*1090. Против

[Кирилл Мямлин]

20 лет деградации
http://weandworld.ru/uploads/posts/2010-04/1271237142_158534m.jpg
Шокирующий итог реформ последних двух десятилетий подвел на прошлой неделе Росстат

В стране утроилась площадь аварийного жилья, произошел резкий спад производства, а также отмечен полутора-двукратный рост заболеваемости.

В конце прошлой недели Росстат впервые обнародовал сводку о положении России за 1992–2008 годы, в которой проводится сравнение около 2,5 тыс. индикаторов. Многочисленные показатели говорят о провальных результатах трансформации страны за последние шестнадцать лет. Такие результаты впервые опубликованы при сопоставлении социально-экономических показателей страны за 1992–2008 годы.

Население России сократилось на 6 млн человек (до 142 млн) [1], зато на 70% (с 1994 г) выросло количество госчиновников.

Россия превратилась окончательно в экспортоориентируемый сырьевой придаток «глобальной экономики», резко увеличив добычу нефти (при этом глубокое разведочное бурение сократилось в два раза) и нарастив производство стали и удобрений для экспорта. «Достижением» считается отверточная сборка автомобилей.

Провальной оказалась сфера строительства. По сравнению с советскими темпами возведения жилья мы провалились почти на две трети. При этом, несмотря на то, что количество квартир увеличилось с 1992 года на 20% и достигло 59 млн., общая площадь ветхого и аварийного жилья при этом тоже увеличилась: с 29,8 млн. кв. м в 1992 году до 99,5 млн. кв. м в 2008 году. Также в течение всего периода снижалось производство стройматериалов, прежде всего кирпича и цемента. Наконец, резко сокращалось число семей, улучшивших свои жилищные условия. Ежегодная численность новоселов сократилось почти в 7 раз: с 948 тыс. в 1992 году до 144 тыс. в 2008 году. Вывод: жилья в стране нет, а те редкие квартиры, которые попадают на рынок недвижимости, нуждающимся семьям не достаются.

Казалось бы, что в цифровых величинах в течение 16 лет уровень жизни населения в среднем по стране вырос, в частности, было приложено немало усилий для сокращения официально регистрируемой бедности. В 2,5 раза сократилась численность населения с доходами ниже величины прожиточного минимума. Если в 1992 году таких граждан насчитывалось около 33,5% от общей численности населения, то в 2008 году их стало уже 13,4% (возможно ли прожить на этот «прожиточный минимум» другой вопрос). При этом практически по всем категориям продуктов питания в полтора-два раза увеличилась покупательная способность среднедушевых доходов населения. В то же время эти позитивные тенденции сопровождались явно негативным увеличением расслоения населения по доходам. Коэффициент фондов – то есть отношение доходов 10% самых богатых и самых бедных граждан – за 16 лет вырос более чем в два раза и достиг 16,8. Богатые стали еще богаче, а бедные еще беднее. Причем речь идет об официально зарегистрированном расслоении, то есть смягченном. По экспертным же оценкам, этот коэффициент сейчас намного выше - это один из самых отрицательных результатов последних 16 лет.

При этом средние доходы населения, пересчитанный в золотом эквиваленте, так и не достигли «социалистического уровня».

Обостряется реальная проблема гигантского расслоение в доходах. Бедность сокращается благодаря перераспределительной политике государства, которое какую-то часть людей через социальные трансферты вывело над границей прожиточного минимума. Благодаря перераспределению мы снизили уровень бедности в 2,5 раза после кризиса 98-го года, но при этом разрыв доходов непрерывно рос каждый год. Покупательная способность увеличилась потому, что активно рос среднедушевой доход вследствие увеличения зарплат в бюджетном секторе и социальных трансфертов. До 2008 года была значительно сокращена безработица, однако привязка к глобальной экономике ее возродила в большом объеме ( в том числе и в скрытом виде).

В полтора раза сократилось число людей занятых в сельском хозяйстве (данные приводятся только с 1998 года!!!), зато почти во столько же увеличилось занятых в торговле и в государственном управлении, в два раза – в финансовой сфере.

Человеческий капитал либеральная политика вычеркнула из повестки дня. Наше развитие остановлено.

На 40% сократилось число организаций, выполнявших научные исследования и разработки, в них стало работать на 50% меньше сотрудников. Зато количество защищаемых диссертаций увеличилось почти в три раза.

До 50% (2006 год) вырастало количество зарегистрированных правонарушений. Количество заключенных увеличилось на 20%. Численность осужденных по вступившим в силу приговорам увеличилось в полтора раза.

Сказалось многолетнее недоинвестирование социальной сферы - образования, спорта, науки, медицины.

Почти в два раза сократилось число дошкольных учреждений, в полтора раза сократилось число детей в них, зато в два раза выросло число детских домов. Из десяти браков сохраняются только три. В два раза выросло количество матерей одиночек.

Число больничных учреждений сократилось почти в два раза. Число больничных коек на 10000 человек – сократилось на 30%, увеличилось на 10% количество врачей, но сократилось количество медперсонала. Общая заболеваемость увеличилась на 10%. Наиболее поразительной выглядит статистика по новообразованиям (раковым заболеваниям) и заболеваниям системы кровообращения. В 1992 году рак был вновь диагностирован у 882 тыс. человек, а в 2008 году у 1,4 млн. человек. Импорт зарубежной пищевой продукции нашел свое отражение на здоровье. В 1992 году заболевания системы кровообращения были обнаружены у 1,7 млн. человек, а в 2008 году – уже у 3,8 млн. человек. Еще один тревожный показатель – участившиеся осложнения беременности и родов: в 1992 году с такими проблемами столкнулись 1,3 млн., а в 2008 году – уже 2,7 млн. женщин. Население стареет, у более старых людей другая структура заболеваний, в которой как раз преобладают сердечно-сосудистые заболевания и рак. Российская медицина не справляется даже с относительно простыми болезнями, но из-за старения добавляются новые, которые требуют качественной и высокотехнологичной медицины. Российская медицина оказалась не готова к тому, что теперь рожать стали не 20-летние, а 30-летние. Отсюда рост числа зафиксированных осложнений. Все эти вполне решаемые проблемы Россия решить не может.

Реально же большой успех российской медицины – это сокращение младенческой смертности - по данным Росстата, коэффициент младенческой смертности с 18 в 1992 году снизился до 8,5 в 2008 году.

При этом медицинские услуги и школьное образование с 2011 года станут платными.

На два процента сократился индекс физического объема валового внутреннего продукта и валовой добавленной стоимости по видам экономической деятельности (в процентах к предыдущему году).

С 7,5% до 13,5% увеличился удельный вес полностью изношенных основных фондов на конец года, в процентах от общего объема основных фондов.

В полтора раза сократилось число предприятий и организаций занятых в сельском хозяйстве. На 40% сократились посевные площади сельскохозяйственных культур в хозяйствах всех категорий. Средняя урожайность за эти годы составила порядка 75 млн тонн в год[3].
В два раза сократилось производство мяса, хлебобулочных изделий, в три раза - производства масла (животного).
Увеличилось в два раза производство растительного масла, кондитерских изделий, сахарного песка.

Улов рыба сократился на 40%.

Зато в два раза увеличилось число предприятий и организаций, заявивших при государственной регистрации в качестве основного вида экономической деятельности «Производство и распределение электроэнергии, газа и воды» (источники роста цен на ЖКХ).

Выработка электроэнергии увеличилась только на 2%[4].

В два раза сократилось производство хлопчатобумажных тканей, в десять раз – шелка.

Более чем в два раза сократилось производство пиломатериалов, выросло производство ДСП и фанеры.и т.д.

Все «либеральные достижения» по 2,5 тысячам параметров каждый может оценить сам.

______________________________________________
[1] Для сравнения - за годы правления «кровавого тирана Сталина» население СССР с 1926 года увеличилось на 35 млн человек (несмотря на все войны), а за последние 20 лет «soft-тирании» либерализма современной истории население России сократилось на 6 млн. (демографическое отставание от существовавшей динамики – порядка 25 млн). Можно ли оценивать эти цифры, как гибель людей?

[2] Для сравнения – «брежневский застой» в цифрах и фактах:

В экономике:
- Рост национальной экономики с 1965 по 1982 год в 2,5 раза. Рост реального потребления населения в два с половиной раза. Фактически завершена электрификация села — важный «национальный проект» тех лет.
[3] сбор зерна в РСФСР в 1950 году составил 46,8 млн тонн, в 1960 — 72,6 млн тонн, в 1970 — 107,4 млн тонн, в 1978 году 127,4 млн тонн. «деградация сельского хозяйства» не сочеталась с рекордным за все времена урожаем Средняя урожайность за «застойные 70-е» составила 102 млн тонн в год.
[4] Рост электроэнергетики за 1965-1982 годы в три раза.

В социальной сфере:
- В колхозах установлена ежемесячная гарантированная оплата труда и введено социальное страхование колхозников (гос. пенсии, больничные и т.д, дело ранее на селе совершенно невиданное, причем гораздо раньше, чем в большинстве «развитых» капстран).
- Общественные фонды потребления (социальные расходы) выросли в три раза.
- Произведён переход на 10-летнее обучение в школе.
- Установлен (увеличен) минимальный размер оплаты труда до 60, а затем до 70 рублей в месяц (Это около 8000 рублей на нынешние. Сейчас МРОТ вдвое ниже застойного — 4 330 рублей в месяц), а минимальный размер пенсии — до пятидесяти рублей (около 6000 рублей на нынешние деньги. Нынешняя минимальная пенсия — 3 540 рублей).
- Проведена невиданная даже в мировых масштабах газификация страны: рост с трёх до сорока (!) миллионов газифицированных квартир и домов — в двенадцать раз. Большая часть ныне газифицированного жилья в стране газифицирована при Брежневе.

И наконец — такие мелочи, как то, что освоена сибирская нефть, которая кормит страну до сих пор, проложены все основные экспортные нефте- и газопроводы, создано то, что сегодня называется «Газпром», создана единая энергосистема страны (1970–1978), автомобилестроение (ВАЗ, КАМАЗ), создана ядерная энергетика и т.д. и т.п.

[Виктор Полтерович]

http://polit.ru/lectures/2006/06/26/polterovich.html

Мы публикуем полную стенограмму лекции заведующего лабораторией математической экономики Центрального экономико-математическом института, первого проректора и председателя Академического Комитета Российской Экономической Школы, академика РАН, члена Европейской академии, профессора Виктора Полтеровича, прочитанной 15 июня 2006 года в клубе-литературном кафе Bilingua в рамках проекта «публичные лекции «Полит.ру». Виктор Меерович Полтерович – один из крупнейших российских экономистов, в 1986 году бы автором одной из программ реформирования экономики СССР, один из самых содержательных критиков реформ разных лет. В данной лекции обсуждается реформаторская деятельность именно как искусство, где невозможно пройти через «тавтологию», без собственного открытия, без интеллектуальных усилий, без знания фактического реформируемого «социального материала», удачи, вдохновения. Но несмотря на это, в этой деятельности имеется ряд общих правил, соблюдение которых делает вероятность реформаторской ошибки меньше, этим правилам, общим принципам посвящено одно из последних исследований Виктора Полтеровича, результаты которого были частично представлены на лекции.
Лекция

Для того чтобы вы получили более содержательное представление обо мне, я хотел бы добавить негатива в характеристику, данную мне Виталием. В 1958 г. я был исключен из Нефтяного института за организацию литературно-художественного клуба с формулировкой «за низкий уровень политического сознания, не отвечающий требованиям и достоинствам советского студента». После этого я работал аппаратчиком, но не в ЦК, а на Дорогомиловском химическом заводе. Вернулся в Нефтяной, закончил его. Потом закончил механико-математический факультет МГУ и с 1966 г. работаю в экономике.

