающемся силой воли вернуть попавшего в плен к японцам отца. Мальчик после разговоров со священником пытается медитировать, над ним, конечно, подсмеиваются, но все меняется, когда приходят первые известия о ядерном взрыве в Хиросиме. Симпатичные и, скорее всего, типичные обыватели радуются ядерному взрыву, как рождественскому подарку. Нет, как божьему чуду. Чужое несчастье вызывает слезы радости и твердое убеждение, что это мальчик концентрацией воли (молитвой) покарал вероломных японцев.

Понятно, что фильм – лишь художественная реакция на то, что реально существовало и существует в законопослушном американском обществе: нарушение закона, вероломство должно быть отмщено, жестоко наказано. И совершенно неважно, что решение о нападении на Пёрл-Харбор принимали высшие военачальники Японии, а граждане лишь в разной степени сочувствовали и гордились военным успехам родины.

Если кто-то полагает, что месть – не христианское чувство, тот, возможно, не очень осознает роль религии в жизни общества. Ни одна религия, ни одна конфессия ни разу (насколько мне известно) не выступила против военных действий своего государства, не взирая на уровень кровопролитности этих действий. Религия легитимирует государственное насилие, а рассуждения о подставленной щеке – это для быта и умиротворения бытовых страстей. К войне это не имеет никакого отношения.

Именно поэтому атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки были восприняты религиозными американцами с восторгом, и отношение к ним меняется очень медленно. Даже в 1945 году (когда закон об интернировании японцев был отменен, хотя только в 1988 Рейган принес официальные извинения японцам, назвав интернирование "расовыми предрассудками, военной истерией и ошибками политического руководства") 85% американцев полагало атомные бомбардировки Японии правильными и справедливыми. В 1991 так считали 63% американцев, в 2015 – 56%.

Понятно, что разнятся и партийные предпочтения: более ура-патриотичные республиканцы дали в прошлом году 74% процента поддержки бомбардировкам, демократы – 52%. Более молодые люди, от 18 до 29 лет, не так категоричны, среди них сегодняшняя поддержка бомбардировок составляет 47%.

Естественно на официальном уровне никто о мести не говорит, повторяют только известную мантру, о том, что ядерные бомбардировки спасли множество жизней, как американских, так и японских. Что не лишено резона. Военное командование Японии, несмотря на ряд существенных поражений армии и ковровые бомбардировки японских городов, в том числе, Токио, были неуступчивы и хотели воевать до последнего. И в любом случае не хотели соглашаться на капитуляцию и демилитаризацию (то есть на потерю доминирующих позиций военных в обществе). Атомные бомбардировки оказались убедительнее доводов Забайкальского фронта Красной Армии.

Но в этих бомбардировках была, несомненно, огромная доля возмездия, ведь о том, чтобы сбросить атомную бомбу на Японию Рузвельт и Черчилль договорились в сентябре 1944, почти за год до Хиросимы.

Конечно, это далеко не единственный пример (помимо войны в Афганистане и Ираке после 11 сентября) действия механизма возмездия. Я бы даже такой говорящий факт из совершенно другой области (что в американских тюрьмах сидит более двух миллионов заключенных, причем многие за ненасильственные преступления) интерпретировал как принципиальность, замешанную не столько на воспитании, сколько на чувстве справедливого возмездия.

В Америке вообще жажда восстановления справедливости – одна из особенностей национальной культуры. Если грабитель нападет, скажем, на фермера или изнасилует его дочь, то на его поиски для скорейшего наказания (особенно в южных штатах) – еще до всякой полиции – выйдут соседи пострадавшего. Кстати, это косвенное доказательство отсутствия у государства монопольного права на насилие.

Так что Ходорковского многие протестанты просто не поняли бы. Как это простить преступление, это ведь значит поощрять его? Да и наказание без воспитания, как мы видим, не только бывает, но и распространено куда шире, чем нам порой кажется. Конечно, резонно возразить – а нам-то протестантские штучки разве указ? Мы сами с усами и православной бородой с капустой.

Это верно, как верна суверенная демократия. Да и вообще русская безответственность и синоним ее – широта души (широк русский человек, я бы сузил). Но, помимо того, что русская культура давно впитала протестантскую: нет бога, кроме масскульта, и Голливуд – пророк ее, вопрос стоял об ответственности в иллюзорной перспективе наказания за грехи наши тяжкие. До Нюрнберга дальше чем до государства Снежной Королевы: поэтому в нем многое возможно, даже то, во что и поверить сейчас нельзя.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56CF6DA9A5544
26-02-2016 (00:13)

случай Яковенко, Ихлова и Розова

Ухаживание за избирателем принципиально не отличается от ухаживания за женщиной. В обоих случаях надо понравиться, очаровать, завоевать. Про избирателей говорить не будем, и так все сказано, а вот о том, как бабу охмурить, есть два способа. То есть существуют и другие, но мы о двух наиболее популярных направлениях съема.

Первый – пытаться понять, что ей собственно надо-то, и потом напором и мольбою делать вид, что этим ожиданиям соответствуешь. Врешь, как первоклассник, изображаешь из себя героя или разочарованного в жизни богача, преувеличиваешь, прикидываешься другим, таким, какой нужен. О неприятном умалчиваешь, о достоинствах говоришь как на трибуне партсъезда. Подбиваешь клинья, кадришь во всю ивановскую. Чтобы обернуться прекрасным принцем на белом коне. По твоему мнению, то есть – по ее.

Второй способ – прямо противоположный. Никаких манипуляций, режешь правду-матку, предстаешь таким, каков есть. И весь пыл – а он необходим – тратишь на то, чтобы точнее описать себя. А дальше все будет, как будет. Хочет вешаться на шею, пускай, ее дело. Ты все сказал. Не хочет: ищи другого жениха, подруга.

Если внимательно прочесть полемику Яковенко, Ихлова и Розова, то речь у них идет как раз о способах охмурения. И нет никакой возможности, по крайней мере, у меня, сказать, кто из них прав. То есть все правы, а кого предпочла бы красавица из Крыжополя, если бы наши женихи поехали свататься гуртом, это только опытным путем. ПОтом и опытом, так сказать.

Напомню только слова мудрой Надежды Яковлевны Мандельштам, которая как-то заметила, что женщины любят не красивых или умных, а тех, кто ими занимаются. В яблочко?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56DDE8F880FEF
08-03-2016 (12:23)

Я из России, но я не за Путина

Вчера в магазине, отвечая на самый частый американский вопрос: ты откуда, мил-человек, я ответил, как отвечаю давно: я из России, но я не за Путина. Вообще-то отвечать так – малодушие, свой крест надо нести стойко, раз ты родом из Путинлэнда, шуткой дело не исправишь. Пусть сами разбираются, каков ты на самом деле. Но я это не для самобичевания вспомнил, а ради ответа, который был ожидаем, но стал входить в обиход совсем недавно. "Ну что поделать, – сказали мне со вздохом, – и у нас есть Трамп".

Трамп – конечно, страшный удар по американской самоидентификации. Как-то так считалось, что у многоопытной демократии иммунитет на популистские вирусы типа нацизма и расизма. Но, как выяснилось, демократический опыт – вовсе не вакцина от массовых заблуждений и глупости. Вакцина (причем, скорее всего, краткосрочного действия) – сам вирус. Действует, правда, не на всех (Россию вообще уроками истории не проймешь, хоть каждый день коли себе коктейль из коричневой чумы и красной оспы), и уж точно не навсегда.

Страсть к упрощению, к рекам из молока и прочим чудесам в решете – слишком человеческое чувство. И сколько еще впереди открытий чудных (самых удивительных повторений), познают наши потомки, такие же, в общем, прекраснодушные, как и мы.

Даже если в результате любовь к трем апельсинам (Трем толстякам) от Трампа ограничится страхом и мокрой спиной, обнажилось то, что обнажает только опыт: вчера ты еще – мудрый пескарь-демократ, а сегодня в плену у краснобая.

Это если все обернется только испугом и позором, на что пока еще можно рассчитывать. Но в любом случае несколько уроков для, так сказать, молодой российской демократии (это когда она опять вернется вместе с теплым ветром перемен и оттепели) уже есть.

Попытаемся увидеть пару ярких и наиболее очевидных причин кризиса американской политической системы, значимых не только для нее самой. Начнем с самого простого – президентская республика. Если бы между собой в Новом свете соревновались не личности, а программы, как в республике парламентской, вероятность западания избирателя на яркого шоумена-пустобреха была бы меньше. Конкуренция программ, подкрепленная репутацией, – куда более безопасный путь для демократии, чем конкуренция обольстителей масс.

Казалось бы, все продумано: разделение властей, сложная система равновесия разных институтов, известных настолько, что и перечислять их уже неловко. На самом деле все эти институты хорошо работают, когда до пропасти три года скакать, не доскачешь. А вот когда зеркальный шкаф встал на ребро, институты обнаружили свою уязвимость и даже управляемость со стороны тех, кто вроде как такой же гражданин, как ты да я, да мы с тобой.

Если вы думаете, что я опять о Трампе, то это не совсем так. Ибо политический кризис сегодня почти в равной степени затронул как республиканцев, которые просто в панике от выбора сердцем у рядовых членов партии, так и демократов, проявляющих, возможно, не меньшую растерянность.

Если сегодня республиканский истеблишмент в одном шаге от того, чтобы применять к Трампу прием ниже пояса и снять его с дистанции со скандалом, чреватым потерей партией лица; то и у демократического истеблишмента ситуация ненамного лучше. Противостояние Клинтон и Сандерса, выявило такой же страх потери контроля, который заставляет видных республиканцев уже завтра призвать голосовать хоть за черта, хоть за Клинтон, только не за Жирика с берегов Потомака. И в чем этот страх проявился? В использовании орудия, о существовании которого демократическая Америка и не подозревала.

То есть, конечно, все (кому интересно) знали, что в съезде демократов, объявляющем кандидата в президенты, принимают участие не только делегаты, полученные тем или иным кандидатом в президенты, но и суперделегаты. Но на эту деталь политического гардероба не очень обращали внимание, пока она не превратилась в дубину политической войны.

Дело в том, что обычно праймериз разыгрывался между, так сказать, своими, и суперделегаты – высокопоставленные партийцы – делились примерно в той же пропорции, что и обыкновенные делегаты. То есть если за кандидатский минимум борется условный Буш с условной Клинтон, то голоса 717 суперделегатов делятся между ними, согласно их популярности. И все тебе демократичненько и незаметненько. Но как только с системным кандидатом Клинтон стал бороться никому неведомый Берни Сандерс, то выяснилось, что суперделегаты – это тайное орудие против демократических заблуждений электората.

Не было бы так стыдно, если бы такое орудие вынули из-под полы запаниковавшие республиканцы и применили его против Трампа. Не очень красиво, не очень демократично (то есть совсем недемократично), однако когда пахнет жареным, не до веера. Но когда демократический истеблишмент единым строем суперделегатов пошел в одну сторону, это обнажило те тайные нити управления, которые система держала, так сказать, про запас. И запас немаленький: из необходимых 2383 делегатов съезда почти одна треть не избирается.

Это не единственное откровение, которое преподнесла миру американская политическая система. Пока республиканцы боролись с демократами в виде своих центристских представителей, друг от друга малоотличимых, система разделения властей казалась незыблемой. Но как только пошел махач не понарошку, а в полную силу, выяснилось, что институты, например Верховный суд – далеко не такая уж независимая и чисто правовая сила. Обнаружилось, что судьи Верховного суда совсем даже не забывают о своей партийной принадлежности, как хотелось бы, и продолжают отстаивать свои политические пристрастия.

Умер член Верховного суда с республиканской подноготной и выяснилось, что назначение президентом нового – огромная проблема. Республиканцы, контролирующие палату представителей и во многом сенат, заявили, что будут блокировать любое назначение демократом-президентом своего кандидата. И все потому, что привыкли держать под уздцы Верховный суд, который давно перестал быть беспристрастно-юридическим, а стал партийным. Попросту говоря, еще одним форпостом республиканской обороны.

Смешно говорить, но даже главная американская гордость – незыблемая конституция – выявляет последнее время свою архаичность. Предположим, большинство избирателей полагает, что право покупки оружия должно быть более строгим, дабы ежемесячная пальба по сокурсникам, зрителям в кинотеатре или сослуживцам перестала быть видом жестокой национальной забавы. Кстати, большинство американцев так и считают – надо если не запретить свободную продажу оружия, то усилить контроль над выдачей разрешения на покупку и ношение мистера кольта. Так же считает президент, многие депутаты и сенаторы, а возражает им, прежде всего, оружейное лобби. Ну, казалось бы, мало ли каких лоббистов в Америке. Но в то-то и дело, что право на оружие закреплено особой поправкой в конституции, и пока эта поправка действует – обойти ее практически невозможно.

Понятно, что я пробежался по верхам, проблем у американской политической системы намного больше. Да, все так сошлось. Трамп обнаружил, что среди американских избирателей наивных и мракобесных так много, что уже Шварценеггер призывает голосовать за непроходимого Джона Касича, а не за трех первых номеров президентской гонки среди республиканцев.

Потому что все трое для республиканского начальства – не вполне республиканцы, а чайники (Трамп в квадрате), решившие оседлать правый поворот. Клинтон, которая устраивает и демократический, и даже республиканский истеблишмент, конечно, лучше Трампа. Но многие демократы ее не терпят почти так же, как республиканцы своего шоумена: слишком часто она попадалась на лжи, лицемерии и зависимости от Уолл-стрит (толстосумов), чего американцы вообще-то не любят. А уж молодые и социально активные демократы – в первую очередь. Не любят настолько, что если Берни Сандерс будет зарублен на корню, к чему все и идет, а у республиканцев выйдет тот же Касич (что невозможно, но это я чисто гипотетически, для увеличения ощущения абсурда), то многие, скорее всего, сочтут, что пристойный республиканец лучше расписной демократки.

Если это не кризис, то я уже не знаю, что такое для вас кризис. Так что молодой российской демократии, когда она в очередной раз заменит на пять минут страсть к отеческому кнуту, будет, на чем поучиться. Хотя чужие ошибки не столько поучительны, сколько заразительны. Раз – и ты под колпаком у Мюллера.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56E45F40E1318
12-03-2016 (21:27)
Сомневаетесь, что это случится скоро?

Дурные примеры заразительны. Путин стал использовать формулу "не пойман – не вор" практически сразу, как только получил власть. Первой проверкой общества на вшивость с припевом "а вы докажите" стало похищение в начале 2000-го журналиста Бабицкого, которого по распоряжению Путина (недовольного позицией журналиста по Чечне) для острастки другим удерживали и передавали друг другу разные группы боевиков и правоохранителей. А Путин стеснительно улыбался и советовал не волноваться: мол, все будет с Бабицким хорошо.

Это было еще до того, как Путин был избран президентом, только месяц прошел, как Ельцин сделал его наследником престола.

Так как это прокатило, то механизм по комбинированию лжи с требованием доказательств стал фирменным. "У Ходора руки по локоть у крови". Докажи, что не так.

Литвиненко полонием завода "Авангард" отравили. А где неопровержимые факты? И дабы выделить капслоком усмешку – Лугового в сенаторы.

Вежливые человечки? Так ведь форму в любом военторге купить можно.

И даже если факты предъявляются и факты неопровержимые, что с того? Доказали, что российские военные сбили малазийский Боинг? А я вам не верю, как Станиславский, ну что со мной, Фомой-неверующим, сделаете? У меня президентский иммунитет.

Понятно, что рецепт успеха был в открытом доступе, и начальнику стали подражать подчиненные. Как ни смешно, у Кадырова, скорее всего, что-то вроде стокгольмского синдрома (кстати, а разве не то же произошло и с Бабицким). Да и вообще – дитя войны, войной ушибленное. Он в какой-то мере жертва насилия, перенявшая у насильника его манеру. Политковская? Да зачем мне это нужно, меня подставляют. Убиты многочисленные политические противники? А вы свечку держали? Немцов? Не мой уровень. И так как остановить ученика нельзя, не разоблачив сначала учителя и его способ врать в глаза и не краснеть, выступление на арене будет продолжаться..

Нападение на журналистов типа на нейтральной полосе (а у вас есть бумага с печатью и подписью, что это я приказал?) – всего лишь инерция. Почему не использовать этот ход, если он работает? Вы говорите: вседозволенность, я говорю: не пойман – не вор. И поймать вора можно будет только тогда, когда рецепт по смешиванию наглости и лицемерия будет признан уголовно наказуемым. Сначала сквозь строй учителя, потом ученика. "Первым Карлик. Я сказал – Карлик".

Сомневаетесь, что это случится скоро? Что поделать, и я сомневаюсь.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56EAF7D06B417
17-03-2016 (21:34)
это как бы та мертвая вода, на которой и был собран "русский мир"

! Орфография и стилистика автора сохранены

Понятно, что идея загнивающего Запада, Европы, капитализма-протестантизма – часть комплекса неполноценности. Когда смерть оппонента, выбывание из игры, соревнования, борьбы обеспечивает незаслуженную победу. Боролся с ним, боролся, вдруг ноги у него подкосились, глаза закатились, все детали сложной конструкции рассыпались до винтика, и вместо грозного противника – кучка вторсырья, негодного в употребление.

Ненависть (а точнее страх) к Западу – это как бы та мертвая вода, на которой и был собран "русский мир". Ведь если Запад не враг, то кто мы со своим православием и претензиями на западное же наследство? Если мы не третий Рим, а Рим себе стоит и в ус не дует, какой мы-то Рим, поддельный? Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых. Мы сидим у постели богатого и нелюбимого дядюшки, отрабатывая роль бенефициара. Его конец – наш выигрыш будущего. Пересидели старого хрена, теперь покрутим твою швейную машинку.

Одна беда: он болеет, болеет уже какой век, но помирать явно не собирается. Скорее, наоборот, готов выступить – о чем страшно помыслить – распорядителем на наших похоронах. А это уже никуда не годится, и мы от ужаса воем: изыди, бездуховная трухлявая моль, я тебя уже давно похоронил в уме.

Каждое поколение русских и советских людей по-своему хоронят тлетворный Запад, а он, как двое из ларца, тут как тут. Готов даже нам помогать, не понимая нашей ненависти и полагая ее видом юношеского сперматоксикоза с прыщами и безумными неосуществимыми желаниями.

Еще раз: мы не о полюсах добра и зла, мол, Запад – свет, а мы – империя зла. Не о том сейчас речь, речь совсем о другом: кто у кого пировать на похоронах будет. И будет ли вообще?

По той страсти, с которой мы пытаемся накликать беду распада и смерти на гипнотический Запад, нетрудно понять, что мы этот распад и смерть самих себя чувствуем, как главную угрозу. Мы сами боимся и готовимся к аннигиляции. И чтобы не было так страшно, постоянно представляем себе похороны оппонента.

Возможно, что у ненависти к Западу три источника, три составные части. Как иначе. Первый источник – максимализм. Мы ведь в реальности не большие доки, мы больше по духовной части. Нам все эти гуглы-шмуглы, айфоны-афони – игрушки детей неразумных. Мы либо православные и единственные, либо пусть весь мир катится в тартарары. Поэтому гибель Запада нужна для подтверждения нашей истинности. У нас каждая точка боговдохновенна. Мы на правильном пути или нас нет. Пожелание гибели Европе – это как бы пожелания здоровья – себе. Алаверды. Другого не дано.

Второй источник – теория Маркса и его призрак, бродящий по Европе с желанием хоть кого-нибудь по пути зарезать. Европа и Запад в целом превратились в уже знакомую версию незакопанного покойника, которого если не мы предадим земле, так вездесущий пролетариат. В конце концов – не все ли нам равно, кто работает волшебником. Главное результат. Пусть дело не в православии, которое они отвергли, а в буржуазности, которой у нас по счастливой случайности почти нет. Главное: копайте, ребята, копайте и закапывайте все трупы, которые найдете, даже если они живые.

Третий источник – наши имперские победы и наша великодержавная спесь. Мы – младшие на этом празднике жизни. Мы пришли в этот мир, когда все уже состоялось: греки разные, волчица Рима, Возрождение и Просвещение. А мы – как незваные сельские дети в доме у помещика Ноздрева. И пукнуть страшно, и от ненависти и зависти сухо во рту. И ничто не в состоянии перебить этот страх и зависть, как наш ответ Чемберлену. Как аннексия у гнилого Запада того, что ему принадлежит или даже то, что он только поглаживает своей слабой старческой дланью. Отнимая у него, мы просто переходим из класса в класс. И отняв его жизнь, станем, наконец, с ним вровень.

Желание смерти Западу – и есть русская идея. Он умрет, а мы останемся, и будем править всем миром, за который некому будет вступиться.

Нас не должно смущать, что вместе с ненавистью к Западу нас сжигает и любовь к нему. Это любовь – как нейтронная бомба. К так называемым камням Европы. Мы, словно нерадивые ученики, хотим смерти учителю, чтобы некому было ставить нам размашистые двойки в дневник. Мы хотим этот западный мир, но населенный не высокомерными менторами, а нашими рабами, которые будут нам делать айфоны, бентли и боинги, а мы будем повелевать и великодушно похлопывать по плечу: молодец, Джон, умеешь, когда хочешь.

И что важно, мы не хотим убивать Запад, мы хотим, чтобы он сам развалился, как стены Иерихона, от нашей праведной молитвы. От мигрантов, чумы, любви к жизни и болезни духа. Мы, конечно, знаем, что ничего этого не будет. Нам просто страшно быть никем, и поэтому наша мечта, наш девиз, лозунг над колыбелью: победителю-ученику от побежденного учителя. Пусть ихний Байрон поклонится в ножки нашему Пушкину, и мы тогда все простим. И вместе выпьем и закурим. Ведь сила в правде, брат Джон, не так ли?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56F5715D589E1
25-03-2016 (20:16)

спор идет о том самом будущем, в которое никто не верит, но все готовятся

Есть симптомы болезни, к которым стоит присмотреться пристальнее. Спор между людьми системными и несистемными идет всегда. Те, кто помнит совок, помнит и противостояние между советскими либералами и антисоветчиками (назовем их так). Этот спор шел ровно до победы перестройки, когда советские либералы, люди, очень часто сочетавшие в себе пристойное образование, ум и разного градуса конформность, вдруг – по мановению волшебной палочки – стали антисоветчиками. Причем такими оглушительными и страстными, что сами антисоветчики в их тени стушевались и выпали в осадок. В результате советские либералы заняли приоритетное место экспертов, советников и сотрудников власти, а антисоветчики, как слишком рьяные максималисты, вышли по сути дела в тираж.

Почему я об этом вспомнил? Потому что ситуация повторяется с поправкой на разницу во времени. За тем, как власть крошит в капусту так называемую оппозицию (они же – "непримиримые критики власти", они же – "революционеры на диване", они же – "грантоеды и пятая колонна") наблюдать неинтересно. Куда поучительнее следить за критикой оппозиции со стороны сегодняшних системных либералов, позицию которых озвучивают такие звезды "разрешенной" журналистики (антоним – "ворованный воздух") как Белковский, Невзоров, Познер, Латынина и др.

Я бы мог назвать еще пару десятков фамилий, менее популярных, но этого и не надо. Так как критика "непримиримой оппозиции" проскакивает у многих, если не у всех известных политологов и журналистов "разрешенных" изданий. Но у людей эмоциональных часто прорывается то, что люди более сдержанные и осторожные, держат при себе. Нам, перефразируя (не знаю, насколько уместно) пословицу, интереснее не то, что у трезвого на уме, а что у пьяного на языке.

Нет, никаких претензий по поводу вредных привычек, не о том речь. Суть проблемы: поведение звезд либерального сектора системной журналистики легко укладывается в определенную формулу. Пока они, эти звезды, говорят о власти или о нелиберальном вагоне путинского поезда, они сверкают гневом и остроумием (Невзоров гоняет по кругу ненавистных потных попов со свечками, Белковский поет о миллиардах Путина и неизбежном его крахе по какому-нибудь гороскопу, Латынина приводит закрытые данные ФСБ об уровне коррупции среди членов кооператива "Озеро", Познер вальяжно рассуждает о недостаточном профессионализме представителей партии жуликов и воров).

Все резонно, смело, умно, уместно. Но, как только речь заходит о несистемной оппозиции, как происходит мгновенная рокировка, и вместо системного либерала перед микрофоном оказывается заезженная пластинка от кремлевского патефона со знакомыми аргументами и интонациями.

Я совсем даже не о том, что критиковать несистемную оппозицию нельзя или не за что. Мол, в то время как власть сажает и выдавливает из страны своих политических противников, нельзя возвышать голос. Можно и даже нужно. Амбиции чаще сильнее убеждений и поэтому заставляют ошибаться (назовем это так) и политических святых (если они есть, а их нет).

Но и нам никто не запретит задаться рядом вопросов. Почему критика оппозиции звездой либерального системного сектора так похожа на критику той же оппозиции властями? Почему у разных персонажей повторяются одни и те же аргументы? Зачем вообще это нужно системным (возьмем широко) либералам? Почему они ненавидят (если ненавидят) несистемную оппозицию до искр из глаз и мгновенного оглупления?

Предложу два объяснения.

Спор идет о куда более принципиальных вещах, чем порой, кажется.
Этот спор имеет (позволю сказать наукообразно) прогностический характер. То есть спор идет здесь и сейчас, а о вещах, которые имеют отношение к будущему (далекому или недалекому, мы еще поговорим).

Если вернуться к тому, с чего начали, то это старый спор между антисоветчиками и советскими конформистами: что требовать – полной гибели всерьез (у которой есть шанс на победу где-то там, за воображаемой линией горизонта) или вполне разумного и осторожного поведения, при котором дивиденды можно получать прямо тут и сейчас, не отходя от кассы?

Что побеждает: теория малых дел или бескомпромиссность и максимализм? Понятно, что если говорить о сегодняшнем дне, то и предмета спора нет. Максималисты, как и водится, в полном общественном отстое. Их власть стерла в порошок, не прибегая к пулям и арестам в массовом порядке, а убрала со сцены, как реквизит вчерашней пьесы. Зато представители либерального системного сектора продолжают игру, умножают свою известность на гонорары и объективно ощущают свою востребованность. Причем до такой степени, что непонятно, о чем и с кем спор? Оппонентов не видно и не слышно, они где-то там, за чертой видимости в презренном фейсбуке или заблокированных сайтах с такими же, как они, максималистами-читателями. О чем базар?

Но в том-то и дело, что эта область невидимой обществу активности, почему-то не дает покоя и заставляет представителей "либерального системного сектора" при каждом удобном случае поносить несистемную оппозицию и ощущать исходящую от нее нешуточную опасность.

И они, вы будете смеяться, правы. Правы потому, что спор идет о том самом будущем, в которое никто не верит, но все готовятся. Какие оценки поставит послепутинское общество максимализму и конформизму? Тут надо бы говорить об уровнях и долях, а о полюсах короче, однако читатель, несомненно, и сам понимает, о чем речь.

Путин вместе со своей крупнозернистой пропагандой и силовиками всех мастей (в том числе самой репрессивной масти) не так пугает представителей либерального системного сектора, как эти невидимые глазу отщепенцы и блоггеры. Эти ребята знают то, что подсказывает им их третий глаз – предвидение будущего. Что не Путин, их будет судить, а общество, которое качнется в обратную сторону и возьмет на вооружение не любимую "теорию малых дел", а как раз бескомпромиссность, которой они лишены. Точнее лишили себя вполне сознательно, и известно, почему и зачем.

Поэтому критика "невидимого" оппонента и собеседника ведется с истерической страстностью. А судьи кто? – вопит душа от страха или беспокойства. И этот страх заставляет забыть о только что использованных инструментах анализа и спустится на пять октав ниже, где не мысли и аргументы, а чувства, обиды и эмоции. Вы не имеете права нас судить, мы делали, что могли, без нас общество осталось бы наедине с Кремлем, Соловьевым и Киселевым. И это правда. Но эта правда почему-то не успокаивает и заставляет с неугасимым напором сражаться с теми, кого почти нет. Почти. Но сегодня. И сторонники малых дел чуют запах горелого волоса и кричат, что судьи (блоггeры) не профессиональны. Только их миссия – говорить в полголоса и слышать в полуха – это правда. И почему-то боятся этого "завтра", как будто получали свое назначение в Кремле у Суркова и Володина, а не у Венедиктова и Синдеевой. Вспоминают о будущем.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56F8086E32862
27-03-2016 (19:27)

вспоминайте службу на ельцинскую эпоху

! Орфография и стилистика автора сохранены

Как бы не противопоставлялись ельцинские девяностые и путинские нулевые – как лихие 90-е и путинская стабильность (властная версия) или как заря демократии и ее закат (либеральная версия), общего у них не меньше, чем различий. Более того, ельцинская эпоха во многом являлась репетицией путинского "русского мира", а кое в чем, возможно, генеральной репетицией.

Ведь антизападные настроения и ностальгия по советскому могуществу возникли не при Путине, а при Ельцине. И заигрывание с великодержавностью и панславизмом появились и стали использоваться пропагандой при президенте-истинном демократе.

Формально причин было две: неудача гайдаровских реформ и как следствие – обнищание общества (а нищее общество всегда хватается за идеологическую соломинку), и жестокое подавление октябрьского путча 1993-го, вызвавшее не менее жесткую критику Ельцина Западом и его (Ельцина) последующие попытки от Запада (и его критики) дистанцироваться.

Не менее важным было эксплуатирование во многом иллюзорной коммунистической угрозы и идейная борьба с коммунистами-патриотами, имевшая форму дымовой завесы, за которой проходила реальная борьба за приватизацию бывшей советской собственности. И участие в создании этой дымовой завесы либералов – одна из причин потери ими репутации. О чем либералы (либералы как обобщение, без перехода на личности, которые разные) очень не любят вспоминать.

Характерно, что легитимация ностальгии по "совку" была проведена во многом руками либералов: "Песни о главном" (1995) и "Песни о главном 2" (1997) были сделаны Парфеновым и тогда вполне еще либеральным Эрнстом.

Очевидная рифма между Путиным и Ельциным – чеченские войны и поддержка именно ельцинской пропагандой сербской имперской власти в конфликте с хорватами и косоварами. По ельцинскому приказу совершается марш-бросок на Приштину и нарастает антиамериканская риторика при подавлении зарвавшегося Милошевича. Кстати, и российские протесты против независимости Косово – если не аналог, то предтеча путинского Крыма.

То же самое и по поводу экономики: передел собственности путинскими силовиками – это вторая часть марлезонского балета под названием "Залоговые аукционы".

Ну а подтасовка выборов 1996 года (голосуй или проиграешь) – это, безусловно, введение в путинскую монографию по манипулированию выборов по Чурову.

Еще раз обращу внимание на тех, кто осуществлял идеологическое прикрытие ельцинскому антизападному повороту к мягкому варианту ностальгии по "совку", борьбе с преувеличенной (если не мифической) коммунистической угрозой и переделу собственности между своими (бывшими номенклатурщиками) – это были постсоветские либералы. Им казалось, что здорово быть младшим братом крепнущей в своем робко патриотическом тренде российской власти, они в полную силу оттаптывались на гуттаперчевых коммунистах как страшных врагах молодой демократии, им хорошо платили за их пропагандистские услуги по упрощению интерпретации реальности. И они не заметили, как заменили коммунистов в роли главного врага, хотя ложе для этой позиции сами любовно вырезали из березы и устилали соломой.

Были врагами страшные коммунисты, стала "пятая колонна": хрен и редька в одной упаковке. Мне совершенно не жалко коммунистов, им любая кара меньше Нюрнберга – не в коня корм. Но ложь, прикрытие воровства и пропаганда, в которой участвовали либералы, – это и есть истоки путинизма, только в других личностных характеристиках. От Ельцина, а не от его либеральной обслуги зависело – стать ему Путиным или нет. Ельцин просто росточком повыше, широтой поширше, мстительностью поменьше, но антизападничество как защита своей авторитарности после 1993 года – это его, а не Путина, ноу-хау. Его авторитарная конституция, придуманная советниками-либералами, была использована Путиным, которому и выдумывать ничего не нужно было.

Вы посмотрите на биографию практически любого видного либерала или олигарха: комсомольский или кагэбэшный бэкграунд, неистовая борьба с коммунистической заразой при Ельцине и путинский список "Форбс" вместо сигары в бильярдной.

А даже если не список "Форбс", а просто сытая редакторская или издательская должность вместе с пучком акций в заднем кармане брюк – найти системного либерала, который не трудился бы в ельцинскую эпоху на борьбе с иллюзорными врагами, труднее, чем ушко для верблюда.

Понятно, что путинские наветы и расправа с ельцинскими комиссарами имеет совсем другие цели, нежели расплата по счетам. Но когда ропщите о несправедливых гонениях (а они несправедливы, увы), когда недоумеваете, зачем использовать вас как врагов, если вы иллюзорны и как враг, и как либерал – вспоминайте службу на ельцинскую эпоху, либеральную империю, две "Волги" на ваучер, славянское братство с Милошевичем, Кириенко в премьеры, Путина в президенты – легче на душе не будет, но, может быть, понятнее, как думаете?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=56FE2AA7172C0
01-04-2016 (11:03)

У нас как-то все по кругу больше: раз головой в очко, два — головой в очко, три — головой в очко

В той ситуации, в которую попала Россия, нет ничего оригинального. Наблюдатели-оптимисты недоумевают, почему Россия проваливается так легко и откровенно, но при этом злится не на тех, кто виноват (на себя и Лилипутина), а на тех, кого пытается ограбить, объегорить, замочить в сортире, как шашлык. То есть чем отчетливее неизбежность провала Штирлица, тем сплоченнее ряды и безумнее глаза, а язык просто заплетается от ненависти к врагам и любви к своему безмолвному отражению в зеркале.

Те, кто пророчествует неизбежность расплаты и обводят контуры Каддафи и Чаушеску, скорее всего, правы, но этот миг между прошлым и будущим — только точка на контурной карте, а любовь к своему искажению — вот она, брызжет слюной и заливается соловьем. И ни тебе доллар и баррель, ни квартира в десять комнат и четыре уборные, никакой другой экономический и социальный аргумент впечатления не производят. А если и производят, то обратный ожидаемому.

Почему? Объяснений множество, есть среди них универсальные и доморощенные. Но попытаемся найти такое, что объединяет в себе первое и второе, как дуля. Точнее всего об этом сказал философ-парадоксалист, о котором еще в той жизни я написал роман.

"Счастливую и веселую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша "мать" пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее".

Казалось бы, это чисто русский поворот сюжета: чем хуже, тем лучше. То, что наша родина — не счастливая и не веселая — здесь сомнений нет. То, что происходящее походит на абстинентный синдром — кто только ни писал. Да, лжет (давно и непрерывно), запуталась в грехе (если самообман — это грех), глупа и простодушна до удивления и порочна до изнеможения — это так. Но вот любить не честное и прямое, как ствол ясеня, а кривое и затхлое, как яма для Саддама Хусейна, — это на самом деле вполне человеческое свойство. Полюби меня, дядя, а черненькой, беленькой меня каждый дурак полюбит.

Чтобы не ходить шибко далеко, возьмем самую типичную и универсальную ситуацию. Ваша родина начинает войну. Мать посылает сыновей умирать за пшик. Именно начинает (хотя война такая вещь, которую, как развод, обычно начинают и продолжают с двух сторон), как начали войну Россия, Германия, Австрия, Франция и другие сто лет назад. Эта война была достаточно давно, чтобы отношение к ней менее поддавалось идеологизации, нежели войны более к нам близкие, свежие и родные.

Итак, пошли воевать. Наша родина в опасности, ее танки на чужой земле. Как правильно относиться к началу войны (если вы не Ульянов-Ленин и не национал-предатель), становится обычно ясно только в самом конце, когда все тяготы и бумеранги, уже вернулись тысячами похоронок и гробов. Тогда все — мудрые и клянут начальство, обманувшее свое население и заставившее его играть в солдатики как бы понарошку.

Но, напомним, — мы на старте. Послушаем не гопоту и толстопузых лавочников, бьющих стекла в немецком посольстве на Исаакиевской площади, а, как говорится, соль земли. Людей с умом и талантом, которых угодила судьба родиться в одной шестой. С нее начнем.

Куприн, записавшийся добровольцем в 1914-м: "Эти народы, культивировавшие сотни лет прикладные знания и фабрикующие прекрасных техников и инженеров, только с этой чисто внешней стороны и носят следы культуры — интеллектуальная же их сущность немногим отличается от сущности средневекового варвара. Особенно прямо-таки непонятна злоба и неприязнь против русских. Что сделала Россия и русские плохого Германии? За что такая ненависть к нам царит на берегах Рейна? Разве за то, что Россия кормила их своим хлебом, за то, что у них сотни тысяч немцев имели самый радушный прием".

Федор Сологуб, автор "Мелкого беса": "Довольно нам ориентироваться на Запад, пора нам найти в самих себе нашу правду и нашу свободу, опереться на исконное свое, вспомнить древние наши были, оживить в душе торжественные звоны вечевых колоколов". "Звоны вечевых колоколов" — это какая-то передоновщина уже.

Александр Блок, призванный в 1916-м (в 35 лет, не мальчик, кажись): "Чувствую войну и чувствую, что вся она — на плечах России, и больнее всего — за Россию, а остальные — Бог с ними…"

Петров-Водкин, встретивший войну, как первую любовь: "Я изголодался по живописи, и это прежде всего — особенно потому, что Германия скоро подохнет, и жизнь, надеюсь, станет светлой".

Гумилев, пошедший, конечно, добровольцем: "Словно молоты громовые/ Или воды гневных морей,/ Золотое сердце России/ Мерно бьется в груди моей./ И так сладко рядить Победу,/ Словно девушку, в жемчуга,/ Проходя по дымному следу/ Отступающего врага".

Пастернак: "Нет, скажи ты, папа, что за мерзавцы! Двуличность, с которой они дипломатию за нос водили, речь Вильгельма, обращение с Францией! Люксембург и Бельгия! И это страна, куда мы теории культуры ездили учиться!"

Леонид Андреев: "Настроение у меня чудесное, — истинно воскрес, как Лазарь… Подъем действительно огромный, высокий и небывалый: все горды тем, что — русские… Если бы сейчас вдруг сразу окончилась война, — была бы печаль и даже отчаяние… (…я пишу, а Анна играет "Боже, царя храни", и я с удовольствием слушаю…)".

Стравинский: "Моя ненависть к немцам растет не по дням, а по часам, и я все более сгораю завистью, видя, что наши друзья Равель, и Деляж, и Шмитт — все в бою. Все!"

Казалось бы, обыкновенное русское умопомешательство на патриотизме, наша извечная великодержавность, ржавый имперский комплекс и прочие чудеса в решете.

Но вот и другая сторона. Так как нет в патриотическом безумии ни эллина, ни иудея. Посчитаем и сравним градус остервенения,

Томас Манн: "Как может солдат в художнике не благодарить Бога за крах этой мирной жизни, которой он сыт, сыт по горло!"

Кафка: "Я не нахожу в себе ничего, кроме мелочности, нерешительности, зависти и ненависти к идущим в бой, которым я со всей страстью желаю всего наихудшего". Здесь безумие, конечно, профессиональное, то есть стилистическое. Но желание воевать бьет электрическим током.

Роберт Музиль: "Когда над нашей страной с каждым часом сгущалась тьма, и мы, народ в самом сердце Европы и народ самого сердца Европы, вынуждены были осознать, что во всех концах континента собирается заговор с целью нашего истребления, — тогда-то и родилось новое чувство. Общие основы, которых мы в обычной жизни не ощущали, оказались под угрозой, мир раскололся на немецкий и противонемецкий, и оглушительное чувство общности вырвало сердце из наших рук, которые, возможно, хотели удержать его еще на мгновение размышления".

Зигмунд Фрейд: "Вероятно, впервые за 30 лет я чувствую себя австрийцем… Все мое либидо на службе у Австро-Венгрии". Ах, либидо, ты либидо, либединое мое!

Макс Вебер: "Неважно, чем все закончится, — в любом случае эта война велика и прекрасна".

Оскар Кокошка, доброволец, драгун: "…отсидеться дома означало бы покрыть себя вечным позором".

Стефан Цвейг: "Мы знаем: в этот раз на кон поставлено все. Бог защитит Германию! Не могу дождаться, когда призовут в ополчение, хоть и буду вынужден служить простым солдатом".

Арнольд Шенберг: "…у меня открылись глаза на то, почему у меня всегда было столько чувств против иностранцев. Мои друзья знают, я им это часто говорил: я никогда не мог найти ничего хорошего в иностранной музыке. Она всегда казалась мне выдохшейся, пустой, отвратительно слащавой, изолгавшейся и неумелой. Без исключения. Теперь я знаю, кто такие французы, англичане, русские, бельгийцы, американцы и сербы: черногорцы! Это мне уже давно сказала музыка. Я был удивлен, что не все чувствовали то же, что и я. Эта музыка уже давно была объявлением войны, нападением на Германию. Но теперь наступает время платить по счетам! Теперь мы снова возьмем в рабство всех этих посредственных создателей китча, и они должны будут прославлять немецкий дух и молиться немецкому богу".

В принципе длить эту позорную ленту цитат можно бесконечно. Если родина в опасности, значит, всем идти на фронт. Когда родина совершает безумие и оказывается под огнем (критики или реальным), любить ее на самом деле легче, чем когда она, вспомним Розанова, веселая и счастливая, полна благодати и благородства и собирает цветы на солнечной поляне в изумрудном лесу.

Это я к тому, что Россия — конечно, уникальная страна. Но только для нас. И Лилипутин — конечно, убогое творение рук человеческих, но и у мудрых и законопослушных нет приема, кроме лома, супротив фулигана Трампа. И вообще, вопрос, откуда у этих умных и культурных немцев вылез потный фюрер, а у наших лапотников, слышавших музыку революции, отец народов? Да он был там всегда, раздвиньте ножки и зовите к столу.

Другое дело, что у них это удовольствие раз в сто лет по обещанию, переболел — и опять, как молодец-огурец и ученик Гете, в строю, а у нас как-то все по кругу больше: раз головой в очко, два — головой в очко, три — головой в очко. И каждый раз возникает мысль, а может, и не вылезать на свет божий, может, мы дома?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=570A66D013765
10-04-2016 (17:47)

Михаил Берг: Ты украл, значит ты и есть вор

Послушал у Фишмана Александра Лебедева, который инвестор "Новой газеты" и мордобитель Полонского, и разозлился: на себя, на дождливого Фишмана, на русский бизнес и, конечно, на самого говоруна.

Лебедев из тех чекистов-капиталистов, у которых все в тумане, кроме репутации на блюдечке, которую они сделали на поддержке ярких либеральных проектов. На одной чаше весов слухи о распиле "золота партии" и покупке долгов СССР, что и позволило разбогатеть за одну ночь. На другой – многолетняя поддержка "Новой газеты" и прочих "Московских корреспондентов".

Это и имеет отношение к тому, что я скажу, и не имеет. Купить репутацию тоже надо уметь. Вот Прохоров не умеет: вкладывает в проекты единокровной сестры и в не менее поучительные вещи, скорее всего, не меньше Лебедева, а как выглядел непутевым шалопаем, только подтверждающим предположение, что не умные делали состояние в перестройку, а ловкие при должности, так и выглядит.

Лебедев же – номенклатурщик и коллега Путина по разведке за твердую валюту – свои вклады не распыляет, а фокусирует. "Новая газета" у него как громоотвод: все молнии стекают как струи дождя по водосточной трубе, хотя молнии подчас нешуточные.

Но я не черные шары в лебедевской корзине взялся подсчитывать (и сравнивать их с количеством белых), а пытаюсь проанализировать сказанное Лебедевым по поводу белой Панамы, пушистого Путина и лохматого Запада.

Почти сорок минут Лебедев на все лады распевал одну мелодию (а я слушал): как, мол, можно упрекать в экономических преступлениях путинскую Россию и путинских же друзей по общаку, когда экономика функционирует по западным лекалам? Мол, российские преступления столь малы, что и говорить о них нет смысла на фоне того, что Запад (прежде всего, Америка) наваривают на всем этом на порядок больше. А кто больше наваривает (и устанавливает правила игры) с того и спрос, как со взрослого.

Казалось бы, о чем базар: Россия во многих смыслах – придурковатый недомерок Давид, взявшийся сражаться с переростком Голиафом. И капитализм русский списан с мифа о диком западном капитализме. И Путин пытается подражать не Ким Чен Иру, а Западу с кольтом в правой руке.

Я менее всего хотел бы мифологизировать западный или американский капитализм, противопоставляя его роли рая в запущенном путинскому аду. Но есть в рассуждениях Лебедева один, но важный системный изъян. Изъянов-то, точнее, много, но один важнее и принципиальнее прочих. Лебедев очень походит на нерадивого адвоката, который решил защищать вора известной мантрой, что это не вор, заблудшая душа, виноват, а социальная система, воровство и конкретного вора породившая. Социальная система, действительно, больше виновата, но воровать-то все равно грешно. Боженька ушки отрежет. И сколько бы мы ни пели, что надо систему менять, а потом с конкретного человека спрашивать, ни в одной социальной системе с этим не согласятся. Ты украл, значит, ты и есть вор. Возможно, и для каждой социальной системы найдется свой Ленин, Владимир Ильич, но за нарушение уголовного кодекса ответит не мумия из мавзолея, а ты, укравший или убивший ни за грош.

Не нравится параллель с Ильичом и социальными язвами капитализма, добро пожаловать в популярную теологию. Рассуждения Лебедева, о том, что бессмысленно осуждать российские преступления и путинских приспешников, а надо мол, спрашивать с заокеанских хозяев мира, можно уподобить поступку человека и всевидящему оку всевышнего. Мол, что с человека спрашивать, если ему бог попускает? Может ли волос упасть с головы человека без божественного волеизъявления? Нет, не может. Поэтому нечего с Путина и его команды зиц-председателей спрашивать, когда у нас есть США и их суровые вожжи в руках.

Хорошая была бы отмазка, кабы не была бы глупой и противной. И было, конечно, утомительно смотреть на бубнящего Лебедева и бьющегося как рыба об лед Фишмана, который искал как бы опровергнуть Лебедева, но все не находил слов, думая, возможно, о "Новой". Но как бы ни нравилась "Новая" (если она нравится), но не искупление она грехов настоящего и будущего. А Фишман не нашел слов, потому что в правилах российского либерализма черное и белое не называть, то есть о происхождении денег и капитала не говорить. Лучше пусть проклятая Америка за все ответит, чем залоговые аукционы и партийный и номенклатурный джокер при игре в приватизацию.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=57112CB96E4FD
15-04-2016 (21:05)
Фикцией оказалась и идея социального равенства

Социальное происхождение политика – далеко не приговор, а лишь один из многих параметров, не столь подчас и значительный. Возможность социального и культурного роста опровергает наивный социальный детерминизм: сын хрестоматийно известной кухарки может стать и академиком, и президентом, и плотником. Браки между аристократами и простолюдинками не только обновляли, как говорится, кровь, но не препятствовали (или даже способствовали) интеллектуальному росту. То есть социальное происхождение не имеет генетического тупика, что тысячи раз доказывала история разных стран.

Другое дело, что наша страна три четверти века прожила внутри мифа о хорошем, правильном и плохом, вредном социальном происхождении, когда в ответ на многовековое доминирование аристократии, обычно хорошо образованной и именитой, возникло государство, где пропуском к социальному росту стало принадлежность к низким, как это называлось, классам: рабочим и крестьянам. А вот аристократическое, буржуазное или интеллигентское происхождение ставило множество преград для карьеры, а иногда и жизни.

Более четверти века назад государство рабочих и крестьян приказало долго жить, и на его обломках возникло новое государство, в которое социальное неравенство было объявлено одним из предрассудков и ошибок прошлого. Вместо привилегированных классов была декларирована более прогрессивная идея социального равенства. Если вспомнить, с чего начиналась перестройка, то в ней нетрудно (помимо политического и экономического плюрализма) увидеть реабилитацию интеллекта. И фигуру извинения перед ним. Быть умным и образованным стало на время модно.

Говорить о том, что далеко не все декларации оказались воплощенными в реальность, было бы смешно. И рынок, и политические институты обернулись фикцией, и об этом сказано достаточно. Но есть еще один момент, на который стоит обратить внимание при всей спорности и неоднозначности всего дальнейшего. Фикцией оказалась и идея социального равенства.

Формально все, конечно, равны. Но на самом деле идея привилегированных классов по-советски очень быстро восстановила себя в правах. Конечно, никто сегодня не говорит о диктатуре пролетариата и о том, что народная мудрость ближе к простым людям, а не к интеллектуалам, всегда и всем недовольным. Но на самом деле социальное происхождение продолжает быть джокером, по меньшей мере, в политической карьере. И не только.

Чтобы убедиться в этом, достаточно провести самый поверхностный (и доступный любому) анализ социального происхождения современной политической элиты в России. На уровне открытых источников. И тогда обнаружится интересная деталь. Почти половина представителей правительства и администрации президента, губернаторского корпуса и партийных функционеров – выходцы из рабочих семей, другая существенная часть – выходцы из семей военных. Есть также продолжатели дела советской номенклатуры, а вот потомственных интеллигентов – кот наплакал.

Выходцы из рабочих на наиболее заметных постах (уточнения принимаются): Путин, Сечин, Собянин, Матвиенко, Нарышкин, Миллер, Набиуллина, Золотов, Колокольцев, Мутко, недавно еще влиятельный Лужков. Дети военных – Кудрин, Чубайс, Мединский, Полтавченко, Миронов, Патрушев, Грызлов, Тимченко (последний приведен не как бизнесмен, а как человек, близкий – или входящий – к кругу управления). Дети номенклатурных родителей: Лавров, Рогозин, Силуанов, Ткачев, Песков, Скворцова, Потанин, Усманов, Турчак, Хлопонин, Ливанов (предыдущий комментарий можно отнести к Потанину и Усманову). Выходцы из села – Володин, Зюганов, Худилайнен, Шанцев. Даже сын профессора – премьер-министр – напирает в биографии на свои крестьянские корни, "потомок крестьян Курской губернии" и партийных функционеров.

Еще одна приметная группа – дети, выросшие без отцов и в бедности: Сергей Иванов, Греф, Сурков, Жириновский, Тулеев. У некоторых видных кагэбэшников сведения о детстве и юности (например, Бортников) глубокомысленно закрыты, но канва биографии остается стандартной. Кстати говоря, практически вся политическая элита высшего эшелона и сама имеет советский номенклатурный опыт, большинство начинало карьеру в партийных, комсомольских, кагэбэшных кругах, многие служили в армии, были членами партии.

Это не означает, что никто из них не имел среди близких родственников учителей или врачей или студентов-отцов: матери учительницы и преподаватели у достаточного числа путинских функционеров первого ряда, у Александра Жукова отец – писатель-мракобес дворянского (не проверено) происхождения; но рабочие и военные корни, безусловно, превалируют.

Какие из этого можно сделать выводы? Несколько очевидных, но все неутешительные. Социальное равенство в путинской России еще большая фикция, чем путинская демократия. Привилегированные классы, пусть это и не декларируется, остались. Идея социальной мести – без революционных лозунгов и истерик – определяет тонус политической карьеры. Среди путинских выдвиженцев нет людей, занимавших при советской власти политически независимую, оппозиционную или даже индифферентную (не очень понятно, куда отнести Михаила Меня) позицию (о диссидентах, нонконформистах я не говорю). И тот разлад, который возник (или выплыл на поверхность) между политической властью и интеллигенцией, конечно, не случаен. Это не просто отголоски классовой ненависти, это во многом ее продолжение в новых политических декорациях.

Сказанное, совершенно не означает, что интеллигенция, которую демонстративно гнобит коллективный Путин из рабочих окраин, – это тот полюс добра, который попирается наглым социально детерминированным злом. Ничего подобного. Постперестроечная интеллигенция никак не менее продажна и беспринципна (об исключениях не говорю), чем интеллигенция советская, служить Сталину, Брежневу или Путину для большинства не представляется проблемой. Более того, даже те, кто сегодня в оппозиции Путину, в ельцинскую эпоху или при раннем Путине сделали очень много, чтобы Путин и его государство фикций, притворяющееся буржуазным капитализмом, заняли то место, которое они сегодня занимают.

Но главный тезис эти уточнения не отменяют: Россия сегодня продолжает быть обществом, в котором пропуском в политическую элиту является рабочее, военное или номенклатурное происхождение. И эта преемственность отчетливей любой другой. Образование без правильного социального происхождения: пиво без водки. Миф о мудрости необразованного человека продолжает творить российскую историю и вдохновлять культуру. И классовая ненависть (и классовая солидарность имени "обида на шибко умных") под соусом народолюбия не растворилась в многомиллиардных состояниях – она оказалась сильнее и прочнее денег и власти. На то она и ненависть. По-русски.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=57178DE62886B
20-04-2016 (17:13)

Когда бы грек увидел наши игры...

Политики немного похожи на лошадей. И на женщин, и на мужчин, здесь — кто кому нравится. Это я к тому, что, помимо идейной, смысловой, сугубо политической составляющей, физиогномическая (нравится — не нравится, спи, моя красавица) всегда присутствует.

Вот по этому последнему критерию у Яшина, да и у Навального шансов понравиться избирателю, самому что ни на есть либеральному, конечно, заведомо больше, чем у Касьянова. Яшин и Навальный — живиальны, что ли; Касьянов — статуарен, неподвижен. Яшин и Навальный говорят на другом и более современном языке, чем довольно-таки пафосный и чиновный Касьянов. И если говорить о смысловой артикуляции, то этого смысла у Яшина с Навальным вроде как больше (хотя бывают и косноязычные политики).

Это плюс к тому, что ни Яшин, ни Навальный у Путина премьер-министром не работали, а более походят на людей из нонконформистской среды (если путинскую оппозицию можно сравнивать с брежневской, хотя сравнивать, конечно, трудно).

Я не буду подробно говорить о том, что вряд ли когда-нибудь забуду антимигрантскую пропаганду Навального во время мэрских выборов. Пропаганду, во многом легитимировавшую правый путинский поворот (мол, если уж либерал призывает высылать мигрантов, то значит — это правда и стесняться ее смысла нет). Но сейчас я о другом.

Яшинский (не только яшинский, но назовем его так для краткости) протест против первого места Касьянова без праймериз (без сомнения санкционированный Навальным) — очень неаппетитная история. И очень при этом симптоматичная. Начнем со второго. Симптоматика этого конфликта была описана еще в трагедиях Расина, где чувство, как сумасшедшее, боролось с долгом. И скучный долг чаще всего побеждал, что сюжетом неукоснительно наказывалось, потому что суконный долг для автора (и, может, для нас с вами) важнее.

И здесь нужно сказать, что чувство вообще безусловно и уверенно побеждает долг в русской культуре. Долг, закон, договор — это что-то протестантское, англосаксонское. Нам чувство безмерное и безбрежное подавай. Оно у нас (как синоним искренности) настолько сильнее рацио, что даже сравнивать трудно. Извечная борьба естественности против культуры, которая и есть набор условностей.

Именно поэтому Яшинский бунт против Касьянова — это типичный бунт искренности против условности, договора, долга. Да, договорились в прошлом году, но мало ли о чем договорились, времени немерено прошло, и надо от договора отказываться и заключить новый.

И неважно (мы о неаппетитности истории), что кремлевская пропаганда подпортила Касьянову имидж — ну, бывает, совпадем мы в мелочах с Путиным, не беда. Конечно, брать свое слово назад вроде как не по-джентльменски, тем более оправдывать сливы ФСБ и говорить в унисон с Кремлем. Хотя у Касьянова есть неоспоримое преимущество: его — непонятно почему — боится власть.

Да, как лидер демократов Касьянов не Александр Македонский. Не Троцкий, не Дантон и не Немцов, хотя Немцова при жизни как только ни высмеивали. Но слово в нашем случае и есть полномочный представитель долга. Пусть то, как Касьянов держится за свое первое место, дополнительное свидетельство его вероятной неуспешности на праймериз. Пусть это демонстрация не силы, а слабости. Вы заключили с ним соглашение, как с держателем партийной лицензии? Дал слово — держись, казак, атаманом будешь. И использовать позорный случай, как повод для расторжения договора, — политически неправильно.

Причем у этой неправильности есть, повторим, не только расинская, но и прагматическая сторона.

Яшин (вполне симпатичный молодой и энергичный политик) уже участвовал в выборах вместе с командой Навального и потерпел неудачу. В том числе потому, что никакой внятной и объединяющей программы у разных фракций демократической оппозиции нет. Одни потертые лозунги вокруг всем понятного стержня: Путин — преступник, Путин должен уйти. Ну и еще, конечно, институты: Путин развалил гражданское общество, а мы его построим.

А на каких основаниях? Или полагаете, что избирателям это неважно? Как поступите с приватизацией, с коллаборантами, олигархами, пропагандистами, будете строить американский капитализм 18-го века или европейский 21-го? Президентскую республику или парламентскую? Очередной вариант русской империи с либеральными присадками или федеративное государство с сильной местной властью? Мол, возьмем власть, потом обсудим? Не думаю, что это правильно: так называемый европейский выбор — сознательный, рациональный и программный. И если договор нарушается среди своих, то что стоит обмануть чужих, то есть избирателей?

Все это не означает, что надо Яшина с компанией смешивать с навозом и кричать, как кричат Венедиктовские прихвостни, что вы ничем не отличаетесь от путинских пропагандонов, только менее популярны. Нет, я, безусловно, на стороне оппозиции, но это не значит, что ошибки этой оппозиции должны прощаться. Все-таки долг и рациональность обязаны побеждать наши расхристанные и необузданные чувства, в этом товарищ Расин прав. Иначе мы никогда не увидим демократическую Федру в кремлевском многоярусном театре.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=572F28159C955
08-05-2016 (14:53)

а Курилы оставит гнить до второго пришествия
08-05-2016 (14:53)

! Орфография и стилистика автора сохранены

У идеи премьера-министра Японии обменять Курилы на помощь России в экономическом развитии несколько очевидных подтекстов. Японский политик правильно выбрал момент: у российской экономики такие проблемы, что менять территории на развитие Дальнего Востока по-японски самое время. Более того, у оказавшегося в изоляции Путина экономическая дружба (а бывает ли другая) с одной из стран "семерки" – хороший повод показать благодарному российскому народу, что все на самом деле о'кэй, а злобной Америке и послушной Европе, что на них свет клином не сошелся.

Но вся путинская популярность зиждется именно на географическом патриотизме: приращение территорий – любимая русская забава. Даром, что ли, Крым присоединяли и Донбасс откусывали? Отдать Курилы – обломить рейтинг с возможной катастрофой в анамнезе. Хотя, если судить здраво, лучшего момента и условий, чтобы решиться на рисковый обмен, трудно себе представить. Когда еще избавляться от ненужного балласта, как не при гибельном шторме? Курилы – та же Аляска, Путину бы Москву и Московскую область (фигурально говоря) спасти от нищеты, а тут еще не только экономическая, но и политическая выгода.

Но Путин, скорее всего, Синдзо Абэ продинамит. Наобещает с три короба, щелкнет по носу уходящего Обаму, попытается получить вперед инновации, а Курилы оставит гнить до второго пришествия.

Однако у этой истории есть еще один урок. Подписывать гневные отповеди вору-агрессору все горазды. Они же стоят недорого. Но когда появляется шанс сделать политический гешефт, типа купить пиджачок с кровью, моральное осуждение с удивительной скоростью отправляется в утиль. Дружба дружбой, а Курилы врозь.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=573715F1E5B83
14-05-2016 (15:14)

не простая это работа, из советского болота тащить бегемота

Хочу возразить симпатичному и умному Аркадию Бабченко, который полагает, что комплекс совка, называемый им и многими "ватой", излечивается в рамках достаточно простой процедуры: перемещением из одного социокультурного пространства в другое. Бабченко так и пишет: "Россиянин, помещенный в нормальную среду, теряет свойства "ваты". Сомневаюсь. А точнее сказать, мой опыт свидетельствует об обратном.

Да, у работающих и по горло погруженных в американскую или европейскую (канадскую, австралийскую и далее по списку) среду появляется очень тонкий и ломкий слой своеобразной культурной смазки под названием вежливость. Но эта смазка (или лучше лак) трескается, крошится, стирается на изгибах с невиданной легкостью, и оттуда, из трещин и дыр в полный рост лезет совковое мурло, дай только повод.

Что касается тех, кто не вынужден погружаться в новое социальное пространство, а просто бултыхается в русском гетто, среди таких же, как и он, бывших совков, то тут даже попытки прикинуться другими не возникает. Может быть, в емелях на родину вместе с обычным хвастовством используются приемы культурной мимикрии: кому не охота поизображать из себя гражданина объединенной Европы или Америки. Но, по сути дела, такие незыблемые качества как максимализм, самоуверенность вместе с культурной провинциальностью – появляются легко, как дед Мороз и Снегурочка после звонка в службу по празднованию Нового года.

Каждый раз, когда я иду в русский магазин, я ощущаю знакомое мне психологическое напряжение: свидание с родиной – не хер собачий. Ничего особенного, тебе не кричат с порога: ты куды приперся, фигов партизан? Нет, тебе даже ответят, если поздороваешься. Без улыбки чаще всего, вот еще глупости какие – улыбаться бывшему соотечественнику, предателю и перебежчику. Да и вообще это не наш стиль: фальшивое радушие и гимн жизни, мы хмуры по своей природе, и перемещение в пространстве это обстоятельство не отменяет.

Колбасу взвесят и даже порежут на ломтики (что машине простаивать), но если ты тихо подошел, а она говорит по сотовому или болтает с подругой, шаркай и кашляй, как чахоточный, иначе не обернутся.

Кстати, ни у продавщицы, ни у кассирши мы паспортов не спрашиваем: из России они, из Молдавии, Украины или Белоруссии – неизвестно, но поведение без тени улыбки (или с улыбкой, напоминающей признание пионерки фашистам) наиболее распространенное (об исключениях я само собой не говорю). Конечно, у молодой девушки на чужбине могут быть особые проблемы: кавалер из Жмеринки поматросил и бросил, зарплата – как всегда мала, а владелец магазина – сволочь и жадина. Причин для плохого настроения у молодого человека предостаточно, но то, что я психологически готовлюсь, переступая порог магазина русско-советских деликатесов, это я чувствую всегда.

Но, может, это просто социальный протест: мол, не оценили меня, засунули на социальное дно для умелой эксплуатации, поэтому и не хочется радоваться жизни? Увы, нет. Русского (а здесь все русские, кто на русской мове спикает) легко узнаешь в густой толпе в Таиланде, на дороге по признакам "опасного вождения", про культуру и политику я уже не говорю.

Любимая цифра российских социологических опросов легко подтверждается на том же Брайтон Бич, где на последних праймериз примерно столько же процентов проголосовали за Трампа. И плевать, что голосовавшие сидят с самого приезда на социальном пособии и бесплатной медицине, а Трамп именно на эти льготы и покушается. Вот тебе барабан – если вспомнить старый анекдот про казнь Василь Иваныча – говорит наш соотечественник. Так как прекрасно понимает, что у него американское государство ничто уже не отнимет, а вот лишить тех же благ "понаехавших черножопых" очень даже хочется.

Конечно, у тех, кто родился в чужом краю, окончил школу и колледж, да и по-русски если говорит, то только с бабушкой и дедушкой в семейной темноте, перспективы для избавления от комплекса совка куда шире. Но это и без всяких дополнительных доказательств ясно, положи в колыбель к лорду малыша с рабочих окраин, вырастит с большой вероятностью лорд (обратное столь же возможно).

Но если в сухую, так сказать, ждать перемен, то есть переместил кента из квартиры на Удельной в квартиру в Бруклине и ждешь, когда из серой уточки с комсомольским билетом под подкладкой вырастет белый лебедь с протестантской голливудской улыбкой в 64 зуба, то проще ждать, когда Путин превратится в Алешу Карамазова и отдаст ролдугинские миллионы в пенсионный фонд Удмуртской автономной области на развод мальков.

Хотелось бы верить, что подъем с переворотом и отказом от совка – дело лишь социальной техники и перемещений в пространстве. Увы, здесь не просто надо купить билет до станции Детство по-англосаксонски, тут надо, чтобы дух советский выветрился без остатка. А это процедура посложнее колоноскопии через рот: сколько не выдавливай по капле раба, все равно капли продолжают кап-кап-капать и отдают на ветру самогоном из табуретки. Не простая это работа, из советского болота тащить бегемота.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=573996B37B701
16-05-2016 (12:48)

вернуть с полпути падающий шкаф практически невозможно
! Орфография и стилистика автора сохранены

Принятие в первом чтение закона о возможном запрете для россиян выезда за границу показательно, как этап борьбы между оголтелыми ястребами в окружении Путина и осторожными консерваторами (они превратятся в голубей при смене режима, следите за руками).

Понятно, чего хотят ястребы: репрессий, тоталитарной простоты и/или войны. Не гибридной, как в Украине, а в полный рост. Понято, почему сопротивляются осторожные консерваторы: репрессии и война – очень опасные политические приемы, сужающие пространство для маневрирования. Последнего Путин явно не хочет, поэтому гайки закручивает постепенно и, конечно, чужими руками. Но гайки все-таки закручиваются, и, следовательно, резонен вопрос: а есть ли у гаек предел, за которым может начаться непредставимое, в том числе более массовые репрессии?

Путин это хорошо понимает и пользуется гаечным ключом дозировано, а делегирует свою роль подмораживания России политическим фрикам.

Кстати сказать, это очень интересный феномен новой (старой) российской истории. Резервирование важного политического места для персонажей, вызывающих у публики ощущение безумия и клоунады.

Поиск необходимых клоунов, политических шутов начал еще Горбачев: при нем КГБ стал лепить разные националистические движения вроде "Памяти" Васильева, из которой вышли и РНЕ Баркашова, и другие. Уже тогда было понятно, какими чертами должен обладать политический клоун: он должен пугать интеллигенцию крайне правой националистической идеологией и при этом вызывать ощущение невменяемости. Будто он все это не всерьез, а так, притворяется.

Очередная попытка оказалась удачной – появился Жириновский. Проект уже ельцинской эпохи. Он стал олицетворением скоморошьей ипостаси власти. Царь-шут, псевдоюродивый. Поэтому был узнан (шутовская природа власти есть и в Иване Грозном, и в Петре I, и в Сталине, да и в Путине есть элементы политического паясничанья, а его местоблюститель, президент/премьер Медведев – просто политический дурачок) и получил всенародное признание практически сразу: клоун-черносотенец.

Почему черносотенец – понятно. Власть для создания иллюзии устойчивости нуждалась в позиции центра, а для этого необходимы полюса правого и левого радикализма. С левым полюсом власть определилась, он был зарезервирован за КПРФ. И власть правильно понимала, что в зюгановском старперском варианте эта левая идея (безусловно, фальшиво-левая, шутейный коммунизм) будет безнадежно дезавуирована.

А вот правый радикальный полюс, желанный, лакомый и для самой власти, был с самого начала рукотворный. Да, быть русскими националистами очень хотелось (тут, как приз, поддержка и энтузиазм миллионов), но было понятно, что Европа этого никогда не примет. Поэтому острием праворадикального копья назначили клоуна. От него легче откреститься и его проще сдать в утиль, если очень заиграется.

Сегодня, при Путине, на этом полюсе тесно – множество маленьких Жириновских: власть не хочет усиления одного большого и популярного политического шута и устраивает между ними конкуренцию, понижающую значение клоуна-прототипа. Яровая, Мизулина, Федоров, Милонов – эти и другие лидеры гибридного нацизма представляют собой разные варианты праворадикального безумия, позволяющего власти быть не прямым участником правого поворота, а как бы зрителем. Мол, сам народ сошел с ума и хочет придурков в виде вождей. Что можно поделать: народ их выбирает, они соревнуются между собой, кто из них больший имперец и подлец, но ведь это они, а не мы. Демократия клоунов, так сказать. Многополярный мир.

Понятно, что Кремль манипулирует этими петрушками, дергает за ниточки и заставляет плясать те танцы, которые сами и придумывает. Повторим, что все клоуны – депутаты, то есть "народные избранники". В правительстве такой позиции резонно не предусмотрено. Правительство только исполняет, а вот законотворчество – думская забава. Попутная, факультативная задача – дискредитация демократии и парламентаризма, но именно попутная. Основная цель – постепенное опускание России в кипящий котел русского национализма с имперской косточкой для наваристости. И депутаты-шуты со своей ролью справляются.

В принципе для осознания того момента, когда гайки закручены до предела и скоро начнется сеанс для взрослых, карты уже открыты. Если закон, отдающий безумием, как вонючая тряпка под раковиной, предложит не клоун, а осторожный респектабельный консерватор, значит, запахло жаренным.

Сегодня осторожные консерваторы, понимающие, чем грозит усиление и расширение репрессий, противостоят скатыванию России в жесткий национализм в своих интересах. При потере управляемости они будут уже не нужны. Путин же пытается рулить двумя прямо противоположными процессами: закручиванием гаек с неизбежной перспективой репрессий и сдерживанием этого движения из-за страха потери управляемости. Если переводить эту ситуацию в физическую плоскость, то действие инерции однозначно: вернуть с полпути падающий шкаф практически невозможно.

Так что следим за клоунами: их реприза – угроза и предупреждение. Когда полк Симеонов Бекбулатовичей будет объявлен официально шутейным и уйдет в запас, настанет грозная пора. Опала Жириновского и детей лейтенанта Шмидта – команда "приготовиться" к приказу, строчки которого убивают: нахлынут горлом и убьют.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=573C31A6F32F4
18-05-2016 (12:14)

Михаил Берг: Кремль дергает за ниточки и ждет известных ему реакций

Есть вещи, которые мы видим и не видим. То есть смотрим, но глаз не вычисляет границ. Как тело за занавеской: вроде кто-то стоит, а может, так складки легли.

Однако только тело начинает шевелиться, как все встает на место: вот руки, колени, голова — из ничего рождается фигура.

Этот феномен происходит каждый год, являясь попутным следствием музыкального конкурса Евровидения, но мы не о музыке, мы об одном аспекте зрительского голосования. Напомним, что Россия и ее представитель получили наивысшие 12-10 балов от зрителей из Польши, Венгрии, Чехии, Армении, Азербайджана, Белоруссии, Болгарии, Хорватии, Грузии, Латвии, Литвы, Молдовы. Мы пропустили затесавшихся в славянское братство Финляндию, Италию, Францию и Сан-Марино, но куда только судьба не заносит русского человека.

Все это повторяется из года в год с очень небольшими вариациями. Страны, в которых весомо присутствие русских, голосуют предсказуемо. Их право, никаких претензий. У нас другая тема, на самом деле очевидная.

Как получилось, что значительная часть населения других и не всегда сопредельных стран является русской? Идея заселения (инфильтрации) новых имперских приобретений населением метрополии — не русское ноу-хау, так поступали все империи, чтобы приблизить, сделать более управляемым новое территориально-политическое приобретение.

Хотя у русской имперской политики, по крайней мере, начиная со Сталина, перекроившего вновь прибывшие республики по специфическим лекалам, есть один повторяющийся прием. Отрезать кусок от соседа, предварительно заселив его русскими или нетитульной нацией для этого региона, и отдать извечному политическому оппоненту. Или просто правильно направить миграционные потоки.

Так троянским конем для Грузии стали Абхазия и Южная Осетия, для Молдовы — почти полностью русифицированное Приднестровье и Гагаузия, для Украины — Донбасс, пограничная русскоязычная Нарва для Эстонии, Нахичевань и Карабах между Арменией и Азербайджаном, Северо-Казахстанская область для Казахстана так далее. Не было, кажется, ни одной республики, в которую бы не всунули этнически чужеродное образование с планами на перспективу.

О перспективе — в структурном, конечно, виде — дает представление рассказ Чехова "Каштанка". В рассказе дрессированную собаку заставляют проглотить кусочек мяса на веревочке, а потом в нужный момент выдергивают этот уже начавший перевариваться лакомый кусочек из нутра собаки.

Конечно, жестокий дрессировщик был далеко не такой имперский стратег как Сталин, профит дрессировщика — восторг зрителя и доказательство его превосходства. Сталин куда более хитрый и лукавый политический портной: он так нарезал советские республики, чтобы иметь возможность управлять ими в случае оранжевой революции.

Оранжевой революцией, конечно, в фигуральном смысле, а вот революцией за независимость и отделение от России — это точно. Все было приготовлено на всякий случай, если идея права нации на самоопределение (это замыслил еще Ленин) вскружит головы граждан на присоединенной территории, и тогда станет актуальным аргумент — пожалуйста, уходите, но Пыталовский район, Приднестровье и так далее, будьте добры, оставьте.

Это, я бы сказал, и был настоящий чекистский крюк, на котором ловкий стратег русской империи Сталин подвешивал вновь приобретенные территории. Плюс, конечно, инфильтрация русскими. Вот пример по Прибалтике. Там численность и доля русских росла опережающими темпами после оккупации и тем более после войны. По данным переписи 1989 года (накануне развала СССР), русские составляли 9,4% населения в Литве, 30% в Эстонии, 34,0% в Латвии, будучи, понятное дело, крупнейшим национальным меньшинством во всех трёх республиках. Этим кусочком на веревочке очень удобно было управлять. В некотором смысле Сталин передал своим преемникам полную жменю этих веревочек, на конце которых корчилась целая свора Каштанок. Другое дело, что это был уже не отдельный кусочек мяса, а нечто, представлявшее часть организма, и, дергая за веревочку, дрессировщик грозил вырвать часть пищевода вместе с тонким кишечником.

В этом плане передача Крыма Украине в 1954 году Хрущевым была отчетливым продолжением имперской политики Сталина. Мало было инфильтрованного русскими Донбасса, русская империя заставила проглотить ничего не подозревающую Украину еще один инфильтрат, чтобы управление было надежней.

В этом смысле поведение Путина полностью находится в имперской логике его предшественников: они просто закладывали мины в тела союзных республик, а он дергает за веревочку и взрывает.

Понятно, что русский инфильтрат в соседних республиках — это для Путина расходный материал. Путин не случайно устами своих пропагандистов кричит о пятой колонне. И указывает на свою собственную интеллигенцию, единственная вина которой в том, что она видит насквозь его имперские приемы, а ему бы хотелось остаться телом за занавеской. Манипулятором, действия которого остаются невидимыми. Нацпредатели, умники и иностранные агенты выдают его поведение жестокого дрессировщика Каштанки, и он их за это ненавидит.

Не позавидуешь и приманке на веревочке. Русский инфильтрат в братских республиках — в основном обыкновенные люди (хотя путинских агентов там много как никогда). Люди борются за свои права, отстаивают право на родной язык и бенефиты меньшинства. И далеко не всегда понимают, что играют роль кошелька, подброшенного Жегловым Кирпичу. Путин кричит: держи вора и усмехается — он-то прекрасно знает, кто вор, кто пятая колонна и кто нацпредатели.

Он вместе со своими предшественниками — создателями русской империи советского образца — заранее распределили все роли, а теперь Кремль дергает за ниточки и ждет известных ему реакций. Заставлять играть чужую роль, не догадываясь об этом, — и есть высший пилотаж в манипуляции.

Попутно ответим на часто возникающий вопрос о реставрации путинской элитой советской эпохи. Вопрос, увы, поставлен неверно. Путин не возвращается в советскую эпоху, Путин — есть часть имперской политики советского периода и не скрывает этого. Этот тот случай, когда социально-экономические обстоятельства являются второстепенными, факультативными. Механика русского империализма одна и при феодализме, и при социализме, и при капитализме. Экономические приемы и интересы разные, имперская политика однородна. Или однАродна? Вот и держи вора.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=5741CC72CEC9A
22-05-2016 (18:30)

Ведь предупреждал Генри Торо Путина - все закончится революцией

! Орфография и стилистика автора сохранены

Рифма - способ сравнить настоящее с прошлым. Или с чужим. Попал я вчера на озеро Уолден - и тут же увидел карельский перешеек, отчасти озеро "Красавица", отчасти соседнее с ним озеро "Чертово". Чуть ниже горки вдоль берега, чище вода, нет гогота и пьющих компаний (не пьют здесь на природе - штраф будет запредельным), да и курящей увидел только жену рыболова, хотя обошел с женой все озеро по периметру. Но Карелия, в прибранном финском варианте, а так будто и не уезжал, даже поезд промелькнул и прогудел, прикидываясь пригородной электричкой в Комарово.

Но говорю я об этом не для того, чтобы сказать, что штат Массачусетс похож на Ленинградскую область, и зарифмовать их, а чтобы поведать об одном мемориальном месте на берегу озера. Прямо у автомобильной стоянки стоит скромная, да что там скромная, убогая хижина (рифма "чухонец", ну, так лови ее скорей), в которой кровать, камин, два стула и конторка. Хижина - новодел, и стоит не на историческом месте, а поближе к публике. Но хозяин исторической хижины, пожалуй, один из самых интересных американских мыслителей, повлиявший на Толстого, Ганди и Лютера Кинга. Вам он хорошо известен, но я поиграю в загадки.

Узнавайте. ”Как же надлежит человеку в наше время относиться к нашему правительству? Я отвечу, что он не может связать себя с ним, не навлекая на себя позора. Я ни на миг не согласен признать своим правительством политическую организацию, которая является правительством раба".

Думаете, Пионтковский сурово судит Путина, или Каспаров пригвоздил к позорному столбу его коррупционный режим? Нет, это выпускник Гарварда образца 1837 (Пушкину еще раз наше "Здрасьте") Генри Торо. И пишет он, протестуя против войны Америки против Мексики, а до этого протеста, как последователь Руссо, прожил два года на берегу озера Уолден в собственноручно построенной хижине.

Но нам он интересен своей более, чем актуальной позицией. Отчасти повторяя идеи Локка, но на американский лад, он говорит о праве человека и общества оказывать сопротивление правительству, если оно становится тираническим. И говорит не о сопротивлении на словах и в ассонансных рифмах, а на деле, с оружием в руках: "Все признают право на революцию, то есть право не присягать и оказывать сопротивление правительству, когда его тирания или его неспособность становятся нестерпимы. Однако почти все говорят, что сейчас дело обстоит не так". Сегодня рано, завтра поздно. Но неспособность нестерпима давно.

Сам Торо был последователен в своих убеждениях. Он был бунтовщиком пострашнее Пугачева, но опять же по-американски. Когда его недовольство правительством дошло до предела, он сделал то, что в Америке хуже революции, он отказался платить налоги. И сел за это в тюрьму.

А вот как злободневно звучат его слова, будто он смотрит на Россию, захватившую Крым и Донбасс, и тщетно пытается призвать к совести россиян-ватников: "Известное трение есть в каждой машине... Но когда у трения появляется своя машина, а угнетение и грабеж делаются организованными, я говорю: не надо нам такой машины. Другими словами, когда шестая часть населения страны, провозгласившей себя прибежищем свободы, является рабами, а всю страну наводняют чужеземные войска и вводят там военные законы, я считаю, что для честных людей настало время восстать и совершить революцию. Это тем более неотложный долг, что захваченная страна — не наша, а армия захватчиков — наша".+

Страна не наша, а армия - наша. Вот так поедешь в погожий денек на озеро близ городка Конкорд (родного города Торо), а попадешь в Россию, кайфующую от захватнических войн. И ведь предупреждал Торо Путина: все закончится революцией, не верит себе на голову. Что делать, чай, не Лев Толстой.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=5753EB6956B24
05-06-2016 (12:23)
Корысти в имперском патриотизме ни на грош, голый понт, за который сам еще платишь

! Орфография и стилистика автора сохранены

Хотя хулиган слово английское, в русской культуре оно обрело второе дыхание. Как многое, впрочем. Не важно, кто прародитель термина - ирландец Хули, Патрик Хулиген, бушибузуки или апаши, мы с детства знаем, что это ребята из соседнего квартала, у которых окурок Примы на губе и один вечный вопрос: закурить не найдется?

Формально хулиганство - это преступление без навара. Или навар такой ничтожный, типа чужой человек, а приятно. И если рассматривать это расширительно, то можно сказать, что русская жизнь - сплошное хулиганство. Ведь хулиганство - это преступление ради понта. А ради понта - это практически все. Крым - понт, нашинские самолеты на одном крыле над авианосцем, министр Лавров в собственном соку, хоккей и футбол на траве, пацан из 33-й квартиры, нас*авший у Лидки в лифте и написавший хабариком все менты лохи, Шумахер на ладе-приоре, стартующий от светофора как в последний раз - все понты бить-колотить. Хозяева жизни.

Легче поискать, в чем нет понтов. Диктатура пролетариата - понты, моральный кодекс - х*ли, наши дети, живущие при коммунизме - еще как. Первая мировая - понты соленые, финская кампания и пакт Молотова-Риббентропа, ограниченный контингент в Афганистане, концерт в Пальмире и запрет Боржоми, шпроты и кишечная палочка Пентагона в лекарствах от СПИДа. Понт Таврический.