Но, видимо, низкий уровень политического сознания так за мной и остался. Я никогда не был членом никакой партии, никогда не голосовал за господствующую партию, и на этом основании я полагаю, что мое критическое отношение к реформам – это не выражение моих политических взглядов, а просто результат довольно кропотливой работы.

Наше сегодняшнее обсуждение посвящено искусству реформ. Искусство в каком-то смысле можно противопоставить теории, которая дает алгоритмы, указывает, что надо делать. Еще лет 15 назад разговор о науке в связи с реформами практически не шел. Реформы были исключительно искусством. Но за последние 15 лет появилось довольно много теоретических работ, и, на самом деле, то, о чем я собираюсь говорить, будет представлять собой изложение моей собственной работы, совсем недавно опубликованной в двух статьях. Поскольку здесь обстановка не располагает к излишнему напряжению, я постараюсь не вдаваться в технические детали и, кроме того, буду рассматривать вопрос о реформах именно в аспекте сопоставления науки и искусства.

Искусство реформ – искусство чрезвычайно трудное. В мире существует масса развивающихся стран, которые без конца проводят всевозможные реформы, чтобы догнать развитые страны. Но удалось это немногим. Если говорить о последних 50-60 годах, то все страны, которые, будучи малоразвитыми, стали развитыми, можно перечислить на пальцах двух рук. Это так называемые «восточноазиатские тигры»: Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг. Сейчас невиданные темпы экономического роста одновременно с очень широкомасштабной программой реформ демонстрирует Китай, и об этом пойдет у нас речь. Достаточно высокие темпы роста демонстрировали в послевоенные десятилетия ранее отстававшие европейские страны - такие, как Португалия, Испания, Ирландия. По сути – все. Ни одна латиноамериканская или африканская страна, большая часть азиатских стран – ни одна из них не добилась в результате многочисленных реформ основной цели: построить эффективный экономический механизм. А ведь кажется, что задача очень проста.

У меня на слайде дано скучное определение, что такое реформа, я его зачитывать не буду. Но полезно иметь в виду, что термин «реформа» происходит от латинского слова, которое означает «возвращать прежнюю форму» - re-form. Т.е., казалось бы, реформа – это инновация, предложение чего-то, чего не было до сих пор, – но это наше понимание. А в течение многих веков, вплоть до XVIII в. люди говорили о реформах немного с хитринкой. Каждый политик, который предлагал какое-то изменение, должен был обосновать его. И естественное обоснование состояло в том, что «наши предки использовали вот такие механизмы и вот такие правила, которые я предлагаю». На первый взгляд – нелепица. А на самом деле в этом есть глубокий смысл. Реформа – исключительно затратное мероприятие, обычно очень трудный проект с непредсказуемыми последствиями, и для того чтобы решиться на него, нужно иметь какие-то основания, например, знать, что эти реформы где-то уже работали, что эти механизмы, которые мы вводим, эффективны. «Наши предки это использовали» - очень хороший аргумент.

Говоря о реформе, я имею в виду изменение экономических и социальных институтов. Институты – один из самых важных факторов экономического роста. Как я уже говорил, влияние реформ неоднозначно, и Африка, Латинская Америка демонстрируют, насколько трудно проводить эффективные реформы. В Латинской Америке и Карибском бассейне в 80-е гг. в среднем в год наблюдался спад 0,8%, а в 90-е гг. рост всего лишь на 1,5% в год. На Среднем Востоке и в Северной Африке в 80-е гг. в среднем наблюдался спад в 1%, а в 90-е рост еще меньше, чем в Латинской Америке, – на 1% в год. При этом в относительном измерении Средний Восток, Северная Африка отставали от развитых стран, несмотря на все усилия. А что касается стран с переходной экономикой, то в среднем за 90-е гг. спад в этих странах составил 30%.

Чтобы мы имели представление о соотношении уровней благосостояния, я назову еще несколько цифр. Наше производство, измеряемое валовым внутренним продуктом на душу населения составляет сейчас примерно ¼ от американского. Кстати, в 1913 году ВВП на душу населения в России был примерно таким же по отношению к США – 25-28%, по разным оценкам. Смотрите, насколько устойчивый показатель. Прошли две войны, революция, сталинский террор, развал экономики, бог знает что, а ВВП на душу в результате остался почти таким же. Мы прошли сквозь все мыслимые и немыслимые реформы. Конечно, мы развивались, шли вперед, но в относительных показателях мы не приблизились к западным странам.

Чтобы понять, почему так произошло, нужно обратиться к технологии проведения реформ. Есть два основных подхода. Для того чтобы провести реформу, мы должны откуда-то взять новые институты. Эти институты мы можем сконструировать, и вся история советской власти – это история придумывания, конструирования совершенно новых институтов, которых не было до того времени. Удивительно, что они в течение 75 лет как-то работали.

Другой источник – это история других стран, как правило, более развитых. Кажется, что все, что надо сделать, - это заимствовать хорошие институты: рынок, суды, законы о банкротстве – все на свете заимствовать у более развитых стран. Введем эти институты и будем жить, как они. Это очень большой соблазн, и именно по этому пути идет большинство реформаторов. Заимствование слишком «продвинутых» институтов – типичная ошибка. В результате такого рода заимствований институты, перенесенные на иную почву, не работают. Они атрофируются, отторгаются и перерождаются, т.е. действуют совсем не по тем правилам, по которым они, казалось бы, должны были действовать.

Чтобы не быть совсем абстрактным, я приведу пару примеров. После того, как в начале 1992 г. была либерализована российская экономика и началась гиперинфляция, выяснилось, что все предприятия должны друг другу. Наступил так называемый кризис неплатежей. Кроме того, что они были должны друг другу, они еще обменивались не за деньги, а по бартеру, потому что так было удобнее, выгоднее. Естественно, возникла идея – раз от неплатежей все страдают, давайте введем закон о банкротстве предприятий, тогда все будут бояться банкротства и начнут платить. В июле 1992 г. такой закон указом Ельцина был введен, очень хороший закон, он был скопирован с западных законов. В результате, в течение довольно длительного времени ни одного дела о банкротстве не было возбуждено. Почему? По естественной причине - если все предприятия должны друг другу, никто не хочет выступать в качестве истца. Потому что стоит кому-то выступить в качестве истца, немедленно он получит в свою очередь жалобы и будет вынужден выступать уже в качестве ответчика. Закон не работал, но потом его улучшили, и он стал работать. Его стали использовать для того, чтобы банкротить хорошие предприятия и захватывать их, была разработана специальная технология. Как вы понимаете, смысл закона о банкротстве состоит в том, чтобы отсеивать плохие предприятия, неприбыльные. А в течение длительного времени закон работал прямо противоположным образом, была масса дел о банкротстве, в результате которых хорошие предприятия страдали, оказались захваченными какими-то сторонними людьми.

Помните государственные краткосрочные облигации? Это был очень передовой, исключительно прогрессивный способ оплачивать государственный дефицит. И тогдашний замминистра финансов, выступая у нас в институте, так и сказал: «Мы вводим очень современный способ оплаты дефицита государственного бюджета». Его спросили: «А вы не боитесь, что будет банкротство?» Он говорит: «Ну, какое банкротство? Государство не может обанкротиться, ведь всегда можно напечатать деньги». В 1998 г. мы стали свидетелями того, что происходит, когда слишком передовые механизмы вводятся слишком рано, и при этом государственные деятели высокого уровня не понимают, что нельзя просто так печатать деньги.

До сих пор я говорил об источниках новых институтов, внедрение которых и составляет содержание реформ. Теперь возникает вопрос о стратегиях реформ, о том, как новые институты могут быть внедрены. Самый простой способ, который получил название «шоковая терапия», - это единовременное радикальное изменение системы институтов. В 1992 и в середине 90-х гг. была масса сторонников этого способа и в России, и за рубежом. Они говорили: «Таким способом мы проводим реформу быстро. Это очень важно. Мы проводим ее комплексно, потому что нельзя провести одну реформу без другой». «Кроме того, - говорили эти люди, - многие реформы не допускают малых изменений». Не может быть одно приватизированное предприятие. Если уж мы создаем частный сектор, должна быть какая-то критическая масса, чтобы эти предприятия могли взаимодействовать друг с другом, чтобы работала соответствующая инфраструктура. Значит, поневоле реформа должна быть шоковой, выше определенного порога. И еще был важный аргумент: «Если мы быстро проведем реформы, противники реформ не успеют консолидироваться».

Но уже тогда было достаточное количество людей, которые выдвигали аргументы против шоковой терапии. Они говорили: «Это вы только хотите быстро ввести новый механизм. А после того как вы его вводите, наступает длительный переходный процесс». На самом деле, цены были либерализованы в России 2 января 1992 г., по существу, за один день. А переходный процесс – довольно быстрое изменение цен – происходил, по крайней мере, в течение полутора-двух лет; я имею в виду не масштаб цен, а изменение пропорций, потому что инфляция-то продолжалась до 1997 г., потом наступил кризис, т.е. мы расхлебывали эту кашу достаточно долго. Полтора-два года - это большой срок. Значит, шоковый подход не дает действительного сокращения времени из-за длительности переходного процесса.

Далее, противники шоковой терапии говорили: «Это вам кажется, что нет ничего промежуточного между государственным и частным предприятиями. На самом деле, имеются переходные формы, и постепенность может означать, что мы сначала используем их». Я потом к этому вернусь.

Шоковая терапия приводит к очень серьезным издержкам, потому что в результате резкого изменения механизмов наступает дезорганизация, никто не знает, как действовать в новой среде. Скажем, о маркетинге в 1992 г. российские предприниматели не имели никакого представления. Кроме того, начинаются процессы, которые в экономике называются процессами присвоения ренты. Это коррупция, уход в теневую экономику, всякого рода лоббирование, т.е. процессы перераспределения, очень затратные, которые отнимают ресурсы у производства. И, кроме того, что немаловажно, шок вызывает социальный протест против реформ, и это может реформы погубить.

Надо сказать, что шоковая терапия в большей или меньшей степени была использована не только в России, но и во многих других восточно-европейских странах и бывших республиках Советского Союза. Однако не во всех. Скажем, Узбекистан не принял шоковую терапию. Самая, казалось бы, прогрессивная страна – Польша – в действительности приватизацию проводила гораздо медленнее, чем Россия. Наиболее передовая страна из восточноевропейских, Словения, близкая к европейским странам по уровню производства на душу, проводила приватизацию в течение шести лет, а мы умудрились в основном ее закончить за полтора-два года.