Конечно, можно и здесь нацедить интерес, вместо Боржоми - вода Славянская из соседней лужи с пузыриками, у финнов можно сыр Виола слямзить, в Казахстан можно немцев переселить, плацебо - это вообще русская настольная игра под названием фармакология.

Но если по-честному, то корысти в имперском патриотизме ни на грош, голый понт, за который сам еще платишь чистоганом и не малые пенни. А что такое русский человек без понта, патриотизма и духовности - это пиндос какой-то, с калькулятором вместо души-гармони: в лифтах не с*ать, потому что убирать придется, в городе не обгонять, потому как штраф, у людей шапки в переполненном автобусе не тибрить, так как Янукович - кончил плохо.

Если не нарушать закон ради злорадства и самоутверждения в зеркале, то России просто как бы нет: одни немцы румяные в фартуках, куда взгляд не кинь - всюду клин. Если вычесть из отечественной жизни понты и хулиганство, то останется вдовец Штольц, плачущий на рыхлой могиле Обломова. Крым - хохлам, Курилы - японцам, Карелию - финнам, посередине полуразвалившегося деревянного Кремля - Путин, переодетый в старуху Изергиль, а перед ней - разбитое корыто с надписью по левому борту "Аврора".

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org/material.php?id=57666F4840C3F
19-06-2016 (13:15)
Путин мстит своему страху, чтобы тот не овладел им

Путина тоже расстраивают целующиеся мужчины, поэтому он периодически посылает им мстителей. Даже если они не знают, какого цвета Кремль и где Геленджик, они – его персонификация. Даже если они просто делают карьеру на мракобесии, как им кажется. Как это кажется хитроумным и весьма условным Милоновым, Яровым и Мизулиным. Они – посланцы Путина целующимся мужчинам и своей духовной силой должны бы горемык исцелить. Но раз они не исцелили, то другие просто пойдут дальше.

Когда Путин первый раз увидел целующихся мужчин, можно себе представить: это был конец 80-х, дрезденский Дом немецко-советской дружбы был перевалочным пунктом немецкой и французской порнухи. И вот тогда Путин первый раз увидел, как соединяются в экзотическом грехе лепестки губ двух бородатых мужиков.

Стресс был так велик, что сверкающий образ Запада вмиг потускнел в его глазах. И он с тех пор стал под разными соусами требовать неустойки от Запада. Мы думали, вы – кладезь разума и духовные закрома силы, а вам главное в задницу пилиться – мне стыдно за вас.

По этой причине Путин и популярен в определенных кругах Запада и Востока, Европы и Азии, Старого Света и Нового. Где не любят целующих мужчин. И готовы их убивать почем зря.

Если посмотреть на историю терроризма, то нельзя не заметить, что в новое время начинался терроризм как левый, а сегодня стал преимущественно правым. Народовольцы и эсеры, троцкисты и маоисты, "Фракция Красной Армии" и "Красные бригады" убивали во имя идеи социальной справедливости. Чтобы изменить социум, повлиять на него в правильную, по их мнению, сторону.

Сегодняшний терроризм – правый, национальный, религиозный, конфессиональный. Условно говоря, убивают целующихся мужчин. Так как хотят не улучшить социум, а "избавить мир от греха". Существуют теоретики, которые полагают, что землетрясения и катастрофы вызваны длиной женской юбки или скабрезными, на их взгляд, изображениям. Содомом и Гоморрой.

В некотором смысле все террористы, убивающие нечестивцев, и есть маленькие Путины. Они уверены, что чужое поведение: картинки, высмеивающие их идолов, или сексуальная свобода – не частное дело, а как бы гиря на весах мира. Поцеловались губы с драгунскими усами – и мир начинает рушиться на глазах. Убил пару десятков геев, мир немного очистился и его перспективы стали лучезарнее.

Понятно, что других и незнакомых убивают от страха. Прежде всего, страха оказаться на месте убитых. То есть не выдержать и стать геем, одеть юбку, чтобы видны были кружевные трусы, проявить толерантность, которая есть ни что иное, как нарушение равновесия, чреватое божьей карой.

В некотором смысле все убийцы геев, бездуховных, неверных – латентные геи. Брейвик ли ты, Омар Матин из Орегона, "Милонов из Питера" – ты убиваешь то, чем боишься стать. Грозишь своей тени.

Путин в свое время испугался не только бездуховного Запада, он испугался своего очарования им. Он мстит своему страху, чтобы тот не овладел им. И будет мстить вечно, потому что страх – давно его вторая натура. Он мстит и смотрится на себя в зеркало: будто выставляет посты в фейсбуке, перезаряжая винтовку.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=577B7E7F50B0A
05-07-2016 (12:34)

Шендерович vs optimistic channel

! Орфография и стилистика автора сохранены

С комментарием Яковенко к недружественному приему Шендеровича на "Дожде" я, в общем, согласен. Но хотел бы кое-что уточнить.

Противопоставление факта и комментария справедливо. Но почему это противопоставление не может быть осознанно? Факт и комментарий не просто два журналистских жанра, но и два конкурирующих жанра. Репортеру свойственно отстаивать свой приоритет: если мы не добудем информацию, что вы будете комментировать? Это спор курицы и яйца — он древнее неприязни журналистов, прежде всего репортеров, к публицисту. Новое только у нас, у вас одни лирические отступления. Да и еще малооригинальные.

Эта позиция, которая имеет право на существование. В такой конкуренции может быть привкус конформизма, но его может и не быть. Или конформизм может присутствовать с обеих сторон.

Еще один довод, имеющий отношение к противостоянию разных поколений, отмеченному Яковенко. К конфликту отцов, знающих другие времена, и детей, не знающих их. Я бы, однако, не связывал жестко полюс поколения и уровень профессионализма. Конечно, путинская эпоха целенаправленно уничтожала такие параметры журналистской работы, как демонстрация независимости и неангажированности. Подобная демонстрация была объявлена оппозиционной и быстро оказалась немодной.

Но если отвлечься (если это возможно) от общественных и социальных обстоятельств, определяющих тренды в журналистике, то нападение более молодых и менее известных на заслуженных и знаменитых — один из патентованных приемов по приобретению популярности. За счет разоблачения звезд. Разоблачаешь звезду и получаешь толику ее света. Рабочий прием.

В нашем случае он не сработал. Почему? Потому что Шендерович, как он правильно заметил, звезда другого времени. А сейчас культовый, известный, звезда, но в узких кругах. Поэтому погреться в лучах его славы проблематично. Не всегда возможно позаимствовать чужую популярность приемами разоблачения.

Но более значимо другое обстоятельство. Шендерович сегодня гоним, а разоблачать гонимого — это совсем дурной тон. И другие от этого последствия: вместо прибыли — один стыд. Вы устарели, ваш язык старомоден, вы плохо работаете, ваше время ушло: все бы это работало, если бы перед молодыми журналистами был Шендерович образца 2001 года. Шендеровича образца 2016-го обокрасть трудно, его уже ограбила власть, и рвать лохмотья с нищего — позорная работа.

Так что молодые журналисты ошиблись, и эти ошибки сохранятся, если не в общественной, так в профессиональной памяти, как недостойное и порицаемое поведение. У репутации, как на корпусе машины после столкновения, — тоже появляются вмятины и разрывы. Но репутация — живой корпус, в гараже вмятины не отрихтуешь.

Еще одна деталь. По тому, какой дружной сворой набросились журналисты "Дождя" на приглашенного гостя, можно предположить, что они выполняли распоряжение или пожелание начальства. Или хотели заслужить его, начальства, благосклонность. Весьма вероятно. Причина, по крайней мере, понятна: "Дождь" критикует власть, что власти не нравится, руководство канала хотело бы уравновесить критику. Мол, мы объективны и профессиональны: сегодня критикуем Путина, завтра Шендеровича. Эффект Венедиктова. Мнимая объективность.

Оттоптаться на Шендеровиче показалось хорошей идеей. Но не учли, что Шендерович сегодня в опале, а топтать опального плохо всегда.

И, конечно, непрофессионально: правильно подбирать журналистов с разными мнениями. Когда команда состоит из одних ниспровергателей, это дурно для репутации, не только журналистов, но и редакторов и владельцев, что в случае "Дождя" одно и то же.

Мы же не будем унижать владельцев/редакторов "Дождя" подозрением в идеализме? Они — что не обязательно плохо — хотят денег и славы, и выбрали вакантную нишу оппозиционной журналистики в том числе и потому, что другие ниши были заняты. Какие у владельцев/редакторов убеждения, по большому счету и не важно. Они играют на этом поле, и общественная польза состоит в том, что наши интересы — зрителей/получателей информации и владельцев/редакторов "Дождя", надеющихся пересидеть Путина на стезе осторожного оппонирования режиму и демонстрации неангажированности — временно совпадают.

В некотором смысле "Дождь" сегодня играет примерно ту же роль, что НТВ в середине 90-х. Конечно, и различий полно. Разные эпохи. Разные люди, разные критерии профессионализма. Но роли похожи — демонстрация независимости и попытки завоевать зрителя и рекламу на почве оппонирования большинству и силе.

В этом смысле противостояние звезды НТВ и молодых журналистов "Дождя" было бы возможно, но не получилось из-за отчетливой ангажированности, продемонстрированной последними.

Но это не означает, что оппонировать гонимому либеральному публицисту в принципе невозможно. Возможно, тем более что раздражение, вызываемое Шендеровичем у репортеров, вполне представимо. Они действительно говорят на разных языках, и здесь объяснять все профессионализмом/непрофессионализмом, конформизмом/нонконформизмом вряд ли возможно.

Говоря о Шендеровиче (причем лучше об обобщенном Шендеровиче, опальном либеральном публицисте, как ты, да я, да мы с тобой), можно отметить те стороны его позиции, которые открыты для критики. Шендерович — экспрессивный бонмотист и смелый человек, выполняющий важную общественную роль обличителя режима. В ситуации перехода от авторитаризма к авторитаризму/тоталитаризму ценность такой роли увеличивается. Но и риск тоже. Риск не столько оказаться в путинских застенках — это вряд ли, хотя скорость перехода от авторитаризма в тоталитаризму в нашем случае неизвестна. Я говорю о риске выхода в тираж, риске автоматизма и повторения и, следовательно, девальвации отстаиваемой позиции.

Сама по себе позиция, самая что ни на есть смелая и опасная, не есть доказательство ее верности и непогрешимости. Все мы находимся на весах, где с одной стороны идеалы, а с другой — интересы. Вспомним, почему Шендерович — уже не обобщенный, а конкретный — оказался в оппозиции. Разогнали НТВ, закрыли Куклы, уничтожили массовую популярность — это все помогло найти себя в среде критиков режима. Если бы НТВ не разогнали, то неизвестно, как бы все сложилось. Рисковать устойчивым положением труднее, чем рухнувшими амбициями. Примеры известны.

Я бы сказал, что Шендеровичу повезло: быть гонимым при авторитаризме/тоталитаризме — правильный выбор. Конечно, денег Киселева/Соловьева не заработаешь, но и жизнь не окажется уничтоженной, когда Путин пойдет на покой. Цена слуг режима будет обнулена с космической скоростью, и лучше после этого Википедию не читать. В случае опалы репутация, напротив, работает на будущее: так что с тиранами дружить себе дороже.

Но это не означает, что у претензий журналистов/конформистов нет никаких оснований. И по поводу языка, и по поводу автоматизма, и по поводу аргументации, используемой критиком власти. Если бы перед нами стояла задача кратко определить позицию Шендеровича (опять обобщенного, так уместнее), то мы бы свели ее к оппозиции: Путин/институты. Понятно, что Шендерович (и конкретный, и обобщенный) — остроумный человек. У него частенько проскальзывают оригинальные сравнения, вполне самоценные. Но позиция от этого существенным образом не меняется: Путин уничтожил зарождавшиеся институты гражданского общества, и, дабы исправить нанесенный им ущерб, Путина надо гнать взашей, а институты реанимировать. И институты все нам вернут.

В несколько шаржированной форме это можно увидеть так, будто Путин накинул коварное лассо на горячего необъезженного мустанга — затем скрутил его, стреножил и заставил ходить под седлом. Тогда как на самом деле вместо мустанга был старый слепой пони, бегающий в загоне по кругу, и Путин только сел в пустое потертое седло и поехал по известному нам маршруту. Перестройку в этом смысле можно сравнить с повреждением загона, что дало возможность слепому пони сдуру рвануть в дыру, но тут же опомниться и вернуться обратно.

Достижения Путина не так и ошеломляющи: вскочить в никем не занятое — с имперской отделкой — седло слепого пони, бегающего по кругу, — не велик подвиг. В этом плане возвращение институтов — дыр в загоне, декорированном под демократию — не обязательно превратит старого слепого пони в горячего молодого мустанга. И заставит его вместо бега по кругу наслаждаться простором свободных прерий. Возможно, но маловероятно.

Это не означает, что пытаться помочь старому слепому пони — неблагородная задача. Мучить животное, гоняя его какой уже век по кругу, бесчеловечно. Надо делать дыры в загоне, надо гнать к чертям жестокого дрессировщика, ерзающего в седле на потертой спине. Надо снимать, если оно не приросло, потертое седло.

В конце концов, социальная жизнь — это и есть дрессировка и передача этих навыков по наследству. У нас в наследстве — бег по кругу. Но пони надо помогать. Это я не к тому, что институты не нужны и Путин не негодяй. Нужны и негодяй. И нападать на непримиримого критика Путина и его методов дрессировки — хамство молодой шпаны. Но пони, мой бедный пони.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57864A56175F5
13-07-2016 (17:13)

запрос на насилие в российском обществе шире сексуального

Флешмоб о сексуальном насилии и красноречивые реакции на него: от – в разной степени – искреннего сочувствия до хрестоматийного "сами бабы виноваты, неча хвостом вертеть" – симптоматичны. Считать жертву саму виновной в насилии – стародавняя традиция. Достаточно перечесть трактат позднего средневековья "Молот ведьм", в котором женщина всегда виновна в случившемся с нею, чтобы осознать степень архаизации российского общества.

Но в симптоматике сексуального насилия, как приема самоутверждения, два течения – внешнее и внутреннее. Внешнее – традиция патриархальности, и здесь Россия может отличаться не столько количественно (хотя и количественно), сколько стадиально. Патриархальность, свойственная большинству культур, религий и конфессий, преодолена в какой-то мере – точнее, преодолевается – в странах, называемых цивилизованными, с помощью феминизма, борьбы за социальные и сексуальные права меньшинств, в борьбе с гомофобией. Но страх перед возможным доминированием женщины (или травматическое воспоминание о нем в виде дискурса матриархата) заставляет адептов всех религий и культур требовать, чтобы женщина была красива, сексуальна, привлекательна, обладала внешностью, особым нарядом, повышающими мужественность потребителя этих качеств.

И, конечно, женщина обязана быть скромной: то есть знать (и принимать) о своем/свое подчиненном положении. При этом женщина изначально лишена многих прав, прежде всего, сакральных: женщина-священник невозможна не только в православии, но и в католицизме. Женщина отдельно молится не только в исламе, но и в иудаизме, женщина объявляется нечистой и неполноценной во многих религиозных текстах.

В принципе совокупность этих взглядов называется традиционализмом, и хотя в современных европейских и американской культурах традиционализм критикуется, а феминизм больше века теснит сторонников традиционности, традиционализм все равно существует и будет существовать, не взирая на потуги политкорректности. Отдавать свою власть патриархат не хочет и уступает по капле, в следующий момент пытаясь наверстать упущенное: запретить аборты, отменить саму политкорректность, апеллировать к естественному половому разделению, которое есть всего лишь другая форма традиционализма.

Если очень упрощать, то сутью борьбы феминизма является право женщины не быть красивой. То есть говорится о равенстве прав и возможностей, о праве не быть сексуальным объектом, но на самом деле феминизм может быть редуцирован к праву женщины не быть тем, кого мужчины считают красивой и желанной. И понятно почему: красота – синоним/механизм эрекции. Поэтому мужское сообщество, мужская культура требует от женщины красоты, ибо того же требует закон сохранения сексуальной (и любой другой) энергии. Чем красивее женщина, тем меньше усилий требуется от мужчины, чтобы он ощутил себя мужчиной, то есть продолжателем рода.

И хотя это требование кажется чисто физиологическим, на самом деле без культуры, которая придает физиологии респектабельность, романтичность, порядочность, естественность, красота бы не ушла далеко от эректильной функции. Культура, если видит в этом цель, способна сделать процесс признания красоты более длительным, куртуазным, максимально далеким от запаха физиологии. Но без культурного прикрытия сексуальное доминирование было бы невозможно.

Теперь о внутреннем источнике сексуального насилия. Характерно, что именно реабилитированная сексуальность, доступность и легальность эротики стали единственной формой свободы, по-настоящему радостно воспринятой и усвоенной российским обществом после перестройки. И причина, в общем, понятна – освобожденная сексуальность стала дополнительным подтверждением права на патриархальное доминирование и насилие.

В российской культуре – в том числе в вербальных практиках: секс – это форма подчеркнутого привилегированного положения. Место на командной вышке. Произвести сексуальный акт – синонимично унижению оппонента. Раздеть женщину в клипе, рекламе, фильме – подтвердить ее подчиненное состояние.

Как и многое другое, заимствованное на Западе, сексуальная революция обрела в русской культуре собственную контаминацию: не ослабление традиционной культуры, а ее усиление. Не освобождение от гнета патриархальности, а усиление этой патриархальности. Не уменьшение привлекательности насилия, а увеличение доступности и оправданности этого насилия в обществе.

Понятно, что запрос на насилие в российском обществе шире сексуального. Характерно, что именно увеличением насилия общество ответило на предоставление ему свободы еще при Горбачеве. Бандитский капитализм – один из видов легализации этого насилия.

Свобода была предоставлена в самой общей форме, но наиболее востребованными оказались насилие и сексуальность. Причина актуализации насилия состояла в нескольких связанных мотивах: насилие было спрессовано, накоплено, законсервировано, помещено в фундамент советской эпохой, превратившей сдерживаемое и подвергнутое цензуре насилие в сжатую пружину.

Это было главное наследство советского времени, не только не растраченное, но и умноженное сначала ельцинской, а потом путинской эпохой. Экономические и политические разочарования – это все очередные источники бытового насилия.

В иерархическом обществе насилие сверху всегда передает эстафету вниз по иерархии, и на любом уровне, чтобы избавится от травмы изнасилованного, надо изнасиловать нижестоящего.

Это – принцип дедовщины, когда подвергнутый унижениям в свою очередь подвергает унижениям новичка или салагу. Здесь важный исток увеличения бытового насилия и сексуального. Ненависть к мигрантам – не только ксенофобия и страх растворения среди чужих – но и возможность канализировать полученный импульс агрессии через более слабых. Гомофобия – самоутверждение за счет тех, кого меньше и кто слабее. Всеохватность сексуального насилия объясняется тем, что в патриархальном обществе женщины – как бы вечно младшие по званию. И поэтому очень часто оказываются патентованным объектом для насилия.

Пара оговорок. В реальности, которая может иметь не патриархальный, а гибридный или европейский вариант, женщина может быть амбициозным начальником, главой семьи, сварливым и вечно недовольным тираном в юбке. Но символически она все равно баба, которая последняя спица в колесе: длинный волос – короткий ум. Чем менее мужчина самореализуется социально и психологически, тем подчас привлекательнее для него сексуальное насилие. Поэтому муж-подкаблучник, инфантильный мужчина может быть женоненавистником или сторонником Домостроя, сексистом или яростным и принципиальным борцом с феминизмом. От привилегированного положения конкретной женщины не меняется символический план, который и создает фон для сексуального насилия.

И здесь перспектива не сулит никаких улучшений. Даже если транслирующий насилие путинский режим будет заменен чем-то другим, положение женщины в обществе вряд ли быстро изменится. Патриархальная культура слишком укоренена, а культурные изменения – стереотипы, традиции, приемы доминирования – куда более консервативны и инертны, чем политические декларации.

Характерно, что и женщины очень часто не готовы расстаться с привычной сексуальной ролью. Женщины не менее часто отвергают идеи феминизма, отстаивающего ценность женщины вне сексуальной сферы. Женщины привыкли к этой роли, воспринимают ее, как естественную, и не готовы от нее отказаться. Упреки, что российские женщины, по сравнению с европейскими, очень часто выглядят как проститутки, то есть акцентируют свою сексуальность, не смущаясь вульгарности, не достигают цели.

И здесь дело далеко не только в демографическом перекосе, увеличивающем сексуальную конкуренцию. Женщины еще и социально не защищены, а педалируемая сексуальность позволяет хоть как-то уравнять шансы. Поэтому борьба женщин так называемых цивилизованных стран против обязанности быть красивой и сексуальной не находят поддержки среди российских женщин, что, безусловно, усиливает их неравенство и увеличивает опасность стать жертвой насилия.

Понятно, что эта позиция – попытка выплыть в штормящем море на утлом архаическом челне. Самый известный русский поэт, говоря о море, заметил, что современный человек – тиран, предатель или узник. Это достаточно общая характеристика не только социальной дифференциации патриархального, иерархического общества, но и его сексуального пространства.

Тиран – это власть, использующая насилие, чтобы укрепить и удержать свои позиции. Маленькие тираны (тираны в матрешке) – мужчины, транслирующие и освобождающиеся от насилия, причиняя его другим, прежде всего, женщинам. Женщины – узники, нередко добровольные. Ну а предатели… Предатели мы все вместе, потому что предаем свои интересы во имя сохранения традиционных ценностей архаического общества.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5794A373EE886
те, кто это знает, с недоумением смотрят на тех, кто не знает

! Орфография и стилистика автора сохранены

Одно из объяснений происходящего: Путин это не со зла, так сказать, Путину, как и многим, просто охота вернуться в детство. В его - нашем - детстве, отрочестве, юности было сочетание двух полюсов: благодать детства (потому что детство и его розовые очки выдаются в одном экземпляре) и суровая действительность вокруг. Настолько суровая, что и с детством было не все в порядке, оно было агрессивно и опасно, как и все остальное. Как, впрочем, любой рост. Но сама радость роста многое перевешивала, даже то, что вокруг и пикнуть никто не мог.

Вы думаете, что я хочу сказать, что Путин хочет купить до детства обратный билет, а в качестве билетера используют Яровую с Мизулиной? Не совсем. То детство, которое пытается возвертать взад Путин, не совок, а говоря на другом языке - карго-совок. И, соответственно, возвращается он в карго-детство.

То есть сам совок не вернуть, как и прыщавое отрочество, это даже Путин понимает. И он этого и не хочет, иначе, зачем ему запасной Ролдугин, стоящий на часах с виолончелью. Ему ни равенства, ни братства не надо (разве что имперский вариант про Старшего брата с его близнецом Большим братом). Ему нужен только совок из соломы. Чтобы на всякий пожарный под подушкой у вечного часового Ролдугина лежало сорок ярдов, но начальство на Мавзолее так же боялись и уважали, как в добрые детские - сталинские - времена.

Казалось бы, какая половая разница между детством и карго-детством, совком и карго-совком? Тем более что и первое, и второе накрылось медным тазом, а если не накрылось, то накроется. Мы же чувствуем, что страна давно пошла вразнос: просто пока стучат игрушечные втулки и ступицы.

Но в том-то и дело, что соломенный карго-совок может быть куда живучей, чем совок при Брежневе-Черненко. Тот совок все делал по-настоящему, вкладывался со всей дури: Афган так Афган, Чехословакия в 68 и Польша в 1981 - мочить так мочить. И не рыпайся мне тут. Помните, как пел Галич: "Если начал делать, так уж делай, чтоб не встал". Про футбол, кстати. Путину в полный рост не надо. Путину то же самое, но как бы понарошку, детство, но карго.

То есть ему надо, чтобы народ и партия были едины, но при этом, чтобы вместо социализма был капитализм. А так не бывает: понарошку страшно не бывает.

Чтобы ни делал карго-Сталин, разница в том, что он знает, что он - карго, и воссоздаваемый им совок - карго. Да и народ, которому лепят горбатого, не принимает все за чистую монету, хотя и ждет, когда из соломенного совка выскочит страшила-СССР, и вода из автомата с газ-водой будет литься за копейку и за три - с сиропом.

Сироп - это и есть карго-детство, в которое хочет вернуться карго-Сталин. Но сталинское детство, как маца из христианских младенцев, замешано на крови. Если кровь не настоящая, а придуманная среди прочих Флоренским и Розановым, то замеса не получится. До первого крутого поворота, который может - завтра, может - через три года, но карго-совок обречен.

И те, кто это знает, с недоумением смотрят на тех, кто не знает. С недоумением, печалью и злостью, как взрослые на взрослых, изображающих детей.

Теперь: зачем Путин и его тимуровская команда решила создавать карго-совок. Мы не знаем - когда, возможно, в детстве, возможно, в политическом детстве, но в этом промежутке между детством Никиты и детством Темы сам Путин так испугался, что решил выдавить страх, причиняя его. Старая и апробированная история.

Чего он испугался: скорее всего, что вокруг увидят, что он - ненастоящий. И чтобы спрятать свой испуг, стал городить фальшивое, возле которого другое фальшивое спрятать легче всего. Он понял, что он – ненастоящий: лидер, президент, Сталин, и решил соорудить все ненастоящее - парламент, Олимпиады, мосты, партии, чтобы его постыдная несостоятельность не была так отчетлива. Возможно, это случилось между подлодкой "Курск" и посадкой на дно Ходорковского.

Тогда-то Путин и решил, что ненастоящее будет гибнуть не с таким треском и грохотом. Пусть будет карго-совок, карго-Сталин, и если его когда-нибудь возьмут на кармане, то у него и отмазка есть: это же все - карго, а никакой не сталинский режим.

Я даже не уверен, что он нацеливался на длительный срок: домики из песка не бывают надолго, их смывает первый же прилив. Но к его удивлению, оказалось, что и народонаселению также в кайф играть в игрушечную империю, в оловянных солдатиков, как Путин в карго-детство.

То, что иногда он, не вполне отдавая себе отчет, переходил границу: играясь, брал Крым, играясь, запускал отпускников на Донбасс, это он от увлеченности и неожиданности. Думаю, он сам не был уверен, что получится. А когда получилось, когда состоялась карго-война, то отступать было некуда: нельзя разрушать магию игры. Кончится игра, и кем останешься ты? Уж точно не полководцем.

Кстати, на этом же принципе основана и дедовщина: ты играешь в дембеля, потому что раньше тебя заставляли играть в салагу, и остановиться нельзя, ибо пропадет весь затраченный на получение мифических привилегий срок. Понятно, что дедовщина - игра жестокая. Но игра редко бывает невинной, такова и Путинская игра в карго-совок. С одной стороны, и совка никакого нет, с другой: а что вообще кроме совка есть? Дырка от бублика.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57CC3405A8240
04-09-2016 (17:58)

Возможно, точка на исторической карте уже обозначена

! Орфография и стилистика автора сохранены

Концептуальной бедой России является проникшая в ее поры имперская идея, от которой она сама не может отказаться. Когда приводят примеры счастливого (или не очень) избавления от имперского синдрома таких империй, как Британская, Французская, Испанская и многие другие, имевшие в качестве метрополий ту или иную европейскую страну, то упускают из вида отличие этих империй от российской.

Империи европейских стран были не просто колониальными (колониальной была и есть и российская империя), но в европейском случае колонии и метрополия, в основном, принадлежали разным континентам. Хотя, казалось бы, и российская/советская империя соединяла разные части света. Но метрополия и колонии в европейском варианте, в основном, не были связаны общей границей.

То есть между метрополией и колонией - огромный разрыв, океан, другой мир. И эта дистанция имеет большое значение. Как дистанция при выстреле или при ударе саблей. Разный механизм сборки. У империй с европейскими корнями сборка вертикальная.

Российская же империя, имеющая горизонтальную сборку, обладает еще и совершенно другими корнями: это империя, которая состоит из присоединенных сопредельных стран. Сплошная, без разрывов территория. Что делает похожей ее на восточные империи: персидскую, османскую, но прежде всего - монгольскую.

Более того, монгольская империя - Орда - стала для российской своеобразным черновиком и ориентиром. И во многом - контурной картой. И способы завоевания, и территория завоевания частично совпадали. Московское княжество сначала превращает в колонии сопредельные русские княжества, данники Золотой орды. А потом в течение нескольких столетий пытается вернуть/завоевать те территории, которые Орде принадлежали. И Орду представляли.

В некотором смысле сама русская имперская идея - есть идея реванша. Реванша в широком смысле слова. Реванша за былые поражения, за неумение объединиться перед не таким и многочисленным врагом, реванша за трусость и глупость. Реванша за комплекс неполноценности.

Отчасти поэтому Россия так и цепляется за имперскую идею и свою худосочную имперскость. По большому счету - больше ничего и нет. Имеются, конечно, в разной степени заимствованные явления в культуре, но их резонанс во многом был имперским резонансом. Если русских классиков не проходили бы во всех школах российской и советской империи, не изучали бы на урокахв Таджикистане и Прибалтике, в Венгрии и Восточной Германии, их известность была бы на много порядков ниже. Как, впрочем, и вообще интерес к русской культуре, который шел по пятам российских и советских колониальных успехов.

С другими достижениями в России проблематично, а поддерживать тщеславие доморощенных имперцев и подпитывать их великодержавие каким-то образом надо.Именно поэтому имперская спесь тщательно поддерживалась и поддерживается российской пропагандой. Без империи, без имперской гордости воздушный шарик (мячик, матрас) России взорвется если не мгновенно, то быстро.

Еще одним источником имперских идей для России стала Византия. Понятно, что история с выбором веры за лепоту - позднейшее мифотворчество. Православие было выбрано русским князем потому, что Византия в этот момент представлялась самым сильным государством из сопредельных стран. А сила - это то, что всегда привлекает испытывающих в силе нужду.

Москва не случайно называла себя Третьим Римом, то есть преемницей Византии. Москва, а потом Россия всегда хотела быть на самом деле Другим. Не собой, а тем, кто уже существовал, добился известности и славы. Но умер. Быть на самом деле мертвым, быть на месте мертвого: поэтому в России такая любовь к свежим покойникам.

Быть не собой, казаться другим - основа русской империи, русской духовности. Двуглавый орел - это на самом деле не хеттское солнце, а Орда и Византия, мертвые империи, которые Россией безуспешно реанимировались. И чьи одежды, атрибуты власти и языки она постоянно на себя примеряет.

Теперь посмотрим, как империи умирали. Их конец был практически всегда результатом военного поражения или революции, как во Франции. Революция одну империю похоронила, другую - создала. Чтобы в другом веке похоронить окончательно. Но куда вернее действовало военное поражение и оккупация. Византию разбили турки-османы, захватившие ее и превратившие Константинополь в Стамбул; арабский халифат был разрушен монголами. Испанская империя была уничтожена Наполеоном, овладевшим Испанией и одарившим ее, вместо имперского статуса, наполеоновским кодексом свободы и равенства. Французская империя погибла в дыму восставшего Алжира, Британскую погубили Индия, Палестина и Египет, Австро-Венгрия, Османская и Германская империи погибли в результате проигранной Первой мировой войны. Остальные империи с европейскими странами в виде метрополий исчезли под ударами антиколониальных революций в Африке, Южной Америке и Азии.

То, что было названо маленьким человеком главной геополитической катастрофой 20 века - развал СССР, произошло не столько из-за поражения в Афганистане или ядерного взрыва в Чернобыле, сколько само по себе. Ну, типа - не выдержали соревнования с Америкой из-за страха звездных войн (империя - это один из видов страха, в нашем случае - географического). Или в результате обвала цен на нефть. Или из-за отмены 6-й статьи конституции, резервировавшей главенствующее место за КПСС.

Так не бывает. Так империи не разваливаются. Или разваливаются фейковые империи. И отсюда следует два предположения: первый - российская (советская) империя была фейковой. Второй: она не развалилась. Не развалилась до конца.

Оба предположения по-своему справедливы. Конечно, российская и советская империи были фейковыми. Как показал еще А. Эткинд, в канонических империях метрополия живет за счет колоний. И живет лучше. В русской/советской империи: метрополия платила колониям, чтобы они изображали колониальный статус и покорность и давали возможность России носить пышные регалии империи.

Деньги шли не в метрополию, а из нее. Более того, некоторые колонии были куда более цивилизованными (по европейским меркам) и жили намного лучше метрополии. Как, скажем, Польша и Финляндии. А потом и страны Прибалтики. Плюс эти российские колонии имели подчас политические системы куда более либеральные, чем Россия. Странная империя, более похожая на пародию.

Но пусть Россия/СССР была фейковой, пародийной империей, созданной, чтобы быть не хуже других, ее распад был точно так же не каноничен. Военного поражения не было, а для распада империи он, скорее всего, необходим. О чем это говорит? О том, что российская империя еще не распалась до конца, и она распадется после военного поражения.

Насколько реально это предположение? Посмотрим на поведение групп, захвативших власть в путинской России. Они очень многого, как считается, не понимают ("денег нет", "она утонула"), но ценность имперской идеи для цементирования и, одновременно, подмораживания России в духе Победоносцева понимают хорошо.

Именно поэтому Путин в своей политике как бы постоянно обещает имперский реванш. Возвращение в колониальный статус Чечни, сохранение колониальных оковдля других республик Кавказа, война с ощутившей вкус свободы не по-русски Грузией, постоянные угрозы странам Балтии, давление на Молдову, захват Крыма и проект Новороссии (обернувшийся полуразрушенным Донбассом) - это не просто комбинация реальной агрессии и символизация ее. Это - обещание восстановления империи своему имперскому электорату.

Имперские идеологи прекрасно понимают, насколько неустойчива империя, однажды показавшая вектор к распаду. Стагнацию, неустойчивое равновесие трудно удержать. Либо империя развалится окончательно, либо надо двигаться в сторону ее реанимации. Путин - конечно, реаниматор империи. И хотя его политика исторически обречена, конец имперской России пусть неизбежен, но не определен во времени.

Однако кое-что его ускоряет. Ведь на воинственную политику Путина - в Грузии, в Молдове, в Украине, в Сирии - можно посмотреть и с другой стороны. Самоубийственность не всегда осознается акторами, но отчетливо видна истории. Мы не в состоянии посмотреть на сегодняшний день в исторической ретроспективе, мы находимся внутри потока. Но высказать предположение вполне можем.

Путинский поиск все новых и все более абсурдных военных конфликтов вполне может согласовываться и с поиском смерти, как освобождения от непосильного напряжения для русской империи. Не в том суть, что Путин понимает, что русская империя погибнет от военного поражения. Очень может быть, что Путин этого не понимает. Или не хочет понимать. Но это и не имеет значения. Он ищет все новые и новые поводы для военного столкновения, одно из которых станет для российской империи последним.

Возможно, точка на исторической карте уже обозначена, мы просто не знаем ее. Но когда узнаем, огромное число голосов возвестит: как же, я не сомневался, что для путинской империи концом станет Крым, Донбасс, Дамаск, Душанбе, город Энн. И кто-то, возможно, окажется прав.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57D9BC0F4AB8C
15-09-2016 (00:10)

Теория либерализма предпочитает мирные протесты

! Орфография и стилистика автора сохранены

Теракты, конечно, есть, но такие, от которых власть выигрывает. После терактов с объявленным кавказским следом – или Путина избирают, и вокруг него гопота сплачивается, или выборы мэров отменяют, и щеки от гордости великороссов надуваются.

А ведь Россия – родина политического террора. Причем такого, от которого народ не вокруг власти сплачивался, а против нее. Более того, хотя вслед за Россией начальство стали взрывать по всему миру, в том числе из-за дешевизны терактов после изобретения динамита, именно Россия в конце XIX – начале XX века была чемпионом по терроризму.

Кроме того, причиной взлета террористической активности иногда называют комбинацию относительного экономического роста (развитие капитализма) и политической архаичности. То есть пример хорошей жизни появился, а возможность ее достижения доступна лишь немногим. Знакомая песня.

Однако для того, чтобы понять, почему в путинской России нет политического терроризма, нацеленного на ослабление авторитарного режима, вспомним, почему угасла волна терактов в России николаевской.

Основное: индивидуальный террор сначала народовольцев, потом эсеров и анархистов, добился своих целей. Николаевский режим пошел на существенные политические уступки, появилась избираемая Дума, манифест с рядом свобод, реальные политические партии, а главное – общество сплотилось в неприятии самодержавия. Именно из-за политической оттепели и возможности добиваться перемен другими и вполне легальными инструментами, интерес к политическому радикализму ослабел. С 1911 года террористическая активность резко идет на убыль.

Это при том, что именно рост числа терактов и способствовал консолидации общества в неприятии царизма. Если в "золотой век" индивидуального террора, осуществлявшегося народовольцами, когда счет терактов шел на десятки, общество относилось к бомбистам-террористам с сочувствием, но и с недоверием (мы все помним разговор Достоевского и Победоносцева о том, что сообщить полиции о готовящемся теракте для них невозможно).

Зато когда эстафета с началом николаевской эпохи перешла к эсерам, число терактов резко возросло, и деньги от интеллигенции и меценатов потекли рекой, а жертвенность революционеров вызывала почти всеобщее в этой среде восхищение. То есть рифма между числом терактов и поддержкой общества была точной.

Не менее характерно, что среди террористов было много недоучившихся студентов (хотя были и рабочие), выходцы из аристократических семей, то есть происходило рекрутирование интеллигенции не только в ряды пассивной, моральной поддержки радикальной борьбы, но и в ряды реальных участников терактов.

Однако именно успешность терактов имела и оборотную сторону. Чем более резонансным становился террор, тем больше людей в него приходило и тем менее пуристской становилась работа революционеров. И их отбор.

Если у народовольцев считалось хорошим тоном не убивать случайных прохожих, добиваясь чистоты теракта порой ценой собственной жизни. То с ростом популярности террора в него приходит все больше случайных людей, которые становятся уже не дилетантами-идеалистами, а жестокими профессионалами бомбы и кинжала. Для которых важна не чистота помыслов, а громогласность результата.

Расширяется арсенал терактов: радикалы начинают грабить банки и отдельных людей (далеко не всегда для увеличения средств, идущих на общее дело), убивают не только начальство, помещиков, но и кого придется. Вместо студентов и аристократов, как питательной среды народовольцев, после 1905 года среди боевиков все больше становится рабочих, чернорабочих, тех, кому трудно приспособиться в городе – недавно переселившихся крестьян, различных представителей национальных меньшинств. Жертвовать собой остается модным только для идеалистов. И, по крайней мере, с расширившими индивидуальный террор до экспроприации экспроприаторов анархистами и эсдеками, разница между политическим террором и уголовщиной становится все тоньше.

А вместе с грязью терроризма падает и его популярность в обществе.

То есть причиной падения числа терактов становится сначала успех у общества, и как основное следствие: отступление перед обществом самодержавия. А затем и побочное воздействие популярности: вовлечение в террор случайных людей, далеких от идеализма и пуризма первых народовольцев и эсеров.

Свою долю в падении популярности политического террора внесло и разоблачение двойных агентов среди революционеров и полиции: дела Азефа, Зубатова и др. Русское предвоенное общество само было идеалистичным, и грязная двойная игра вызвала отвращение к террору как инструменту политической борьбы.

Теперь сравним эпоху николаевскую с путинской. Если говорить о главном отличии, то хваленного русского максимализма стало на несколько порядков меньше. Ни желающих жертвовать собой (а без жертвенности привлекательности террора не добиться), ни идеализма и пуризма общества нет и в помине. Радикалам помогала интеллигенция, тот же Горький и Андреев. Представляете, чтобы Маринина и Донцова (или Пелевин и Прилепин – кому что) организовывали бы фонды для борьбы с путинским самодержавием.

Тот самый уровень конформизма, который распространен не меньше, чем при совке, совсем далек от поддержки радикализма. Даже самые известные противники путинского режима не поддерживают идей люстрации и ответственности путинской элиты за путинские же преступления: и очень по простой причине. Они не хотят ссориться с путинскими сислибами, которые им ближе нищебродов: какой здесь радикализм, одна мимикрия.

То же самое про двойных агентов: режима и общества; посмотрите на некоторые биографии борцов с Путиным: они спокойно создавали дымовые завесы для ельцинской приватизации, и легко купались в путинской славе до эпохи Болотной. Я это не к тому, что раскаяние и перерождение имеет временные пределы, глаза и у взрослых людей могут открыться вместе с личной обидой на власть. Но пуризма при царизме было больше, чем при путинизме (пардон за аллитерацию).

Не менее важно, что последователями политического террора стали большевики, испортившие репутацию радикалов на долгое время, хотя память о народовольцах и эсерах дозировали, и предпочитали, чтобы пионеры и комсомольцы делали жизнь с товарища Дзержинского, а не с Желябова и Халтурина. Своя рубашка ближе к тельцу.

Потом сегодня у политического террора совсем не та международная репутация, что сто десять-сто двадцать лет назад. "Между 1894 и 1914 годами жертвами террористических актов стали президенты Франции и США, императрица и наследник престола Австро-Венгрии, король Италии, король Греции, король и наследник престола Португалии, два премьер-министра Испании, русский великий князь и премьер-министр". С тех пор из вполне действенного и вполне приемлемого приема политической борьбы, террор превратился в пропащее дело отъявленных маргиналов.

Теория либерализма предпочитает мирные протесты, а борьбу с оружием в руках почитает опасной для статус-кво цивилизованных стран. Понятно, что Путин, ИГИЛ и Ким Чен Ын задают цивилизованному миру не всегда разрешимые задачи сфинкса. Но отказ от поставок летального оружия Украине, попытка подружиться с Путиным в Сирии, готовность причислить к международным террористам всех, не желающих смириться с насилием большого по отношению к маленькому, говорит, что политический террор вряд ли будет в ближайшей перспективе узаконен на легалистском Западе. А значит, и в России ему не будет пути-дорожки. Мы только на словах грозим Западу, но повторять готовы слова международных песен, доморощенные у нас идут только для понта и на экспорт.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57E0121B836EE
19-09-2016 (19:31)
а ты говоришь: выборы.

Давление путинского режима на общество – это двойной орешек под единой скорлупой. Орешков, конечно, больше, но говорить я буду об одном.

Орешек – месть. Не всему обществу, а той его части, на которую коллективный Путин обиделся. Обиделся, надо сказать, справедливо. Потому как утверждение, что у путинского режима нет идеологии – упрощение. Идеология есть и это – идеология возмездия. Возмездия за неуважение. Если очень грубо говорить, то за неуважение хорошим учеником плохого. А если еще проще – за барство.

Эта старая оппозиция для России, иногда она кажется абсурдной. Скажем, народники, решившие просвещать народ, идут со своей миссией в деревню, а деревенские жители их сдают в полицию. Казалось бы, зачем? А вот за барство и сдают. Но какие народники – бары, они же, почитай, все разночинцы, дети тех же крестьян и священников. Да и хотели народники не столько научить крестьян, сколько научиться у них народной мудрости.

Вот за это и сдавали жандармам. Слишком высокоумно это: просвещать народ и при этом у него же учиться. Не любит народ этих малахольных слабаков, любит тех, кто жесток и своенравен. А вот мягкотелость ненавидит всем сердцем. Поэтому рад выместить на тех, кто мягкотел, обиду на тех, кто жестокосерд.

Народники, сколько бы ни прикрывались любовью к народу, все равно были образованными и, значит, барами. Барам через полвека тоже досталось, но это когда они стали слабыми, а пока были сильными, досталось тем, кто был слаб. Предатели, короче, не враги.

При этом я далек от ощущения, что ненависть крестьян к народникам – это проявление особого вида русского абсурда. Ничего подобного. В чем разница между отношением к народу аристократии и разночинцев? Для дворян крестьяне – источник дохода. Для интеллигенции – источник мудрости. Ну и печали. А у дворян – подчас равнодушной радости, как к неразумным щенкам и котятам, котирующимся на рынке.

Народная же мудрость, по версии народников, была весьма своеобразной. Она как бы находится на глубине неразумения. То есть обнаруживает отсутствия ума. Мудрость есть, ума не надо, да его и нет. Поэтому-то надо просветить и одновременно просветиться. Ну и, конечно, самоутверждение (как без этого) за счет снисходительной жалости.

Это, надо сказать, довольно-таки оскорбительно. Помните, как Бунин определяет русскую простонародную гордость: "Гордость в словах Ростовцева звучала вообще весьма не редко. Гордость чем? Тем, конечно, что мы, Ростовцевы, русские, подлинные русские, что мы живем той совсем особой, простой, с виду скромной жизнью, которая и есть настоящая русская жизнь и лучше которой нет и не может быть, ибо ведь скромна-то она только с виду, а на деле обильна, как нигде, есть законное порожденье исконного духа России, а Россия богаче, сильней, праведней и славней всех стран в мире".

И теперь представьте, что кто-то приходит вас просвещать и, вместо обыкновенной крупнозернистой лести, лепит вам горбатого, что вы должны поучиться еще у Запада защите своих интересов и отринуть свое раболепие по отношению эксплуататорам, в то время как мы и сами с усами и бородой лопатой.

Путин, коллективный и персональный, в этом смысле прямой наследник совка с его совковой ненавистью к образованному сословию. Потому что совок во многом был не воплощением пролетарской идеологии, а идеологии деревни, переехавшей в город и не успевшей освоить городскую культуру.

Это противостояние проявлялось и в советское время, порой очень странным на первый взгляд образом. Я не о том, что следователи НКВД были деревенские молодцы с румянцем во всю щеку. И не о том, почему Горький ненавидел русское крестьянство, упрекая его за исключительную жестокость (необоснованно, надо сказать).

Но помните позднесоветское противостояние писателей-деревенщиков и писателей-горожан? То есть противостояние тех, кто персонифицировал – вспомним нашу конструкцию – для крестьян бар, и тех, кто продолжал быть первым парнем на деревне и после Литературного института. Я это только к тому, что русский народ – злопамятный, и просто так свои обиды не забывает. Уж не говорю про продразверстку, раскулачивание и коллективизацию: тройка, семерка, туз. Пиковая дама крестьянской драмы. Обид было много, обидчик один.

Если посмотреть с этого края на перестройку, то ее можно увидеть, как очередную попытку плохих учеников взять реванш у отличников-очкариков. Мы все учились в школе и прекрасно помним, как двоечники и троечники ненавидели этих воображал-умников.

Не забыли мы и то, что в комсомол, на непыльную профсоюзную работу первыми подтягивались именно троечники (двоечникам оставалась подворотня, разбитые очки на носу с юшкой и первая ходка по малолетке: вне игры, пока не надели красные пиджаки). Троечники же из неблагополучных и неинтеллигентных семей, у которых не было никого, кто долбил дятлом: учись, учись, а то в дворники пойдешь, быстрее других становились комсомольскими и партийными функционерами, надевая галстуки-селедки и ботиночки-лодочки.

В некотором смысле это была попытка уравнять шансы. Обыграть отличников на их поле (поле, так сказать, знаний) у троечников возможностей было мало: слишком неравным был социальный капитал. Его у них попросту не было. Ни языкам не учили, ни книжек нужных не подсовывали, ни знакомств полезных не использовали. Поэтому отличники могли идти в науку, а троечникам надо было делать карьеру в райкоме и профкоме. Со всеми возможными, конечно, исключениями.

И советская власть – в какой-то мере, конечно – это противостояние обкома и университетской кафедры. На преподавательской работе платили, конечно, меньше, чем на освобожденной должности второго или даже третьего секретаря. Но уважения в своей среде было больше. То есть троечники шансы вроде бы уравняли и даже вырвались вперед, но уважения так и не добились.

Поэтому – перестройка, если, конечно, не бояться парадоксов, друг, это еще одна последняя попытка троечников доказать, что и они кое-что могут. Помните это выражение: если ты такой умный, почему ты такой бедный? Это и есть линия фронта троечников. Курская, так сказать, дуга. Сталинград. Им не удалось уравнять весы, положив против ума партийную карьеру. Тогда они решили попробовать еще: ну а деньги кто из нас лучше заработает?

Ведь все эти победители залоговых аукционов, – это те же самые первые/вторые секретари райкомов, профсоюзные боссы, кагэбэшники (те же троечники) и красные директора. Конечно, ширму им держали мажоры и бывшие советские либералы, быстро переквалифицировавшиеся из управдомов в экспертов, референтов и политологов.

Поэтому путинский реванш – это жестокая месть первой степени за неуважение в кубе. Сначала, гады, вы нас просвещали, при том, что мы сами кого хочешь чему хочешь, научим, как родину любить. Потом мы вам показывали, как жить по уму, не книжки читая и портя зрение, а повязывая красный галстук пионэрам и делая советскую карьеру. А затем учили вас, нищебродов, как пилить золотые гири. И что – никакого тебе за это уважения? Получай, фашист, гранату. Путин которая. А ты говоришь: выборы. За бар, что ли, голосовать?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57E54821D29A7
24-09-2016 (23:18)
Путина может победить только еще более злой Путин

! Орфография и стилистика автора сохранены

Попробуем взглянуть на неудачу оппозиционных "Яблока" и "Парнаса" идеологически. Хотя "Яблоко" более левая и социально ориентированная партия, чем "Парнас", обе партии предлагают идеологию, так сказать, реформ. Причем таких расплывчатых реформ, смысл которых можно свести к одной фразе: заменим нечестных управленцев честными. То есть бандиты захватили вашу квартиру, несчастную двушку в Купчино, и вы выходите к ним в пижаме с неожиданным предложением: давайте заменим плохих, нечестных бандитов честными? И вообще я хочу вас переизбрать! Как идея?

Кстати, хотя "Партия Прогресса" Навального не была допущена до выборов, ее идеология ничем радикальным от "Яблока" и "Парнаса" не отличается. Наиболее впечатляющим в деятельности Навального являются его кропотливые разоблачения коррупции, доказывающие, что партия жуликов и воров – такая на самом деле. И тот же призыв к избирателю, реальному или потенциальному: замените нечестных честными.

Конечно, постоянно звучит рефреном нечеловеческая печаль о дискредитированных институтах. Мол, нет судов, независимой прессы, парламента, тех же выборов. Избиратель, проголосуй за нас – и мы вернем тебе демократию и экономическое процветание. Не верю, говорит народ-Станиславский и голосует за тех, кто дал ему то, что он хотел: возможность плевать на всё и всех с позиции мнимой силы. Плюс десятилетие углеводородного процветания, результаты которого еще не забыты.

Поэтому призывы вернуть во власть честных, которые будут опять говорить, что ты, народ, – раб, дурак и лентяй, – не обольщают новизной: держи карман шире. Народу нужна лесть про духовность, православие, про то, что нас все боятся и хотят ограбить Камчатку. А вот то, что блуд труда у нас в крови – это слова не мальчика, а иностранного агента в самом соку.

И оппозиционные либералы это прекрасно понимают. Поэтому Крым – не бутерброд. И для решения крымской проблемы нужна международная конференция и еще один крымский референдум. И даже если "Парнас" (или те или иные яблочники) подчас говорили о Крыме жестче, то все, что они говорили – по большому счету вообще не имеет значения. Сколько можно, говорит народ-богоносец, и основания для таких утверждений у него есть: и по отношению к Касьянову, и по отношению к Явлинскому. Устал, уходи.

Если говорить проще, то народ, особенно с таким социально-историческим опытом, как русский, можно поймать только на приманку откровенного зла. Путина может победить только еще более злой Путин, не Путин – стеснительный нацист в деле робкого построения русского мира, как Путин Таврический, а Путин со сладко-пряными словами откровенного русского нацизма и ненависти ко всему остальному бездуховному и неправославному. Это все есть у Путина, но больше под сурдинку, из-за угла, а вот если прямо в глаз, как Гитлер или Сталин, то можно и с Путиным побороться на выборах в Саратове.

Единственное ли это зло, способное вдохновить электорат на одной шестой? Нет, зла много и все оно традиционно привлекательно в России. Оберни его в траченую молью декорацию добра, что гудит у нас в жилах, и бери выигрыш чистоганом. Уверен поэтому, что лозунг отнять и поделить, грабить награбленное, экспроприировать экспроприаторов – также был бы услышан с неземной радостью. Чужой человек, а приятно. Да, этот путь уже был испробован, но попытка – не пытка, а повторение – мать учения.

Так что если бы кто-то выступил с идеей создать радикально-революционную партию, то такая идея нашла бы электоральную поддержку (если бы власть в свою очередь разрешила этой идее дойти до электората, что вряд ли).

Понятно, что либералам из "Яблока", "Парнаса" или "Партии Прогресса" – ни первый путь (хотя Навальный его осторожно пробовал большим пальцем правой ноги), ни второй – не подходят. Все три партии хотят респектабельности и думают о тех спонсорах, которых почти нет сейчас (Путин не велит), но могут быть завтра. А потенциальные спонсоры у нас – те же олигархи, но только предусмотрительнее Путина. Им все в Путине нравится, кроме мрачной перспективы конца, который тревожит по ночам, как кровавые мальчики. И поэтому они бы могли, если власть позволит, поддержать и "Яблоко", и Навального, и коммунистов в ступе, как в свое время Ходорковский. Яйца в разных корзинах: разумно, хотя не очень красиво. Но не до жиру.

В любом случае: для либеральной партии – ни нацизм хуже Путина, ни радикализм а-ля Володя Ульянов (мы пойдем другим путем) – не подходят. Предположу, что у либерализма вообще в России на ближайшую перспективу мало шансов. Да и не на ближайшую тоже. Тут нужна подушка безопасности в виде протестанткой этики, а потом уже капитализм и рынок все сам исправит.

В этом плане и у институтов мало шансов: людей с репутацией нечестных можно, конечно, заменить на новых с репутацией пока честных. Но дело даже не в том, что это "пока" трудно измеримо, но что-то говорит: ой, не жильцы они на белом свете в своих белых одеждах. Побывали уже, пока (слово-паразит) не получилось.

Так что если белое и черное не говорить, нацизм и революцию не предлагать (хотя как без революции, я не очень понимаю), то надо соединить, в общем, почти несоединимое. Честность по отношению к избирателю, который еще тот подарочек, и необходимость оставаться в рамках европейского политического канона. И то, и другое в принципе возможно, вот только выиграть у Путина в результате более чем проблематично.

На мой вкус, я бы говорил о лукавой приватизации и бесчестности залоговых аукционов. О чем неслучайно не говорит ни одна из трех либеральных партий. Но как быть со спонсорами, которые стали таковыми в результате этой приватизации и этих же аукционов? Какой-то квадратный трехчлен получается, как говаривал мудрый Василий Иваныч.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57F019FF8BD89
http://www.kasparov.ru/content/materials/201508/55DD40A146D62.jpg
Путин с топором на авиасалоне МАКС-2015, 25.8.15. Источник - http://www.mk.ru/

01-10-2016 (23:21)
История будет пробовать, пока не получится

Мамардашвили неоднократно говорил о дурной бесконечности русской истории. О невозможности разрешить одни и те же проблемы на протяжении веков. Он приводил пример с конфликтом между западниками и славянофилами, который не изменился за 150 лет.

Мы же попробуем взглянуть на другой столь же болезненный и неразрешимый конфликт: между консерваторами, либералами и радикалами в интеллигентском изводе. То есть поговорим не о противостоянии власти (вечно консервативной) и оппозиции (вечно недовольной). А о полюсах в самой оппозиции, полюсах, которые точно так же не изменились за полтора века.

Посмотрим на распределение сил и мнений в конце 50-х – начале 60-х XIX столетия. До 1863 года, когда всякие оппозиции увяли, превратившись в стройную колонну патриотов-великодержавников, радующихся усмирению Польши.

Это как мы после Крыма. Море крымнашистов (в том числе из вчерашних оппозиционеров) и тонкий ручеек тех, для кого Крым – не наш.

Однако мы опять же о другом. Об отношении к уровню радикальности, как к политическому приему в оппонировании власти. Потому что ситуация сегодня – за немногими исключениями – зеркальная. Почти несущественное меньшинство, которое полагает, что выходом из путинской эпохи может быть только восстание или революция (какая – еще поговорим). Те, кто, возможно, и хотел бы наказать захвативших власть кагэбэшников, изображающих новое дворянство, но боится, что насилие окажется безразмерным и бесконечным. И те, кто, несмотря на всевозможные разочарования, все равно видит путь в реформах. Реформах в России – в виду слабости общества – осуществляемых государством, властью.

Посмотрим на другую реформенную пору, когда власть в лице Александра II и его экспертов и советников сначала готовилась и обсуждала, а потом приступила к крестьянской реформе.

Как и в нашем случае, наиболее радикальными критиками были эмигранты. Но в количестве невеликом, пересчитать их можно было по пальцам. Среди манифестов революции стоит упомянуть хрестоматийно известное "Письмо из провинции", опубликованное в герценовском "Колоколе" за подписью "Русский человек". В этом письме страстно критиковалась робкая и порой соглашательская позиция Герцена, как редактора "Колокола". Автор письма высказывал ему много претензий, в том числе, прекраснодушную поддержку Герценом Александра II во фразе "Ты победил, Галилеянин".

Автор письма убежден, что власть обманет крестьян, никакой свободы не будет. Земли не дадут, дворян не обидят. И поэтому свободное эмигрантское издание, пользовавшееся огромным авторитетом в России, должно ясно видеть неизбежность столкновения общества и власти и именно в русле этого столкновения ориентировать умы читателей.

Самой знаменитой фразой письма и были слова про топор: "К топору зовите Русь… помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей".

Долгое время автором письма назывался Чернышевский. Но сегодня считается доказанным, что это не он. Чернышевский уже давно, по крайней мере, после личной встречи с Герценом, разочаровался в его розовом либерализме, называя его "Кавелиным в квадрате". Это как сейчас сказать: "Ну, ты и Чубайс".

Чернышевский, однако, и сам не был таким уж радикалом, и не считал революцию возможной в ближайшее время. Он, как и Добролюбов, и хотел народного восстания, и страшился его. Полагая свою миссию в подготовке революции, на которую сейчас русский народ по причине дремучести был не готов.

Но при этом такие либералы-реформисты, как Герцен, были ему и его сторонникам неприятны. Они высоко оценивали просветительскую миссию 'Колокола" (в нашем случае это, при очевидном упрощении, "Дождь", "Новая газета" и "Эхо Москвы"). Но "Современник" Некрасова, благодаря тем же Чернышевскому и Добролюбову, занимал более жесткую и социально отчетливую позицию.

Но "к топору" не звали по понятным причинам. Помимо убеждений в неготовности крестьянской массы к революции по установлению демократии в стране (а она никогда не будет готова), были и вполне понятные цензурные препоны. И соображения безопасности. Чернышевский был арестован за прокламацию "Барским крестьянам от их доброжелателей поклон", в которой, несмотря на критику власти языком стилизации под крестьянский говор, отчетливо говорилось о революции как об очень далекой перспективе. Чернышевского это не спасло.

Власть не могла в принципе позволить думать и рассуждать о возможности революции. И даже такой вполне рациональный подход, как у Чернышевского, был неприемлем. Не Чернышевский звал Русь к топору.

Натан Эйдельман полагал, что автором "Письма" в "Колоколе" был Николай Серно-Соловьевич, накануне публикации побывавший у Герцена. Но Серно-Соловьевич был слишком прямой и бесстрашный, чтобы публиковать что-то под псевдонимом; маркиз Поза называли его современники. Но при этом столь ультрарадикальных взглядов никогда не имел, даже после трех лет проведенных в Петропавловской крепости.

Но нас интересует не детективное расследование, а поляризация мнений. Итак, демократически настроенная интеллигенция внутри страны прекрасно (в отличие от того же Герцена) понимала, что власть не решится освобождать крестьян с землей, то есть не будет ущемлять дворян. А значит, напряжение в обществе ослабнет лишь на очень короткий срок, а потом нахлынет с новой силой. Но среди неэмигрантов радикалов практически не было. Пристальный и неотрывный взгляд в светлые очи народа оптимизма не прибавлял.

Радикалы были в эмиграции – Бакунин, Нечаев. Сегодня почти доказанным (и наиболее вероятным) является убеждение, что автором "Письма из провинции" был Огарев. Так это или нет, для нас значения не имеет. В любом случае Огарев тоже эмигрант. И его прекраснодушный радикализм во многом эмигрантским статусом и определялся.

Нам же важно, что за полтора века полюса и проблема отношения к нечестной и несправедливой власти практически не изменились. Наибольшая часть тех, кто видит и понимает тупиковый путь путинского режима, все равно верна идее реформ сверху, потому что преступную власть боятся меньше, чем так называемого бунта, бессмысленного и беспощадного. Право бояться у них есть, они в той или иной степени вписаны в общественную структуру путинского общества, и их недовольство происходящим меньше страха перед этим хрестоматийным бунтом. Тем более что память о таком бунте свежа.

Понятно, что эта позиция далеко неоднородная. Она сам имеет полюса, от вполне понятного конформизма до почти откровенного (в основном, эмоционального) радикализма на словах, который чаще всего рифмуется с уже произошедшей или предполагаемой эмиграцией. Так как призыв к восстанию интерпретируется путинской судебной системой как противозаконный (призыв к насильственной смене политического строя), радикалы в обществе – маргиналы типа Бориса Стомахина.

В любом случае за 150 лет ничего в плане расстановки сил и полюсов мнений не изменилось. Интеллектуалы-эмигранты готовы позвать к топору. И их за это критикуют более умеренные оппозиционеры. Хотя что, как не антифеодальная революция, может концептуально трансформировать российское обществ? В России так и не произошла, не завершилась буржуазная революция. И, как бы многие не опасались – вполне резонно – ее последствий, так называемый европейский путь невозможен без слома феодальной матрицы (отвратительное слово, увы), которая воспроизводит себя в любой риторике – псевдопролетарской, социалистической (советской), псевдодемократической, персоналистской, а тем более авторитарной и тоталитарной. Феодальные отношения воспроизводят себя неизменно. Поэтому ничего и не меняется.

Крестьянская реформа Александра II – это очередная российская перестройка. Наиболее метко эта реформа была обозначена как "жульническая проделка", классиками марксизма, конечно. Но нам важны эти параллели – партия жуликов и воров сегодня – жульническая проделка в середине позапрошлого века.

Поэтому наиболее вероятно и в нашей перспективе повторение (с вариациями, безусловно) того, что произошло в 60-х годах XIX века. В 1862 закрыли "Современник" (время у нас более мелкое, поэтому место современника – собирательное "Новое эхо дождя", как бы самое отчетливое и вменяемое, что есть). Власть посчитала себя победителем. Тем более в 1863 начинается их Крымнаш: наша Польша, спор славян между собой. И, как результат, тотальное опьянение общества, столь любезное власти и отвратительное для тех, кто понимает его последствия.

С конца 1860-х, несмотря на патриотическое усмирение "Польши", начинаются покушения, а потом и охота на царя-Освободителя. Радикалами становятся не эмигранты, а разочаровавшиеся либералы из местных, и процесс радикализации распространяется широко и стремительно: у радикалов-бомбистов широкая поддержка в обществе и в бизнесе, который спонсируют революцию.

Революция в том или ином виде, в конце концов, происходит, причем именно буржуазная, антифеодальная. Но молодая буржуазная демократия не держится на ногах и скользит, как корова на льду. Несколько месяцев – и неофеодализм под видом радикализма опять берет вверх. И жесткие феодальные конструкции общественных отношений выступают как ребра у голодающего.

Все повторяется. С новыми обстоятельствами, новым историческим контекстом, другим цивилизационным и технологическим уровнем, но феодальный фундамент оказывается птицей Феникс, возрождающейся в любых условиях. Он, конечно, в головах, создан социальными и историческими привычками и традициями. Но это именно тот диск дополнительной памяти, который запускается, когда все остальное стерто и превращено в пустыню. Кажется, до основания, а затем – а затем запускается дополнительный диск памяти, и феодализм, как плющ, как спрут, оплетает любую новую общественную конструкцию. И проникает в ее нутро.

Мы на очередном вираже. У нас впереди нет ничего, кроме повторения. Психологическое спасение в вариациях. В кружевах, потому что мы – кружевницы. Но способ освобождения от врожденного синдрома феодализма, деления на бар и покорный народ не найден.

Возможно, он во внешнем управлении. Лжедмитрий? Хотя и его убили в страстном желании сохранить традицию рабства. Но это было мягкое внешнее управление. Может, поможет жесткое? История будет пробовать, пока не получится.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57F3D6106677A
04-10-2016 (19:19)

И какая такая половая разница между Путиным и его оппонентами?

Не доверять российской судебной системе естественно. Если столько лет кричать "волки", тебе никто никогда не поверит. И правильно сделает. И важна не статья, а принцип: воровское государство ворует, даже когда моет полы. Оно моет полы как вор.

Поэтому полагать, что в деле Носика российское правосудие право на ничтожную долю процента – нет никаких оснований: репутация бежит впереди не только человека, но и института.

В истории с Носиком прискорбно совсем другое. Со всей наглядностью оно продемонстрировало, что для российской интеллигенции работает правило: друзьям – все, остальным – закон.

В деле было два повода для каминг-аута. Первый, когда объявили о требовании прокурора приговорить Носика к реальному сроку. К реальному сроку за слова, Карл! Тогда подали голос те, кому Носик не очень, может, и нравится, но кто стесняется об этом сказать, боясь, что его заподозрят в антисемитизме. Или его слова будут использованы для раздувания этого самого антисемитизма, который, как и Ленин, у нас вечно живой. Поэтому писали примерно так: "Я к словам Носика отношусь с отвращением, но поддержать путинское правосудие не могу. Судьи-то кто?". Резонно, что говорить.

Второй день свадьбы наступил, когда Носика приговорили к штрафу. Ну, здесь совсем просто. Тут было чистое, честное, от всей души, выражение радости. Да и как иначе: человек избег узилища, да еще какого узилища – путинской тюрьмы. А у человека кипа на голове, не просто так. Да и держался он с юмором, помноженным на стойкость, разве это не должно вознаграждаться? Должно, и юмор, и стойкость – заслуживающие уважения качества.

Да и вообще любой, избежавший российской тюрьмы, второй раз родился. И Носик в том числе. И если вы надеетесь, что я начну искать щель для исключений, мол, что и убийц теперь нельзя ловить и ограждать от общества? То я отвечу: и про убийцу после пресс-хаты, где обработали свидетелей, надо сто раз подумать, а про Носика вообще семь раз отмерить.

Самое частое определение того, за что судили Носика, это – мыслепреступление. Помните, мыслепреступление считалось самым тяжелым в романе Оруэлла. Так что Носик как бы сражался с самим Большим братом и не то, чтобы победил, но уж точно не проиграл. И он, как несчастный Уинстон Смит, не напишет в своем дневнике: "Мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление – есть смерть”. Выжил, живи.

Действительно, человек всего лишь написал слова, скажем так, провокативного свойства. Я даже не о "Стереть Сирию с лица земли". Или: "Хренячь, Владимир Владимирович, ковровыми, не стесняйся, be my guest. А что дети, которые погибли при бомбёжках, с тебя на том свете спросят, зачем ты их убил – лично я в загробную жизнь не верю, так что просто прими иудаизм и расслабься, не спросят они тебя ни о чём". В конце концов, и другой Владимир Владимирович писал: " Я люблю смотреть, как умирают дети". Поэзия дело такое, экстравагантное.

Мне, пожалуй, больше запомнились другие слова, сказанные чуть раньше, но на ту же тему: "Для меня Сирия – это вражеская территория, и чем им там хуже, тем нам лучше. Я – гордый еврей, и мне нет никаких причин делить сирийцев на "хороших" ваххабитов и "плохих" алавитов. Они мне все в одинаковой степени враждебное зверьё. Пусть убивают друг друга на здоровье, лишь бы эта гражданская война не оставляла им денег на финансирование терактов "Хизбаллы", ХАМАСа и прочих сателлитов режима Асада. Чем дольше длится эта патовая ситуация с гражданской войной, тем лучше для Израиля".

У меня к Носику, кстати говоря, нет и не было никаких вопросов. Что думает, то и говорит. Каждый пишет, как он дышит. И Носик не верблюд.

Меня в очередной раз заинтриговало поведение наших российских интеллектуалов, которые не нашли других слов, кроме "мыслепреступление" или радости, что человек избежал тюрьмы. Важным здесь является эпитет "очередной". Дело в том, что Носик тренировался в ксенофобии и тестировал, так сказать, общество давно, да и он ли один? Есть у нас и Латынина, и Веллер, которым, конечно, далеко до последней прямоты Носика, но они на одном и том же "Эхе Москвы" как только не идентифицировали мигрантов из мусульманских стран и как только не определяли эти мусульманские страны. "Могильщики Европы" – это самое ласковое из всех определений. И, кстати, по одной и той же с Носиком причине: потому что они, мусульмане, – враги Израиля, и требуют от Израиля вернуть оккупированные земли. А раз требуют, то – варвары и нету никаких у них прав перед форпостом европейской цивилизации на Ближнем Востоке.

Но мы же не об авторах "Эха Москвы" и даже не о его слушателях. Мы о тех эталонах порядочности, о тех интеллигентах с безукоризненной репутацией, которые, несмотря на то, что Носик писал свои громогласные посты у всех на виду, на главной странице сайта "Эха Москвы", где эти во всех отношениях замечательные люди тоже порой печатались, подчас стык в стык с носиковскими откровениями, не находили, однако, для себя возможным выразить робкое несогласие с речами, которые ксенофобскими можно называть только, если вы Носика знали с детства, знали его замечательную красавицу-маму, знали умного папу и уж точно знали отчима, потому что его-то все знали.

Более того, если вы все это знали, то у вас даже могло возникнуть мимолетное ощущение, что Носик это не только о сирийцах и прочих арабах, но именно – о вас. О тех высокоумных интеллигентах, которые всем были выше гордого умного мальчика, вот только не хотели помнить о своих еврейских корнях, за что он вас и возненавидел. Что, в общем, нормально: любому мальчику надо отринуть от себя отца или отчима, чтобы повзрослеть.

Но это так, доморощенный психоанализ. Я же о другом. Вот мы с Путиным боремся, который устроил из страны кооператив "Озеро", воплощающий уже произнесенную каудильо Франко максиму о друзьях и законе. И как это звонко и чисто звучит: партия жуликов и воров. Прихватизировали, суки, страну. Но ведь Носик – без упрека, так в виде предположения – говорил вещи, в которых стоит только поменять Сирию на Израиль, а сирийцев на евреев, как вы все забудете про "мыслепреступление" и найдете такие яркие и безупречные метафоры, что Гитлеру будет нехорошо в могиле, а Сталин будет биться головой о крышку гроба, вспоминая дело врачей.

А тут брат ни слова, ни звука. Навальный пришел на суд поддержать исламофоба: обнял, сфоткался. Да и почему нет: сам запустил программу борьбы с мигрантами на мэрских выборах. Для популярности, скажете? Так и Путин для популярности русский мир с Новороссией придумал и Крым отнял.

Но интеллектуалов у нас много, и все как на подбор приличные люди: с Путиным сражаются, об институтах плачут, талантов и образования в избытке. Вот только о своих, как о мертвых, – либо хорошее, либо ничего. И кто осудит? Даже воры не воруют у соседей. Не трахайся где живешь, не живи где трахаешся... А тут – свой, в доску, ну, исламофоб чуточку, расист малек, еврейский фашист, как сказал о нем Павел Литвинов.

И какая такая половая разница между Путиным и его оппонентами, то есть нами, если у нас для своих и чужих – разные нравственные линейки? Вот мы все о демократии, о свободе, о кровавом режиме, а простые людишки из аудитории ящика не верят нам и не голосуют за все хорошее против всего плохого. Они, конечно, наивны, вкусы их художественные вульгарны, но только слышат слово "демократия", как хватаются за бутылку, как за пистолет, и пьют до смерти. Не верят они, что придете вы к власти и не устроите рай для своих, и ад для чужих. И, знаете, что скажу: и я не верю.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=57FBED46DF727
10-10-2016 (22:39)
во сколько раз беднее и слабее, во столько наглее и борзее

! Орфография и стилистика автора сохранены

Понятно, чтО последние дни демонстрирует Путин: удаль. С молодецким посвистом. То, что так нравится галерке. Он не нашел бабки на индексацию пенсий, в очередной раз заморозил ее накопительную часть, которую тормознули еще на 3 года. Он не догнал и не догонит Португалию (теперь Португалия - это ушедшие в море "Алые паруса", нам бы Маврикий и Суринам не упустить, а далекие звезды на небе - Литва, Латвия, Польша, Венгрия, Казахстан). Не сократил отставание от бездуховного англосаксонского (как, впрочем, германского, французского и так далее) мира. Но гонор от этого только вырос. Как сказал его придворный политолог Арбатов, ибн Арбатов, мы, может, беднее, но смелее.

На словах, кто-то добавит шепотом. И во сколько раз беднее и слабее, во столько наглее и борзее. Если завтра война, мы готовы всех шапками закидать. Если завтра в поход, то нам лучше по дороге безоружным не попадаться. Мы больше не будем воевать на своей территории (то есть мы сами будем нападать, а не защищаться - не наш уровень, мы сами с усами). От такой бравады слипаются зубы и губы, что твой рахат-лукум.

Но как только война начинается, русский храбрый воин так начинает бежать, что без заградительных отрядов его не остановить. И эти отряды выдумка не Сталина, по версии Солонина-Суворова, а известные практики, повышающие воинский дух солдат не только на отечественной, но и на гражданской (на той единственной гражданской). А без заградотрядов солдат наш храбр настолько, что готов сдаваться в плен не миллионами, а десятками миллионов русских храбрецов, и продемонстрировано это было не раз.

Призывы "не числом, а умением" - русская военная мудрость, которая возникает от осмысления того, чего нет. Потому и министр культуры гоношится, что опасается, не поверит никто в храбрость русских чудо-богатырей, которые без комиссаров в пыльных шлемах с пулеметами за спиной не готовы эту храбрость демонстрировать. Поэтому для него ценна не историческая реальность, а хоть бы миф, самый что ни есть высокопарно-недостоверный.

Многие героические легенды второй мировой оказались лживыми, все они превратились в скверные анекдоты. Зоя Космодемьянская, Гастелло, Александр Матросов, Молодая гвардия, навязшие в зубах 28 панфиловцев. Правда - скучна и не героична, не трепещет от нее ретивое у богоносца. А богоносец - главная аудитория путинской бравады, которая есть символическое восполнение реальности, в которой зияют дыры.

Такое ощущение, что Путин слушает по ночам вместо Шахерезады Белковского, который ему поет, мол, трУсы они все, англосаксы проклятые, Владимир Владимирович. Слишком ценят человека и жизнь его, дорого она у них стоит, а вот у нас - говна-пирога. Зато наш Ваня - храбрец, на дуде игрец, а их Джон - скопидом, не виски, а грузинский Боржом.

Наши за тебя штабелями лягут, а ихние в кассу пойдут суточные получать. Вот потому мы отчаянные, и остановить нас невмоготу никому; потому боится охрана Обаму оставить на один с Путиным: задушит - раз, отдерет как сидорову козу - два. А с кем тогда мне говорить в этом мире без Ганди, у кого принимать спущенные знамена?

Увы, надо подождать, говорит опыт, сын ошибок трудных. Сколько? Посчитать точно вряд ли возможно, сколько еще надо раздувать жабры, чтобы казаться страшнее? Сколько еще можно пугать себя, чтобы другие боялись? Тактически о времени ответить сложно, стратегически легче. Скажем так: длительность приступа ура-патриотизма будет длиться до следующей необходимости просить Запад о помощи, так как жрать, пардон, будет нечего.

В прошлом веке эта помощь приходила чаще, чем в голодные годы, а самые голодные - это 1921-22, 1932-33, 1946-47, 1992-93. Получается, как минимум, следующая помощь понадобится в середине 2020-х. То есть аккурат к следующему путинскому сроку. Это если не учитывать помощь Запада все 1920-е и во время войны. И то, что в позапрошлом веке голодными были 1807, 1822, 1833, 1848, 1865, 1873,1880,1883, 1891 - наиболее известные пики. Здесь промежуток еще короче. А если брать первые века (с XI по XVI), то голод был каждые 13 лет, 8 раз за столетие.

Вообще-то Россия легко забывает унижения. И ее самодержцы вместе с ней. Голодные бунты не свергают царей, засуха куда более понятное объяснение, чем бесхозяйственность и страсть к авантюрам. Но Путин - перец с амбициями, ему тошно будет получать голодные пайки из англосаксонского мира, он либо не собирается дожить, либо на старости лет и с протянутой рукой ходить не западло. В крайнем случае, можно будет перейти на пирожные.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5800EBECCA861
16-10-2016 (15:38)

Народ – это такой любимый инфант в русской ментальности

При разговоре об уровне и адресности санкций часто можно услышать, что правильны только персональные санкции, направленные против правящей группы Путина и его друзей. В то время как санкции против страны в целом несправедливы. Надо разделять власть и Россию. Страну и государство. Страна (другой вариант – народ) не несет ответственности за путинскую агрессию против Украины и Сирии. Более того, санкции против простых людей только обозлят их и заставят сплотиться вокруг Путина.

Кстати говоря, примерно такой же точки зрения придерживаются те, кто санкции объявляет. Они постоянно повторяют, что уважают русский народ и русскую культуру, а санкции направлены против власти с целью заставить ее сменить агрессивную политику. В том числе направленную и против собственного народа. Уровень искренности не проверяем.

Но, надо сказать, далеко не все придерживаются столь аккуратной точки зрения. Некоторые резонно замечают, что Путин не сам приземлился на парашюте на Красной площади, а был избран и многократно переизбран. Что войну с Грузией, аннексию Крыма и экспансию в Сирии поддерживают реальные люди, составляющие по некоторым опросам большинство населения (хотя чистоту этих опросов не менее резонно берут под сомнение). Воюют на Донбассе и в той же Сирии опять же не марсиане и не индусы с пакистанцами, и, следовательно, разница между Путиным и Россией, конечно, есть, но есть и сходство, о котором тоже забывать не стоит.

Однако и со стороны тех, кто призывает не смешивать власть и, так сказать, общество, звучат серьезные аргументы о пропаганде, которая способна манипулировать далеко не только таким наивным и доверчивым народом, как русский. Причем тот же Путин немало сделал, чтобы его пропаганде не было противопоставлено трезвое слово, для чего начал с уничтожения независимых СМИ и независимого бизнеса, дабы они не поддерживал независимых от власти политиков.

Но с другой стороны, поддержка Путина со стороны общества, как его не шибко необразованной части, так и вполне даже образованной, во многом связана с улучшением уровня жизни в первые жирные путинские годы. Следовательно, ухудшение уровня жизни благодаря санкциям обладает шансом воздействия на уровень поддержки милитаризированного режима (хотя эта взаимосвязь не линейна).

Но для отделения народа от власти есть и не сиюминутная, а сугубо идеологическая причина в рамках, по крайней мере, русского мировоззрения. Народ – это такой любимый инфант в русской ментальности. Инфант и мудрец, чистый и невинный. С него ответственность как с гуся вода, в русле традиционного для России народолюбия.

У народа только учатся мудрости и ждут, когда он, как Илья-Муромец, проснется от медвежьей спячки. Эдакое мудрое дитя, само себя обеспечить не может, но стать источником мудрости для мятущегося интеллигента – способно.

Однако народолюбие – не отечественное, а немецкое изобретение, пришедшее в Россию вместе с открытием немецкой же философии и культом народа в духе Фихте и Шлегеля. Любить народ и стало модным после чтения немецких философов, а что оставалось делать нарождавшейся российской интеллигенции как не читать.

Хотя и немецкая философия во многом отталкивалась от французской с ее обожествлением народа в процессе революционной секуляризации, когда культ народа, нации подменяет собой культ бога.

Что же касается этнонима "русский народ" – то его, кстати говоря, как самоназвания, долго не было, "русский" был синонимом "православный" для обозначения принявших православие на Востоке Европы. Но только для тех, кто смотрел на "Третий Рим" извне. Во всех дореволюционных переписях и документах людей разделяли верования, а не этнические различия: русских не было, были православные, иудеи, мусульмане и т.д. Поэтому любовь к русскому народу была частью любви к православной вере, а уверенность в народной мудрости – часть предположения, что народные верования, не искаженные более поздними напластованиями и умствованиями, сохранились в исторической и истинной (масло масленое) идентичности.

Эта идентичность соединилась с немецким мифом о народе и обернулась некритически воспринимаемым мифом о народе русском, который одновременно мудр в своих глубинах и трагически не просвещен во взаимоотношениях с социальной жизнью. Более того, признаком, по которому и можно было отличить представителя народа от интеллигента или аристократа и стала именно социальность: отчетливая непросвещенность, необразованность и интеллектуальная наивность. Претендовать на мудрость мог только тот, в ком не читалось намека на образование и социальную искушенность.