Китай, о котором я хотел бы здесь особенно поговорить, на самом деле испытал шоковую терапию в 1958-1961 гг., это был период «большого скачка». В 1966-1970 гг. - период «культурной революции». Они очень здорово обожглись на таких экспериментах. Вообще, когда сравниваешь Россию и Китай, обычно люди начинают возражать, что Китай не Россия, китайцы такие умные, у них конфуцианство, у них гораздо более децентрализованной была экономика, и вообще - что вы сравниваете? Я хочу обратить ваше внимание, что никакие китайцы особенно не умные, они просто учились на собственном опыте, они пытались проводить реформы примерно по тому же или даже худшему образцу, у них не получилось, и они поняли, что так нельзя.

Что касается России, то я уже сказал о либерализации цен, о приватизации, которая была проведена буквально за полтора-два года, о либерализации внешней торговли.

Ну, а в чем состоит альтернатива? Если мы не используем шоковую терапию, как можно действовать иначе? Здесь полезно выделить две стратегии. Одна стратегия – назовем ее «стратегией выращивания» - это поддержка естественной эволюции существующего института. Мы берем за основу какой-то существующий институт, стараемся его постепенно модифицировать, с тем чтобы он «вырос» в более передовой, более эффективный институт. Через минуту я приведу соответствующие примеры. Ясно, что издержки низкие, у экономических агентов есть возможность адаптации. Но не всегда существует подходящий институт, и, конечно, здесь преобразования идут с относительно низкой скоростью.

Более общий подход, который я называю «стратегией промежуточных институтов», состоит в том, что мы строим цепочку взаимосвязанных институтов - от некоторого начального, который мы можем заимствовать или сконструировать, до института, который мы хотим получить в результате.

Давайте, я сразу перейду к примерам. Как можно провести либерализацию цен? Китайцы придумали способ, который называется «dual track liberalization», т.е. «дуальная либерализация». Они ввели две системы цен. По существу это сочетание двух экономик: плановой и рыночной. Реформа на самом деле была чуть сложнее, но в схеме она выглядела так. «У вас есть план, - сказали реформаторы предприятиям, - у вас есть плановые цены. Каждый знает своих поставщиков и потребителей, и оставайтесь жить в этой плановой системе. Но все, что вы произведете сверх плана, вы можете продавать по рыночным ценам, выбирать, что производить, кому продавать, откуда покупать ресурсы – все это ваше дело». На первый взгляд кажется, что это несовместимые вещи. Помните, в начале Перестройки была знаменитая статья, кажется, Ларисы Пияшевой, которая называлась «Нельзя быть немножко беременной». Так вот, на первый взгляд, эта схема выглядит как желание быть «немножко беременной», экономика вся плановая, но хочет быть «немножко беременной» частным сектором. Оказывается, как это ни странно, что в этом смысле немножко беременной можно быть.

Что сделали китайцы? В 1978 г. они провели такой эксперимент с шестью предприятиями в провинции Сычуань, т.е. дали возможность этим предприятиям всю сверхплановую продукцию продавать по свободным ценам и кому угодно. В 1979 г. задействовали 100 предприятий, в 1980 г. 60% всех государственных предприятий уже имели право продавать сверхплановую продукцию, в 1984 г. - все предприятия. Но было сказано: «Вы не можете установить рыночные цены выше плановых более, чем на 20%». А через год, даже меньше, все ограничения были сняты. И к 1993 г. доля плановой системы в производстве сократилась до 5%, и тогда они план отменили, они сказали: «А теперь его нет» - и практически никто это не заметил, потому что это была крошечная доля всего производства. Они 15 лет шли к тому, что называется «рынок», или к тому, что называется «свободные цены и свободный обмен». И в течение этих 15 лет их рост составлял примерно 10% в год. Понимаете, что такое 10% в год? За 20 лет это увеличение производства в 6,7 раза. Надо сказать, что в России тоже были похожие планы, но они не реализовались.

Давайте, я приведу еще один пример. Все-таки каждый раз, когда я рассказываю такие примеры, я испытываю при этом некоторое возбуждение. Понимаете, здесь очень важно что-то придумать, это настоящее искусство. Они же сконструировали эту систему! Ну да, прежде были какие-то намеки, кто-то пытался так действовать, но в таких масштабах это никогда не было использовано. И было ясно, что это система не навечно, что это временная система, переходный режим. Они придумали, и действительно добились успеха.

Давайте поговорим о том, как можно быть «немножко беременной» в несколько другом аспекте, в аспекте приватизации. Казалось бы, что нужно сделать для того, чтобы приватизировать предприятие, – продать их на аукционе или за чеки, и за полтора-два года мы получаем с вами, как выяснилось, совершенно неэффективную систему. Я уж не буду рассказывать, почему она неэффективная, у вас многое на слуху.

Что сделали китайцы? Когда они начали либерализацию в экономике, они обнаружили, что в массе муниципалитетов возникли мелкие предприятия коллективной собственности, т.е. это отчасти были объединения производителей, но там серьезное участие принимали и руководители: и партийный боссы, и региональные. И эти мелкие предприятия, иногда по пять человек, иногда по 15, по 20, по 30, обнаруживали необыкновенно быстрый рост. Что бы сделал «уважающий себя реформатор»? Он бы сказал: «Это не есть наше будущее, нам нужны крупные предприятия, современные, с хорошим корпоративным управлением. А здесь черт его знает что: собственность не определена, смешение бизнеса с администрацией – это вообще противоречит всем разумным правилам» - и задавил бы это дело. Примерно это и происходило у нас. А китайцы обрадовались и сказали: «Мы это будем поддерживать». И в течение довольно длительного времени эти самые town and village enterprises, эти муниципальные предприятия, являлись мотором экономического роста в Китае, и правительство не спешило их приватизировать.

Обратите внимание на этот слайд. Во втором столбце таблицы указана доля коллективных предприятий в промышленном производстве. В 1970 г. они тоже существовали, но их было мало, и существовали они в другом статусе, поскольку цены были централизованы. Государственная собственность давала 88% промышленного производства. Но доля государственной собственности в промышленном производстве падала, через 29 лет из 88% получилось 28%, а доля коллективных предприятий монотонно росла, в то время как частных предприятий в течение длительного периода не было вообще. Постепенно коллективные предприятия сыграли свою роль. Оказалось, что они в новой обстановке уже неэффективны. Небольшая часть из них преобразовалась в акционерные общества, в частные структуры, но большая часть просто распалась.

А что было результатом? Результатом было создание опытных менеджеров, формирование новой культуры, потому что масса населения в глубинке поняла, что вовсе не обязательно уповать на государственную собственность, что каждый может заниматься бизнесом, назначать цены, калькулировать издержки, получать прибыль. И после того как такой слой появился, китайцы начали формировать частную собственность. Обратите внимание, в 1999 г. частный сектор занимал 18% в промышленном производстве, сейчас этот процесс далеко не завершен, еще продолжается. У китайцев были и есть свои трудности, но очень важно, что пока эти процессы происходили, люди жили все лучше и лучше. Китайское производство росло темпом 10% в течение всего этого времени.

Чтобы еще надежнее защититься от аргумента, что «это все китайцы!», я приведу пример Словении. Словения – наиболее успешная из бывших социалистических стран, она сейчас по уровню ВВП на душу населения близка к Португалии. Это, если помните, первая задача, которую Путин поставил, а потом про нее забыли, - догнать Португалию. Мы должны были догнать Португалию, но сейчас мы ее уже не догоняем. А Словения, несмотря на то что это была социалистическая страна, сейчас находится на уровне Португалии.

В Югославии, как вы, вероятно, знаете, в течение длительного времени господствовали коллективные предприятия. Это была необычная экономическая система, почти сплошь состоявшая из коллективных предприятий, но права собственности не были определены. Вроде бы собственность государственная, а распоряжаются фактически коллективы. Словенские реформаторы не стали проводить приватизацию по нашему образцу или вообще - по советам Всемирного банка или Международного валютного фонда. Они провели приватизацию очень постепенно, при этом часть предприятий, извините за выражение, национализировали. Были основания, чтобы некоторые из этих коллективных предприятий передать государству. Они шли к частной собственности в течение 6 лет, при этом физическим лицам была передана относительно незначительная доля акций. Почему? Откуда, скажите мне, пожалуйста, в период начала реформ могут взяться квалифицированные физические лица с честно нажитым капиталом, которые в состоянии приобрести предприятия? Словения вышла из кризиса за два года. Через два года после начала реформ она начала расти, и продолжает этот путь, пусть не без трудностей, но сейчас Словения, повторяю, по производству – вполне европейская страна.

Итак, есть разные способы строить новые институты, есть разные стратегии проведения реформ. Но этого мало, потому что нам нужны некоторые ориентиры, некоторые принципы реформирования. Такие принципы сейчас, в общем, более или менее разработаны, и большая часть специалистов, хотя и не все, их признают. Я несколько слов об этом скажу. Хочу опять-таки подчеркнуть, во всем моем рассказе очень важную нагрузку несет слово «искусство». Нет точных правил, которые позволили бы определить, что именно надо поддерживать, совсем не ясно, что именно надо заимствовать. И принципы, о которых я сейчас буду говорить, - это не точные рецепты, они лишь создают общие рамки.

Один из этих принципов - сдерживание перераспределительных процессов, или процессов поиска ренты. Давайте, я приведу пример. После либерализации внешней торговли в России в 1992 г. у каждого предпринимателя была альтернатива. Он мог продолжать работать на внутренний рынок, рискуя всем на свете, понимая, что продавать некому, потому что все обнищали, что в любой момент все могут отнять, потому что кругом всё у всех отнимали в этот период. А была другая возможность – добыть лицензию на продажу за границу. Разница цен на внутреннем и мировом рынках в то время составляла 10 раз, а по некоторым ресурсам -100 раз. И что вы думаете, чем занялись предприниматели? Какой смысл было в тот момент производить, коль скоро, если вы добывали лицензию и получили право на продажу, у вас доход на вложенный рубль оказывался 10 раз или 100 раз. В результате в 1993-1994 гг. Эстония стала главным поставщиком цветных металлов в Европу. В Эстонии, извините, никаких цветных металлов отродясь не было. Значит, все эти цветные металлы шли через эстонскую границу, которая в тот период никак не охранялась, из России, а после этого уже вполне легально продавались на Запад. Так вот, умный реформатор не должен искушать бизнес, нельзя его ставить в такие условия, когда нарушение закона дает ему такую колоссальную прибыль, от которой он удержаться не может. Но это лишь один из примеров.

Приведу еще один пример. Государству, для того чтобы жить, надо собирать налоги. Вот и ввели у нас в 1992 г. прогрессивный налог на доходы физических лиц,- пятиуровневая шкала, максимальный уровень – 35%. Для того чтобы заполнить налоговую декларацию на десяти листах, мне приходилось тратить полдня. Понятно, что такой закон не может работать, люди не понимают, зачем им платить налог, они не получают от государства никаких услуг, 35% - это для недавнего советского жителя что-то запредельное. Большинство из тех, кому было что платить, ушли в тень. Это типичный пример закона, который соблазняет людей его нарушать. Реформатор должен предусмотреть такие случаи и заботиться о том, чтобы деятельность по перераспределению не была существенно выгоднее производственной деятельности. Надо сказать, что элементы такого соблазна, сама возможность интенсификации перераспределительной деятельности содержится практически в каждой реформе. Какую бы реформу вы ни проводили, тут же найдутся люди, которые сумеют ее использовать противоправным образом или даже в рамках закона для того, чтобы нажиться. И реформатор должен быть умнее этих изощренных господ.