А раз нет искушенности и зашкаливает наивность, то какой спрос с клиента?

Именно поэтому возникла особая в русской ментальности связь между царем (богоданным сюзереном) и народом, который тоже не социальная или этническая общность, а метафизическая. Царь и народ – от бога, все остальное (кроме веры) – порождение социума (для некоторых – дьявола).

Не случайно для того, чтобы окончательно отвергнуть царя во время октябрьской революции вместе с ним нужно было отвергнуть православную веру. И не случайно сейчас, на, казалось бы, совершенно ином историческом этапе, власть усиливает любовь к Путину, укрепляя самую традиционную версию православия. Потому что в рамках мифа о народе – народ, православие и царь – одно и то же, одно божественное корневище.

И защита народа от социальной ответственности, в том числе вывод за рамки санкций – это одна из забот власти и сторонников мракобесной триады. (Или опосредованная забота о себе: народ не виноват, какой с меня, мелкого конформиста, спрос). Потому солнечноликий Путин так охраняется от любых социальных и физических пятен: ни денег у него, ни партии, ни болезней и изъянов.

Понятно, что это лукавство, легко, кстати, идентифицируемое, но народ-богоносец прочитывает прием, как сущность. Нет социальных недостатков у царя, нет социальных обязанностей (кроме как любить царя и веру, пусть понарошку) у народа. Поэтому всегда виноваты бояре – порождение социума, а не члены триады.

Поэтому интерпретация ответственности, которая в равных долях делится между Путиным (властью) и Россией (социумом) исторически более прогрессивна, что ли, а санкции исключительно боярам (дружбанам вождя) – часть устаревшей и любезной седой старине интерпретации, архаика.

Может, восславим, братья, равенство, поделимся щедро виной? У нее, чем черт не шутит, золотой ключик от будущего.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=580BD51861077
23-10-2016 (12:33)

Мы не в состоянии убедить соседа, друга, жену, френда в чем-либо

Все мы постоянно сталкиваемся с явлением, нас изумляющим. Это когда друг детства, сотрудник по работе, френд в соцсетях, только что, кажется, продемонстрировавший счастливую с нами близость, вдруг в следующее мгновение обнаруживает досадное, раздражающее непонимание. И вздорную, идиотскую (если не аморальную – так нам порой кажется) позицию по другой теме, как назло важной и принципиальной для нас.

Причем, самое прискорбное состоит в том, что никакие наши доводы не в состоянии убедить его в неправоте (правда, и его доводы нас). И, как следствие, страстное разочарование от невозможности иметь хоть что-то общее с еще недавним жарким сторонником. В итоге расфренд, бан, ссора, глубочайшая обида – последствия больше зависят от темперамента и культурных традиций.

Попробуем истолковать этот странный феномен. Нам просто кажется, что наши убеждения – это одно целое, и отрицание части – есть отрицание нас самих. Тогда как позиция постороннего человека, как цыганское одеяло, состоит из разных лоскутков – зон локальных мнений. Когда одно мнение (возьмем наиболее банальное: Путин с его программой архаизации социальной и культурной жизни – есть нешуточная опасность для социума) не имеет обязательных последствий (скажем, уверенности, что толпы невежественных мусульман – трагедия для Европы). Или, как практически любое другое (выбираем по вкусу).

Скажем, у меня две двоюродные сестры: одна кончила Гнесинку в Москве, другая университет в Канаде. Одна считает, что еврейская идентичность – следствие мудрости, дарованной ей потом и опытом. Другая, принявшая уже в Америке крещение, более толерантна и равнодушна к национальным проблемам. Обе ненавидят (беру ничего не говорящий и наиболее экспрессивный глагол) Путина, но при этом одна будет голосовать за Трампа, считая, что другой выбор погубит Америку. Вторая, сторонница Берни Сандерса, не уверена, что сможет голосовать за Клинтон, так много к ней претензий, но Трампа готова видеть только в гробу в белых тапочках.

Приведенный мною пример выглядит банальным: позиции двух персонажей легко, кажется, вывести из бэкграунда: более современное образование одной моей кузины и более специальное, скажем так, другой, предопределяет левый или правый поворот.

Но на самом деле все еще сложнее. И очень часто разбор образовательного бэкграунда ничего не добавляет к пониманию того или иного конкретного мнения нашего оппонента. Эти мнения могут вырастать из социального или культурного опыта, но не менее часто они ему – этому опыту – противоречат. Причем настолько, что рационального объяснения мировоззренческого вывиха найти не удается.

Прежде чем попытаться объяснить то, что плохо поддается рационализации, упомянем о всем известном и понятном случае: когда те или иные убеждения выгодны его обладателю. Неслучайно самое очевидное упрощение при встрече с противоположными нами взглядами оппонента – это предположение, что он, оппонент, находится на содержание Кремля, или ЦРУ, Госдепа (в зависимости от сторон в конфликте).

Но и эти предположения, увы, редко справедливы. Конечно, оправдывать себя (в том числе в тех или иных видах конформизма, которые мы-то считаем просто трезвой оценкой реальности по принципу: плеть обухом не перешибешь) – весьма распространенная практика. Но никак не меньше случаев, когда те или иные убеждения человека совсем ему не выгодны, более того – опасны, и, тем не менее, остаются непоколебимыми при любых (ну почти любых) идеологических столкновениях.

И если вы подумали, что я веду речь исключительно о борцах с режимом, которые жертвуют жизнью или безопасностью, но не отступаются от принципа: и не могу иначе – то спешу вас разочаровать. То же самое может быть и в противоположном случае, когда человек с пеной у рта отстаивает позицию, никакой реальной выгоды ему не несущей.

Еще раз: мы не о пропагандонах на жаловании, с которыми все проще, не о сислибах, с которыми все несколько сложнее, но все равно их мировоззрение поддается рационализации. И уж точно я здесь не об осуждении того, что убеждения имеют перспективные надежды на тот или иной вид вознаграждения. Это настолько человеческая и естественная черта, что и обсуждать/осуждать ее не стоит. Бессребреничество (как, впрочем, и другие моральные достоинства) – не залог интеллектуальный правоты.

Можно, скажем, вспомнить Толстого и его героев "Войны и мира", которые в большинстве своем укладываются в простые правила читательской идентификации. Если человек говорит о славе, амбициях, самых порой нелепых и, казалось бы, его дискредитирующих, то из него при дальнейшем развитии сюжета выйдет герой, которому симпатизирует автор и которого предлагает читателю, как пример для социального подражания. Если же персонаж, напротив, говорит о нравственности, бескорыстности, жертвенности, то это чаще всего соединяется с его последующей дискредитацией: автор тщательно заботится о том, чтобы слова героя не совпали с его делами.

И хотя я не перебрал множество еще весьма очевидных случаев рационализации убеждений, перейдем к тому самому распространенному случаю, когда убеждения, их набор, структура – не поддаются рационализации. Или поддаются лишь частично.

Нам привычнее иметь дело с физическими аналогами духовной, ментальной, психологической сферы. Так построен наш язык и его предпочтения. Поэтому возьмем за основу психологическую систему самовосприятия человека и продемонстрируем, как она (он) реагирует на причиненные обиды.

Хотя многое зависит от возраста (в детском возрасте мы менее способны противостоять обидчикам, а во взрослом уже владеем множеством инструментов для демпфирования обид), соединим все в одно. И представим себе психологическую систему самовосприятия, как, скажем, корпус машины.

Причиненная обида – вмятина на корпусе. Причем такая внушительная вмятина (повреждение), что остается подчас болезненным и спустя годы и десятилетия после причинения ущерба нашей целостности.

Наши мнения, высказываемые после причинения нам обиды, не только воспоминания о боли – это попытки выправить (отрихтовать) корпус нашей символической машины. Корпус был воображаемый с самого начала, у нас нет никакой возможности продемонстрировать синяки и шишки на поверхности души (в памяти) иначе, чем рассказать о них, объяснить их, доказать нашу правоту и неправоту тех, кто обиды нам нанес.

Вне зависимости от того, понимаем ли мы сами происходящее именно так, механизм выправления вмятин примерно один и тот же. Мы каким-то образом связываем убеждение в настоящем с обидой в прошлом и, отстаивая эту позицию, выправляем вмятину, нанесенную когда-то.

Конечно, в рационализации этого механизма есть пропуски. То есть рационально здесь далеко не все. Но таковы возможности нашей психики. Мы каким-то образом символизируем событие из настоящего до его почти полного совмещения с событием из прошлого. И отстаивая свои убеждения, испытываем облегчение, так как взамен приобретаем целостность, потерянную когда-то в момент нанесения нам обиды.

Поэтому нам так больно и подчас невозможно согласиться, когда кто-то в свою очередь не соглашается с нашей правотой, за которой не просто наши доводы (далеко не такие пуленепробиваемые, как нам порой кажется). Тут на помощь рациональности приходит эмоциональность: она-то и заполняет неизбежные лакуны, а опровергнуть эмоциональность не в силах ни одна самая что ни есть отточенная рациональность.

Означает ли это относительность всех суждений, их равенство в виду психологической зависимости? Нет, конечно, суждения не равны и отличаются уровнем рационализации, поддержкой/авторитетом разных групп и степенью конкурентоспособности.

То есть удивление, как это сторонники путинской экспансии не видят самоубийственность его политики и наивность доводов агитации, только кажутся наивным. Понятно, что доводы в поддержку "Русского мира", прежде всего, обозначаются как убедительные в группах, имеющих власть в российском социуме. Но также и в группах, власти не имеющих, но обладающих возможностью (в разной степени реальной) в обмен на лояльность получить падающую в цене, но все равно существенное материальное вспомоществование.

Но этого мало, поддержка "Русского мира" – невероятно эффективный механизм самооправдания для тех, кто от власти не имеет ничего, но зато, скажем, ненавидит тех, кто от власти раньше что-то получил. Например, за счёт лучшего образования, социального капитала семьи и так далее. Или беспринципности, почему нет? И они рассчитывают на реванш, интерпретируя Путина как обещание и символ этого реванша. А это уже огромная часть электората. И поэтому уровень конкурентоспособности у, как нам представляется, мракобесных и обреченных на поражение идей достаточно высокий. И их сторонникам кажутся смешными попытки оппонирования победе, которая у них почти что в руках.

В то время как в группах, противопоставляющих себя режиму (по разным причинам), эти идеи не только высмеиваются, как рационально мало обоснованные, но и как ведущие общество к неминуемой катастрофе. Группами поддержки здесь является (так принято считать) либеральное общественное мнение (на самом деле – не только), авторитетное подчас благодаря апелляции не к отечественной, а западной (мировой) системе ценностей. Но если переводить все это на рельсы рационализации, то и это оппонирование может быть рассмотрено в терминах реванша, но не реванша социально ущербных над социально успешными. А реванша, напротив, социально конкурентоспособных (и универсально конкурентоспособных) над апологетами местного и архаичного патриотизма.

Это не означает, что мы имеем дело только с идеями победителей. Идеи проигравших также обладают психологической и культурной привлекательностью, наверное, вечной.

И не менее универсальной, что пример с Трампом может только подтвердить.

Конечно, в наших спорах мы не в состоянии добавлять к нашим доводам эти и многие другие контексты, утяжеляющие наши суждения до уровня непроизносимости. Но то, что мы не в состоянии убедить соседа, друга, жену, френда в чем-либо, что символизируется им, как способ защититься от незаживающей обиды, это тот факт, с которым лучше смириться. Даже если моя попытка рационализировать эту проблему не показалась вам убедительной.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=58138693832E4
28-10-2016 (20:24)
Почему Запад не будет снимать Путина с пробега

! Орфография и стилистика автора сохранены

Когда более двух лет назад хитроумный Запад ввёл санкции против России, российскому режиму давали от силы 2-3 чахоточных года. А она и сейчас живее всех живых. Без одышки на четвёртый этаж. Невзирая на нефть, рубль, черта в ступе. Да, бедные стали ещё беднее, но голосит, переходя на фальцет, разве что средний класс, потерявший жирный нефтяной лоск.

Но до краха режима – плюс-минус трамвайная остановка: терпеть и переходить на натуральное хозяйство в России умеют быстрее, чем Райкин переодевался. А когда старшой кукиш всему миру показывает, кузькину мать в натуральную величину, махроть всея Руси в складной версии и прочие нашинские штучки-брючки, то не потерпеть ещё чуток– грех.

Не об этом речь. Не скинет русский народ кремлевского начальника-охальника, и уж точно не за дулю крученую и моченую Западу. И не за санкции и антисанкции, фиг нам Воронеж, новых нарожаем. Так что я не о тех, кто надеялся на холодильник: пока там не окажется гордая трехлитровая банка патиссонов в окружении консервов с морской капустой, не страшен нам берег турецкий и Грузия нам не страшна. Да и не патиссонами едиными жив русский человек, не на того нарвались.

А если вы рассчитываете, что Запад будет применять к России приём из веревки и палки, то есть душить, пока мыльные пузыри из носа не полезут, то и здесь я бы шибко не рассчитывал. У Запада есть три источника и три составные части научной калькуляции, почему страшный Путин лучше, чем без.

Поэтому на Западе интересы с идеями борются в эшелонированном наступлении, и хотя идеи – муж, голова, и интересы – жена вертит-крутит шеей, вертит и головой.

И задают вопрос: а так ли плох Путин, как его англосаксонцы малюют? Спрашивает Ренци. Да, грозит ядерной зимой, недоговороспособен, мужик, везде и все у него чешется, весь - один зуд от упущенной выгоды в ожидании геополитической катастрофы. И вот-вот мировой пожар раздует.

Но, как правильно, замечено, мировой пожар у нас в крови, господи благослови? То есть Путин, – конечно, шишка под носом тмутараканского бея, но бей-то не он, он - тот живописный фурункул, который назрел от дурноты в крови. Бей - и есть мы, Путина воспитавшие, выкормившие и вырастившие на радость маме.

И это Запад, наивный как осенний лист, уже понял. И среди тех аргументов, которые позволили Западу спокойно смотреть, как одуванчик превратился в атомный гриб, был, конечно, самый банальный (но недаром поэт сказал: банальные метафоры самые распространённые, потому что верные). Пусть, думают, как Кремль дышит, лучше Путин держит своих скифов (да, скифы мы) в жестком наморднике и спускает с поводка, когда не спустить уже нельзя.

Это только в кремлевских сказках Запад спит и видит, как бы ему русским народом поуправлять и Камчатку с Чукоткой захапать.

Не надо песен.

Русский народ никому даром не нужен, только в аквариуме-террариуме за толстым пуленепробиваемым стеклом. Чтобы пальцем постучать. И сухой корм покрошить.

Посмотреть – да, кушать с ним из одной миски – держи карман шире, пускай его укротители сами с волосами едят.

Короче, Путин, если трезвым взглядом на него поглядеть, не один русский народ из щенков слюнявых рОстил, его вся гоп-компания терпела и поила-кормила, так как кому это надо: жить в Кремле и этой одной седьмой (что осталась от одной шестой) управлять как антилопой-Гну. Ему здесь молоко за вредность ещё надо приплачивать, что он на себя думу такую тревожную и непосильную взвалил, и до сих пор жив, на Марс не сбежал, на Пряжке насовсем не поселился, только наездами, не телепортировался вместе со своим буйным населением в Африку, дабы собирать там грибы и кедровые шишки.

Запад терпел и нам велел: терпите, братья, завтра будет не просто хуже, а уже некуда.

Вот посмотрите на Америку и Барака Обаму. Вы думаете, ему только один юрист из Оклахомы в шляпе папочку давал, где было расписано, как и за что можно посадить Буша-младшего, устроившего войну на фальшивых уликах? Раз, Буша нету и республиканцы в ауте.

Нет, говорил мудрый Барак: как только мы осудим президента, следующий уже не уйдёт из-за природного страха оказаться в американской Бутырке. Разрушится сменяемость власти. То есть дело не только в том, чтобы заслужить наказание, но и чтобы это наказание не вышло всем остальным боком.

А Путин, зелёно-изумрудный и ужасный, это вам - не бывший тихий алкоголик Буш, уверовавший в бога нашего Иисуса Христа, что твой Милонов. Это парень с Баскова переулка, я сам с Красной Конницы и знаю, почем там раки за три рубля.

Все над Обамой смеются, типа слабоват был Ваня-бедный, не смог ничего противопоставить нахрапистому питерскому понту. Ведь мог и оружие адекватное давно Украине подкатить, и Асада похоронить под бурей в пустыне, и СВИФТ отключить, и газ возвертать обратно по трубам, пускай удавятся, изверги. Нет, не хочет и не будет.

Если внимательно присмотреться к санкциям, то у них есть важная подробность: они только процент от гоп-стопа. То есть Путин выкатывает губу на рубль, с него собирают на медную копеечку. Путин уже Антарктиду штурмует на собачьих упряжках и весь свой флот на пердячем пару к пирамидам поближе перегнал, а ему: не надо, Вова, фантиками кидаться, училка на продленке в угол поставит.

Можно, конечно, увидеть здесь мюнхенский синдром, умиротворение агрессора и ожидание у моря погоды. Можно, апорию Зенона с черепахой. Можно посчитать, что Обама ночью в личке с Радзиховским, Белковским, Кончаловским о судьбах России–матушки советуется, и те ему: Россия без Путина – п…а с зубами. Зубы есть, капы – нет. Слюна белая сочится, клыки блестят в лунном лимонном свете, утереть, блин, некому .Пенделя впечатать духу не хватает.

Можно, конечно, представить, что Обама мечтает делать жизнь с товарища Кутузова и решил победить русского богатыря его же подножкой: терпение и труд все перетрут. Мол, не человек для субботы, а сегодня рано, завтра поздно, давай послезавтра.

Короче, о чем думает Обама, как не о том, чтобы быстрее эстафетную палочку Хиллари передать, можно себе представить. То есть ему уже давно нарисовали все схемы: ПЗРК ан-Нусре, русские самолеты в дыме и штопоре, вставай, страна огромная, здравствуй, Афганистан, но Путин – не Брежнев, он просто так ни из Сирии, ни из Украины и вообще не уйдёт. Ему не вопрос: мне ли чай пить или миру не быть. Не быть. Зачеркиваем.

Дубль два: в Сирии держать ленточку, а вокруг границ – в Польше, Норвегии, Финляндии и прочей Эстонии строить базы. И при этом Керри непрерывно говорит с Лавровым: внимательно прислушиваясь к шёпоту и грохоту про русский мир. Да что вы говорите, очень интересно, а можно ещё раз со второго куплета? Говорить и спорить, и любить усталые глаза Лаврова, и строить, строить базы, растягивая силы по периметру, как резинку от трусов.

Главное, найти точку, где у больного сочетается умиротворение с беспокойным медикаментозным сном под пузырящейся простыней. Спит солдат, а время идёт. Стучат топоры, выше стропила, плотники, баю-баюшки-баю, спи, волчонок за*бака на краю. Не пОтом, так опытом. Не дустом, так ропотом.

То есть снимать Путина с пробега - себе дороже. На санитарах разоришься. На позументах. Пусть побегает, родимый, от Сирии до Норвегии, от Латвии до Венесуэлы, от Белостока до Владика. Молодым везде у нас дорога, волка ноги кормят. Главное ночь простоять и день продержаться. Силу солома ломит.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=582BFE125D405
16-11-2016 (09:38)
Россия стремится сегодня не к национальному государству, не к правому либерализму, а к имперской экспансии

Наибольший урон выигрыш Трампа нанес в России именно либералам. Не потому, что Трамп им антипатичен, а потому что они по сути дела поддерживают очень похожую систему ценностей. Так как либералы в России, за ничтожным исключением, – правые либералы. И их раздражает примерно то же, что раздражает Трампа и его сторонников в Америке. Правда, здесь правые либералы практически не отличаются от сторонников Путина и его власти (в смысле объектов раздражения). И не важно, кремлевской ли они раскраски или с пятнами былой либеральности, как многие системные либералы, но их раздражает политкорректность и левизна практически всех статусных интеллектуалов Америки и Европы.

Понятно, путинская власть не стесняется говорить о родстве ценностей с Трампом, а правым либералам по ряду причин неудобно поддерживать Трампа впрямую, но и от своих убеждений отказываться не хочется. И тогда появляются тексты немного двусмысленные, но совершенно необязательно беспомощные. Хотя со специфическими родовыми пятнами, о которых стоит сказать подробнее.

Естественно, что я говорю не о Латыниной и Веллере, их обсуждать неохота, а о вполне себе интеллектуально вменяемых экономистах, политиках и журналистах. Вот, например, статья Бутрина. Остроумная статья, в которой идеи Трампа объясняются ностальгией по 70-ым и попытке выиграть сражение, проигранное в прошлом. И здесь Трамп – в смысле ностальгии – не отличается от Путина.

Но я бы обратил внимание на две темы, уже упомянутые выше: отношение к политкорректности и страшно раздражающая левая позиция американских и европейских интеллектуалов, которую Бутрин пытается оспорить. Кстати, не он один. И далеко не только сегодня. Например, несчастный Улюкаев, подставивший еще в далеком 1999 году Путину плечо, опубликовав статью "Правый поворот". В ней он не только предоставляет так необходимую легитимацию путинским поискам национального государства (русского мира), но и предсказал во многом Трампа.

Сравним Улюкаева образца эпохи теоретической бури и натиска консервативной революции Путина (Белковский с его сегодня рано, завтра – поздно еще впереди), и сегодняшнего либерала-либертарианца Бутрина.

Вот автор подсмеивается над "социалистом-марксистом Сандерсом", который для него не столько рифмуется с европейскими социал-демократами, которые сегодня у власти в большинстве стран Европы, а с совком.

По сути дела Бутрин повторяет Улюкаева 17-летней давности, который точно так же начал с критики общеевропейской политики и утверждал, что "будущее, куда направлен вектор западного развития, для нас уже преодоленное прошлое". Это многократно звучавшее и звучащее: мы это уже проходили. То есть Россия не идет по задворкам западной цивилизации, это западная цивилизация по глупости и неопытности рвется туда, откуда мы только что вышли. В капкан социализма. Ставя, таким образом, знак равенства между советским тоталитарным строем и тенденциями социального государства, возобладавшими сегодня в Европе. И ставшими ориентиром для того же самого Сандерса, которого – в свою очередь – высмеивает Бутрин.

С не меньшим раздражением говорит Бутрин и о западной политкорректности (которая, по мнению ряда аналитиков, и стала одной из причин победы Трампа на выборах), называя ее "диктатурой добра". Для Бутрина Трамп – и есть что-то вроде идейной и весьма содержательной конкуренции наивному и опасному заблуждению американских и европейских левых. Он так и пишет, что "без содержательной конкуренции идей либеральное направление слишком быстро приближается к тому, в чем зачем-то и безо всяких оснований обвиняют Трампа. А именно – к попыткам тоталитарного устройства общества, к идеям "диктатуры добра".

С огромным раздражением Бутрин говорит о власти университетского влияния, которое, по его мнению, безо всяких на то оснований (повторим авторский оборот), захватило право диктовать свои ценности всему обществу. А интеллектуалы – это не все общество. Неслучайно, статья Бутрина так и называется "Америка первого этажа": это не только аллюзия к "одноэтажной Америке" Ильфа-Петрова, это еще противопоставление этой одноэтажной Америки, Америки сельской и правильной, либертарианской (якобы не пишу, но с уважением подразумеваю) Америке книжной, университетской и интеллектуальной. Для которой социальное государство – не возврат к советскому тоталитаризму, а преодоление его вместе с наиболее агрессивной буржуазностью наивного индустриального капитализма.

Но послушаем и Улюкаева, пишущего конспект или программу путинских действий: "Решительная и определенная программа национального возрождения может быть предложена только правыми – это не только условие их выживания в качестве реальной политической силы, но и их долг перед своим народом. Левые такой программы реально предложить не могут. Да и не имеют никакого морального права. Россия не может и не должна повторять печального опыта западных стран, в которых установилась двухпартийная система: левые-правые. Потому что эта система основана на определенной недосказанности, недовершенности того пути, по которому левые влекут свои страны и народы все дальше и дальше. Проще говоря: на Западе существуют левые партии, потому что на Западе не было социалистической революции".

По большому счету – позиция Улюкаева-Бутрина-других системных и не системных либералов правой ориентации – это одна из возможных интеллектуальных и политических позиций. Да, на Западе – в Америке и, особенно в Европе – эта позиция давно маркирована как маргинальная. Как не имеющая веса в интеллектуальном мире. Политически же ее поддерживали и поддерживают также маргиналы типа Марин Ле Пен, Орбана, Фрауки Петри, Найджела Фаража, Хайдера.

Потому, кстати говоря, такой ужас навела на американских и европейских либералов победа Трампа. Либеральная интеллектуальная мысль давно (с Фукуямы, которому с понятным российским интервалом в десять лет и отвечает Улюкаев) пытается списать идею национализма в утиль. Но, как мы видим по последним тенденциям – поддержки правого поворота в России, в ряде стран Европы, а теперь и в Америке – противостояние либерализму намного более влиятельно, чем можно было бы себе представить еще несколько лет назад.

Первоначально, я собирался подвергнуть критике и ряд утверждений Бутрина, и во многом опередившего его Улюкаева, но потом понял, что о раздражающей их политкорректности – "диктатуре добра" – стоит говорить отдельно. Пока лишь зафиксируем: Трампа в России (и здесь важное отличие от Америки и Европы) поддерживают не только социально обиженные реднеки, опоздавшие на поезд провинциальные белые, которые надеются, что Трамп вернет их в мир, предшествовавший глобализации (то есть, как Христос, отменит историю), но и вполне себе достойные и пользующиеся уважением либералы.

Увольнение и арест Улюкаева меняет лишь акценты в этой конструкции. План и правый поворот Улюкаева (согласно некоторым утверждением, за Улюкаева текст статьи писал националист Егор Холмогоров, но здесь дело не в авторстве) уже был осуществлен Путиным. Россия стремится сегодня не к национальному государству, не к правому либерализму, а к имперской экспансии, для которой нужны другие теоретики и практики. В любом случае Улюкаев сыграл свою роль, и больше не нужен.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5833103010059
21-11-2016 (18:20)
Нельзя готовиться к уже проигранному сражению

В дискуссии Ходорковского и Муждабаева о Крыме и оппозиции есть интересный ракурс. Я не о моральной или правовой составляющей, они в равной степени очевидны и многократно обсуждены. Я о политической целесообразности.

Моё внимание привлекла вполне здравая заметка в фейсбуке о том, как эта дискуссия обнаружила разницу в подходе политика, не желающего терять широкую российскую аудиторию, и, как пишет автор, не политика, обладающего возможностью критиковать кого угодно и как угодно: на выборы в России ему все равно не идти. Свобода без обязательств против компромисса как образа целесообразности.

Это противопоставление кажется трезвым и точным, по крайней мере в применении к сегодняшнему моменту. Если бы Ходорковский пошёл на выборы президента завтра (в условном 2018), то ему, как и Навальному, да и любому другому, казалось бы, правильнее (рациональнее) учитывать ура-патриотические настроения общества.

Но тот же Ходорковский вряд ли будет участвовать в ближайших выборах, а если будет участвовать, то это будет означать, что ситуация так изменилась, что сегодняшние расклады вряд ли сохранят актуальность.

Что я имею в виду. Лотман в своей работе "Культура и взрыв" говорил о двухтактном (бинарном) ритме русской истории. Каждый новый этап начинается с тотального отрицания предыдущего. Даже если это не совсем так, то, по крайней мере, похоже на ряд эпизодов в отечественной истории.

Теперь предположим, что соображение исследователя справедливо. В нашем случае это означает одно: те силы, которые придут, условно говоря, после Путина, будут успешны только в том случае, если от Путина и его эпохи станут дистанцироваться со всей возможной радикальностью.

То есть сегодняшние вроде бы разумные расчёты Ходорковского: как бы не теряя оппозиционный ореол, угодить массовому российскому обществу, вряд ли окажутся полезными.

Ходорковский вроде как готовится соревноваться с Путиным на его же поляне и хочет его переиграть, не теряя его ядерный электорат. Но с Путиным он соревноваться не будет, а когда (и если) станет конкурировать, то не с Путиным уже, а с теми, кто Путина и его ценности будет яростно отрицать. И тогда сегодняшние политические расчёты Ходорковского на успешную политику в России окажутся если не ошибочными, то сомнительными. Нельзя готовиться к уже проигранному сражению.

Однако посмотрим внимательнее на двухтактную схему Лотмана в применении хотя бы к перестройке. Мы обнаружим важное уточнение. Казалось бы, перестройка шла под лозунгами, отрицавшими ценность и смысл советской эпохи (что доказывает, например, относительная популярность таких политических и бескомпромиссных фигур, как Сахаров). Но если продолжить следить за кривой колебаний, то нетрудно заметить, что после яростного отрицания советского двоемыслия и советской экономики, советской кондовой культуры и ее мнимой демократии к власти пришли все равно советские деятели. Политики или функционеры с отчётливым советским прошлым: чекисты, секретари обкомов КПСС и комсомола, красные директоры, дипломаты, сменившие на время (не слишком долгое) риторику, но выдвинувшиеся во многом благодаря заметному месту именно в советской иерархии.

То есть двухтактная схема Лотмана требует серьезного уточнения: новый этап отрицает старый, но отрицает подчас только на словах. А на деле через очень короткий промежуток к власти приходят старые люди со старыми (чуть-чуть обновлёнными) ценностями.

И можно себе представить, как это будет после Путина. Сначала яростная критика его ложной политики, протест против обмана, обворовывания и зомбирования народа, а потом весьма вероятный этап возвращения к власти уже известных людей с немного видоизменённой риторикой. Или неизвестных людей со знакомой риторикой. В которой — что очень вероятно — ценности великодержавия — опять заявят о себе.

Может быть, Ходорковский готовится именно к этому, второму этапу, когда опять надо будет льстить народу и взывать к его детским имперским чувствам? Возможно, и так. Но и здесь расчёты Ходорковского (в нашей, конечно, интерпретации) не кажутся безупречными.

Расскажу одну историю. Дружил я давным-давно с двумя поэтами, петербуржцем и москвичом. Дружил и с другими, но сейчас мне понадобятся именно они. Когда началась перестройка, один из них, москвич, обрёл все возрастающую популярность, если не сказать славу, а второй, петербуржец, вынужден был довольствоваться весьма скромной и так сказать местной, городской известностью. При сопоставимой амбициозности.

Как я ранее предложил не обсуждать нравственность и правовой аспект дискуссии Ходорковского с Муждабаевым о Крыме, так и здесь мы не будем говорить о таланте. Для меня, впрочем, их талант был одного калибра, но какое значение имеет мой ранжир, успех выбирает фаворитов по своим резонам.

Понятно, что петербургскому поэту этот выбор не нравился, и в какой-то момент он начал говорить о типа отделении Петербурга от России и даже отрицании тех или иных достижений перестройки. Если очень банализировать его идеи, то речь шла об обнулении эпохи, о частичном или полном возврате к тому моменту, когда перестройка ещё не выбрала свои приоритеты и свои иконы. Понятно, что звучит это ужасно наивно, я упростил все, что можно было упростить, только ради одного. Чтобы сообщить о реакции другого поэта, москвича, на идеи нашего общего друга. "Зря он так, — задумчиво сказал москвич, — даже если время вернётся, у него будут другие герои, а старые ему уже не понадобятся".

Понятно, к чему моё длинное отступление. Если Ходорковский рассчитывает, что при новой реакции на антипутинизм и новом запросе на великорусский шовинизм, он понадобится как представитель неких условных демократических сил, то это вряд ли. Элементы долгоиграющей политической карьеры, которую вслед за Путиным демонстрируют Зюганов, Жириновский, Явлинский — следствие только одного. Мы живём внутри одной эпохи, которая хочет, чтобы все было как при бабушке, то есть как в самом начале. Не меняясь. С одними декорациями и персонажами пьесы.

Кстати говоря, более чем осторожная позиция Ходорковского по Крыму, вкупе с претензиями на лидерство в оппозиционном движении, факультативно сообщает о том, какой представляют себе будущую эпоху свободы такие видные оппозиционеры, как Ходорковский. Он, очень упрощенно говоря, хотел бы, чтобы путинская эпоха в основных чертах сохранилась, только без Путина и его наиболее откровенных безобразий. А так — без особых изменений. Исправленному варианту верить.

Поэтому, возможно, Ходорковский готовится соревноваться с Зюгановым и Жириновским, то есть хотел бы добавить себя в сонм долгожителей, где он будет новостью. И уже здесь переиграть их, как человек с другой репутацией.

Но как только путинская эпоха кончится, все эти биографии и запрос на долгожительство обнулятся с большой вероятностью. И сегодняшний популизм окажется малозначащим и мало кому нужным фрагментом седой глубокой старины. Его, как принципиально новое, озвучат другие.

Так что сегодня не вполне ясно, стоит ли заигрывать с послезавтрашним плебсом, чтобы сохранить популярность. Или радикальность (и маргинальность) — более успешная стратегия. У меня, кстати, нет ответа. Только сомнения, которыми я поделился.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=583F1CB6566FF
30-11-2016 (21:41)

О российском недоверии к политкорректности

Поговорим о том, что вызывает почти единодушное возражение в российском обществе: о западной (прежде всего — американской) политкорректности, ставшей одним из знамен восстания Трампа и Ко. И о том, почему, собственно говоря, политкорректность воспринимается с таким подозрением в России.

Обвинять американскую политкорректность в лицемерии — давно хороший тон. Мол, да, поддержка меньшинств — это как бы правильно, но американцы переусердствовали и превратили поддержку когда-то слабых в новую догму. Расизм наоборот. Кстати, одна из причин — как мы уже сказали — победы рыжего: не выдержало лицемерия сердце среднего американца, и проголосовал он, как душа велит, за честного и чистого, как стекло, Дональда Алоизовича-Вольфыча Трампа.

Хотя я склонен согласиться с тем, что эпоха политкорректности открывает новую эру с новыми же правилами, и новая догма здесь, безусловно, есть, я бы увидел тут и старую проблему. Борьбу, скажем так, естественности против искусственности. Борьбу искренности, природы против культуры. Или — упрощая — борьбу традиционной культуры против культуры современной. В последнем случае нужно так много оговорок, что мы их пока отставим.

В любом случае при кажущейся натужности этого противопоставления, одно практически очевидно: и провластная российская идеология (идеология власти, как главной русской сакральности), и оппозиционный ей либерализм почти в равной степени не приемлют идею политкорректности; и я готов согласиться, что для русской культуры это, действительно, большая проблема. Не сегодня появившаяся.

Если поставить перед собой задачу поиска преимуществ российской культуры (или ее радикального отличия от американской и европейской), то, грубо говоря, это ценность неформального перед формальным. Причем у этого противостояния, которое я еще поясню, есть как очевидные плюсы, так и очевидные минусы.

Про минусы как раз все ясно: все безумие (нерациональность) российской социальной жизни, когда ни институты не получаются, ни возможность договориться между собой по любому поводу (будь перед нами самые что ни есть оппозиционеры типа Яблоко или Парнас), — есть свидетельство неуважения к внятной формализации. Самоограничению. Потому что другое наименование формализованных правил — это закон.

Закон не уважается в России, потому что каждый готов привести множество (да хотя бы один-два) убедительных доводов, позволяющих субъективное толкование закона. И, напротив, доводы, убеждающие, как слепое следование закону представляет собой опасность, если не зло. А субъективное, неформальное толкование закона по сути дела отменяет закон и обязательность его исполнения, потому что субъективность — это исключение. А в законе важны не исключения, а наоборот — наиболее общее и убедительное для многих значение.

То есть вся эта бестолковая социальная жизнь, которая происходит в России не годами и десятилетиями, а столетиями, потому и бестолкова, что построить ее на фундаменте законов, убедительных для большинства общества, невозможно. Не получалось до настоящего времени и вряд ли получится в скором или представимом будущем. Здесь можно было бы привести двести двадцать два примера из классики, которая в этом вопросе заодно с властью, но приведу хотя бы один. Пьер Безухов в плену, инфильтрованный каратаевской смесью славянского буддизма и разгильдяйства: "Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня — мою бессмертную душу! Ха, ха, ха". Таких цитат у Толстого, Достоевского и др. можно настричь, как ногтей маникюрными ножницами после двух смен в пионерлагере. Классика вообще на нашей стороне. То есть против закона как Абсолюта.

В этом смысле понятно, почему путинская элита так борется против англосаксонского уважения к закону, противопоставляя ему фиктивные традиционные ценности. Фиктивные, потому что никакой иной традиции, кроме упрямого оппонирования ценностям европейским или американским, то есть формальным, здесь нет. Противопоставляется объективность и субъективность, причем весьма своеобразно: объективность объявляется фальшивой и лицемерной. Мол, в мире сражаются разные субъективности, а победившая субъективность объявляет себя объективной. То есть законом. То есть мухлюет.

Я не буду здесь оспаривать последнее утверждение, но отмечу, что в моем варианте — противостояние формального и неформального — содержится, возможно, другой уровень обобщения. Формализованные правила отличаются от неформализованных тем, что они формализованы. То бишь артикулированы с той степенью дотошности, что стали универсальными и понятными. О них можно прочесть в законодательном акте и примечаниях, в комментариях и условиях. Они пытаются все учесть, не оставляя для субъективного толкования слишком много места. В идеале вообще никакого места.

Это как разметка в цивилизованном городском мире, здесь размечен каждый без преувеличения сантиметр мостовой, и ты либо нарушаешь закон, либо соблюдаешь его — другого не дано.

Так что: почему российская жизнь — эта жизнь, в которой не получается формализация, более-менее понятно. И почему, кстати говоря, от этого порой выть плешивым кобелем на луну хочется.

Но у неформальности, в том числе российской, есть, безусловно, и плюсы. Иначе эта неформальность не была бы нам мила и столь убедительна для многих. Если есть что-то, за что мы любим российскую жизнь (если представить, что место для любви осталось, что не обязательно), то это — ее неформальность. Например, общение, дружеская беседа, особенности взаимоотношения полов и пр.

И если вы хотите мне здесь возразить, заявив, что все это имеет и оборотную сторону, сторону хамства, неуважения самых общих правил, наш природный пошехонский анархизм, неумение (или нежелание) держать слово и отвечать за него, неуважение к приватному пространству, а в итоге злосчастная асоциальность, то я согласен.

Это все от неуважения перед процедурой, которую я назвал формализованным правилом. Но если вы в состоянии вспомнить что-либо приятное, а то и прекрасное из ваших российских впечатлений, то — поверьте — это будет проявлением неформальности. Вы же не вспомните, с каким удовольствием соблюдали правила уличного движения (которые, как и все в русской жизни, правила весьма условные, не для всех и не всегда). Нет, вы вспомните, как выпивали в Царскосельском парке с друзьями за разговорами о литературе, несчастной русской истории и бабах, о том, как сидели все ночь напролет в прокуренном вагоне с клоном Ромки Якобсона или что-либо подобное. Прекрасно — в русском варианте — не соблюдение закона, а его нарушение. Не каждое нарушение закона прекрасно, но и предыдущее утверждение не менее верно.

Если обернуться назад на прочитанное нами, будь это стихи или русская философия (которая и не совсем философия, системы-то нет, так, размышления о многом), то темой и будет борьба формального и неформального, которое борется между собой, а поле битвы — что-то среднее между тем, что называют сознанием, и тем, что называют душой.

В этом смысле, думаю, и стоит интерпретировать протест, который возникает в носителе русской культуры перед американской или европейской (американской больше, потому что она строже, а строже она, потому что в большей степени — протестантская) политкорректностью.

Любая культура — это не столько коллекция артефактов, цветов, узоров и звуков, но и, прежде всего, нотная грамота, свод правил. В этом смысле культура — апофеоз искусственности. Формальности. А русское пристрастие к традиционной культуре — это всего лишь закамуфлированное пристрастие к естественности, природе, архаике. Неформальности. Нечто существовавшее до закона и существующее поверх барьеров, поверх него.

В этом плане противостояние России и Запада (при учете правого поворота Трампа, Фийона и других) — это противостояние формального и неформального в его полюсах. Да, политкорректность — свод новых правил, учитывающих, прежде всего, интересы меньшинств. Но для людей формальной культуры и нет другой возможности сделать убедительным и авторитетным для большинства новые ценности, как объективировать их. Да, любая формализация искусственна. Имплантат. А для тех, кто борется с новыми ценностями, противопоставляя им старые, традиционные, нет ничего естественней, чем обозначить их как свод лицемерия. Лучше черный беззубый рот, чем фарфоровая улыбка до ушей.

Понятны все потенциальные и реальные союзники России. Все те, кому не хочется в новый мир, так как он/они подозревает, что его/их профессионализма, выработанного в другой культуре — культуре нирваны и жгучей печати неполноценности (недостаточности формального) — не хватит для конкуренции. Психологически это очень понятно, но формализация, я бы даже сказал: увы (увы — делая реверанс в сторону российской, да и иной неевропейской культуры), побеждает неформальность. Несмотря на сорок тысяч Трампов. Хотя неформальность, что скрывать, может быть (и часто бывает) по-настоящему мила. Но имя победителя уже известно, и это не наше имя.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5843117C3975D
03-12-2016 (21:49)
Медленно тает имперская и прочая гордыня на льдине

! Орфография и стилистика автора сохранены

Среди мифов России о России есть куст. То есть не один миф, а несколько связанных между собой и растущих из одной картофелины. Песни вроде разные, а мелодия Маруани одна.

Причём я даже не о том, что русский народ - добрый, самый читающий, духовный и миролюбивый. А имперское чувство от переполненности и стремления эту любовь всем доказать. Всем принести на блюдечке с голубой каемочкой. Бери – не хочу. Сам бы ел, да деньги нужны. Любил бы себя, да очень хочется любить других в грубой и извращённой форме.

Мол, это вся история с захватом чужих территорий от очень сильного желания поделиться добром и светом, жалко же соседей, прозябающих в темноте и бездуховности. Надо помочь, чтобы не пропали поодиночке. Лучше с нами в одной лодке ко дну идти от непонимания и категорического непризнания наших заслуг, чем мучиться от незнания, в какой стороне дикое счастье.

Этот миф тоже растёт из нашего куста, но я буду чуть-чуть о другом. О том, что, мол, эта и другие болезни лечатся легко, как триппер. Типа переключил тумблер на телевидении и начал транслировать не про самый лучший и такой миролюбивый электорат, что слезы из глаз ручьем. А про такой, какой есть: хмурый, но достойный член семьи европейских стран, готовый жить в дружбе народов как в масле с сыром. Ну, типа швейцарцы со шведами.

Не говоря о том, что в дружбе народов нашего богоносца семьдесят лет валяли как рыбу в муке, и вся поджаристая корочка слетела при первом дуновении ветра, словно шляпа у подъезжающего под Ижору. Нет, мы ещё вернёмся к этой мелодии, украденной, как и все остальные, и только кажущейся незнакомкой с чёрной розой в бокале аи.

Есть ещё одна песня, музыка народная, слова тоже: о том, что погрузи весь русский народ, как попа в прорубь, и он оттуда таким моржом выскочит - обзавидуетесь мечтать.

Мол, дай нам нормальные социальные условия, как печку для пирожков, и не отличишь нас от штруделя в Штутгарте. Только сосиски сверху не хватает.

Нет, я не о том, что раб так глубоко сидит в пошехонце, что дави его хоть по капле, хоть типографским прессом, все равно, кроме этих капель, ничего не вылезет. Нет, я не про генетическую неполноценность и раба в маринаде, я, напротив, кроме как жарки на постном социальном масле, других приёмов оздоровляющей кулинарии не знаю. Я просто о том, что, ох, не быстрая эта история, и ни окружающей нормой, ни телевизором а-ля город Лондон Би-Би-Си, этот грибок на ногтях и душе не вылечить.

В качестве примера наши благословенные эмигранты. Ведь сколько пели про то, что помести совка в норму по горло, из него такой гражданин получится, что любо-дорого посмотреть. Не-а. Не получается. Вот поместили совков в неоновые джунгли, надеясь, что кольт и профсоюз вместе с отказом от того, чтобы ссать где ни попадя, исправят дурные привычки детской комнаты милиции, нет, не получилось.

Только дали возможность, сразу проголосовали за Трампа. И не какой-нибудь жалкий процент недоумков из бывшей партноменклатуры Крыжополя, а известное магическое число 86 процентов. Или близкое к нему. То есть, сколько советского волка не корми, все равно в кремлевский лес смотрит. В кремлевский не потому, что Спасская башня просвечивает, а потому что просвечивает то, чем светили.

Но здесь от генетического брака так же далеко, как от Аляски. И тут специально, дабы мы шибко не расстраивались, этот брак вся дружная компания опровергает. И туманный Альбион с брекзитом, и мадьяры с Орбаном, и французы с Мариной и Фийоном, и австрийцы с Хофером, и американцы со своим рыжим. Всем очень-то хочется быть сверху, как дранка у кровли. Смотреть на дураков с прищуром и с прихлопом. Ощущать преимущество белой расы, гнать чужаков взашей и петь гимны своей родне.

А уж их-то как в либеральной духовке пекли: и с одного бока подрумянивали, и с другого, а все равно свой Адольф роднее выходит. Так что русским не надо особо надеяться на легкие сорок лет автостопом по пустыне. Другие ходили и не выходили, и нашему Илье Муромцу на печи ещё долго лежать леденцом, парализованным в сахарной пудре.

И чтобы не болеть от одиночества, скажу, что и образование с умом и убеждениями не действуют как русский аспирин. Жар и пот в наличии, а лечение - ёк.

Вот помню одну симптоматичную беседу по душам среди самых что ни есть либералов, университеты кончавших и щёлкающих их как семечки. Причём до всякого Крыма и даже до Болотной с Сахаровым. Но собрало их сообщение, что есть, оказывается, у них генетическое родство и превосходство. И это превосходство им принадлежит, как магдебургское право купцу. И всего лишь одна публикация, ничем пока не подтверждённая. Мол, нация - не выдумка буржуазной эпохи, не воображаемое сообщество, а то, что есть, как твой Геббельс прописал. Только Геббельс говорил, чтобы доказать чужую неполноценность. А теперь до Геббельса как до Титаника на дне далеко и глубоко, но можно своей нацией гордиться как красной паспортиной.

И тут даже дело не в том, правы эти ученые или нет. Важно, с какой готовностью и лёгкостью люди с бэкграундом и интеллектуальным потом и опытом обнаруживают в себе генетическое превосходство. Как кричат, что чувствовали в себе эту голубую кровь с младенчества, что бьется, стучится в дверь, как пульс и Дед Мороз в детстве с пьяной Снегуркой. Как мусора, когда приходят брать взятку.

И это так, пример, добру молодцу урок. Можно, конечно, имперскую спесь дустом травить, точно клопов в коммуналке, но чувство превосходства ни татарским игом, ни рассеянием и социальным унижением не лечится покуда. Спрячет голову, если очень припекает, но только горн зорьку проиграет, как опять все строятся на линейку, словно в пионерлагере. И с первого на второй рассчитайсь. Медленно тает имперская и прочая гордыня на льдине. Да и лечится ли вообще, леший его знает. Пока примеров было немного. А если и были, то где гарантия, что от второй волны построен волнорез? Пока гром не грянет, петух три раза не прокукарекает.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5851A774AB13F
14-12-2016 (23:13)

Секс — дело темное, интимное и, главное, исторически неоднозначное

У Владимира Соловьева (сына историка) есть статья с анализом красоты огня, пожара. Но это, как часто у русского мыслителя, все лишь провокация, которую он же опровергает. Не может зло быть красивым, красиво только добро, и вообще триединство красоты, истины и добра — неоспоримо.

Я не буду доказывать неправоту Соловьева, это уже сделано многократно, но отмечу, что тут основа и наших разногласий, когда мы требуем от, скажем, политика, чтобы его убеждения были также чисты, как сорочка на похороны или биография народного трибуна. И только находим несоответствие, как рушим репутацию оппонента с необычайной лёгкостью. Сам виноват, что казался идеальным.

Я это все говорю для обсуждения дела Владимира Буковского в Королевском суде в Кэмбридже. В его компьютере обнаружено много разнообразного порно, в том числе с несовершеннолетними. Он объяснил это тем, что заинтересовался проблемой цензуры в интернете. Начал скачивать в качестве примеров, а потом увлёкся, собирая коллекцию, как гербарий.

Ненавистники трепещут — ещё немного, и репутация непреклонного борца с совком порушится. Отступим на шаг.

Буквально на днях в престижной бостонской газете я прочёл статью про "Лолиту" Набокова, в которой автор сравнивает восприятие этого произведения полвека назад, когда оно оценивалось как изысканная и тонкая насмешка над американской буржуазностью, как повествование о новом экзотическом герое с новыми, еще не утвердившимися ценностями. А сегодня все чаше раздаются возмущенные голоса, что "Лолита" — это произведение мерзкого педофила, которое надо если не запретить, то развенчать.

Кстати говоря, вы помните, кто послужил Набокову моделью для этой истории? Да, да, Чарли Чаплин и его рискованный роман с далеко не первой женой, начавшийся для неё в лолитином (если не раньше) возрасте. Да и звали её Лиллита (Лита). Причём по поводу интимных отношений с несовершеннолетней у Чаплина было много лишних проблем. Был он, по сегодняшним меркам, педофил со стажем. Недаром в нем бушевала цыганская кровь, которую Высоцкий по наивности и до кучи принял за еврейскую. Да он ли один?

Кстати, о претендентах на авторство "Лолиты" и Эдгар По со своей "Аннабель Ли". А в 1916 году в сборнике Хайнца фон Лихберга "Проклятая Джоконда" был опубликован рассказ "Лолита", где многое было пересказано без затей. Главное — без малого за полвека до нашего очередного Владимира Владимировича.

Хотя другие исследователи находили источник сексуально-художественного вдохновения Набокова в научном труде под названием "Сексуальная психология". Не без русского влияния русский Виктор послужил источником описания такой сексуальной девиации, как любовь к только что оперившимся девочкам.

Мне уже приходилось писать в самом начале истории с компьютером Буковского, что мы должны разделять политические убеждения и сексуальные симпатии. Они действительно происходят из разных колодцев. Секс — дело темное, интимное и, главное, исторически неоднозначное. Плюс культурные тормоза, которые в каждой культуре свои.

Пушкин, очевидно, не случайно полагал, что свобода в России начнётся с публикации Баркова. Не Радищева, не НовикОва, а "Луки Мудищева". Пушкин в очередной раз ошибся: Баркова напечатали, порнуху сделали общедоступной, но к свободе это не привело. Она мелькнула ярким крепдешиновым платьем в проеме дверей и исчезла. Порнуха — хороша и при Путине, и с Сечиным, а свободы, ее — от греха соблазна — вообще не надо.

Да, мы видим, как ханжество и мракобесие с малиновой милоновской струной берет реванш за годы просмотра копеечных видеопрокатных копий с бесконечной "Эммануэль". Но, отдавая на откуп ханжам эпизоды голубой любви, обыватель крепко держится за право наблюдать за чужими оргазмами по телевизору после полуночи. Или с DVD. После обращения Путина к народу или к депутатам. Вид сверху идёт на ура.

Протестантская культура другая, в чем-то более мягкая, в основном более строгая. У кого от чего возникает эрекция, на наш взгляд, дело десятое. Помню замечательный рассказ Джона Чивера (пересказываю по памяти), как он подходит после полуночи к кровати маленького сына, чтобы выключить свет и трогательно подоткнуть одеяло, и, случайно задевая подушку, ловит журнал, замятый на картинке анальной любви девочки с соломенными локонами и грустного циркового пони.

Это не хорошо и не плохо, это непонятно, почему именно так. Кому что нравится рассматривать. С точки зрения культуры, в которой живу я (или мне кажется, что я в ней живу), в этом нет ничего предосудительного, порнографические картинки на компьютере Буковского настолько частное дело, что оно не может и не должно ни на что влиять.

Понятно, те, для кого истина соединяется с добром и красотой, со мной не согласятся, и скажут, что политик должен быть чистым во всем: в мыслях, под мышками, на словах. Но для меня Буковский, сколько бы порноизображений ни будет найдено на его компе, остаётся одним из лучших и самых отважных наших современников. Он всегда начинал голодовку, когда оказывался в карцере. Он был непримиримым, и одна его судьба — если не оправдание, то отбеливатель репутации нашего общества, если его вообще можно оправдать и отбелить, как чёрного кобеля.

Я позволил себе в этой заметке дать ссылки на те статьи, в которых когда-либо писал о Буковском. Его жизнь не тень отбрасывает, а напротив, контрастный свет, в котором отчетливым становится то, что ещё секунду назад таковым не было. Непримиримый герой, и даже эти сладкие приторные слова, соединенные с жизнью Буковского, становятся солеными, словно от пота и несгибаемого упорства.

Между действием и воображением стоит роман Камю "Посторонний".

Мне больно, что ему, немолодому и не самому здоровому человеку, приходится сегодня мучиться, думая о людях хуже, чем они есть. Ему, возможно, кажется, что люди поверили, что его жизнь теперь разрушена, сломана, и он, может быть, не знает, что ему верят сегодня, как верили вчера.

Ни одной морщинки не появилось на той материи, из которой сшита его репутация. Только горечь от того, что человек глубже и не так прямолинеен, как казалось. И только мелодия в песне, которую каждый поет на свои слова.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=585AE7F1BE80F
21-12-2016 (23:47)

Об очередном скандале в русском ПЕН-центре

! Орфография и стилистика автора сохранены

Расскажу детективную историю. Минус которой только один: герои – наименее интересные для российского общества персонажи: пожилые писатели "толстых журналов", что ли. Осетрина второй свежести. Первая вышла или уже нашаривает под вешалкой калоши. Как назвали их при Сталине по пушкинской формуле властителями дум, так и потеряли они почти все, что можно потерять, кроме гонорара.

И исключения только подтверждают правило из жизни отдыхающих. Волшебная пропорция: 86 процентов против кучки несогласных, она такая фирменная фишка для России. И понятно почему, писателю ведь тоже ничто человеческое не чуждо.

И чем чаще советское и постсоветское государство рабочих и друзей их крестьян использовало акробатов пера как инструмент по незаметному переходу от белой советской магии к чёрной якобы капиталистической, тем более они становились зубочистками, которые хочется выбросить после первой попытки поковырять в зубах.

Конечно, в нашем детективе будут участвовать, казалось бы, другие писатели: постсоветские, да и объединённые не в профессиональную союзписню, а в правозащитную колонну. Но как убедится проницательный читатель: хрен редьки слаще, только в рождественском пересказе. Я сомневаюсь, что существует писательская генетика, но совковость - это вам такой призрак бродит по Европе, что проходит сквозь стены и души, как твой марксизм-ленинизм.

Короче, у нас захватывающий сюжет о рейдерстве из жизни инженеров человеческих душ, которые, успели пожить при совписовской богадельне и поэтому, когда нужно, они такие либералы, что Илларионов держись, когда нужно, патриоты в три оборота. Их идеями на понт не возьмёшь, они с закрытыми глазам чуют, где у кормушки края ниже, а сама баланда не жиже, чем вчера.

Кто-то знающий эту историю не хуже меня, готов уже внести коррективы: ваша история не только про кормушку, но и про настоящую идейность, которую, писатели, как девушки, сначала как бы стесняются, пока в привычку не войдёт, а потом уже плещутся до заката и мурашек, как кот с мышью в лучах славы.

Но тот, кто без шуток мудр, здесь сразу возразит, что в этой жизни, увы, редко существует чистая беспримесная идейность. Обычно она, как вода с цементом, соединятся намертво с пользой для души и тела, особо, если в кадре взрослые писы, знающие, почем фунт лиха и тиража.

Пожалуй, я соглашусь, что очередной скандал в русском ПЕН-центре имеет два источника, и оба святые. Конечно, это борьба за власть, до удивительности примитивная даже для постсоветских писателей, так привыкших переходить от красных в белые и обратно, что уже не знают, где лево, где право. Но есть ещё идейно-политический интерес, и я бы упростил, если бы сказал, что в переводе на русский он означает неразрешимую дилемму: из какой тумбочки лучше брать, из западно-грантовидной, как в начале перестройки, или из кремлевской, которая, как рубашка, тем ближе к телу, чем ближе к нашему берегу Крым. Хороши обе.

Ведь началось все, как у других. С Украины. Так получилось, что во время захвата Крыма и появления первых отпускником на Донбассе ПЕН-центр (по причине низкобюджетного интереса) отдали поруководить на время писательнице-либералке, которая позволила правозащитной организации отреагировать по канону: агрессору, как коту, объевшемуся сметаны, первый кнут. Нельзя сказать, что в полный рост, патриотический припадок уже запустили, и дальнейшее было понятно. Но на пеновском сайте появился ряд публикаций с симпатией к несчастной Украине.

Как там у них спускают команду или верхним чутьем чуют, куда ветер дует, но короткая обманная весна в ПЕНе длилась недолго. К временно отошедшему от дел и уставшему от мирских забот бессменному президенту ПЕНа примчались из столицы ходоки и сообщили, что кремлёвское начальство недовольно сдачей позиций у наших письменников и требует возвертать взад былую аполитичность. То есть если вы за самую большую разъединенную нацию, то можно, а если против нарушения международных соглашений, то это политика, которой правозащитная организация, не желающая стать иностранным агентом, должна бояться как огня пороховница. Так начался раздор между нашими 86 процентами и извечной могучей кучкой несогласных. Так или иначе первых несогласных либералов тогда и поперли. Уволить из правозащитной организации вообще-то нельзя, а вот довести до добровольно-принудительной отставки трепетного человека раз плюнуть.

И пошла-поехала неравная борьба, закончившаяся аккурат на минувшей неделе. Потому что не оседлать такую волну может тот, кому этих волн, как кошек нерезаных. А если тебе власти и любви Кремля хочется как медали на френче, то не воспользоваться случаем глупо, тупо, необдуманно.

Решили так: сначала из Исполкома, который типа Политбюро, уберём всех, кто сомневается и может слово сказать поперёк батьки в пекло, а затем кооптируем в него без лести преданных Крошке Уго Цахесу и готовых ради русского мира на все. Быстро избрали таких мракобесов, которых и в трубочисты не берут, слишком рожа и репутация черна. И когда почуяли, что добыча близко, разослали избирательные бюллетени, в которых выбирать предлагали между певцом героического Донецка и серым кардиналом, который давно стоял за всей этой игрой, но стеснялся признаться. Так порулить хотелось.

И тут вдруг нитки с изнанки поползли. Сначала выяснилось, что Устав, который всем показывали, поддельный. То есть в какой-нибудь налоговой и где-то ещё лежит подлинный, а который членам-писателям дают посмотреть при приеме, - нет. Из него для пользы дела изъяли самые важные пункты, которые бы мешали манипулировать толпой.

Типа выдвигать главного может не только ленинское Политбюро, а любой. Что Общее собрание может все, а не только одобрямс Исполкома. И вообще все, что отличает демократическую организацию от демократического централизма, если ещё не забыли, с чем это едят.

Короче, приходит могучая кучку числом 13 на собрание и пытается спросить: а почему вы нас обманывали и обманываете? Почему по подложному уставу жить-поживать заставляете? А те, которые за великий русский город Донецк, им ноль внимания, фунт презрения, и даже слова не дают. А серый кардинал на все вопросы трясет медалью кремлевской и кричит: а по кочану, по кочерыжке.

Понятно, его и избрали. Как классово близкого. А на то, что кворума не было, и обмана столько, что считать-пересчитывать, один ответ: а по кочану. Тут даже ко всему привычный народ попер на выход из союзписни номер два. Другие кричат: помогите, рейдеры зрения лишают. Ни за Сенцова не заступиться, ни за татар крымских, ни слова поперёк сказать. А с обратной стороны смеются и говорят: а вы меньшевики, вас здесь вообще не стояло.

И чего делать здесь, люди добрые, если уже и правозащита у них, и вообще ключ от квартиры, где членский билет пузом книзу лежит? Непорядок, полный альбац какой-то.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=585B894311E23
22-12-2016 (11:08)
QrZdDS6nHNE
https://youtu.be/QrZdDS6nHNE
Вопросы путинскому режиму начнут задавать разочарованные крымнашисты

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=586260881C168
27-12-2016 (22:55)

Если заменить хозяина на Путина и его режим...

Объективность как приём — чудесная вещь. Правду говорить — легко и выгодно порой. Но, как и все, не без порока, не без изнанки. Есть изнанка из шёлка, а есть из дерюжки.

Предположим, вы работаете на хозяина, которого не любите. Презираете, ненавидите, но работа — не волк, в зоопарк не сдашь. Понятно, чтобы не умереть от раздвоения личности, вы втихую хозяина поругиваете, хотя и опасаетесь, что хозяин рано или поздно рассердится, если узнает о вашей нелояльности. Но, как говорится, своя психика ближе к телу, и единственный путь сохранить и ее, и зарплату, — поносить хозяина за его спиной, лицом к лицу улыбаясь до ушей.

Однако если хозяин ревнивый и подозрительный, то просто так прожить без лести преданному удаётся редко. Чтобы хозяин не догадался, что вы его не терпите, как тещу первой жены из Воронежа, иногда, увы, надо хозяина и похвалить по первое число. А как иначе?

И вот тут на помощь приходит объективность. То есть за спиной вы продолжаете нести хозяина на чем свет стоит. Но если хозяин — как любой другой — изобразит добряка или — бывает — попадёт в беду, то тут вы, как честный человек, просто обязаны сказать ему все, что вы о нем думаете, то есть все те добрые слова, которые он ждёт.

Получается, вы сохранили честность и объективность: за недостатки ругаете в узком кругу друзей, а если проявил человечность — хвалите. Заслужил.

Если заменить хозяина на Путина и его режим, то схема любви-ненависти окажется примерно прежней. Понятно, что вы ни Путина, ни его режим не любите от души, и говорите об этом: громко с друзьями, чуть приглушенно, под сурдинку, о частностях — публично. Как и полагается либералу на службе у авторитарного режима.

Или даже не на службе, а просто считаясь, так сказать, с обстоятельствами: с волками жить — по-волчьи разуметь.

Но путинский режим, как вы понимаете, все видит и все помнит. И поэтому периодически вы выбираете момент, чтобы проявить свою необыкновенную объективность. Ну, типа, сдохла у хозяина собака, ну как не порадеть родному человечку и не пожалеть несчастную псину и ее убитого горем владельца. Более того, если кто-то в этот момент скажет, что убиваться сверх сил необязательно, что и псина была Трезором на границе, если не Верным Русланом, охраняла политзеков и показывала им клыки на ветру, чтобы знали, кто в доме хозяин. А раз так, говорят эти злыдни, собаке — собачья смерть, нечего было рычать на конвоируемых. Каков пёс, таков и приход, и неча здесь гуманизм разводить.

Но тут и у вас объективность в горле горном заиграет, ведь у вас тоже есть аргументы. Собака, какая она ни есть, а божья тварь. И пожалеть животинку — святое дело. Как отдрессировал, такая и партия. Тем более что пару лет назад она весь дом — и вас в том числе — спасла от воров, вовремя залаяв лунной ночью.

Поэтому вы, сохраняя своё лицо, растравляете в себе эту объективность, и говорите во весь голос: нет, так это не пойдёт. Когда виноват — тогда виноват, а вот когда есть стопроцентный повод для того, чтобы пожалеть, причём не покривив ни одной морщинкой души, то тут можно даже тот же голос повысить до фальцета на тех, кому хозяин всегда враг: и в снег, и в ветер, и звёзд ночной полет.

То ли дело вы, человек объективный, да и глупо упускать случай, когда можно хозяина в полный рост пожалеть и проявить человечность. Или что: неправ — ругать, и прав — опять жопа — Новый год?

Нет, раз вы — человек честный и принципиальный, но на хозяина, увы, работаете, то похороны хоть пса, хоть стрекозы на веревочке ни за что не пропустите: и пожалеете сполна, как и полагается порядочному гражданину. Потому что объективность — она и в Сирии, и в России — объективность. Однова живем.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5866A6A512136
30-12-2016 (21:34)

Вот как может ломать патриота с большой буквы, который до этого дня и не знал, что он патриот

! Орфография и стилистика автора сохранены

Пой в восторге, русский хор!

Вышла новая новинка.

Веселися, Русь, наш Глинка — уж не глинка, а фарфор.

Есть патриоты и днём, и ночью. Такие дежурные патриоты, патриоты по вызову, как пионеры трехрублёвые, всегда готовые, точно производственная гимнастика в 11 утра. Или рабочий полдень в 12.

А есть патриоты с большой буквы. Патриоты по большому. По такому красному дню календаря, который и в календаре-то один. Или от силы два. Когда уже не могу молчать, если другие не могут промолчать.

И ему сквозь любого крымнашиста просвечивает человек, там где эллину сияла срамота. Такой Акакий Акакиевич, у которого Путин резким движением рук сорвал с плеч шинель, а он все равно остался человеком, маленьким таким, у которого шинели нет, а душа трепещет и даже потрескивает от удовольствия бытия.

И если кто-то считает, что крымнашист - не человек, что он - не смертен и даже не внезапно смертен, то пусть кинет в него камнем. Заорёт, значит, больно, значит, божья тварь, и звучит гордо, как волынка шотландцу. Вольно.

И разве можно сравнить патриота по вызову и патриота с большой буквы? У патриота по вызову ни стыда, ни горести от патриотического долга, одна патока вместо слез. То ли дело неопатриот с большой буквы, который до откровения, был такой, как все, как ты да я, выборы-шмыборы, институты-проституты, манипуляция-эпиляция, сменяемость-несмеяница, коррупция-хренупция.

Но настал день икс, и увидел он алмазы в г***е, и возрадовался душой, и понял, что не в силе, брат, правда, не в Украине и Сирии, не в Крыме и Кремле, не в Лилипутине и Семисечине, а в том, что плачется при мысли только одной о вечной разлуке. Порвутся железные идеи, как рельсы, сданные на металлолом, а нежные восстанут из праха, и в любой кремляди ты увидишь восход солнца и робкие ломкие лучики, протискивающиеся из-под тучи при его закате.

Вот как может ломать патриота с большой буквы, который до этого дня и не знал, что он патриот. Но увидел как нежно бьется жилка на шее крымнашиста и понял он, что братья мы по музе, по судьбе. Из праха, блин, в прах. И не забуду мать родную, родина моя - не слонов, не депутатов-… каждый день на выборах, а сынов человеческих, имя которым легион.

И запела душа патриота с большой буквы, и воскликнул он: уйдите вы, нечистые, забаньтесь сами, пока я вас, гады, не забанил. Не видите вы того, что вижу я, глаза которого открылись: изыди, проклятые и неразборчивые, не понимающие разницу между злом по большому и по маленькому, не различающие 50 оттенков серого.

Вам только, как бабы говорят, одного надо: сами, небось, пушистые, в пальто из белого драпа, из которого хлопья шьют, а мы все у вас на одно лицо: как китайцы для эфиопов. Чёрные, словно сапог Зиганшина. Уйди, проклятый, а то я сам выйду в тамбур. Мне за всю компанию скорбеть скучно, сами скорбите и другим скорбеть не мешайте.

Что здесь сказать. Сильна позиция патриота с большой буквы, это вам не в путинской кассе взаимопомощи в очереди на бесплатный миллион стоять. Здесь резкий дух, здесь резью пахнет. Здесь маленькая слезинка убогого крымнашиста перевесит тьму немытых истин, как возвышающий обман. И сорок тысяч псевдобратьев, порешенных крымнашистом, не перевесят его мятущуюся душу, которую я разглядел от осознания, так сказать, от просветления.+

Да, трудна у нас дорога: сквозь туман кремнистый путь блестит, и в кромешной темноте либерал и его мать ищут путь-дорожку к храму. Не тому, что из кирпичей, а из слез крымнашистов: больших таких слез, как блюдца. Наступишь - хрустят, но не умрет то зерно, что не довело до Киева. Язык доведет. Душевед-бутерброд

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=586FCD187EFA1
Я даже сейчас не шибко сержусь на продавца, только на себя
06-01-2017 (20:12)
! Орфография и стилистика автора сохранены

Мы все манипулируем друг другом. Даже если не замечаем этого. У манипуляции (например, с помощью риторики или психологических финтов) много приёмов. Но самые распространённые - жалоба и хвастовство. Жалуясь, мы просим поделиться сочувствием. Забираем у жалостливого. И присваиваем его. Хвастаясь, мы вынуждаем соглашаться с нами, то есть получаем то же самое, что при жалобе, но почти насильно. Ставим себя символически выше. Поэтому так недолюбливают хвастунов, они воруют наше одобрение, подчас вынужденное, полагаясь на нашу вежливость. И добиваются своего.

Хотя не менее часто жалоба и хвастовство идут подряд, через запятую, как две волны: одна расстегивает пуговицы, вторая раздевает догола.

Примерим на себе. Следите за руками и фиксируйте переходы от жалобы к хвастовству и обратно. Ведь опытный рассказчик – ни кто иной, как манипулятор. Поехали.

Мужчины, конечно, рабы красоты. И уж точно жертвы. (Заметьте, хвастовство и жалоба вместе. Но я не буду подчеркивать все, дабы не испортить впечатление от нарратива). Женщины тоже, но с возрастом это подчас проходит. У мужчин более тяжелый случай. Почему - вроде бы понятно. Но лишний, пусть и экзотический пример не помешает.

Полтора года назад мне срочно надо было поменять машину. За две недели до свадьбы сына, который жил на расстоянии Сочи от Ленинграда, у моей машины полетело сцепление. Не совсем, а стало проскальзывать. Slipping transmission. Правильнее было бы взять машину в рент, а не пороть горячку. Но я такой пионер - всем ребятам пример, не откладываю ничего на завтра и поэтому решил купить до отъезда.

Я не буду долго объяснять, какие мотивы были преобладающими, не об этом речь. В любом случае я совершенно не собирался покупать спорткар: у меня же нет кризиса среднего возраста (это я так думал: зафиксируйте жалобу, скрытую под стеснительную насмешку над собой), и хотел что-нибудь наподобие того, что у меня было: MazdaMillennia.

Однако судьба, как говорили в коварном Риме, желающих ведет, нежелающих тащит. И затащила она меня в соседний штат, дабы я увидел это чудо рук человеческих. ChryslerCrossfire. Я таких машин не видел, маленькая сероокая красавица с крутыми бедрами-арками на огромных колесах. Очень редкая (rare) даже на американских широтах, а вид, как будто вчера с конвейера съехала (хвастовство, спрятанное за объективность и образность речи).

Для отмазки у меня была с собой жена, я ее спросил: одно твое слово - поворачиваемся и едем домой? Нравится? Нравится, отвечает моя разумная жена, и мы ее купили. Попасть в сети обаяния этой машинки было нетрудно: на первой же заправке ко мне подошел американец и спросил: что это у вас за машина, никогда не видел? Я рассказал. "Красава" (Nice car) – покачал он одобрительно головой и пошел заправлять свой огромный пикап "Шевроле".

Потом ко мне будут подходить через день, и каждый второй провожать взглядом: полицейские, случайные прохожие, водители. При протестантской сдержанности американцев - это не вполне привычное поведение. Тем более что по мере того, как я стал открывать оборотные свойства этой красоты, все эти восторги начали меня порядком раздражать (начало предложение откровенное хвастовство, в конце намеренно перепутанное с жалобой).

Но я хочу сказать еще вот о чем, я же о красоте. Еще одна мысль, которая мелькнула у меня в голове, когда я только увидел эту машинку: вот теперь никто сразу не догадается, что в этой стране я самый последний с краю, русский интеллектуал с никому ненужными способностями (если они есть) что-то там формулировать на варварской фене. Зато теперь меня будут принимать за другого и почти своего: за состоятельного идиота с претензиями на оригинальность.

Понятно, что мысль эта, весьма огорчительная для любого самолюбия, только вильнула цветастым хвостом, вместе с ней - как бесплатное приложение - полагалась картинка: я на этой красавице где-то в районе Малой Охты еду похвастаться ею друзьям. Вот это и есть настоящая цена красоты: дешевые понты, а что может быть постыднее гордости за вещь, купленную за деньги? (Что это было - понятно, а теперь - переход).

Но уже давно пора рассматривать подкладку. Мой дилер (продавец, по-русски) оказался профессиональным мошенником. Не в переносном смысле: ну, там обманщик, фармазон и крепко на руку не чист. Это был профессионал. Молодой, обаятельный парень с французским именем Филипп Лагранж. Способный молодой человек и замечательный психолог. Он нас понял, лучше нас самих, он, наверное, увидел меня в Кроссфаере на Приморском шоссе, и использовал это по полной.

Нет, машина была не краденой. Такое тоже бывает, но не в нашем случае. Но он впарил нам машину, которая была совсем не нужна. Совсем, совсем не то, что надо для нормальной жизни в большом городе. Плюс он всучил нам дорогостоящую страховку, которой не существовало в природе. То есть за страховку мы заплатили, но страховки как таковой у нас не оказалось. Он продал нам машину с неисправностями и пообещал, что пришлет завтра же все те детали, которые надо было заменить, но он просто не успел: не прислал ни завтра, ни послезавтра, ни через год. А через пять дней просто перестал отвечать по телефону.

При этом покупка машины происходила не в чистом поле, а в автомобильном салоне, в присутствии и с участием, по крайней мере, человек пяти. И дело не только в том, что он нагрел нас, по меньшей мере, тысячи на две-две с половиной. А то, как он это сделал искусно. Артистично. Незаметно. То есть вел себя с той продуманной психологической деликатностью, которая и есть талант: ни на чем не настаивал, а заставлял нас самим ползти в ловушку, им подстроенную.

Я даже сейчас не шибко сержусь на него, только на себя, хотя и пытался потом найти его, и через полицию, и через адвоката, хотел обратиться в так называемый Малый суд, но по разным причинам не обратился.

Но давайте перейдем ко второй части. Не поддайся я на очарование форм, ездить бы мне на мягкой тойоте, которую местные селадоны так и зовут "девушкой".

Но я ведь о губительности красоты, не так ли? Так вот у серой красотки оказался жесткий нрав. В буквальном смысле: мягко стелет, да жестко спать. То есть ездить. У моего спорткара обнаружилась такая жесткая подвеска, что американская дорога тут же превратилась в советскую: все твои трещинки, все морщинки (не говоря о рытвинах-песенках) моя спина переживала как стиральную доску в коммуналке на Красной коннице.

И как очень скоро выяснилось, исправить ничего было нельзя: жесткая подвеска Кроссфаера была гарантией устойчивости на дороге. Только понизить давление в шинах вдвое меньше нормы, и все. А так мне эта устойчивость была по барабану, я последний раз гонял с риском для дурацкой жизни, когда за 9 часов в 1986 доехал с Аликом Сидоровым от Москвы до Старого Крыма на бежевой "семере".

Что делать. Любая красота - прикладная. Она нужна не в общем, а только как инструмент: рост баскетболиста, трапециевидные и бицепсы гимнаста, длинные стопы ног и объемные плечи пловца. Красота изложения для убедительности. И жесткая подвеска у машины, чтобы ставить рекорды скорости. А если не хотите ставить рекорды, то не заглядывайтесь на спортивных красоток. Вам она нужна не для понта, а для жизни. Как и красотка, в принципе. Жопа чтобы рожать, груди чтобы кормить потомство, а красота в юности, чтобы соблазнить вас на эти и другие подвиги.

Короче, я поддался очарованию броской внешности и взял в дорожные жены модель, которую только глупым друзьям показывать и хвастаться, а так словом не перемолвишься: не о чем и нЕзачем. Да и хвастаться мне не перед кем: друзья, красавицы, язык и прочее (как кажется иногда) – за океаном. Тут только возможность жаловаться и хвастаться дистанционно. И танцевать вокруг своей писаной торбы.

Итак, я остался с носом. У меня машина, как русалочка на ноже: не очень сильная боль в спине только на идеальном покрытии хайвея (а его нет, идеального, ни в одном штате). Во всех остальных случаях - мука мученическая: пока едешь – еще ничего, терпимо, хотя я дорогу выбираю не по расстоянию, а по качеству покрытия; домой вваливаешься с мечтой об обезболивающем.

Но обезболивающим (пусть и с уменьшающимся диапазоном действия) является то облако восторга, в который погружает меня моя игрушка почти в любом месте, где я остановлюсь. В моей одинокой жизни (жалоба на прощание), это почти единственный вид неслужебного диалога: и почему я Шуйского не вижу среди здесь? Возле тут, возле тут.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=587693CD02252
11-01-2017 (23:26)

Русский ПЕН был такой витринной правозащитой

! Орфография и стилистика автора сохранены

Исключение из ПЕН-центра - это попытка забанить. То есть надоел комментатор до одури, и очень хочется не видеть его и не слышать. Никогда. Но даже если дело происходит в сети, то забаненного не видишь только ты, остальные с удовольствием продолжают читать, как он тебя опровергает и поносит. В реале ещё хуже: ты его забанил (исключил), а он тут как тут: даёт интервью, объясняет, что вы дураки, и становится героем на вашем фоне. То есть вы проигрываете вдвойне

Если же говорить всерьёз, то русский ПЕН был такой витринной правозащитой. И причина проста: с самого начала его основу составляли советские осторожные шестидесятники, прекрасно чувствовавшие себя при советской власти. А когда советская власть приказала долго жить, то чуть испугались, а не призовут ли к ответу? Не призвали. Но чтобы усилить свои позиции, решили присоединиться к правозащитному движению, защищавшему все годы совка не их, а тех кто совку противостоял. Так же произошло в большой жизни: диссиденты и нонконформисты были в самом начале оттеснены в дальние ряды, а вечно успешные конформисты оказались впереди паровоза.

Это не означает, что русский ПЕН-центр был полностью фиктивной организацией. Нет, несмотря на балласт из острожных и проверенных писателей из среды советских либералов, там была и другая константа. Но самое главное - другим было время. Быть западником, поддерживать европейские ценности было трендом для 90-х. Так делали те, кто давал и получал откаты, кто выигрывал залоговые аукционы, кто наваривал на либеральной риторике. ПЕН-центр был таким, как и другие псевдо-европейские образования в постперестроечный России.

Деловым и энергичным был многолетний директор Саша Ткаченко, он делал то, что нужно, и так, как нужно. Скажем, защищал Пасько, ездил на суды, вёл себя как матёрый правозащитник. Битов же был свадебным генералом: посещал международные конференции, добывал гранты, придавал Пену респектабельность.

О том, что Пен был влиятельным, говорит следующий факт: первым, кого из интеллигентов посетил взошедший на трон Путин, было собрание членов ПЕН-центра. И его встретили колюче, может быть, недостаточно колюче, но вполне в духе времени: как свободные писатели, уже побывавшие не раз за разницей, наемного менеджера из местных.

Первые расхождения были теми же, что и у всей страны. Когда Путин с чекистами устроил похищение Бабицкого, то одни члены Пена требовали от власти освободить его немедленно, не сомневаясь, кто украл журналиста, другие впервые ощутили трепет патриотических струн. Характерно, что на московском форуме международного ПЕНА (проведение конференции в Москве как бы дань уважения заслугам русских пеновцев), опять произошло разделение по поводу отношения к войне в Чечне. Любимый писатель советской интеллигенции Василий Аксёнов и нынешний президент ПЕНа Евгений Попов выступили в поддержку власти и ее интерпретации второй войны в Чечне.

Но время было ещё вполне детское и общая либеральная риторика оставалась в тренде, что позволяло и ПЕНу держаться на плаву. Смерть Саши Ткаченко была невидимой чертой, разделившей историю ПЕНа пополам. Битов продолжал барствовать в президентах, но более-менее активная правозащита постепенно заменялась рутинной и мало кому интересной. Вместо оппонирования власти - писательские посиделки по поводу выхода книжных новинок и других поводов поднять стаканы, содвинуть их разом. Понятное дело, маленькая денежка капала, международные поездки для начальства продолжались.

Переломным стал Крым. Ещё до него Битов, как бы устав, передал власть Людмиле Улицкой, то есть свадебным генералом быть не отказывался, но повседневные заботы отдал ей. Поэтому когда в Крыму появились вежливые человечки и Путин начал откусывать куски от Украины, ПЕН-центр отреагировал так, как и должен: агрессора назвал агрессором и поддержал Украину. Это продолжалось недолго. То ли кремлевские подсказали, то ли патриотизм взял за живое, но Битов неожиданно проснулся и решил вернуть власть себе. Он написал полубезумный текст, в котором упрекал Улицкую и ее команду в узурпации власти и поддержал крымскую авантюру Путина. Более того, поставил под сомнение принятие при Улицкой в ПЕН ряда литераторов, мол, не писатели они, а журналисты и приняты с нарушением устава и без рекомендаций.