Есть определенные приемы, как этого избежать, я не буду на них останавливаться. Но опять же интересно посмотреть на Китай. В самом ли деле китайцы такие умные? Вот тут табличка… Я не буду говорить, как измеряется уровень коррупции, как-то измеряется. Возьмем процент стран, где уровень коррупции выше, чем в России. В 1996 г. таких стран было всего 13%, Россия была почти в конце списка, она была одной из самых коррумпированных стран, а Китай был еще более коррумпирован, так что хуже, чем Китай, было всего 8% стран. Но в 1998 г. ситуация радикально изменилась. Китай оказался в середине списка, а Россия по-прежнему осталась в далеком хвосте. Надо сказать, что в Китае результат был достигнут не только за счет жестких мер, а там действительно были меры несообразные, некоторых коррупционеров просто расстреливали, но главное состояло не в этом. Китайцам удалось стимулировать быстрый рост. Когда у вас экономика растет, выгоднее вкладывать в производство, потому что вы знаете, что ваши деньги вырастут, нежели в рискованное предприятие – в коррупцию или во что-нибудь еще в этом роде.

Есть еще один принцип, не столь простой, – надо правильно выбирать последовательность реформ. Это довольно сложное дело. Например, сейчас ясно, что сначала надо было либерализовать цены, а уже потом проводить приватизацию, и те страны, которые поступали именно так, здорово выиграли. Мы провели соответствующее исследование, используя эконометрику, и действительно получается, что те страны, которые на начальном этапе реформ провели приватизацию слишком быстро, понесли более масштабные потери.

Очень важно начинать с наиболее информативных реформ и реформ, дающих быстрый положительный эффект. Что значит «наиболее информативных»? Вы задумали какую-то последовательность реформ, вы запустили какую-то часть из них и дальше можете посмотреть, к чему это приводит. Если вы не проводите все реформы одновременно, у вас есть шанс скорректировать план реформ. Значит, важно запускать наиболее информативную реформу, и очень важно получить быстрый положительный эффект, потому что только тогда вы убедите общество, что реформы действительно полезны. А это очень важно: социальное сопротивление способно погубить любые, даже самые хорошие реформы.

Еще один важный принцип, связанный с предыдущим, - компенсация проигравшим. Удивительно, вряд ли китайцы понимали это въявь, но какую их реформу ни изучай, каждый раз обнаруживаешь, что они очень заботились о том, чтобы группа населения, проигрывавшая от реформ, получила компенсацию. Не надо создавать врагов, нужно, чтобы все выигрывали. Это очень важно. Надо ли вам напоминать, что в 1992 г. колоссальное количество людей, большинство населения России проиграли, люди потеряли свои сбережения, были полностью дезориентированы, не знали, за что они работают, потому что зарплата обесценилась. И этот потенциал недовольства, так или иначе, должен был привести к противостоянию 1993 г. и к тому, что мы наблюдаем сейчас.

В литературе, существовавшей еще до 1992 г., был сформулирован принцип, получивший название «ортодоксальный парадокс». Принцип этот состоит в следующем. В период реформ роль государства увеличивается, эффективная либерализация требует укрепления государства. На первый взгляд это кажется довольно странным, вся идея либерализации в том, чтобы уменьшить роль государства. Этот тезис лукав. Чем оперирует государство в нормальной ситуации? Собственным бюджетом. Консолидированный бюджет – это в условиях России примерно 35% ВВП. А чем оперируют государственные чиновники в период реформ, например, в период приватизации? Всеми накопленными фондами! Это во много раз больше, чем ВВП! Значит, хотите вы этого или не хотите, государство в период реформ перераспределяет гораздо большее количество ресурсов, чем в нормальной ситуации. Таким образом, усиление его роли неизбежно. Когда государственные деятели говорят вам, что «вся наша цель состоит исключительно в том, чтобы снизить роль государства», в этом есть изрядная доля лукавства. Ведь есть некоторая универсальная логика, не может бюрократ так просто отдавать собственную власть. Не может! Он чиновник, у него есть амбиции, он не может так поступать. Значит, где-то он нас обманывает, и на самом деле это так и есть. Никогда и нигде чиновники не имели такой власти, как российские чиновники в период приватизации.

Если объединить перечисленные и некоторые другие принципы, то можно из этого извлечь кое-что полезное. Я не хочу вас утомлять скучными и сложными понятиями, давайте перейдем к выводам. При проведении реформ целесообразно следовать рекомендациям теории, нужно постараться построить траекторию постепенных преобразований. Необходимо сдерживать поиск ренты, правильно выбирать последовательность реформ. Нужно заботиться о компенсации проигравших и следовать ряду других рекомендаций. Но реализация этих и других принципов на самом деле требует колоссального искусства, и это и есть ИСКУССТВО РЕФОРМ. Спасибо за внимание.
Обсуждение

Лейбин: У меня вызывает восхищение и полное согласие все, что было сказано про искусство и требование к интеллектуальному качеству такой деятельности, как реформы, к пониманию материала, на котором происходит это действие. У меня вопрос, на самом деле, не к искусству реформ, а два ситуативных вопроса про то, чье это искусство может быть в нашей ситуации. Один вопрос про конец 80-х - начало 90-х гг., а другой – про настоящее время. Я по традиции сошлюсь на наших предыдущих лекторов, у нас было какое-то количество людей, которые так или иначе были в процессе реформ 90-х гг. И оттуда следовало, что в принципе в конце 80-х гг. государство пыталось сделать какие-то шаги, которые напоминали постепенный переход: закон о кооперации, закон о хозрасчете и др., - и все эти меры, кажется, провалились. И судя по утверждению участников реформ 90-х гг., резкая либерализация в 1992 году была произведена потому, что плановая экономика не работала. Нужно было срочно проводить приватизацию, потому что дерибан шел и без того. Это первый вопрос: у кого могло быть и в какой момент искусство реформ в той ситуации? А второй вопрос – про сейчас. Я сошлюсь на лекцию Льва Якобсона из ВШЭ про социальную политику. Его утверждение состоит в том, что нет такого субъекта, у которого могло бы быть искусство социальных реформ, которые сейчас, кажется, главные на повестке дня. Потому что власть не имеет в достаточной степени сил и возможности. Она их имеет для административных действий разной силы и эффективности, но для того чтобы отнять, она их не имеет и не будет иметь в ближайшие годы. Где тот субъект, у которого будет искусство реформ?

Полтерович: Давайте начнем, действительно, с 1992 г. Совершенно верно, что в рамках советской системы предпринимались многочисленные попытки постепенных преобразований, и абсолютно верно, что эти попытки были неудачны. Отсюда, впрочем, не следует, что попытки такого рода не должны были продолжаться, хотя и в другом качестве. Реформа - это же изобретение. Вы сто раз делаете попытки создать какой-то проект, у вас сто раз не получается. Вы можете бросить и разбить аппаратуру, с которой вы работаете, а можете проявить настойчивость и продолжить.

А была ли возможность в 1992 г. проводить более постепенные реформы? Я совершенно убежден, что была, и вот на чем зиждется мое убеждение. Во-первых, вспомним осень 1991 г. после путча. Авторитет Ельцина тогда был настолько высок, что он мог делать почти все что угодно, и вовсе не обязательно было проводить реформы так, как они были проведены. Говорят: «Ничего нельзя было удержать, экономика не слушалась». Вот контраргумент: в течение 1991 г. цены выросли в 2,6 раза. Почему? Большая часть этого увеличения пришлась на осень 1991 г., после путча – это один фактор. И второй фактор – уже в октябре было объявлено, что в январе цены повысятся. Понятное дело, что уже никто особо цены не контролировал, и в принципе предприятия имели возможность тихим сапом их повышать. И, несмотря на такую возможность, потребительские цены увеличились всего в 2,6 раза. Почему «всего»? Потому что в 1992 г., после того как официально было разрешено их повышать, они за год увеличились в 26(!) раз. Есть разница - 26 раз и 2,6 раза? Значит, хотя экономика была действительно плохо управляема, но она все еще была управляема. И если бы власти сказали, что вводится система типа китайской, или даже (более примитивный и менее эффективный способ) - сказали бы, что разрешают повысить цены на 40%, то исход мог быть совсем другим Тогда были расчеты, кстати говоря, сделанные разными экономистами, и по оценкам цены должны были повыситься за все(!) время примерно в 2,5-3,5 раза, никто больше 4 раз не называл. Цены увеличились реально в 3,5 раза за один только январь, за один месяц. Предположим, что было бы сказано, что «разрешено увеличить цены в 1,5 раза, мы будем строго наказывать тех, кто выйдет за эти пределы». Я уверен, что даже такая примитивная и на самом деле не очень эффективная мера уже кое-что дала бы.

Во вторых, не было совершенно никакой необходимости проводить приватизацию за 1,5 года. Совершенно не было необходимости не обращать внимания на протесты населения. Как бы ни относиться к персоналиям, которые тогда противостояли Ельцину (большинство из них не вызывают у меня особых симпатий), но было совершенно очевидно, что эти люди выражают мнение народа, массы, крайне недовольной реформами. И вместо того чтобы расстреливать парламент, нужно было поступить так, как поступили поляки. А поляки – когда Бальцерович предложил им шоковый план приватизации и парламент его не утвердил – не стали его расстреливать, и Польша проводила приватизацию в течение пяти лет; это при польской экономике, при польских условиях. Стоит подчеркнуть, что приватизация сыграла колоссально отрицательную роль в экономике России. До сих пор, по существу, мы расхлебываем то, что было сделано в результате приватизационных реформ. Я совершенно уверен, что, прояви реформаторы несколько большее искусство, они сумели бы сделать реформы гораздо менее болезненными и более эффективными.

Теперь относительно сегодняшнего дня. Опять же, как ни относиться к нынешнему режиму (а я далек от того, чтобы им восхищаться), нужно все-таки признать, что кое-чему мы (в смысле - наши чиновники) научились. И то, что они делают сейчас, в общем, несколько лучше, чем то, что было сделано в 1992 г. Хотя по-прежнему крайне безграмотно проводится целый ряд преобразований типа монетизации льгот. Мне как-то пришлось присутствовать на заседании Совета Федерации, где обсуждалась ипотека, поскольку я ею профессионально занимаюсь. И вышел один член Совета Федерации и сказал: «Вообще-то, нужно очень осторожно подходить к реформам. Я только недавно узнал, что на Западе большинство льгот предоставляются в натуральной форме». Значит, он «только недавно узнал». Но, извините, это же общеизвестно! Любой человек, который хотя бы раз съездил на Запад и проявил интерес к этой проблеме, знает, что большинство льгот по целому ряду весьма веских причин в Америке, например, предоставляется в натуральной, а не в денежной форме. Я хочу сказать, что, во-первых, наши чиновники чему-то обучаются.

Во-вторых, очень важно, как мы сами будем относиться к реформам, будем ли по-прежнему давать себя дурачить или нет. Будут ли в наших университетах и институтах изучать настоящую экономическую теорию или будут продолжать твердить, с одной стороны, старые азы политической экономии, а с другой – поверхностные тексты, которые нередко до сих пор пишут наши и западные эксперты по реформам. В конце концов, залог хороших реформ сейчас, я думаю, - это развитие гражданского общества. В конце концов, это зависит от нас. Не нужно ждать, что немедленно появится искусный реформатор, который сделает нас счастливыми. Если мы сами будем критически относиться к тому, что нам навязывают, будем заботиться о том, чтобы совершенствовалось экспертное сообщество в России, то, в конце концов, мы научимся делать реформы.

[Виктор Полтерович]

Ольга Уиннер: У меня вопрос в развитие предыдущего вопроса и вашего ответа. Правильно ли я поняла, что траектория реформ, выбор стратегии реформ - это вопрос власти, а не сложившейся институциональной структуры на этапе старта реформ? Ведь разные системы были в Китае и СССР, и, может быть, выбор был объективно определен…

Полтерович: Спасибо за вопрос. Да, это, в общем, типичное возражение. Большинство так и говорит: «Китай – не Россия, в Китае были свои особенности, которые позволили Китаю провести эффективные реформы». Но я ведь уже приводил пример: Китай не умел проводить эффективные реформы в течение длительного времени, а потом нашел правильные пути. Я специально акцентировал внимание на тех особенностях стратегии реформ, которые не зависят от сложившейся институциональной структуры. Есть общие принципы, которые не зависят от того, что вы имеет вначале, в этом суть моего сообщения. А конкретные формы очень даже зависят. Скажем, те же самые town and village enterprises, муниципальные предприятия, в России возникнуть не могли. Но в России возникло что-то похожее.

У меня есть работа, которая называется «Экономическая реформа 1992 г.: битва правительства с трудовыми коллективами», написанная в 1993 г. С позиции меня тогдашнего содержание реформы состояло в том, что правительство сражалось с трудовыми коллективами за собственность. Трудовые коллективы стремились оставить предприятия в своей власти, в своей собственности, а правительство изо всех сил хотело у них отнять и отдать сторонним инвесторам, которых тогда среди честных людей, по-моему, было очень мало. Правительство следовало общей идее, что коллективные предприятия неэффективны, идее абсолютно правильной. Коллективные предприятия неэффективны в современной капиталистической экономике. Они есть в малом количестве и в Америке, и в Германии, но это исключения. Вообще-то, они хуже, чем современные акционерные общества.

Однако коллективные предприятия обладают определенными преимуществами в неустойчивой институциональной среде, в период, когда экономика испытывает серьезные трудности. И китайцы это поняли, а мы нет. У нас в результате приватизации фактически возникли коллективные предприятия, потому что, несмотря на все усилия правительства, примерно 80% промышленных предприятий в результате приватизации оказалось в собственности работников. При этом возникла совершенно неэффективная форма корпоративного управления (я эту мысль развивать не буду). На самом деле, нужно было на какой-то период эти коллективные предприятия поддержать, и, возможно, не было бы того, что произошло впоследствии. А впоследствии что произошло? Началась борьба за овладение этими предприятиями, на которую ушли все силы экономических агентов. Еще раз возвращаюсь к вопросу, который был задан. Конкретные формы зависят от начальных условий, от культуры и многого другого, а общие принципы – нет.

Лейбин: Я бы хотел уточнить про конкретный материал в связи с тем, возможна ли была такая форма, как коллективные предприятия. Если мы отвернемся от формы и посмотрим на содержание, кажется, что в Китае малые формы коллективных предприятий могли сработать хотя бы потому, что была власть, милиция, что-то, что ограничивало поток, который хлынул в бизнес и в рэкет в конце 80-х гг. А у нас это совсем не контролировалось, само пошло приватизироваться по принципу уличной борьбы на фоне слабого государства. А в крупной собственности это были конкретные директора, а не какие-то трудовые предприятия. Как только границы стали прозрачными (а они стали прозрачными до того, как это было объявлено), эти директора начали все вывозить.

Полтерович: Не было милиции в Китае, она была примерно на том же уровне, что и у нас. Там, конечно, была партия, которая многое контролировала, но я ведь не случайно привел данные об уровне коррупции в Китае в начале реформ. Китай был даже более коррумпированной страной, чем Россия. В Китае пошли по другому пути, не по пути судебной или милицейской защиты. Я говорил, что муниципальные предприятия оказались сращенными с партийным аппаратом и с местной администрацией, они-то и защищали эти предприятия. С одной стороны – полный абсурд, мы все знаем, что сращивание – это как раз то, чего не должно быть, то, против чего на Западе всячески воюют. А вот в Китае эта система сработала, и не исключено, что могла бы сработать и у нас. Во всяком случае, если бы государство поняло, что с коллективными предприятиями не нужно прямолинейно сражаться, что нужно на какой-то период поддержать трудовые коллективы, создать рабочий контроль, возможно, все было бы иначе. Слова «рабочий контроль», надо сказать, меня самого пугают из-за ассоциаций с революционным временем. Но, может быть, это и не столь глупо, как кажется на первый взгляд – вспомним пример той же Словении. Точные рецепты я сейчас дать не могу: реформы – это искусство. Но, тем не менее, это было направление, в котором можно было хоть как-то двигаться.

Татьяна Суворова: Мой вопрос касается усиления роли государства во время реформ. Может быть, это банально, но хотелось бы понять, каким образом это укрепление практически должно происходить, какие должны быть институциональные меры? Как здесь не скатиться до банального «закручивания гаек»? И сюда же: укрепление вертикали власти сейчас имеет к этому какое-то отношение?

Полтерович: На самом деле, когда я говорил об укреплении государства, я имел в виду два разных аспекта. Первый состоит в том, что государство укрепляется само по себе просто потому, что в его распоряжении оказываются ресурсы, которых нет ни у одного нормального государства. Оно необыкновенной силы, когда может раздавать собственность. Что может обычное государство? Ну, заплатить вам, работнику бюджетной сферы, скажем, 200 долларов или 400 долларов. А реформирующееся государство может вам дать миллиардные предприятия. Оно укрепляется просто в силу того, что проводит приватизационные реформы, из-за этого оно обретает невиданную силу. Это первый аспект.

Второй аспект касается того, а нельзя ли все-таки его укрепить так, чтобы это еще шло и на пользу людям, и нужно ли это делать. Я уже сказал, что любая реформа сопровождается усилением перераспределительной деятельности, в любой реформе заложен этот потенциал. Потому что обязательно кто-то проиграет, кто-то выиграет, а кто-то найдет лазейки, позволяющие ему использовать новый, еще не окрепший механизм для извлечения прибыли. Чтобы минимизировать эту разрушительную возможность, государство должно быть достаточно сильным. Представьте себе, что Ельцин в 1992 г. или даже в 1991 г., вместо того чтобы затевать массовую приватизацию, сказал бы: «Ребята, смотрите, у нас бог знает что творится, у нас беззаконие, коррупция, мафия набирает силу. С этим надо что-то делать, давайте вместе с этим будем бороться!» Это означало бы укрепление роли государства? Конечно! Но разве это плохо?

Есть еще третий аспект. Государства Восточной Европы, более эффективные, чем наше, в период либерализации не забывали и о прямой государственной поддержке предприятий. Были правильно выбраны формы поддержки . Предприятие не виновато, что оно попало в трудную ситуацию из-за реформ. Это же не вина предприятия, что у него сгорели все оборотные средства в результате резкого повышения цен в январе в1992 г. Есть общий принцип: если менеджер не виноват, государство должно помочь предприятию выжить. И восточно-европейские государства это делали. Государство должно быть заботливым по отношению к своим менеджерам, к своему населению, к своему бизнесу. В этом смысле оно должно быть сильным.

Теперь относительно укрепления вертикали власти. Здесь есть два момента. С одной стороны, совершенно очевидно, что та форма децентрализации, которая у нас закрепилась к 2000 г., была крайне неэффективной и вела в никуда. В очень многих регионах сформировались абсолютно мафиозные системы, которые просто грабили экономику и население. И с этим что-то надо было делать. Нынешний лидер был приведен к власти, собственно говоря, теми, кто довел страну до этого состояния, они, в конце концов, поняли, что дальше идти некуда, следующий шаг уже в пропасть. Но, конечно, есть своя логика усиления власти, и здесь очень тонкое различение. Мы можем укреплять власть для того, чтобы устанавливать законы, для того, чтобы бороться с мафией, коррупцией и т.д., а можем укреплять ее для того, чтобы снова заняться перераспределением собственности уже в пользу новой элиты. И я думаю, что мы сейчас наблюдаем смесь из этих двух процессов, одновременно проявляются две тенденции.

Сергей Магарил (соцфак РГГУ): Продолжая китайскую тему, реформы Дэн Сяопина пошли, реформы А.Н. Косыгина были остановлены. В чем причина, на ваш взгляд? Если можно, прокомментируйте это.

Полтерович: Если вы ждете от меня точного ответа, то вы слишком высокого обо мне мнения. Я уже сказал, что реформа – это искусство. Думаю, ни один профессионал, скажем, теоретик музыки не сможет сказать, почему Чайковский сочинял гениальную музыку, а кто-то другой - не гениальную. На мой взгляд, то, что предложил Косыгин в конце восьмидесятых годов (план-заказ), было похоже на китайский вариант.

Магарил: Поэтому и вопрос.

Полтерович: Оказалось, что общество настроено уже чересчур радикально. И реформаторы были не в состоянии убедить общество в том, что это правильный путь. В этом дело. Так сложилось. Надо сказать, что один из принципов, который я упустил здесь, состоит в том, что реформатор должен всегда принимать во внимание политические ограничения. Политические ограничения связаны с раскладом политических сил. Не нужно предлагать реформы, которые не найдут отклика в обществе. Значит, в России следовало искать какие-то другие пути, какие-то другие формы убеждения, другие формы самих институтов, для того чтобы дальше продолжать реформы. Это изобретение, и я вам сказать не могу в точности, что нужно было сделать.

Ольга Старцева (бывший чиновник): Спасибо за лекцию, очень интересно. У меня к вам вопрос как к знатоку реформ, даже где-то родителю этой теории. Мне любопытно и как обывателю, и как хоть и бывшему чиновнику (но бывших чиновников не бывает), очень болит душа за то, что происходит. Я считаю, что усиление государства – это не вопрос, это обязательно. Без сильного государства нет сильного гражданского общества, вообще ничего нет. Почему те реформы так произошли, мне кажется, ни для кого не секрет: пришли люди, которые не были обременены ни культурой, ни думами о государстве, а думали только о себе. Вне всякого сомнения, были исключения, но они не выжили, и я это не понаслышке знаю, наблюдала. И сегодня это также происходит. Вы говорили о чиновнике, который только недавно выяснил, что в других странах по-другому, это так и есть.

У меня к вам вот какой вопрос. На ваш взгляд, какие реформы сегодня должны проводиться в первую очередь? Я не думаю, что монетизация льгот была самой необходимой реформой, я некоторое время принимала в ней участие, собственно, из-за этого ушла, когда поняла, что наше государство непробиваемо на сегодняшний день. У меня сложилось впечатление, что должна, прежде всего, производиться административная реформа, но не в плане перестройки структуры, госорганов, кто куда входит, кому подчиняется, министерство это или какие-то иные ведомства. А не следует ли сегодня, на ваш взгляд как ученого, провести административную реформу принятия на работу чиновников? Именно это, не по братству, региональному родству, а именно по конкурсу, когда конкурс для всех, от министра до специалиста первой категории.