Началась борьба за и против исключения из ПЕНа новопринятых. Улицкая и первая волна наиболее нетерпеливых вышли из ПЕНа, возможно, это было резонным решением, но таким оно показалось не всем. За многие годы в ПЕНе оказались разные люди с разными убеждениями. Одни из них с радостью ощутили себя русскими патриотами, другие оказались западниками не на словах.

Патриотический порыв возглавил Евгений Попов: будучи членом Исполкома, он стал писать свои комические письма от лица Исполкома, до слез удивляя тех, кто держал его за хорошего писателя.

Другие решили не отдавать Пен патриотам без борьбы. Конечно, у ПЕНа было множество родовых дефектов. Он изначально был таким кентавром. Наполовину правозащитной организацией (нет, на четверть), наполовину (на три четверти) элитной писательской. Именно поэтому в него как бы принимали не столько за желание что-то делать в плане защиты свободы слова и смелых письменников, сколько за факт признания писательских заслуг. Но по мере увеличения численности и с потерей актуальности ПЕНа элитарная часть затушевывалась, и ПЕН превращался в эдакий закрытый и немодный клуб по интересам немолодых вышивальщиков по канве.

Однако вместе с падением России в объятия великодержавного путинизма значимость авторитетных правозащитных организаций стала расти. А международный ПЕН таким авторитетом без сомнения обладал. Поэтому борьба шла по сути за то, во что превратится русский ПЕН: в еще одну кремлёвскую кормушку, как хотел Попов сотоварищи, или, напротив, в организацию, которую Путин пока не решился назвать иностранным агентом. Хотя ПЕН-то все годы существовал преимущественно на западные гранты. Микроскопические, но все же.

Главное сражение состоялось в декабре на общем ПЕНовском собрании. В результате победил Попов, в том числе с помощью допинга, подмены мочи и нечестного судейства. То есть вполне по правилам путинских выборов, когда оппонентам даже не разрешают выставить своего кандидата. И вообще рта открыть.

Но ещё до выборов дотошные оппоненты выяснили, что многие годы ПЕН, оказывается, живет по поддельном уставу. То есть из того Устава, который подан, скажем, в налоговую и другие официальные инстанции, изъяты именно те статьи, которые позволяют бороться с начальственной диктатурой. И которые и не позволили противостоять патриотическому напору поповцев.

Это, конечно, вызвало дикое негодование и панику в среде захвативших ПЕНовскую власть сторонников Русского мира. Стрелки сошлись на Пархоменко из-за его еженедельной трибуны на "Эхе Москвы" и вообще неуступчивого темперамента. С нарушением всех каких-либо возможных норм Устава его исключили из ПЕНа, сопроводив сообщение об исключении совершенно фантастическим по стилю письмом Попова (лев узнается по когтям). Эдакая сорокинская пародия на Зощенко: такое захочешь, не напишешь. Таланта не хватит.

Тут же посыпались демонстративные выходы из ПЕНа випов: кто их осудит, терпение у каждого своё. Почему не все вышли? Если я правильно понимаю, общей патриотической массе (с множеством славных имён советских писателей) противостоит примерно 50 человек западников. Разной степени известности.

Здесь я бы должен был процитировать одно письмо популярного ещё 30 лет назад писателя, но не могу, потому что оно опубликовано на закрытой странице либеральных оппонентов имперского поворота. Поэтому перескажу его своими словами. Писатель говорит, что давно бы вышел из этого позорища под именем Русский ПЕН-центр, если бы не отчаянная борьба, инициируемая несколькими бесстрашными и деятельными женщинами. Он восхищён их энергией и самоотверженностью, и пока у них есть силы для борьбы, он будет их поддерживать, хотя бы просто ставя свою подпись под очередным заявлением. Я бы назвал их некрасовскими женщинами, если бы это не было так пошло. Но и мое восхищение с ними. И пока есть силы бороться пролив лома, я в их команде тоже.

За что идёт борьба и не пустая ли это затея? Не совсем. Дело в том, что путинские соколы уже достаточно дискредитировали себя в глазах Международного ПЕНа. Насколько, скоро узнаем. А от него зависит: откажет ли он в легитимности Попову и компании и разрешит ли организовать второе русское отделение ПЕНа с либеральной подкладкой.

В России так мало людей, готовых сражаться с заведомо более сильным противником, что проявление стойкости и упорства - достойно поддержки. Проигрыш без сомнения более вероятен, тем более, если смотреть на него с известным пессимистическим прищуром людей, способных поставить вместо "и" "но". У сволоты во всех рукавах по два кремлёвских козыря. Но женщины говорят: ещё можно, ещё немного, ещё чуть-чуть. И мы, писаки, потерпим, пока у них есть силы. Не бросать же наших тёток?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5879C272C15D1
14-01-2017 (09:33)

Наши культурные традиции ведь только кажутся естественными

! Орфография и стилистика автора сохранены

Среди объяснений своеобразия России есть популярные и не очень. Популярные это, в основном, ссылки на историю (тяжелое детство), православие (неправильное воспитание), народность (передача всех пороков по наследству), имперский комплекс (симфония и манипуляция). Ключевский считал главным долгую, холодную зиму, когда делать нечего - только водку (мёд-пиво) пить, а привычка работать изо дня в день не вырабатывается.

Попробуем подергать в разные стороны другой фантик, в равной степени очевидный и примитивный. Россия - очень бедная страна. У многих туалет типа сортир - во дворе. Или в холодных сенях. Традиционно бедная, из века в век бедная. Причём нас не будет интересовать, почему бедная. Бедная, и все. Просто представим эту бедность в видедальнейшего объяснения: в России все так не потому, что все через жопу, а все через жопу - потому что бедная.

Возьмём, казалось бы, удивительное число детей-сирот, детей беспризорных, детей, брошенных родителями. Все эти душещипательные истории про младенцев на помойке, споры о бэби-боксах, о законе Димы Яковлева и так далее. Объяснений этому феномену очень много, но в любом случае - это поведение людей, живущих в традиционно бедной и социально не защищённой стране. То есть жестокие - да, бесчеловечные - да, но потому что бедные. Бедные люди.

Понятно, что есть страны, которые не столь и богаче России, но брошенных детей в них нет. Но это страны с другой не (частично) европейской историей. И не православной культурой. И размер территории поменьше. Европейская принадлежность здесь формирует завышенные амбиции (мы - не рабы, рабы - не мы), а православная культура вкупе с габаритами добавляет презрения к ценности человеческой жизни. Да и вообще православие - религия бедных стран. Бедность в обнимку с социальной безысходностью, это и понты, и лепота с позолотой вместо смысла. Позолота на рубище - это и есть духовность.

А раз так, перейдём подробнее к такому феномену, как культурные традиции. Наши традиции ведь только кажутся естественными. Типа: а что здесь такого, так все делают. Не-а, не все. А если и делали, то перестали. А мы не перестали и ещё долго не перестанем.

Возьмём, например, русскую традицию встречать Новый год. Да, празднование Нового года, конечно, не русская, а, как и все, заимствованная традиция. Но вот способ отмечания - он вполне своеобразен. Типа: жрать и пить всю ночь. И здесь я обратил бы внимание не на пить (есть пропойцы и не в наших селениях), а на том, чтобы жрать. В три горла под елочкой. Жрать много и, как говорится, не вовремя и не то, что надо. Праздник нездоровой пищи.

Вообще праздник демонстративного пренебрежения к рациональности. Жрать ночью жирное, горячее, холодное, ненужное. А потом ещё на следующий день. А потом как получится. Причём делают это, как нечто естественное, и со средним, и с высшим, и с диссернетом, и без. Повальный праздник чрева. Свальный грех переедания.

Причём ни политическая, ни экономическая эмиграция на эту привычку не влияют. Большинство русских ресторанов по всему свету гудит всю новогоднюю ночь, едят, пьют и не могут насытиться.

Это, конечно, следствие бедности. Тотальной бедности и генетического голода. Когда жратва от пуза - и есть праздник. В совке люди специально копили, чтобы в Новый год ни в чем себе не отказывать. В зеленом горошке и копченой колбасе. Это, конечно, от голодухи, которая так вошла в кровь, что иное кажется диким. А что ещё в Новый год делать, как не жрать и не пить до поросячьего визга? И ни образование, ни культура сильно на скорость не влияет. Весь сыт, а глаза голодны, нажраться за прошлое трудно.

В этом смысле вообще праздничное застолье - это все от бедности и голодухи. Понятно, что и другие отмечают праздники, но чтобы так, с болезненным ночным перееданием вечно голодных и ненасытных - нет. Рождественский обед, фуршеты или выпивка в баре - это совсем не Большая жратва по Феррери с ее воплощением советской книги о вкусной и здоровой пище в натуре. Пить можно стоя (гоп-стоп, Зоя) и не сопровождая это кулебяками с хреном.

Понятно, что перестройка изменила скудный советский рацион с рыбными днями по четвергам: но культурные традиции действуют и тогда, когда для них вроде бы нет оснований. Россия ведёт себя как традиционно бедная страна, несмотря на обилие денежных знаков у отдельных людей. Это если вспомнить анекдот о разнице между советской и отдельной колбасой.

Бедная и голодная, и это определяющие обстоятельства не только для прекрасного прошлого и великолепного настоящего, но и на годы вперед. И влияния на все четыре стороны. Есть блуд труда, и он у нас в крови. Вместе с нищетой и страхом перед недоеданием.

Если посмотреть под этим углом на историю, то отсутствие еды - это то, чего больше всего боятся власти. Голод в России не только сдвигает горы и города, строит БАМ, Беломорканал и совершает революции, начиная от голодных бунтов и кончая Февральским прощанием с домом Романовых. Но и заставляет правителей вспоминать о том, что Россия - Европа. У попыток либеральных реформ на европейский лад - подкладка с голодными годами в анамнезе. Поголодаем - и в Европу, наедимся - и вспомним о национальной гордости великороссов.

Уже в летописях XI века обсуждается борьба с недородом хлебов и неурожаями, и именно с голодом впоследствии связывалось понятие свободы. Холоп, сосланный боярином в голодное время, получал свободу, а кормить своих холопей бояре были обязаны под страхом утраты прав на них. Еда - и есть синоним свободы по-русски.

Но и главное наказание - это опять же голод. Пример ужаса - не сталинские репрессии, когда было дело и цены снижались, а блокада Ленинграда с пыткой голодом. Кстати, характерно, что Путин, обидевшийся на народ и интеллигенцию, недовольную им и несвободой, наказывает их той же жратвой. Антисанкции - это, прежде всего, ограничения в еде. Ничего больнее он придумать не мог. И, возможно, не ошибся. Голод - не тётка.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=58835EB0EED6F
21-01-2017 (16:21)

Правые популисты, побеждающие сегодня, никакого обновления не несут

! Орфография и стилистика автора сохранены

Америка, безусловно, очень сильная страна, но политически старомодная. Более того: своей старомодностью гордящаяся. Конституция от отцов-основателей, считанное число поправок.

О чем это говорит? О том, что некогда именно политически была найдена такая современная и, казалось, универсальная форма, что она продержалась несколько столетий. И во многом сохранила актуальность до сих пор. Во многом, но не во всем.

В частности, у Америки не было опыта противостояния фашизму. Или - правильнее - тому, что называется фашизмом. Потому что фашизмом очень часто титулуют разные виды популизма. В том числе с нацистским оттенком.

В результате политическая система оказалась не готова к отпору краснобаю-популисту. Прививки от того, что в России величают фашизмом, в Америки нет. Многим казалось, что хваленные институты в состоянии противостоять попытке популистского обмана. Оказалось, что нет. И дело не в том, что отдельные индивидуумы склонны поверить старой песне о главном. Человек не обязан быть рентгеном и видеть, как и почему политик его надувает. Надувает во всем смыслах слова. То есть обманывает и наполняет националистической спесью, именуемой патриотизмом. Это очень человеческое свойство: быть падким на лесть, особенно в трудную минуту.

Но была уверенность, что эта двухпартийная система, страхуемая Конгрессом и Верховным судом, представляет собой непроходимый фильтр для дурака и авантюриста. Нет, не представляет. Слишком старомодна. Старомодна, как президентская республика. Старомодна двухпартийной конструкцией. Старомодна системой выборов.

То есть по сравнению с Россией Америка - это мигающий в недостижимой дали маяк. Невозможно сравнивать. Но при сопоставлении с политическими системами Европы - старомодна. И даже опасно старомодна.

Европа узнает популиста издалека, она узнает его по знакомому запаху, по манерам, лексике, выражению лица. Как мы видим, и это узнавание на дальних подступах тоже не гарантирует наличия противоядия. Сразу несколько стран балансируют на грани: качнется вправо - и получай Брекзит, Орбана или Марин Ле Пен. Но все равно по сравнению с Европой, Америка выглядит более наивной, что ли. Она падает в объятия пустобрёха-националиста с визгом юного восторга. И ни уважение к частной собственности, о которой твердят в России, ни законопослушность, ни вежливость и церемонность не спасли. Потому что политическая система оказалась неготовой к такой прекрасной нерукотворности.

Это не означает, что популизм победил. Он победил, но сейчас, в это мгновение, однако не победил всё, всех и не победил в других мгновениях будущего. Однако у него есть шансы победить. Хотя бы потому, что отсутствие опыта предопределяет неготовность к отпору. А чужой опыт не помогает. Как мы видим теперь, и свой опыт столь же подчас беспомощен, но все равно это опыт. О нем можно рано или поздно вспомнить.

Я принципиально не говорю о правом повороте, о конце эпохи либерализма, о неизбежной реакции на успехи идей социального государства во всем мире, принятом именоваться цивилизованным.

Никакой новой идеологии этот правый поворот не несёт, это обыкновенная утруска, усушка и трамбовка. Социальное государство так быстро, стремительно разрослось, что стало рыхлым по краям. Да и в середке тоже. И дало возможность этой рыхлостью воспользоваться, причём весьма традиционным образом: путём зерна, то есть возвратом к старым идеям, притворившимися новыми.

Это примерно как в работе Тынянова "Архаисты и новаторы". Если, конечно, смысл этой работы упростить до схемы. То есть поэтику упростить до политики. Но механизм апелляции к забытому традиционному прошлому для апдейта слишком нового настоящего, как мы видим, работает.

Понятно, что мы упускаем, если позволяем называть правых популистов - архаистами. Архаисты Тынянова - псевдоконсерваторы. Они обновляют поэтический язык, обращаясь к тем и тому, кто и что кажется устаревшим. Но в результате язык все равно обновляют.

Правые популисты, побеждающие сегодня, никакого обновления не несут. Они голые, как манекены. Они просто повторяют и в самом повторении обретают энергию. Это энергия ритма, это - да простят меня литературоведы - возврат к метрическому стиху в европейской и американской поэзии, ставшему в царстве верлибра основой песенной традиции.

Сложные социальные системы устают от сложности и впадают, как в ересь, в простоту. Возможно, не могут не впасть, если сложность допускает рыхлость структуры. А рыхлость - и есть политическая неадекватность. Песочница устарела.

Означает ли это неизбежность возврата к архаике, тропинка к которой, как народная тропа, не зарастает никогда? Не знаю. Может, да, может, нет. Но совет не оспоривать глупца не всегда кажется убедительным.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=58872600D0893
24-01-2017 (13:09)
Автором неповторимых перформансов и удивительной личностью он останется, несмотря ни на что

! Орфография и стилистика автора сохранены

Нечестная власть, как советская, так и путинская, очень часто расправлялась с оппонентами, спихивая их с пьедестала. У этой практики два резона: психологический - неприятно, что кто-то своей героикой опровергает твой конформизм. И пропагандистский: окучиваемый народ должен знать, что враг - не просто так, но и мелкая, ничтожная личность. Ложечки из комода тырит.

В первой половине 80-х в нонконформистском Ленинграде были арестованы несколько моих знакомых, но арестованы, как при стрельбе под яблочко, не за то, что в них бесило власти, а за некоторые неточности в быту.

Фамилии называть не буду, тем более что они прекрасно известны, а о делах расскажу. Одного, редактора исторического альманаха, выходящего в самиздате и за границей, арестовали за то, что в его направлениях в архивы, в том числе в Публичную библиотеку, были поддельные подписи. Поддельные подписи, поддельный документ. Так интерпретировал суд.

Речь же шла о рутинной процедуре: чтобы получить право читать книги зарубежных историков и архивные документы, необходимо было принести "отношение" с работы, в котором бы подтверждалось, что книга тебе нужна не просто так, для удовольствия от чтения, а для выполнений важной научной работы такой-то.

Так как культурный Ленинград - тонкое масленое пятно на асфальте, все всех знали. И, чтобы помочь приятелю, издающему смелый и научно отчетливый исторический альманах, другой приятель, служивший в местном толстом литературно-художественном журнале, давал ему собственноручно подписанные бланки. Их-то историк-оппозиционер и приносил в спецхран Публички.

Все было бы хорошо, но бланки выдавались на какой-то короткий срок, скажем, на месяц (я конечно, точно не помню и фантазирую). А потом нужен был новый бланк. И так из месяца в месяц, из года в год. Жизнь-то течёт.

Короче приятелю из толстого журнала это надоело, и он дал своему приятелю-оппозиционеру целую пачку бланков, но подписал только один. Так как нужно было ещё что-то писать, типа даты, и лучше все было написать одним почерком и одной шариковой ручкой.

Вот за это историка-оппозиционера арестовали, судили, отправили в лагерь: мошенник подделывал государственные документы. О политике ни слова, зачем создавать авторитеты.

Другой видный гуманитарий читал вменяемые лекции, встречался с иностранцами, давал всем без разбору читать получаемые от них запрещённые книги, ходил на квартирные выставки и чтения: короче распространял вокруг робкое облачко свободы. Ну, как дыхание при морозе. Но арестовали его не за это. В пору студенчества, падкого на эксперименты, у него была неприятная история с наркотиками, закончившаяся для него лёгким испугом. Слишком известным было имя папы, короче - неприятный эпизод, о котором фигурант будущего уголовного дела забыл, но контора-то пишет.

И вот пришла пора брать его за живое, просто очередь подошла, пришли с обыском, и тут же - вот новость: нашли нужное для ареста количество героина. Понятно, пакетик ему подбросили, но подбросили только потому, что была возможность сказать: он как в юности баловался травой, так и сейчас торчит на герыче.

Третьего - исследователя советского авангарда, библиофила и автора самиздата, не мудрствуя лукаво, взяли за спекуляцию книгами. Он, действительно, на книгах немного зарабатывал, но раздражало, конечно, не это, а то, что через него пол-Ленинграда прочитали Архипелаг, Авторханова и Школу для дураков. Плюс свежие номера Континента и Эха. Посадили его по политической статье, но унижали как спекулянта.

Понятно, почему я вспомнил об этом в связи с Павленским. Он, безусловно, изумлял своей смелостью и стойкостью. И точностью. Он рвался в путинскую тюрьму, как Красная стрела после Бологого. Поэтому сажать его за дверь ФСБ или за яйца всмятку на Красной площади резонно посчитали неправильным. А вот за бытовуху, да ещё с сексуальным перламутром - милое дело. Плюс: заставили сбежать и показать голую спину. А его почитателей спорить: виноват - не виноват, бил - не бил, насиловал или просто нож с тонким, как ложь, лезвием показывал.

В принципе работа сделана со знаком советского качества, лучше не бывает.

Как из этой ситуации, когда нас отчётливо заставляют жить по чужим правилам, выйти? Универсальных способов нет. Предложу свой. Оделим белок от желтка. Конечно, яйцо одно, но разбив его, можно отделить белое от желтого. Акции Павленского от некоторых их интерпретаций. Его демарши, как лютики на тюремном асфальте, выросли внезапно для нашей нелюбопытной эпохи. Они фальцетом вышли за пределы искусства и стали политическим актом, оставаясь перформансами. То есть и художественная, и общественная волна пошли, сменяя и накрывая друг друга.

Был ли в этих акциях этический аспект? Был, конечно: демонстрируя трудно понимаемую отвагу, Павленский унижал власть и давал образец несгибаемого поведения. Это и есть этика в наиболее востребованной сегодня форме.

Теперь представим, что обвинения Павленского в жестокости и насилии подтвердятся? Нет, я сказал неточно. Подтвердиться они не могут, потому что никто теперь ни следствия, ни суда проводить, скорее всего, не будет. Зачем? А даже если будут? Герой скомпрометирован, и этого достаточно. Но скомпрометирован ли герой?

Я помню историю тоже из начала 80-х годов, но не из ленинградского, а из московского андеграунда. Нескольких молодых и быстро попавших в резонанс московских художников решили остановить: отправили набраться ума в армии и потребовали покаяний. Ну, и некоторые покаялись.

Это был неприятный момент. Мы с Приговым обсуждали эту кагэбэшную акцию, и Д.А. сказал примерно следующее: сегодня художник может делать как бы что угодно, на интерпретацию его произведения это не влияет. Даже если сам художник заявляет, что не занимается искусством, а его главное произведение - само существование.То есть художник может быть демоном. И это при приговском ригоризме. Мне показалось, что в Пригове проснулись отцовские чувства: все-таки младшие концептуалисты.

Я же и тогда, и сейчас с этим аккордеоном терпимости по отношению к художнику не был, в общем, согласен. Хотя, понятное дело, роза лучше ромашки, но самая лучшая ромашка лучше розы. Селин, Эзра Паунд, Гамсун были фашистами: нам требуется усилие, чтобы отделить репутацию от поэтики. Да и надо ли? Возможно ли? Среди поэтов и художников убийц и насильников, возможно, больше, чем в среднем по популяции. Темперамент как парус.

Я не знаю и, скорее всего, не узнаю, что из обвинений Павленского - правда, а что нет. Защищается он плохо. Но автором неповторимых перформансов и удивительной личностью он останется, несмотря ни на что. Репутация, конечно, подмочена. Но художник, возможно грандиозный, остался. И упрямый борец с ретросовком. Я просто отделяю белое от желтого.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5898174F8145B
06-02-2017 (09:46)
Это не просто вранье, а вранье во спасение - спасение в кругу врагов

! Орфография и стилистика автора сохранены

Россия, несомненно, ни в одном своём проявлении не является уникальной. Ни одно свойство, в том числе такое/такие, что интерпретируются как достоинства и ужасающие недостатки и пороки, не являются присущими только ей. И это без Трампа или Орбана понятно. Более того, даже букет таких свойств, икебана проявлений, столь же далека от неповторимости.

Только, пожалуй, если эти свойства брать с коэффициентом временного протяжения (то есть столько лет, десятилетий или столетий та или иная совокупность свойств сохраняла социальную и культурную актуальность), только тогда, возможно, появляется то, что называется следом в истории.

Да и то каждый раз нужны соответствующие оговорки. Не моргает ли желтый и тусклый фонарь на перекрёстке, не слепит ли глаза темень?

То есть, что мы не возьмём: скажем, грубость, агрессивность и жестокость – они очень часто проявляются как в русской истории, так и в других. Скажем, хуту, уничтожавшие тутси, были ли они беспощаднее красных и белых в Гражданской войне? Вряд ли. А Красные кхмеры, а пакистанцы и индусы в своём противостоянии после ухода Британии, могут сравниться с непреклонностью отрядов продразвёрстки или следователей НКВД?

И если в этой параллели нас смущает поверхностность влияния гуманистической культуры у хуту или у красных кхмеров, то можно вспомнить и немцев, обретших при Адольфе право на зверство из толщи христианской и вполне себе не лишенной гуманистической традиции немецкой культуры. Или франкистов и республиканцев в Гражданской войне в Испании. Или инквизиторов в тех же испанских застенках. Или конфедератов и федералов в Гражданской войне в Америке.

Возьмём такой важный параметр, как ощущение себя в толпе врагов, в их змеином кольце, ощущение глубокой чуждости окружения, столь характерное для российской ментальности? Ирландцы-католики в Северной Ирландии также ощущают себя во глубине сибирских руд под натиском инобездуховных протестантов-англичан, их чуждой культуры и конфессии.

И таких ситуаций, когда окружающее большинство – враждебно (или кажется враждебным, хотя очень часто не кажется), полно и в Европе, и на других континентах. Скажем, баски в Испании. Или феномен Израиля-Палестины: Израиль в кольце чуждых и очень часто враждебных арабских стран, палестинцы в окружении чуждых и враждебных израильтян. Одно кольцо внутри другого. Братство кольца какое-то.

Можно, конечно, предположить, что жизнь в колодце вырабатывает похожие реакции: недоверие, подозрительность, агрессивность, беспощадность. И это, скорее всего, действительно так.

Хотя у русского букета есть ещё немало ярких цветов, важных для нашей икебаны. Например, угрюмость, социальная вялость (если не асоциальность), отсутствие солидарности, недоверие к труду. И, как следствие, хроническая неуверенность. И за одним следствием - другое: лёгкость срыва на фальцет, как падение в кусты крапивы, в браваду, неоправданный риск. Ощущение, что как-нибудь, да все уладится само, надо только не прогнуться, показать себя добрым молодцем (не в смысле добрым, это как раз редко востребованное качество), а в смысле крутым и рисковым.

Но опять же и эти черты не редки в других социумах. Я, скажем, не встречал людей настолько хмурых, как русские (и безудержная пьяная русская весёлость, и тотальная ироничность культуры с этим, конечно, связаны), но это лишь частное проявление ограниченности моего опыта.

Да и потом все те качества, которые я уже перечислил, имеют другую временную протяженность. Сошли немцы с ума – вломили им по первое число, и немецкий народ как от обморока ожил. Ирландцы несколько веков стреляли и взрывали англичан как породу в горах и с сочувствием как к витринным манекенам, но даже они, в конце концов, смогли отказаться от самых агрессивных и жестоких приемов.

В этом русская история предъявляет легкую претензию на оригинальность. Цикличность. Большая часть времени проходит под знаком непримиримого противостояния с диким и тлетворным Западом. Долгого и изобретательного противостояния своему размытому отражению в зеркале ванной. Потому что противник далек от реальности, и очень часто мифологизирован до неузнаваемости. Хотя и имеется на самом деле. И его ненавидят, боятся, высмеивают, демонизируют и радуются своему отличию: мы, мол, бедные, да, зато живем в согласии с собой, совестью и правдой. А они там мучаются от одиночества индивидуализма, не знают, куда деть 10 тысяч сортов сыра и вообще общество потребления, никакой духовности.

А вот когда в очередной раз нечего жрать, начинается робкое просветление, первое сомнение в выбранном пути, комплекс превосходства сначала медленно, а потом и бурно сменяется комплексом неполноценности. Запад, сверкающий как наряженная хрустальными мифами елка, неудержимо притягивает. Появляются идеи общего дома, объединённой Европы, Россия раскрывает свои заскорузлые объятия, рассчитывая, что ее, как блудного сына лейтенанта Шмидта, теперь будут любить и кормить бесплатно. Да ещё восхищаться: ай, молодца, какой русский умный, да несказанно хороший. А добрый какой: станет в подъезде ссать – и пар идёт. Начинается конвергенция, западные товары устремляются в Россию, западные технологии спешно используются.

Но – недолго сказка сказывается, недолго фраер танцевал - как только первый голод утолён, а вместе с ним приходит понимание, что Россия все равно отстала на 28 с половиной веков, то появляется обида: да не очень-то и хотелось. Вспоминают с дрожью в голосе о духовности, православии, традициях отцов и дедов, которые мы не отдадим за подачки и понюшку табака, слишком много святой крови за них пролито. И – динь-динь – муравейник закрывается, Запад – говно, давно прогнил, мы – пример истинности всему миру. Не в деньгах, брат, счастье. Автаркия, самолюбование на очередные пару десятков лет, пока опять жрать станет нечего и возникает сомнение: а не сбились ли мы случайно с пути?

Я так долго об этом только для того, чтобы высказать предположение: а не есть ли этот рисунок исторического движения – что-то похожее на уникальность? Кто так же, как мы, - туда-сюда-обратно-тебе и мне приятно – на протяжении веков, без устали ставит одну и ту же пластинку у меня во дворе? Моих исторических знаний недостаёт, чтобы привести пример, способный украсть у русского мира его здесь первенство. Может, подобное и есть в каких-то племенах Амазонки и Замбези, что также ходят по историческому кругу, как слепой пони, но среди европейских стран таких нет.

Среди больших точно нет, хотя другие православные страны чем-то неуловимым, конечно, похожи: у них тоже прослеживается движение туда и обратно, но, в отличие от нас, каждый раз что-то да сохраняется, как считал Лотман, у нас же – гордое выжженное дотла поле и все опять заново с понедельника.

Это я так, в качестве предположения, потому что был я в балканских православных странах, и нет там нашей хмурой беспросветности и наглой самоуверенности хама, только что слезшего с елки и не поцарапавшегося. Но предположение, что именно православие и есть одна из причин перемежающегося комплекса превосходства и неполноценности, которые и формируют в какой-то степени нашу истерическую/историческую самобытность, не лишнее.

Не в том смысле, что православие хуже католицизма или культа вуду, не хуже, но то, что православная Россия находится в окружении, в основном, католических и протестантских стран (плюс мусульманских и буддистских) – в какой-то мере объясняет весь неповторимый запах русской икебаны.

Ее, повторим, хмурость, жестокость, неуверенность (переходящая в шапкозакидательство), ее агрессивность, недоверчивость (вкупе с удивительной даже для ребёнка наивностью). Ее социальную пассивность, по щелчку пальцев обращающуюся в стремление к неоправданному риску. Ее плохую историческую память (хоть здесь венок первенства удержать особенно трудно, нас много на этом челне), позволяющую веками ходить по цирковому кругу и каждый раз рассчитывать, что за следующим поворотом – точно Эльдорадо с коврами-самолетами и скатертями самобранками в каждом сельпо. Ее в итоге тотальную нерациональность, когда, кроме понта, никаких чудес.

И, конечно, чуть не забыл, невыносимая лёгкость вранья. Ведь это не просто враньё, а враньё во спасение. Спасение в кругу врагов. И в ответ - вранье самоупоения.

И что – поменять православие на пресвитерианство или пастфарианство? Свежо предание, да звучит нелепо. Взрослые нации так просто религии не меняют, ведь религия – это система самооправдания, в том числе истории. Ошибок и пороков. Но как иначе сорваться с крючка, соскочить с заводной исторической карусели? Все хорошие способы в виде перестройки, оттепели, либеральных (естественно, псевдо) реформ испробованы, и результат неизменно повторяется. Вечером стулья, утром самодержавие с новым фасоном гульфика.

Из плохих вариантов о смене религии на более конвенциональную – я уже говорил. О военном поражении, длительной оккупации и длительном (короткое уже было) внешнем управлении типа монгольского ига Европы – тоже.

Остаётся один вариант: пока неопробованный и неизвестно когда способный появиться на историческом прилавке: это когда (и если) сами религии уйдут как с белых яблонь дым. То есть такой религиозный экуменизм, братовья мои, когда всем уже давно по барабану: что элин, что иудей, что друг степей – калмык. Что в лоб, что по лбу. Нет разницы между католицизмом и православием, и русский - достойный сын в семье европейских, африканских и азиопских народов, живет, не мучаемый дурными снами о своей уникальности и удушливой духовности. Помечтаем?

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=58A5C8876C855
16-02-2017 (18:54)
Эта нервозность - именно из-за социального напряжения в первую очередь

! Орфография и стилистика автора сохранены

У продолжающихся ссор внутри интеллигентного (либерального?) сообщества свои резоны. Конечно, сейчас многие переживают что-то среднее между тяжким разочарованием, обидой и безысходной злостью. Трамп выгодно оттенил Путина, то есть придал ему фундаментальность, и, как почувствовали уже многие, эта мракобесная фанаберия - не на пять минут: Россия запрягает долго, а едет еще дольше, пока лошадь не сдохнет.

Отсюда - по крайней мере отчасти - попытка самоутвердиться в новых обстоятельствах бесконечной агонии, что переживет и нежные, и железные идеи. Одним из приемов самоутверждения является проверка своей репутации. То есть многим понятно, что в путинском большинстве свои крепчающие (или становящиеся грубее) законы, не то что в мире, где Путиным, как русским духом, и не пахло.

Как результат, поступки, со стороны кажущиеся опрометчивыми, а вот для самой в той или иной степени публичной фигуры (публичной в узком кругу, который и определить подчас трудно) это - как бы такое барство. Или столь ценимая на одной седьмой крутость. Могу ли я сделать то, за что неизвестного бедолагу заклюют ворошиловские соколы, а мне лишь присвистнут в спину: во как, смелость еврогорода берет.

Примеров такого вызывающего (или не вполне обдуманного) поведения много, я мог бы привести имена, но они и так известны. Сказал то, что говорить по уму не следовало, нарушив сразу несколько либеральных табу; поехал туда, куда ездить как бы нельзя, потому что это не твоя земля, а оккупированная твоим государством (и то, что ты с этим государством вроде бы воюешь, не меняет расклада). Сделал шаг (в виде поддержки сомнительной или скомпрометированной персоны), думая, что тебе с твоими многолетними заслугами это можно.

Время, однако, у нас нервное: загоняемые по горло в резервацию не находят правильной стратегии поведения (не находят не потому, что не умеют, а потому что в их положении ее, скорее всего, уже - или пока - нет). Отсюда нетерпимость и ярость по поводу слов и поступков, имеющих лишь символическое (в смысле - не слишком большое) значение. Что такое небольшое? А влияющее только на репутацию (в том же узком кругу) и не влияющее на социальное будущее всех остальных.

Но ведь эта нервозность именно из-за социального напряжения в первую очередь. Не стоит говорить о моральных терзаниях, мы не знаем, как их измерять. А вот реальное обеднение, оскудение социальных стратегий выживания и еще более проблемные обстоятельства того же, но уже в скором будущем - это и есть основная причина нервозности, легко обретающей моральные или репутационные коннотации.

Выжить профессионально и не загнать в нищету семью становится все опаснее. Опаснее не в смысле сесть в тюрьму (хотя если поведение включает в себя акционизм или протестную деятельность, то и в тюрьму), а в смысле резкого понижения социального статуса, что для многих болезненней любых нравственных терзаний.

Однако развитие социально-политической игры, предпринимаемой властной путинской как бы элитой (и поддержанной, подтвержденной структурно похожими приемами в странах, которые еще вчера казались полюсами социально-политической стабильности), позволяет сделать несколько неутешительных предположений.

Число каминг-аутов, когда какой-нибудь писатель еще с советской репутацией нонконформиста вдруг, как из-под одеяла, выпрыгивает новеньким, как из чистки, патриотом, не может не расти.

Прежде всего за счет тех, кто полагал, что время путинского консервативного поворота вот-вот закончится. А выясняется, что этот поворот еще не совпал с самым крутым радиусом и многое еще впереди. Но самое главное - повторим - не опасность вылететь на повороте из окна, а не вписаться в него социально. То есть оказаться на обочине социума, который входит в туннель, выход из которого не просматривается. Вспомним Вагинова, который описал это погружение в темноту без единого просвета впереди. Это не радостные скоморошьи гимны распаду, который уже не страшен, а смешон, как у Венички. Смешон именно потому, что система, кажущаяся вроде бы всесильной, смешна для многих. Как бывает на выходе из темноты. А вот при входе - никакого смеха, никакой внутренней свободы.

Поэтому и неправомочно сравнение: мол, 30 лет назад существовало самодостаточное (якобы) подполье, и никто из него (якобы) не рвался в совок, настолько очевидно он был опороченным и дезавуированным. Что же теперь-то (если забыть о двух "якобы")? А теперь все иное.

Разным был и бэкграунд, не только культурный, но и социальный. Мы все жили в той или иной степени в нищете, и напугать усилением этой нищеты было проблематично. Те, кто испугались, давно занимали очередь в Союз писателей и стояли в ней почти безропотно. Попивая водочку иль думая о ней.

Сейчас позади годы вполне себе обеспеченной и комфортной жизни, подаренной нефтяным бумом, но воспринятой как вознаграждение за стойкость, образование и правильный выбор. И вот теперь этот уровень не просто понижается, а грозит превратиться в нечто несущественное и - повторим - опасное для близких наблюдателя и для него самого.

А раз так, раз перед нами симфония социального оскудения и политической безнадежности, то все те, кто и так давно тяготел - не к русскому миру, хотя подчас и к нему - но к легальной профессиональной деятельности, что ли, начинают вертеть шеей. Потому что если честно, то у всех на весах именно это: профессиональная (легальная в путинском социальном пространстве) карьера (петитом: и ее бенефиты) и даже не политизация (отнюдь, сказала графиня), а профессиональная и социальная деградация. Типа лишат профессии и денег.

Поэтому число отступников от доктрины неприятия всех проявлений путинского режима (по принципу: преступник и пол моет как преступник) будет расти за счет тех, кто будет пытаться жить - это такая формула конформизма - не в черно-белом, а в реальном мире со всеми оттенками серого. Иначе говоря, выводя некоторые стороны режима за границы маркировки как преступной: детей учить-то надо, стариков лечить-то надо, семью кормить-то надо? Детей, женщин и героев.

Хотя возможны более прихотливые варианты. Типа: я всегда не был уверен, что такая вот непримиримость по отношению не столько к политикам, сколько к "людям, попавшим в политические обстоятельства" (русские в Крыму и на Донбассе), говорит о категоричности, чуть ли ни большевистской. Или: а вот и на вашем Западе точно такие же споры, и никто не воет о нерукопожатности.

Сама риторика объяснений, почему сил терпеть не хватило, может быть интересна, но не представляется принципиальной. Дабы выбрать профессиональный рост и неголод для семьи, не обязательно выбирать слова, слова всегда - оправдания, в разной степени убедительные. Выбор же типологически понятен: вместо верности стороне, на которой былая (но почти бесполезная сегодня) дружба и авторитет (опять же в прошлой жизни, которая дышит на ладан), выбирается всего один шаг в сторону. Нужен только один шаг, и наступает свобода. От среды.

Кто вспоминает подписантов первого письма 84, а потом 500 в поддержку оккупации Крыма? Только если ты посчитал, что получил от власти индульгенцию и теперь можешь все. Не можешь. Как, впрочем, (об этом мы уже сказали) и в случае самой что ни есть бронебойной репутации либерала в огонь, воду и трубы. В нервные эпохи у репутации нет прошлого: она должна подтверждаться ежесекундно заново и разрушается при малейшем отходе в сторону.

Несколько слов об игроках и болельщиках. То есть о тех, кто участвует в расширении резонанса поведенческого скандала. О тех, кто осуждает вышедшего за флажки приличия с моральных или политических позиций. Как раз моральные соображения и политические убеждения здесь не важны: не потому, что их не существует, а потому, что они по большей части есть следствие той или иной социальной позиции.

Понятно, что любые скандалы действуют на нервы и редко когда выглядят красиво. Тем более что в осуждении социально-политического выбора резидента России, скажем так, принимают участие, порой яростное и бескомпромиссное, нерезиденты, проще говоря, эмигранты. То есть те, кто в сегодняшней России уже ничем не рискует и участвует в дискуссиях отчасти для решения собственных психологических проблем. Вроде подтверждения своего выбора: в России жить нельзя, и я правильно поступил, свалив из нее тушкой или чучелом еще в 91-м.

Понятно, что именно с этической точки зрения этот максимализм часто проблематичен, но мы не о нравственности, а о социальной дифференциации. И здесь можно предположить, что многие голоса из хора, что мы слышим, как сразу переходящие на фальцет или, напротив, сохраняющие академическое спокойствие, играют на одну команду и, в общем, на схожую цель. Повысить барьеры для допустимого либерального (интеллигентского) поведения и цену выхода за них.

В принципе, это нормальная социальная практика в ситуации, когда социум, жестко регулируемый властями, деградирует и истощает силы для сопротивления в самых отдаленных от принятия резонансных решений группах.

Если все станет легко и все позволено, проиграет прежде всего российское социальное пространство. Кстати, похожую, как ни странно, дилемму (хотя странно это было еще три месяца назад) решают и критики политики Трампа в Америке. Пытаются выстроить колючую проволоку вокруг вменяемости. Неимперскости, в нашем случае.

[Михаил Берг]

http://www1.kasparov.org/material.php?id=58B4535CE81FC
27-02-2017 (19:36)
Просто не кроши на меня батон, понял?

! Орфография и стилистика автора сохранены

Доня, и что ты меня не слышишь, а? Прислать слуховой аппарат и пару наших, чтоб носили колонки? Я послал тебе своих евреев в помощь, и тебе все мало? Отдал за здорово живёшь Мишу Флинна живодерам из си-эн-эн и це-эр-ру? И что вы, Доня, на это скажете? Я оторвал вам от души своих лучших кремлёвских мальчиков, я им орден Дружбы на цыпочках вручал и налом за посидеть рядом платил. Короче, полный шухер-мухер устроил и после всего этого: засунь Крим, куда взял? Это, Доня, у вас называется честная мужская дружба по переписке за три копейки?