Полтерович: Спасибо. Замечательный вопрос, и совершенно верное, мне кажется, направление мысли. Надо сказать, что я немного лучше, чем Вы, отношусь к людям, которые проводили реформы в 1992 г., по крайней мере, к некоторым из них. Я верю, что некоторые из них, скажем, Е. Гайдар, искренне были озабочены тем, чтобы построить эффективную экономику. Гайдар - фанатик идей, с которыми я не могу согласиться, но я полагаю, что он искренний реформатор, в отличие от многих других. Думаю, дело в том, что не хватило искусства. Если бы в то время нашлись гениальные реформаторы, хотя бы один, два, то реформы могли бы пойти по другому пути.

Теперь относительно того, какие реформы нам нужны. Я совершенно с вами согласен, что одна из важнейших реформ – реформа административная. И вы абсолютно правильно говорите, что повышение зарплаты чиновникам – это лишь нулевой шаг в такой реформе. Им надо было повысить зарплату, но это нужно было сделать одновременно с реформой системы отбора чиновников. Однако не надо заблуждаться, административная реформа - очень длительный процесс, ее нельзя осуществить за короткое время. Хотя бы потому, что чиновник начинается с соответствующих вузов, где этого чиновника готовят, а я не буду называть, что это за вузы, и какая там обстановка, и по каким правилам этих будущих чиновников там отбирают уже на уровне студенческой скамьи. Выросло такое ядовитое дерево, которое просто так срубить нельзя и облагородить за короткое время тоже нельзя. Значит, длительный процесс здесь неизбежен.

А какие еще реформы можно было бы провести? Мельком я упомянул об одном принципе, который мало кто сейчас понимает в России. Говорят: «Давайте проведем сначала институциональные реформы, создадим хорошие институты – тогда будем расти». Этот план не удался ни одной стране, так не бывает. Наоборот, существенное улучшение институтов (имеется в виду улучшение работы судов, милиции, министерств и т.п) можно провести только на фоне быстрого роста. Действовать надо по тому направлению, по которому можно ждать успеха. Мы много лет проводим институциональные реформы, и сейчас видно, что зашли в тупик, сейчас на этом пути мало что можно сделать.

Надо озаботиться ростом. Для этого тоже нужно создать новые институты. Смотрите, популярные сейчас национальные проекты: улучшение здравоохранения, образования и т.д. – это вложения, которые если и дадут какой-то толчок росту, то только лет через 20 лет, а может быть, и не дадут вовсе. На самом деле, не менее, а более важно – перевооружить отрасли. У нас фонды старые, технологии – отсталые, у нас много денег, которые можно было бы умно (не просто взять из Стабилизационного фонда и потратить на потребление) использовать для достижения высоких темпов роста. Посмотреть, как это делали быстро развивавшиеся страны с умелыми реформаторами, и попытаться перевооружить отрасли. Скажем, первое, что приходит в голову, и что, на мой взгляд, не так глупо - построить более эффективную нефтепереработку. У нас нефтедобыча – все, а нефтепереработка – никуда, старые технологии с низким уровнем переработки нефти, там остается масса тяжелых фракций в результате переработки.

Масштабное перевооружение отраслей, которое дало бы толчок настоящему росту, – важнейшая задача. А на фоне роста можно и укреплять институты. Но проводить административные реформы надо при всех обстоятельствах, не рассчитывая на быстрый успех.

Лейбин: Я хочу сделать короткое замечание, а то мы друг с другом все согласны, и меня это как-то настораживает. Мне, наоборот, вопрос не очень понравился, потому что, кажется, присутствует некая социологическая наивность, что якобы кто-то кому-то что-то должен, и пришли какие-то плохие люди, а пришли бы хорошие… Кажется, неслучайно, что косыгинские реформы и реформы 90-х гг. прошли именно так, как прошли. И одна из гипотез, более или менее правдоподобная, состоит в том, что у китайских реформаторов было понимание, зачем им Поднебесная и что она должна быть. Вроде бы наши лидеры с какого-то времени не собирались строить никакой коммунизм и все время отвоевывали себе больше прав вплоть до прав на частную собственность.

Полтерович: Вы знаете, аргументов против исторического детерминизма, на самом деле, нет и быть не может. Это в значительной степени вопрос веры, потому что если мне скажут, что все идет ровно так, как оно должно было идти, у меня же нет строгих аргументов. Строгим аргументом было бы вернуться в прошлое и показать, что все могло бы быть иначе. Я лично верю, что на коротких отрезках типа 10, 20, даже 50 лет никакого детерминизма нет в историческом развитии, очень многое зависит от конкретного выбора, от того, кто и как будет делать. В этом я совершенно убежден: от того, как проводятся реформы, существенно зависит наше настоящее и наше будущее. Я уже пытался наметить какие-то аргументы в пользу этого, но, повторяю, строгие доказательства здесь привести невозможно.

Игорь Лавровский: Я хотел бы сказать по поводу этого субъективистского подхода. Искусство реформ, на самом деле, существовало в 1990-1991 гг., и были люди, в том числе Василий Леонтьев. С тем, что не было разумного плана, можно долго спорить. Но дело в том, что искусство реформ – это искусство возможного. И когда говорят, что был бы суперреформатор и было бы все по-другому, я думаю, это чистая иллюзия. Надо знать материал, с которым мы имеем дело. Мы прекрасно знаем, что огромная часть населения купилась на «МММ», для высшего слоя общества таким «МММ» была приватизация и все, что с этим связано, т.е. происходит накопление опыта. Сейчас, по-моему, мы впервые подошли к ситуации, когда можно делать реформы, можно. Потому что возникла система выполнения, администрирования реформ. В 1992 г. можно было все что угодно предлагать, выполнять это было некому. Сейчас мы можем действительно говорить о реформах, потому что появился президент, появился парламент, более или менее вменяемый, появились какие-то люди, которые готовы эти указания выполнять. До того этого не было.

Полтерович: Опять это вопрос о том, было развитие детерминировано или нет. Мое убеждение в том, что здесь детерминированности нет, основано на изучении экономической истории разных стран, в том числе и разных стран с переходной экономикой. Давайте представим себя в 1992 году и попытаемся спрогнозировать, скажем, кто меньше потеряет в процессе реформ: Украина или Белоруссия. Белоруссия была чуть-чуть более богатой республикой, чем Украина. Но предположить, что Белоруссия через 9 лет после начала реформ восстановит дореформенный уровень производства, а Украина к этому времени потеряет около 40% ВВП, я думаю, мало, кто мог. И вполне возможно, что если бы Белоруссия пошла по другому пути, она бы тоже потеряла 40%, как и Украина. Я не вижу никаких резонов для иных предположений. Это что, другие люди? И украинцы, и белорусы жили при той же самой советской власти, они соседи. В чем была разница? Разницу легко определить: они проводили реформы совершенно по-разному. Это не к тому, что меня восхищает Лукашенко, отнюдь нет. Но, тем не менее, нельзя не видеть простого факта: белорусы сейчас живут гораздо лучше украинцев, разница в 1,5 раза по уровню душевого ВВП, и люди, пересекавшие границу Украины и Белоруссии, наблюдают эту разницу воочию.

Лейбин: Мне кажется, Виктор Меерович, что тут нет сильного противоречия в том смысле, что в истории все равно ни сам по себе объективистский, ни искусственный подход не объясняет целиком процесса, нужно и то, и другое. А тезис скорее в том, что в нашей ситуации нужно смотреть не только на социальный материал в обычном смысле, но на социальный материал в смысле номенклатуры административной системы.

Полтерович: Да, да. Когда я работаю с этим материалом, я пытаюсь как-то учитывать культурные факторы. У меня есть работа о роли культуры в реформах. Важны и институциональные обстоятельства, и исторические условия. Повторяю, что конкретные формы зависят от всего этого. Но есть общие принципы – в них я верю. И если следовать этим общим принципам, мы будем терпеть меньший ущерб. Это проверяется на массе конкретных примеров. Украинцы провели приватизацию примерно по российскому образцу, а белорусы такого не сделали, и это один из самых главных факторов. Дело не в том, что там батька железной рукой управляет, а в том, что они избежали соблазна драться за собственность.

Лейбин: Не более ли существенна белорусская транзитная рента, чем украинская, если считать на население?

Полтерович: Это верно. Такой фактор есть. Те уступки, которые мы им делали в отношении цен на газ и нефть, в расчете на душу населения несколько выше. Но при этом, думаю, если бы они действовали по украинскому образцу, они бы просто расхитили эту ренту, и большинство населения от этого ничего бы ровным счетом не получило. Повторяю, у меня политических симпатий, упаси господь, к Лукашенко никаких нет. Я бы сам, может быть, предпочел бы жить на Украине, а не в Белоруссии, но факт остается фактом: Белоруссия – это совсем небогатая страна, на самом деле, они даже беднее нас, но по сравнению с Украиной они выглядят богачами.

Вопрос из зала: Спасибо за очень интересную лекцию. Вы сейчас затронули вопрос о роли культурного фактора, мой вопрос будет связан с этим. В начале лекции у вас упоминались развивающиеся страны Юго-Восточной Азии и другие страны, как Латинская Америка, Россия, и, если посмотреть сверху, то те страны, которые использовали при реформировании экономики свои традиции, т.е. в основу реформ положили свой традиционный опыт, свою хозяйственную культуру, почему-то достигли больших успехов, чем те, которые очень резко реформировали экономику, допустим, как Латинская Америка и Россия. Если смотреть на страны Юго-Восточной Азии, то они не использовали каждая свою модель, а каждая использовала именно свои традиции. Мы говорим: «Давайте будем строить экономику так же, как Китай» - есть некоторые сторонники этого. Но дело в том, что Китай просто использовал свои традиции. Может быть, и России построить экономику именно на своих традициях?

Если посмотреть с точки зрения теории институционализма, то при очень резких изменениях, таких, как шоковая терапия, возникают очень большие риски, очень высокая неопределенность. И в этих условиях люди (правительство, директора предприятий и просто обычные люди) ведут себя оппортунистично, т.е. в своих интересах, потому что возникает стресс, резкие изменения, люди не знают, как ориентироваться. Может быть, это и сейчас произошло, мы можем быть недовольными, что-то провозглашать, но дело в том, что при такой резкой неопределенности людям разных социальных групп свойственно вести себя оппортунистично. Мы сейчас видим, что все ведут себя только в своих интересах. Каждый смотрит исключительно на свой карман, что там есть или нет. Может быть, нам совсем не нужен этот опыт шоковой терапии, когда это, в конце концов, приводит к оппортунизму? Может быть, нам нужно использовать именно свои традиции, т.е. понять, какие мы, и исходить из этого опыта?

Полтерович: Да, люди ведут себя оппортунистически, с этим ничего не сделаешь, так ведут себя люди и в России, и в Китае, и в Америке. Искусство реформатора состоит в том, чтобы учитывать именно это оппортунистическое поведение и строить реформы таким образом, чтобы оппортунизм шел на пользу реформам, а не во вред им. Что касается использования своей культуры: искусство реформ как раз и состоит в том, чтобы в рамках общих принципов умело использовать собственные исторические особенности, культуру и институты. Но только не нужно думать, что китайская культура - в каком-то смысле более подходящий инструмент или более подходящая почва для проведения реформ, чем культура российская. На этом был акцент в моем выступлении. Китайцы дважды предпринимали совершенно разрушительные реформистские попытки, несмотря на всю свою культуру. Они просто со временем научились проводить эффективные реформы. В чем-то, может быть, им повезло, они нашли то, что не удалось найти другим.

Соколова: Виктор Меерович, вы в вашем докладе много внимания уделили теме приватизации. И со своей стороны я бы осмелилась сделать следующую ремарку, что в вашем докладе совершенно не прозвучала тема так называемой малой приватизации, которая предшествовала чековой. У меня, например, есть убеждение, что в той части, в которой масштаб, т.е. размер предприятия, соответствовал возможности ввести на этом субстрате коллективный бизнес, малая приватизация выбрала весь этот резерв, и коллективизация государственного бизнеса состоялась. Если мы говорим о крупных предприятиях, наверно, совершенно ясно, что на предприятии с количеством работающих 1000-10 000 человек коллективная форма собственности абсурдна и попытка раздать, тем не менее, акции трудовому коллективу изначально обречена на провал. Потому что понятно, что последует концентрация в силу искусственных причин у того же красного директора того же пакета, и приватизация ни в каком отношении не достигнет своего результата.

С точки зрения изложенной вами теории искусства реформ, пожалуй, корректно повело себя правительство Германии при приватизации имущества Восточной Германии. Там были приватизированы крупные производственные объекты, причем не было никаких льгот, ничего похожего на то, что практиковалось у нас, но почему-то отсутствовала буря народного гнева по поводу того, что все имущество продали капиталистам, а трудящимся-то ничего. Причина, оказывается, состоит в том, что федеральное правительство за счет специальных бюджетных ресурсов дотировало заработную плату работникам приватизированных предприятий. Это как раз в чистом виде пример компенсации стороне, проигрывающей в ходе реформ. Поэтому, может быть, неэффективность массовой приватизации крупных предприятий кроется не в том, что в недостаточной степени были использованы формы этой коллективизации.

Я, собственно, не только ради этого поднялась выступать. Мне кажется, что о недостатках приватизации мы говорим не абстрактно, а не от хорошей жизни, т.е. нынешнее состояние экономики вынуждает нас искать причины. Скажите, прошло более 10 лет с тех пор, как состоялась массовая приватизация, пройдет еще 10 лет, и мы что, будем так же говорить, что причина в том, что приватизация вон там была проведена ужасно, и поэтому мы так плохо живем? Никто, в принципе, не мешает человеку, если судьба позволяет ему использовать коррупционный ресурс или случайно заработанные средства, придти и купить это имущество. В здоровой конкурентной среде это имущество постоянно должно в силу собственных конкурентных причин переходить к более эффективным собственникам ресурсов. Не возникала ли у вас такая мысль, что за этой широко известной темой, под которой мы все готовы подписаться, негативных итогов приватизации кроется, маскируется совершенно другая реально существующая экономическая проблема, которую, наверное, нужно решать уже другим путем, и во всяком случае ее не решишь путем пересмотра итогов приватизации?

Полтерович: А какая другая проблема?

Соколова: Проблема существующей институциональной среды, которая не стимулирует переход имущества в частном секторе экономики, которая не вынуждает собственника постоянно сдавать экзамен на свою эффективность. Я имею в виду, в том числе, и неэффективность налоговой среды, которая не стимулирует вообще экономическую активность.

Полтерович: Задан замечательный круг вопросов, который потребовал бы, вообще говоря, еще одной лекции. Я попробую коротко ответить. Что касается так называемой «предприватизации», стихийной приватизации, которая происходила в России, не думаю, что она исчерпала потенциал коллективных предприятий. Начнем с того, что на этом этапе были созданы в некотором количестве, не очень большом, закрытые акционерные общества. Вообще, коллективные предприятия, если они должны быть акционерными обществами, то - закрытыми. Форма открытого акционерного общества, принадлежащего работникам, - форма неэффективная по разным причинам. Когда началась массовая приватизация, был специальный указ Ельцина, предписывавший все эти закрытые акционерные общества преобразовать в открытые. Потенциал этот, таким образом, использован не был.

Кроме того, существовало достаточно большое количество небольших и средних предприятий, которые вполне могли работать в условиях коллективной собственности. Повторяю, не потому, что эта собственность вообще эффективна, а потому, что в тех условиях она, видимо, была более эффективна, чем что-либо еще. Что касается крупных предприятий - Вы совершенно правы. Крупные предприятий не находятся обычно в собственности своих работников, и здесь нужно было поступать другим способом. На мой взгляд, не нужно было вообще приватизировать нефтяную промышленность. Вместо того чтобы заниматься приватизацией крупных нефтяных предприятий, следовало озаботиться тем, чтобы улучшить их корпоративное управление, а потом уже выставлять их на продажу. Норвегия, когда открыла громадные запасы нефти, вовсе не стала распродавать эти запасы на рынке, а создала Statoil, государственную корпорацию, которая оказалась чрезвычайно эффективной по разным причинам, и только недавно, несколько лет назад, началась постепенная приватизация этого предприятия, оно постепенно распродает свои активы. Не нужно было приватизировать крупные нефтяные предприятия, возможно, не надо было приватизировать крупные алюминиевые заводы. Надо было готовить их приватизацию в течение 10-15 лет. Другие крупные предприятия, видимо, тоже должны были быть приватизированы с задержкой, хотя и меньшей, - то, что сделали поляки. Если нет эффективных собственников и нет условий для того, чтобы эти предприятия в частном секторе эффективно функционировали, нужно заботиться не о том, чтобы их отдать, а о том, чтобы улучшить.

Ваш следующий вопрос о том, что сейчас дело не в приватизации, что мы сейчас пожинаем плоды не приватизации, а чего-то еще. Насчет чего-то еще – наверное. Но я думаю, что и приватизации тоже, и вот почему. Приватизация, в той форме, как она была произведена, сама во многом и породила плохие институты. У нас плохая судебная система и коррумпированная экономика не только потому, что так было еще в 1992 г. По некоторым показателям положение ухудшилось. И хуже оно стало в силу того, что процесс приватизации активизировал присвоение ренты, способствовал всевозможным нарушениям: коррупции, уходу в тень, убийствам, в конце концов, - именно потому, что приватизация была колоссальным соблазном. Приватизация означала, что за незаконные действия предприниматель мог получить невероятно большое вознаграждение. Значит, сами эти институты являются следствием приватизационных процессов.

Кроме того, надо учесть, что если либерализация цен заканчивается, в основном, за 2-3 года, то приватизация – это очень длительный процесс с большой инерцией. Он длительный, даже если его провели быстро, инерция при этом колоссальная. И, конечно, сейчас мы во многом пожинаем плоды - и прямые, и косвенные - криминального характера приватизации, проведенной в 1993-1994 гг. и в 1996 г.

Александр Мишулин: Вам не кажется, что в российских условиях любая реформа идет лучше, если она идет насильственным путем? Я говорю и о петровских реформах, и о реформах нынешних, когда все протестуют, все выходят на улицу, а государство это игнорирует.

Полтерович: А почему вы решили, что оно игнорирует? Смотрите, что произошло с монетизацией льгот, ведь ничего не получилось. На самом деле, за монетизацией льгот стояла немного жульническая идея: те, кто ее задумывали, в действительности хотели уменьшить расходы федерального бюджета, передать часть расходов на региональный уровень, поэтому это выглядело так нелепо. На первый взгляд, непонятно, чего они хотели, а на самом деле, здесь был определенный план, но не получилось.

Мишулин: Ну, как это не получилось?..

Полтерович: Сейчас значительная часть регионов вовсе не перешла на монетизированные льготы, а по-прежнему предоставляет льготы в натуральном выражении. Издержки оказались гораздо выше, чем было вначале задумано. Не получается. Я решительно против насильственных реформ. И у Петра, кстати, не очень-то получилось: он умер, и все в значительной степени вернулось на круги своя. Искусство реформатора состоит как раз в том, чтобы убедить людей, что реформы нужны и что каждый выиграет от реформы, и это убеждение должно быть не просто словесное, а действенное. Вы должны предпринять первый шаг так, чтобы все увидели: «Да, выигрываем» - и после этого сказать: «Ребята, у нас получилось, у нас получится и в следующий раз!» Только так могут быть проведены эффективные реформы. Я глубоко убежден, что насильственные реформы эффективными быть не могут.

Лейбин: Теперь на закуску два вопроса. Один – мой, традиционный, скорее наблюдательно-социологически наивный. Мы обычно просим в заключение лектора оценить произошедшую дискуссию. У меня этот вопрос сейчас формулируется так. Когда Вы рассказывали это содержание в разное время в более или менее публичных ситуациях в 80-90-е гг. и сейчас, какие понимания – непонимания были разными, какова динамика?

Полтерович: То, что я сейчас рассказывал, это совсем новая работа, написанная прошлым летом, но, конечно, это не результат работы одного лета. Я очень доволен вопросами, которые мне задавали, часть из них – вопросы совершенно профессионального уровня, абсолютно законные. Но результат ли это специфики аудитории или это результат повышения общего уровня в обществе – трудно судить. Я думаю, что наше общество все-таки становится более зрелым, перестает покупаться на дешевые лозунги как коммунистического, так и либерально-радикалистского толка – для меня это чрезвычайно важно. Весь этот период я находился в состоянии дискомфорта, потому что в одной аудитории меня называли правым, в другой – левым, а я себя не ощущают ни тем, ни другим. Мне кажется, что наше общество постепенно идет к балансу, и это замечательный факт. Мы должны научиться не реагировать на лозунги, а оценивать дела и идеи по существу, пусть даже и непрофессионально, но наработать интуицию. А ведь где-то это даже просто. Вот появляется лицо на экране, в 90% случаев можно через пять минут сказать, жулик этот человек или нет. Только жулики очень высокого уровня действительно обладают такой способностью к мимикрии, что их иногда не раскусишь, но и это вопрос опыта. Когда общество научится оценивать политиков по их делам, вот тогда мы по-настоящему пойдем вперед.

Вопрос из зала: Виктор Меерович, я, наверное, единственный человек в этой аудитории, который знаком с вашими ранними работами, посвященными основным фондам, анализу техуровня, техническому перевооружению предприятия. И тогда для нас, аспирантов, это было, говоря словами Чехова, как «саженцы из вишневого сада». Тогда вы рассматривали достаточно узкий круг проблем, тем не менее, так профессионально и так интересно, мы всегда ориентировались на ваши работы. И сегодня я пришла и вижу, насколько иной научный горизонт у вас сейчас, и это тоже результат реформ. Я просто восхищаюсь вашим научным путем и хочу попросить вас, уже такая личная просьба, чтобы вы оценили реформы с точки зрения вашей личной научной реализации и возможностей научной реализации ваших коллег по цеху. И хочу подарить вам букет цветов.