Только не надо мне, Вова, ля-ля за мир во всем мире, ладно? Я тоже умею считать на деревянных счётах и в чёрных нарукавниках чужие деньги, хорошо? Кто кому за что платил, спросите у Шурика Бороды, да? И ваши двести километров плёнки, как я е** полковников фэ-эс-бэ в кителе, можете оставить себе, смотрите на здоровье перед каждым заседанием вашей Думы и учитесь, как это делают горячие парни на стоянке синагоги в Техасе. Кстати, евреев можете забирать обратно, вместе с пенсией, у меня такая мишпуха переходит мексиканскую границу каждую неделю туда и обратно трижды. И не надо меня пугать Кримом, я вам не дорогой Никита Сергеич, а меня на ваш Крим две Аляски с перламутровыми пуговицами впридачу. И не надо, Вова, шума. Я это сам учился и из первых рук, чтоб вы знали.

Какой шум, Доня, я вам про зелёных человечков ничего пока не говорил, только не надо песен! Мне не нужны ваши две Аляски, как рыбе зонтик, вы меня понимаете? Я просто скажу, спасибо, Доня, у меня нет никаких претензий, ты все сделал хорошо, гуляй, как вольный ветер. Ты своё отработал, мы теперь в расчете, как говорят инцидент исперчен. Я это просто скажу, так, между прочим, типа Рите на раша-тудей, и так улыбнусь доброй мертвой акулой, как я умею. И всё, Доня, всё, ты будишь долго мыть ж**у и мазать ее вазелином, будешь доказывать, что ты не верблюд, до второго пришествия Обамы, но даже он тебе не поверит, Доня! Так что сиди ровно, я тебе с Чуркиным показал как бывает, или мне тебе в послы Лугового с Ковтуном послать? Так что будь спок, как только мне понадобится типа поесть-попить, сам в зубах принесешь, ты у меня теперь откликаться будешь на кликуху Максимка, Доня! Но не плачь, я это так, на всякий пожарный, Доня, президентствуй, паря, никто тебе не мешает, просто не кроши на меня батон, понял? Можешь даже сухарь погрызть, это для памяти полезно, да и вообще.

[Михаил Берг]

http://www1.kasparov.org/material.php?id=58BAF20920DC6

04-03-2017 (20:06)
Первый, кто завопит "не надо охоты на ведьм!", и будет засланный для спасения режима казачок

! Орфография и стилистика автора сохранены

Чем дальше в лес, тем отчётливее будут проявляться позиции тех, кто прикидывается дровами. Две тысячи семьсот двадцать второй политический каминг-аут. Пресс-секретарь премьер-министра, некогда журналистка знаковой для России газеты, в ответ на упреки ее шефу в коррупции отвечает - это предвыборная пропаганда. Хотя через предложение предвыборность щеголяет уже в шапке "какая-то". И через запятую про "осуждённого". Волнуется, наверное.

Или журналист не менее знаменитой передачи "Взгляд" Александр Любимов говорит, что Владимир Соловьев - такой искренний, что дальше уже некуда; а российские шоу - лучше американских и европейских. А делались ли они по чужим лекалам или домотканые - неважно, они тоже покупают у нас передачи. Наверное, шоу того же Соловьева "А ну-ка, девушки" на слова Лебедева-Кумача.

Хотя нетрудно заметить, что системные либералы предпочитают не светиться без нужды в пачкающих репутациях интервью, понятно, что они все немножечко шьют: то есть шьют себе дело и понимают это. И все, конечно, в доле. То есть делят общаг и помнят об этом прекрасно.

В "Крестном отце" есть эпизод, когда дон Корлеоне предупреждает сына, что предателем окажется тот из самого ближнего круга, кто первый предложит договориться с врагами.

Я это к тому, что, когда Путина для спасения общего дела сменит умозрительный Медведев-Кудрин-Шувалов, то есть либеральный двойник, тот первый, кто завопит: только не надо устраивать охоту на ведьм, и будет засланный для спасении режима казачок. Только засланный ли: ведь отнюдь не меньшинство росинтеллигенции он представляет.

То же самое было в начале перестройки, когда советские либералы начали петь о необходимости отказаться от охоты на советских ведьм, мол, главное - не свалиться в пропасть братоубийственной гражданской войны (сегодня для этого есть свой синоним: откажемся от ”языка ненависти"). И далеко не сразу стало понятно, что они тоже в доле. Это доля не всегда и не только материальная, она и символическая: они и не ушли с подмостков общественной жизни, они, как Ленин, более полвека с нами, и уйдут на дно вместе с ватерлинией корабля.

Но дело не в том, чтобы прославлять сумерки свободы, гражданскую войну, месть, ненависть и ее язык, полагая эту пилюлю панацеей от всех российских бед. Я не знаю, что является панацеей, да и есть ли лекарство, способное спасти жизнь наподобие заводной карусели с бубенцами.

Но я знаю другое: цемент для путинского фундамента готовили не интеллектуально невинные Сечины и Патрушевы, а те самые системные либералы, которые сейчас и завтра, и всегда будут отбеливать в щелоке своего авторитета режим (и значит, себя) до последнего козыря в длинном рукаве. И дело опять же не в том, что они в доле, что нашли себя наутро в воровской малине в одной постели с накрашенной (и ненакрашенная страшная) Яровой, а в том, что и сотворили этот режим.

Они сразу, ещё при Ельцине, пошли в услужение олигархам, которые создавали карманные СМИ, впоследствии приватизированные Путиным. Они тихо сочиняли карманную жизнь для карманников в натуре. Именно они - другим это было не под силу - создавали язык перехода от номенклатурного социализма к номенклатурному капитализму. Они боролись с видимостью коммунистической угрозы, они раздвигали китайские ширмы над процессами приватизации и вовремя закрывали спиной руки наперсточника от лоха-общества.

Они и есть - фундамент режима: не троечники-чекисты с кургузым горизонтом, не бывшие красные директора в фетровой шляпе, не комсомольцы с галстуком-селедкой и туфлями-лодочками, то есть перестроившаяся советская номенклатура в кагэбэшном и прочем изводе. Нет, это - выгодоприобретатели. А придумывали и продвигали идеологию обмана и обвеса - либералы с неплохим образованием и живыми интеллектуальными способностями.

Читатель ждёт здесь рифмы "розы" (мол, ум-то был, вот совести не хватило согреться в крещенские морозы), но я обожду. Совесть - вещь психологически противоречивая, нравственность - понятие историческое, моральное осуждение пусть формулируют другие.

Я же о том, что они обязательно опять завопят: только не надо охоты на ведьм; только бы не было войны; не разрушайте и так невеликое уважение к частной собственности - основе основ того, чего нет. Вот, скажут, посмотрите: такой-то пытался и даже проводил вполголоса реформы, такой-то, говоря о необходимости не скатываться в сплошное отрицалово, способствовал освобождению пятого и десятого. Да и только представьте себе, что бы было, кабы простодушным и кровожадным силовикам не противостояли - да, слабосильные, но либералы.

Можно, кстати, легко сравнить: язык троечников-чекистов мы услышали после разгрома Болотной - все эти написанные обухом топора законы Димы Яковлева, Мизулиной, Яровой, язык Федорова и Милонова - горн нового времени. Они вышли на сцену, хамя от стеснительности, когда власть перестала миндальничать, притворяться и отказалась от либерального дискурса.

Но законы подлецов стали возможными, когда дело было уже сделано, когда либералы сбондили Елену по волнам, когда условный Путин получил Россию, которая пришла к нему нагая как свобода, то есть беззащитная, голодная и готовая на все. Когда Путин был уже оправдан и всероссийски обэкранен. Когда сказали о "либеральной империи" в Чечне, когда спели свои "Старые песни о главном", когда не защитили Грузию, когда позволили противопоставить себя мигрантам и грызунам; хотя и тогда было уже поздно.

Поздно, в принципе, было всегда. Не всегда это было очевидно. И когда это не было ещё очевидно, именно те, кого неправильно называют системными либералами (но бог с ним, не охота спорить по поводу терминов), именно они и сплавили этот айсберг надежд под ноги номенклатурному Титанику лихоимцев и пройдох, но и сами стали пройдохами и сбытчиками краденного. Да, нет: не сбытчикам - они-то все и украли. Просто удержать все в своих руках было проблематично, вот они и взяли пару пареньков в трениках, чтобы поддержали покудова. Но они-то и есть воры и кровопийцы: вот это и хотелось бы не забыть. Только как?

[Михаил Берг]

http://www1.kasparov.org/material.php?id=58E11DEE7ACD3
02-04-2017 (18:57)

И сорок, тридцать или пятьдесят лет назад Евтушенко был витриной развитого социализма

! Орфография и стилистика автора сохранены

Сорок лет назад весенним погожим деньком я увидел Евтушенко. Подрабатывал я тогда экскурсоводом в Домике Петра I, что на Петроградке. Посетителей не было, я ждал назначенную экскурсию, мы сидели с девушкой-контролёром вдвоём на скамейке, я с книжкой, она типа с вышиванием.

Евтушенко вошёл с другом, купил в кассе билеты и шумно, как роллинг стоунс, повалил к нам. Был он относительно молодым человеком, в кепке, с хорошим фотоаппаратом, висевшим на хипповой перевязи Портоса. Эпатировать было некого, со мной он шутить не стал и взялся за девушку-контролёра. "Витя, дай тетеньке бумажки из кассы, а то она нас с тобой не пустит! И дай тетеньке конфетку, как бы на чай". Его приятель (я его, как и Евтушенко, многократно видел потом на писательских тусовках в перестройку) действительно протянул девушке (она была, по крайней мере, вдвое моложе поэта) билеты, а потом барбариску со стершимся фантиком. Я смотрел прямо на него, ожидая, когда я получу основания, чтобы вступиться за даму и врезать ему в харю, но Евтух повода не дал.

Думаю, девушка понимала, что над ней издеваются, троллят, говоря сегодняшним языком. Вообще-то ничего страшного, я его просто не любил (мои проблемы), но девушка конфетку взяла и даже прошептала со стеснительным жеманством: "Спасибо". Пасовать перед знаменитостью - не порок, привычка. От стеснительности мы либо рабы, либо хамы. Я вернулся к своей книжке.

Известные слова Бродского об Евтушенко и колхозах имеют два, как мне кажется, мотива. Бродский был эгоцентричен, и у него имелись факты, что Евтушенко стучал на него в КГБ, был одним из виновников его высылки (Бродский резко обошёл его на повороте западной известности, что не прощается) и вообще был либеральным лицом совка. Такая постоянно действующая выставка человеческого образа советского режима.

Но не менее важным было отношение к Евтушенко в андеграунде. Бродский, конечно, был не командный игрок, ему претили любые групповые ценности, он любил только тех, кто его любил, прославлял и преклонялся. Но отвращение к Евтушенко было настолько всеобщим и неоспоримым, что не могло не повлиять и на Бродского.

За что не любили Евтушенко? О поэтике я не говорю: намеренная ориентация на архивный, выветрившийся, традиционный язык, как последствие уничтожения любых воспоминаний о русском авангарде и Серебряном веке.

Хотя к его приятелю Вознесенскому, демонстрировавшему псевдомодернизм и неофутуризм, отношение было не теплее. Что не означало, что в рамках приветствуемого властями традиционализма Евтушенко или бесконечно искусственного и неопасного неофутуризма Вознесенского их адепты не демонстрировали прогрессивных мыслей или оригинальных способов выражения. Или смелости неприкасаемой витрины. Или свободомыслия на экспорт. Демонстрировали.

Но ведь это мы сейчас слезящимися от сочувствия глазами смотрим на только что ушедшего от нас пожилого поэта-эмигранта (любить умеют только мертвых) и видим борца за поэзию и русское слово ("Танки идут по Праге"). Хотя буквально полгода назад он успел отметиться в позорном собрании Русского ПЕН-центра, поддержав писателей-патриотов против писателей-либералов (не хочется говорить подробнее и точнее, не в этом суть). А про Крымнаш и не говорю, как про антиукраинскую риторику с восторженным пафосом ("Медсестра из Макеевки").

Нет, и сорок, тридцать или пятьдесят лет назад Евтушенко был витриной развитого социализма. Более всего его поэтическая/политическая стратегия напоминает то, что творит на наших глазах батька Лукашенко. Как тот умело, виртуозно лавировал и лавирует между Путиным и Европой, так и Евтушенко с не меньшей виртуозностью лавировал, но не вылавировал между клавиатурой либерала (пафосного демократа, рубахи-парня от сохи и серпа с молотом) и клавой патриота-коммуниста, мечтающего максимально очистить дело Ленина от волюнтаристских наслоений.

Но как только ощущал, что дело пахнет керосином, что ему, поэту из валютной "Березки", грозит опала, разражался ура-патриотическими виршами, которые с наслаждением помещала на первых страницах центральная печать (хотят ли русские войны, спросите вы у Путина).

Но дело, конечно, не в двоемыслии, не в двурушничестве. В русской культуре есть тип талантливого писателя, способного кадить и нашим, и вашим с равным азартом. Это В.В. Розанов. Тот тоже: то за либералов, то за мракобесов и черносотенцев. То о евреях с тайным придыханием, то вместе с Флоренским распространяет фейки о крови христианских младенцев в ритуалах приверженцев Ветхого завета.

Но Розанов даже в подлости был оригинален и неповторим. Опавшие листья.

Посмотрите на Евтушенко теми глазами, которыми смотрели мы, читатели Лены Шварц, Кривулина, Пригова, Рубинштейна, Стратановского. Евтушенко использовал язык, который можно было пародировать, презирать, третировать как советский штамп. Но и любить его никто не запрещал, как любят многие наивное кино детства. Тем более, что - повторю - в рамках выбранного языкового канона он демонстрировал и пластику, и тонкость, и смекалку хитрого советского человека.

Так устроена жизнь, что двери в культуру разные. И мало кто заходит с центрального входа с мраморными атлантами по бокам (да и где он?). Благодаря государственному усилителю, Евтушенко и был четверть века Главпоэт (как сказал бы Стратановский), его было так много, что и через эту дверь вошло огромное число людей, которые до сих пор не знают о советском авангарде. А если знают, то разносят по времени.+

Но как бы ни брала за душу ностальгия и страсть к ереси простоты, но это был Шишков, а Вознесенский - Хвостов для солнца русской поэзии. Хвостовым и Шишковым они и остались. В отличие от женщины, которую они любили и которая сумрачно сетовала: к предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи.

[Михаил Берг]

http://www1.kasparov.org/material.php?id=58EA5C9F528D4
09-04-2017 (19:19)
http://www1.kasparov.org/content/materials/201704/58EA5E1299DA8.jpg
О языке жестов по-русски и по-американски
! Орфография и стилистика автора сохранены

Хотя собирался я написать об одном жесте Трампа, начну со сравнения языка жестов по-русски и по-американски. Они различаются куда больше, чем можно себе представить. И куда отчётливее говорят о том, что мы, возможно, не хотели бы признавать.

Возьмём способ здороваться и лёгкий поклон головой в качестве дополнения к приветствию по-русски. Потому что американцы (без азиатских или славянских корней) не кланяются. То есть если чуть склоняют голову при приветствии, ищите то, что в скобках. В то время как у нас здороваться и кланяться - почти синонимы. Кланяйтесь (передайте поклон) Константину Сергеичу от меня и Зины.

Не кланяются американцы. То есть раньше, возможно, кланялись или "снимали шляпу", но теперь ни первого, ни второго. Предположение, почему - воспоследствует ниже.

Раз пошли по разряду приветствий, припомните, как это выглядит у нас. Скажем, вы идёте по двору, а с противоположного конца, из-за угла выруливает ваш сосед Гробман или знакомый сантехник, и вы, подняв высоко руку над головой, щедро машете ему. Такой почти римский жест. Преувеличенная радость.

Американцы тоже, приветствуя друг друга на расстоянии, используют жесты. Но совсем не такие размашистые как русские. Рука чуть-чуть лениво поднимается к плечу (медленнее и не так экспрессивно), и ладонь изображает китайского болванчика: влево-вправо. Короткий и лаконичный жест.

Куда реже американцы пожимают друг другу руки при встрече, хотя врач, юрист или рекламный агент с большей вероятностью поручкается с вами, дабы умножить доверие к себе, но точно не так, как в России, чтобы крепко сжать чужую ладонь в суровом, мужском и обязательном объятии. Жест один, смысл другой. Про поцелуй дамской ручки я не говорю, это все знают. Не затем феминистки рассохлые топтали башмаки.

Теперь о жестах за рулем. Здесь жестов немного, но они тоже характерны. Предположим, вы пропускаете пешехода или даёте проехать другому водителю: ему надо вписаться в поток из переулка. В России, если вы не просто сумрачно смотрите на наглого пешехода, а демонстрируете вежливость и воспитанность, вы делаете такой широкий жест рукой, типа шляпой подметаете пол. То есть тыльной стороной ладони как бы плавно ведёте ручкой: прошу, моя прекрасная леди. Только после вас, господин Немо.

Не так поступают американцы. Они, не отрывая руки от руля, как бы совсем чуть-чуть отмахиваются от пешехода или водителя. Больше всего этот жест похож на русский жест: да ладно вам, не стоит благодарности, о чем речь. И пешеход в ответ не поклонится, не поднимет высоко руку в радостном приветствии (спасибо, что живой, что не раздавил меня, гадина на колёсах), а тоже кивнёт ладонью около плеча: опять, мол, не стоит благодарить.

А как же водитель, которого вы пропускаете? Он тоже благодарит, но коротко поднимая ладонь, скорее, только пальцы, над рулём. То есть прыгают пальцы вверх, и все. Кстати, так же ведёт себя водитель, если просит, чтобы вы его пропустили при повороте. Он тоже коротко поднимает ладонь над рулём, и уже едет, уверенный, что вы его, конечно, пропустите.

Теперь давайте попробуем объяснить причину таких важных (а они мне кажутся таковыми) расхождений в языке жестов. Нетрудно обратить внимание на то, что американские жесты короче и лаконичнее, русские намного размашистее и эмоциональнее. Если вспомнить то, с чего мы начали, с отсутствия поклона головой у американцев и, напротив, распространенности этого ритуала у русских, то можно предположить, что здесь отголоски разных культур. Не в смысле русской (православной) и американской (протестантской), а типа феодальной в России и буржуазной в Америке.

Поклоны - это отголоски именно феодальной (не аристократической, как, возможно, кому-то хотелось бы) культуры. Которой вроде бы нет, а она есть, в языке жестов. И это без всякого Путина присутствует почти у всех. От первого парня на деревни до рафинированного профессора "Вышки".

Плюс, как говаривал один писатель, преувеличенная вежливость простолюдинов. И здесь мы все из этой тарелки. Все мы потомки советских людей, даже те, у кого предки и до революции были с двумя университетами в анамнезе или с дворцами (предположим редкое) по Английской набережной. Советская власть почти всех сделала простолюдинами, и отсюда отчасти эта размашистость и эмоциональность при жестикулировании. С естественной коррекцией темперамента и групповой культуры.

Американцы же - потомки квакеров и буржуа, помнящих на уровне жестов об антифеодальной революции, и лапидарность в жестикуляции от скромности, постности и завоёванном много веков назад достоинстве предков.

В конце об обещанном жесте Трампа. Он часто перед телекамерой или на трибуне, выступая перед толпой метущихся метафор, частенько соединяет на обеих руках большой и указательный палец в такое колечко? Наиболее употребительное истолкование жеста - схематичное "ОК". Трамп действительно любит - от скудности языковых средств - высокопарные и превосходные степени. Гуляет между полюсами. Это, кстати говоря, одна из дополнительных причин нелюбви к нему людей образованных и сдержанных. Быть высокопарным краснобаем - неприлично, не это поднимает ввысь.

Но есть и дополнительная коннотация жеста, используемого Трампом. Соединить большой и указательный, по крайней мере, в рамках ряда средиземноморских культур, это - послать собеседника в очко. Причём, как говорят у нас, в извращённой форме. То есть сказать ему, что он - как это - гей, и место ему чернорабочим в шоколадном цеху. Это очень оскорбительный жест. Трамп, использовавший его очень часто в предвыборном ажиотаже и потом, пока истерия самолюбования не пошла на убыль, последнее время старается сдерживаться. И не так часто вертит пальцами ОК своим оппонентам. Может, объяснили, что к чему?

[Михаил Берг]

http://www1.kasparov.org/material.php?id=58F490B81DF53
17-04-2017 (17:01)
Раз государство слабо, то власть будет жестокой как мороз-воевода

! Орфография и стилистика автора сохранены

Зачем коллективный Путин-Фридман-Кириенко опять взялся за старое? Типа за репрессии. А потому как терять нечего. Наивный и прекраснодушный скажет: не злите, дураки соленые, людей. Ну зачем нарываться и раскручивать второй раунд за кривой погон, эмаль на зубе и пожатие потной ручки? Ненависть-то растёт как грибы после дождика в четверг.

Но и пусть растёт. Если потерять власть, то ни жизнь, ни денег не сохранить. Не понадобятся больше. Все в одном пакете. Солнцеликий писал: самовластительный козлотур, тебя и Сечина я с детства ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу. И действительно увидел, в смысле предугадал: уже после первой февральской революции и министры, и чиновники, и прежде всего жандармы и их семьи примерили кровавый венец. Про гражданскую и прочее не говорю. Россия не стесняется повторять пройденное. Повторяет и повторять до второго пришествия будет.

Если встретишь день "х" в России, то на вилах. А если думаешь, что украденное сохранят домочадцы, то это вряд ли. Отнимут, ещё раз догонят и вернут на покрытие судебных издержек.

Поэтому единственный правильный ход - пугать до смерти. Пугать, пугать и ещё раз пугать по-ленински. То есть использовать любой повод для того, чтобы гнобить всех, кто только думает о широком протесте. Гнобить днём и ночью, и в снег, и в ветер, и синих звёзд полет во время первых.

Понятно, что есть другой приём: переводить стрелки. В смысле стрелки ненависти. То есть чтобы тебя не так ненавидели, заставляешь ненавидеть украинцев, чеченцев и англичан с пиндосами. И это работает. В принципе это - типа морковки перед носом осла. За морковкой можно и на край света пойти. Но ужас в том, что любая морковка рано или поздно кончается. Как и страх, побеждающий ненависть, и ненависть к врагу вместо к себе любимому.

Это не к тому, что Путин с Сечиным уже прямо сейчас должны начать трястись от липкого страха. У них нет причин ничего не бояться, а если они боятся, то это просто паранойя. Я-то как раз полагаю, что они нас с вами переживут. Конечно, государство вроде как слабеет на глазах и примет этой слабости много.

Но это означает только одно, что пугать народец надо сильнее и страшнее. Ведь мы многое истолковываем себе в пользу: типа "в глаза мне смотри, понял-слышал, бей в глаз - не порти шкурку". Нам, кажется, что все, приплыли, это уже провал, подумал Штирлиц. А ничего подобного. Это они нас так пугают: типа, если дипы с корочками по фене ботают, значит, всем на палубе трястись от страха - у боцмана крыша вместе с бескозыркой поехала.

И когда Медведев предлагает держаться, и когда Лавров просит ему лекции по сопромату не читать, и когда Путин грозит мочить шашлыки в сортире - это просто напоминание, что государство слабо, а раз оно слабо, то власть будет жестокой как мороз-воевода. У неё просто нет другого выхода, она была и будет все более и более жестокой, как жестоки и беспощадны сизокрылые голубки. Что, однако, не означает, что эта власть дышит на ладан. Конечно, поскользнуться на банановой кожуре может каждый, даже Путин ненаглядный. Но что поскользнется именно он - шансов не больше, чем у Фани Каплан попасть в Ильича не целясь. И как бы мы не желали ему счастья в личной жизни и здоровья, как у Березовского, он лично утопит Муму в пруду у Володина, но сам топиться не станет, хотя режь его по-живому.

Путин знает богоносца как облупленного, тот больше всего любит, когда его пугают, потому что тогда с него спроса меньше. С него и так спрос, как с утопленника, но если его ещё пугать до смерти, то он просто шелковый становится, как путь из варяг в греки через Корсунь.

Так что русский народ пугать-не перепугать: и ему лучше, и Путину здоровее.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5904D6012861E
http://www.kasparov.ru/content/materials/201704/5905741ABDEE6.jpg
30-04-2017 (08:22)
Казалось бы, при чем здесь русский дух?

! Орфография и стилистика автора сохранены

Пальма - антипод русского дерева. То есть символ того, что в России так редко, что его как бы и нет. По меньшей мере, такого тепла, что это уже не тепло, а жара. Причём не эпизодическая, а перманентная, как революция у Троцкого. Не знаю, по этой ли причине или по другой, но меня обилие пальм приводит в умиротворение. И хотя звучит это смешно, но мне кажется, что я под пальмовой сенью - дома, как собака в тени.Правда, ни в моем детстве, ни там, где я родился, где, может быть, родились вы или блистали, мой читатель, никаких пальм не было и в помине. Тополя, от пуха которых летом не продохнуть, пожухлая трава, пыльные кусты, белая береза под моим окном и прочие суровые красоты дикого севера. Вместе с клюквой, брусникой и морошкой. А пальма - эдакая инверсия настоящего, очерк рая, его образ и ближайшее приближение.

То есть то, чего в реальности нет, но очень хочется. А чего хочется-то? Ну, кроме тепла и моря по колено? Если не ходить далеко, то как бы Европы. Европы как символа отмены Путина и вечной общественной мерзлоты. То бишь достоинства без выкручивания рук, уважения к гордому статусу гражданина мира, да и самой республики в придачу.

Там, откуда все вышло, в Греции и Италии - пальмы, что ёлки-палки, лес густой в Туле. На каждом шагу. Там же, где текут молоко и мёд, в том числе под языком твоим. Или под небом Африки моей. Да и вообще в Гаграх. Может, поэтому пальма и ее ветви - это симбиоз гуманизма, миротворчества, прав человека. То есть - не смешите мои искандеры - миф о Западе.

Этот миф приходит к нам в начальной школе вместе со стихотворением "Три пальмы". Понятно, что горестную историю, как триаду гордых пальм срубил под самый корешок караван кареглазых лесорубов из знойной пустыни, чаще интерпретируют как общечеловеческую притчу о наказании мохнатого Иова за ропот и гордыню. Но что если есть взглянуть на эту историю как на традиционное столкновение русской духовности и западной проказы?

Казалось бы, при чем здесь русский дух, которым в стихотворении и не пахнет? Если и говорить о чем-то в стиле Хантингтона, так это о первых раскатах битвы исламского фундаментализма с топорищем в руках и христианства загнивающего мира крестоносцев. Почему загнивающего? Потому что родник, если помните, пробивался под корнями пальм из почвы бесплодной. Со одной стороны, родник как бы животворящий (как святые камни Европы) и холодный, как мерзавчик из морозильника. С другой, почва-то знакомо бесплодная. Помните эти бесплодные попытки поставить нас на колени? У них все бесплодное по сравнению с нашим жирным черноземом.

Потом лермонтовские пальмы - это такая реинкарнация троицы. Да и пустыня во первых строках письма недвусмысленно названа аравийской. Так что фундаменталисты, так сказать, на низком старте.

Но есть то, что ещё в детстве с пьяной березкой в обнимку вызывает недоумение. Это до какого градуса надо взять на грудь, чтобы рубить пальмы в оазисе, а потом топить ими костёр. Мало того, что это такой костёр на снегу. То есть пожар в пустыне. То есть не горит это без канистры бензина, а если горит - то только душа от недопития. Зачем гадить там, где живёшь? Не верю, сказал бы Константин Сергеевич задушевному другу Коле Останбакену-Данченко

Но от того, что пожар в крови - господи, благослови, - неправдоподобен, ещё не значит, что это опять богоносцы наши набедокурили. У вас, злостных либералов, всегда русский в любой драке заводила.

Но есть два соображения. Первое: какое дело бытописателю страны рабов, страны господ до аравийской Гекубы? Нет ли здесь известного самобичевания? И второе: есть ли хоть какие-то симптомы русских следов на пылающих камнях?

Есть, как ни странно. Ключом является другое стихотворение героя нашего времени "Спор". В нем опять стучат, как эхо из трёх пальм, топоры дровосека, опять горит земля под ногами Иерусалима, но жгут ее не безумные наездники верблюдов из караван-сарая, а русские солдаты с уральской пропиской под руководством седого генерала с опытом покорения немирных туземцев.

Да и вообще любой одинокой русской сосне в белом венчике из роз всегда снится прекрасная пальма в пустыне далекой. От холода, конечно. Других доказательств, кроме спекулятивных, у меня, безусловно, нет. Но не представить себе Печорина, озабоченного не проблемой сжигания пальм как-то зимним вечерком, а столкновением мечты и реальности, тоже трудно. Пальмы в таком случае - европейские ценности в натуральном соку. Русская душа тянется к ним, как рука к поллитре зеленого змия. Но выпив с другом пополам на троих, начинает бить бутылки о голову и крушить об пол благородный хрусталь.

То есть пальмы, - конечно, мечта, но что с ней делать, как не распилить на дрова и не сжечь ее дотла, чтобы трубы не горели. Дёшево, но сердито.

[Михаил Берг]

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59848BF4B2D72
http://www.kasparov.ru/content/materials/201708/59848CBFCC7F9.jpg
04-08-2017 (18:11)

Чем же знамениты "Фонд эффективной политики" и его создатель?

! Орфография и стилистика автора сохранены

Вначале меня заинтересовал вопрос: если сегодня ФСБ пытается взять весь русский Интернет под свою державную руку, то можно ли представить, что возникновение и становление Интернета в России происходило без чекистского участия?

Резонны возражения: во второй половине 90-х чекисты были как никогда слабы — и финансово, и организационно. Так что предположение: прошляпили, не оценили опасность, пустили на самотек, а когда спохватились, то было уже поздно, не лишено, казалось бы, оснований. Фильтровать все затруднительно, особенно если ты бедный, и тебя никто не любит, как ФСБ в 90-х.

Но давайте вспомним, кто заправлял общественными и политическими процессами во второй половине ельцинского правления, когда Интернет на одной седьмой стал быстро развиваться, а демократическая Россия начала готовиться к вставанию с колен и к новому президенту-вождю-мессии?

Да, многим в эти годы заправляли появлявшиеся, как грибы, общественные организации: подчас — однодневки, подчас — темные конторы, ни финансирование, ни организационная структура которых неизвестна. Кто давал им средства на широкомасштабные вложения, в том числе, в растущую зону отечественного Интернета, неизвестно широкой публике до сих пор.

Поэтому поговорим об одной, и, возможно, самой известной — "Фонде эффективной политики" Глеба Павловского. Ведь именно этот фонд, непонятно на чьи деньги, в течение короткого времени сформировал важные интернет-проекты и их статус в обществе.

Проектов ФЭП была так много, что упомянем самые известные: ежедневный, сетевой "Русский журнал" (www.russ.ru), на базе которого через пару лет было создано сетевое обозрение "Религия в России". В 1998 — одна из первых ежедневных интернет-газет (www.gazeta.ru), затем www.lenta.ru, в этом же году "Вести" (www.vesty.ru), проект "СМИ.RU: Информация и дезинформация" (www.smi.ru). Одновременно интернет-сайты "Московская альтернатива" и "Неофициальная Москва", сетевой проект "Интернет-парламент" (www.elections.ru), к созданию которого имел непосредственное отношение Сергей Кириенко.

Пару слов и о том, что напрямую, казалось бы, не имело отношения к интернет-проектам, но именно ФЭП в рамках кампаний по выборам депутатов Госдумы в декабре 1999 и первых выборах Путина в марте 2000 осуществил проект по публикации в Интернете результатов exit polls. Хотя эти результаты не всегда соответствовали действительности, именно в цифрах ФЭП "Единство" впервые завоевала победу, о которой структуры Павловского и заявили обществу, опережая на интернет-ступеньку сам офлайн.

При этом создание полезных для власти (предполагалось — для общества) интернет-ресурсов продолжалось. В 2000 — экспертный сайт VVP.ru, где было инициировано обсуждение "экспертным сообществом" проблем и задач для Путина. Весной 2001 ФЭП создал сайт журнала "Фас" для Михаила Леонтьева, в ноябре 2001 — интернет-сайт "Гражданского форума".

Картина далеко неполная, мы берем только вершки, но даже без корешков — впечатляющая активность для непонятно, как и откуда финансируемой общественной организации, способной привлечь к работе наиболее востребованный персонал и обеспечить функционирование столь сложных проектов на разных этапах, в основном, казавшихся успешными.

Не будем задаваться риторическими вопросами: откуда у ФЭП столько денег, полномочий и разнообразных ресурсов, властных и организационных?

Напомним, однако, ФЭП со своей интернет-империей пришел на вполне подготовленную почву. Фонд ненавидимого в патриотической России Сороса (или институт "Открытое общество", ранее "Культурная альтернатива") заложил основу существования университетского Интернета на сотни миллионов долларов. Потратив деньги как раз на то, что в это время стоило дороже: компьютеры, наземные каналы связи, финансовую поддержку университетских сетевых центров. И вот только тогда, когда материальный фундамент был если не создан, то заложен, появляется ФЭП и начинает заполнять новое информационное пространство содержанием по своему выбору.

Чем же был знаменит к этому времени ФЭП, что оказался у скрипучего интернет-руля, и на кого он работал? Вопрос не праздный.

Глава ФЭП обратил на себя внимание, когда в 1994 стал автором-организатором первой конспирологической "Версии №1" по выявлению заговора против Ельцина. Первая репетиция предупреждения-доноса, впоследствии канонизированная Белковским, на самом деле, близким Глебу Павловскому человеком.

Павловский в своей версии предупреждает президента (формально — общество), заинтересованные лица и организации, что ряд высокопоставленных чиновников готовят заговор против слабого здоровьем (на ниве алкоголизма) царя Бориса.

Может, действительно, заботится? Есть сомнения. Павловский был среди критиков "расстрела Белого дома Ельциным" в 1993. А версия о заговоре появляется сразу после объявления амнистии заговорщикам в 1994. Версия Павловского отчасти пиарила потенциальных заговорщиков, но еще больше дискредитировала самого президента слухами о его плохом здоровье и любви к зелью.

Чтобы точнее представить себе взгляды главы ФЭП, можно вспомнить, что он был имиджмейкером в кампании генерала Лебедя, что в следующей громкой акции — "делу по убийству журналиста Федина" — им были разоблачены связи главных злодеев эпохи — Гусинского и Березовского. По версии Павловского, потенциальные заказчики убийства Федина.

Несмотря на скандалы, авторитет Павловского среди власти только вырос, и его Фонд эффективной политики стал специализироваться на политическом консультировании, избирательных технологиях и работе со СМИ. Хотя самым первым проектом ФЭП стало участие в избирательной кампании "Конгресса русских общин" на парламентских выборах 1995-го. Главными приемами стало проведение скрытой агитации за блок и его лидеров. А также раскрутка Рогозина, Лебедя и (теперь во многом забытого) Юрия Скокова, на которого ставил Павловский, полагая и, возможно, желая, чтобы слабого демократического Ельцина сменил сильный, но управляемый русский националист.

Многолетней фишкой Павловского было демонстративное, шокирующее либералов державничество, близкое ему еще в диссидентской юности, в которой он покупал свою свободу, сдавая друзей по самиздату — сына Сергея Ковалева, Ивана, его жена Татьяну Осипову, еще раньше — Вяч. Игрунова.

А когда все-таки получил весьма символическое (по сравнению с другими) наказание, типа ссылки в Коми, был, как многократно утверждают, завербован, получил агентурный псевдоним "Седой" и в патриотическом порыве чуть ли не еженедельно писал письма в Политбюро ЦК КПСС

"Я жил в состоянии какого-то державнического неистовства, писал в Политбюро и в КГБ трактаты с поучениями, как спасти СССР, упорно именуя его "Россией". Местный алкоголик-оперуполномоченный читал их и подшивал к моему делу. Так мы переписывались с историей".

Самым невнятным периодом жизни нашего героя является время после возвращения из ссылки в перестроечную Москву и почти стремительное продвижение, будто кто-то за ниточки дергал, по политической лестнице до обретения статуса "серого кардинала Кремля".

Конечно, жена Лужкова тоже была талантливой, но вот ссыльный, с подмоченной репутацией, подвергнутый остракизму большинством диссидентской среды, имеющий ограничения на проживание в столице, Павловский появляется в Москве и тут же начинает бурную деятельность, которой можно только позавидовать.

Уже в 1985 — один из учредителей первой в России легальной политической оппозиционной организации — "Клуб социальных инициатив". Затем участие в создании Московского народного фронта. Он среди идеологов и учредителей информационного кооператива "Факт", учредитель информационного агентства "Постфактум", потом с места в карьер — сотрудник и скоро главный редактор влиятельного в интеллигентской среде журнала "Век XX и мир". Член клуба "Перестройка", заместитель председателя правления Издательского дома "Коммерсантъ".

Хотя это трудно, но представить себе, что слабосильные тайные службы Кремля оставили эти и другие инициативы нашего героя без внимания, можно, но и необязательно.

Павловский — один из первых среди всего, что движется и представляется опасным и подозрительным традиционному сознанию позднего совка. Только появляется вакансия, как ею уже владеет Павловский.

И при этом — напомним — в октябре 1993 года выступил против указа № 1400. То есть практически против ельцинского режима, что не мешает ему быстро стать для этой власти и этого режима своим и уже в 1995 года непонятно с чьей помощью (и по чьей инициативе) организовать ФЭП.

Павловский, понятно, не в одиночку организовывал новый фонд по организации Интернета в России, но характерно, что практически для всех отцов-основателей ФЭП — это ступенька перед высоким чиновничьим постом или большой должностью в Администрации президента.

Но мы не о том, кто писал политические программы президенту Путину, кто способствовал становлению его режима в том именно русле, в котором этот режим стал развиваться. Мы, собственно, о становлении русского Интернета в качестве структуры, открыто работающей на власть и рекрутирующей для этой работы лучшие интеллектуальные и организационные силы (перечислить всех, работавших на Павловского -не столько физически, сколько психологически трудно, слезы душат).

У нас нет никаких доказательств, что становление Рунета было частью операции спецслужб, это вероятно, но пока бездоказательно. Но то, что за становлением Рунета через ФЭП стояли чиновники из Администрации президента и других ведомств первой величины, нет никаких сомнений.

Понятно, что определенная степень свободы у всех организованных ФЭП интернет-ресурсов при первых их шагах имелась. Было бы грубо сравнить эти ресурсы со спящими агентами, но то, что управление ими позволяло в любой момент менять и менеджмент, и собственников — это мы видим своими глазами. То есть цель ФЭП и состояла в том, чтобы создать управляемые структуры, объекты для манипуляций. И то, что Павловский, в конце концов, не сошелся с Путиным в цене, в соревновании амбиций, полагая себя незаменимым папой Карло нового патриотизма с неограниченными полномочиями и неиссякаемой благодарностью, не имеет значения. Управляемость была и осталась главным качеством интернет-изданий, созданных Павловским.

В заключение об одном важном аспекте. Контролю над информацией о собственной деятельности. Здесь так все подчищено, что только после конца режима возможно будет найти доводы для различения спецопераций чекистов и инициатив Администрации президента, как официальных, так и нет.

Конечно, именно Павловский — отец Рунета, остальные — за исключением отцов-основателей — на зарплате или посылках. Приемный такой отец, главная функция которого раздавать наиболее перспективных детей-гомункулов в правильные руки.

Последним примером, который я приведу, будет еще одно характерное ноу-хау Павловского — создание спойлера для Союза журналистов, так называемый Медиасоюз. Это как бы отдаленная копия того, что происходило с Рунетом. Медиасоюз создавался в противовес Союзу журналистов при неуправляемом Игоре Яковенко. ФЭП решил и Яковенко сместить, и новый союз-спойлер на всякий пожарный создать. Все ради знакомой управляемости. В принципе, Медиасоюз был таким дублером, услуги которого пока не очень понадобились. И без него все в порядке. Но попробуйте найти информацию о Медиасоюзе, через который проходили миллионы и самые доверенные люди, а информация зачищена, как и в ситуации с интернет-проектами. Вот как надо работать на власть: все концы в воду. Приемный отец, отдал-принял.