Полтерович: Спасибо. Я очень тронут и одновременно смущен, потому что у меня есть ощущение, что вы невольно смешали меня с моим братом, Д. М. Палтеровичем, умершим 17 лет назад. Хотя он писался через «а», это был мой родной брат. Он действительно занимался темами, которые Вы назвали. Вы меня спросили про мой путь, я немного расскажу. Как я уже упоминал, я пришел в экономику из других наук, никогда не имел регулярного экономического образования, и все, что я знаю в экономике, выучил сам. Я начал работать в ЦЭМИ в 1966 г., у меня было инженерное и математическое образование. Я долгое время занимался математической экономикой, и это давало мне возможность не только использовать технику, которой я владел и которой овладевал, но и в определенной степени быть более свободным, чем экономисты, не пользовавшиеся математической символикой. Хотя свобода была все же ограниченной.

Приведу такой пример, даже два, если вы готовы слушать. В 1976 г. я написал довольно абстрактную работу, которая называлась «Неединственность оптимальных решений и проблема децентрализации». Написал в сборник, который редактировала М.Б. Немчинова, очень милая женщина, жена известного академика (Василия Сергеевича Немчинова – «Полит.ру»), самого академика не было в живых к тому времени. Тогда были обычны две корректуры. Получаю первую корректуру: да, все написано, но: «и проблема централизации». Я думаю, опечатка, ставлю «де-», посылаю. Получаю вторую корректуру: проблема, опять-таки, централизации. Звоню, говорю: «Майя Борисовна, что же такое? Все-таки, проблема децентрализации…» Она отвечает: «Ну, Виктор Меерович, заголовок измените. Ну, боюсь. Заголовки пойдут в ЦК. Они в вашей работе ничего не поймут, вы можете внутри все что угодно писать, а вот заголовок измените». Пришлось заголовок заменить.

Уже в начале 80-х гг. был случай немного похожий. Я написал тоже абстрактную работу, сложная модель, а там внутри сидят слова «черный рынок», слова, которые в советское время не были приняты. Ко мне подошел мой приятель из редакции журнала и сказал: «Вить, слушай, ну, боюсь. Ну, убери, сделай что-нибудь, а то замучают потом». Я долго думал, написал: «нерегулируемое перераспределение благ». Это прошло.

У меня не было резкой ломки взглядов. Конечно, в начале реформ я не представлял себе многого из того, что понимаю сейчас. Тем не менее, с самого начала мне было ясно, что затеяно что-то не то. Это можно видеть по моим работам, в частности, по той работе, которую я уже упоминал, написанной по горячим следам, где шла речь о битве правительства с трудовыми коллективами. И постепенно углублялось понимание того, почему произошло то, что произошло. Я все меньше и меньше использую математический аппарат, хотя продолжаю строить и модели, и все больше и больше увлекаюсь институциональной экономикой, экономической историей.

Мне очень приятна эта аудитория, замечательные цветы, совершенно неожиданные для меня. Спасибо вам большое за внимание.

[Русаналит]

http://rusanalit.livejournal.com/

12:49 pm -
http://img-fotki.yandex.ru/get/5206/obsrvr1.2/0_3daac_69662534_orig
Источник: http://obsrvr.livejournal.com/1006994.html

Декабрь 1978 года – провозглашение начала экономических реформ в Китае.

Январь 1992 года – начало экономических реформ в России.

НАСЕЛЕНИЕ

Китай-1980. Городское население – 18%

РСФСР-1979 (данные переписи). Городское население – 69%.

ВВП НА ДУШУ НАСЕЛЕНИЯ

В 1978 г. душевое производство ВВП в Китае составляло 11% от российского уровня (по ППС):

Китай – 708 долларов, РСФСР – 6350 долларов.

В 1990 году душевое производство ВВП в Китае составляло уже 23% от российского уровня.

Подушевой ВВП в РСФСР и Китае в 1980 – 1997 гг.:

1980

1985

1990

1997

Китай

792

1195

1602

2897

РСФСР

6245

6554

6985

4140

%%

13%

18%

23%

70%

ВВП

В 1978г. ВВП Китая составлял 77% от ВВП РСФСР

СТРУКТУРА ЭКОНОМИКИ И ЗАНЯТОСТИ

В 1978 году промышленность и строительство составляли 47% ВВП Китая. А вот занято в них было всего 17,5% от общего числа работников.

Услуги – 23% ВВП при доле занятых от их общего числа в 12%.

Сельское хозяйство – 28% при доле занятых от их общего числа в 70,5%.

РЕФОРМА

За первые два года экономических реформ в Китае удельный вес занятых в государственном секторе сократился с 94,9 до 26,6%. К 1995 г. он снизился до 18,9%. Сравните с Россией.

Доля лиц, получающих пособия, субсидии и дотации из государственного бюджета, достаточно низкая в Китае и в начале реформ, в дальнейшем была сокращена вдвое.

Китай:

1978г. – 5,6% от всего населения (начало реформ)

1998г. – 3,4% от всего населения

РСФСР:

1992г. – 23% (начало реформ)

1998г. – 27%

Общая сумма расходов на социальное обеспечение и потребительские субсидии в

Китае в период 1978-1998гг. сократилась с 4,0 до 0,9% ВВП.

Социальные расходы в России за 1992-1998гг. выросли с 6,3% до 12,6%.

Доля занятых в общей численности населения:

Китай

1978г. -42%

1997г. – 53%

Россия

1991г. – 50%

1997г. – 45%

Т.е. в Китае доля занятых выросла на 25%, а в России на 10% сократилась.

Китайские власти совершили беспрецедентное в мировой экономической практике сокращение налогов - с 30,4 % ВВП в 1979 г. до 10,3% ВВП в 1996г.

Снижение налогов повлекло за собой уменьшение всех государственных доходов --с 31,3% ВВП в 1979 г. до 11,5% ВВП в 1996 г. и сокращение расходов с 36,4% ВВП в 1979 до 13,1% ВВП в 1996г.

Либерализации внешнеэкономической деятельности в Китае привела к сокращению фактически взимаемых импортных таможенных пошлин с 17,7% от объема импорта в 1978 г. до 2,5% в 1996 г.

Среднегодовые темпы снижения валютного курса в 1979-1997 гг. составляли 8,3%.

Кое-какие выводы:

1. Китай провел суперлиберальную экономическую реформу.

2. По душевому ВВП Китай начал очень серьезно нагонять РСФСР уже к 1990г. Т.е. темпы роста в условиях экономической реформы в Китае сильно опередили советские еще в 1979-1990гг.

3. В начале реформ Китай имел супернизкий уровень ВВП на душу населения, в 9 раз более низкий чем в РСФСР, таким образом имея серьезную стартовую площадку за счет супернизкой базы от которой расти куда легче чем от базы высокой.

4. В отличии от Китая СССР располагал огромным ВПК, составлявшим до 25% ВВП. Именно его экономика страны и потеряла в период реформ 1992-1997гг. Именно исчезновением ВПК и объясняется более половины от общего спада ВВП в эти годы.
5. Население Китая в 1980-2000гг. выросло на 25%. В России же оно за тот же период прибавило 6%. Приростом населения объясняется часть роста ВВП Китая на приведенном выше рисунке. Именно поэтому я беру в основном подушевой ВВП - он лучше показывает состояние дел, чем ВВП абсолютный.

[Дмитрий Львов]

http://rus-crisis.ru/index.php?optio...5-15&Itemid=67
Один из ведущих экономистов страны, академик Дмитрий Львов, недавно опубликовал острую публицистическую работу под названием «Миссия России. Гражданский манифест», где высказал мысль о том, что российское общество находится чуть ли не на пороге социального взрыва.

--Дмитрий Семенович, как-то необычно, что вы, экономист, выступили, чуть ли не в жанре политической публицистики. Что подтолкнуло заняться столь необычным для вас сюжетом?

--Анализ экономической ситуации. Мы распределили все население страны на пять социально-экономических групп по получаемым доходам и выяснили, что за прошедшие 15 лет социальная стратификация претерпела сильные изменения. По нашим расчетам, первая 20-процентная группа – это просто позор России. Попросту говоря, это бомжи, это люди, которые с очень большой натяжкой действительно могли бы называться людьми. Это практически полная деградация человека. Так вот, доля этой группы за три пятилетки в общих суммарных денежных доходах сократилась в два раза, что уже неплохой для правительства результат.

Следующая за ней 20-процентная группа тоже очень нехорошая с точки зрения социальных последствий для общества. И ее доля сократилась в полтора раза за 15 лет. Третья группа – это те, кто, грубо говоря, более или менее успешно сводит концы с концами. Их доля, по нашим расчетам, сократилась где-то на треть.

Четвертая могла бы претендовать на звание «среднего класса». Ее доля в суммарных денежных доходах осталась примерно на том же уровне, хотя количественно эта группа возросла.

И только одна, пятая, группа – наиболее обеспеченных людей, наиболее богатых жителей России – не сократила, а увеличила свои доходы за три пятилетки в полтора раза. Вот она-то, единственная, и является лидером в изменении доли душевых доходов населения.

Ситуация не революционная, но может таковой стать

При всех оговорках такая социальная стратификация не может нас не настораживать. Если мы проследим историю революций в мире, а в особенности у нас в России, то увидим, что революции происходили не там, где росла абсолютная величина бедности, а там, где соотношение между богатыми и бедными достигало предельных отметок.

Нет параметра, который бы более точно указывал на эту опасность. Мы сегодня особенно близки к этому неблагополучному показателю, потому что перед нами простирается социально-экономическое поле, где нет единой в социально-экономическом отношении страны, нет единой России, а есть много Россий, которые не похожи одна на другую. Разный менталитет, разный образ жизни. И что самое главное, с моей точки зрения, налицо разная оценка всего происходящего: внутренний мир человека, уклад его жизни у этих нескольких Россий существенным образом разнится.

Да и богатая группа тоже неоднородна. Если взять 1,5–2%, или те 100 семей, о которых постоянно говорят и пишут средства массовой информации, это один образ, это замкнутый контур: мой офис, мой загородный дом, дети учатся в Лондоне, там же и капиталы. У этой группы свое представление о нормах морали, справедливости. Им просто незнакомо понятие соучастия по отношению к жизни соотечественников.

Вот это разделение в обществе по социальным критериям диктует совершенно разное отношение членов нашего общества к Родине, к России как целому. Нельзя сказать, что мы эту Россию приобрели за прошедшие 15 лет. Нет, это, скорее, традиционно для российского общества. Так было и при царе, и тогда, когда было «все вокруг колхозное, все вокруг мое». Может быть, я немножко утрирую, но большинство российских граждан всегда отличались тем, что их личные цели не совпадали с целями развития страны в целом (эта парадигма изменялась только в годину иноземных нашествий). И уж тем более цели властной управляющей структуры никогда не совпадали с личными целями конкретных людей. Народ про власть всегда говорил – «они», а про себя – «мы». Как будет развиваться Россия, какое место она займет в мире, каким будет ее авторитет и так далее, – по этим вопросам народ и власть всегда имели разное суждение и представление.

--Не слишком категорично?

--Я понимаю – это, может быть, очень резкое заявление, но мне представляется, что это очень важное обстоятельство, поскольку и власть и общественное мнение в России никогда не обращали должного внимания на социальную раздробленность, разобщенность. А в результате мы сегодня имеем несколько Россий, которые называем единой Россией.

--Этот вывод можно подтвердить цифрами?

--Конечно. Я говорю о дифференциации не только социальных групп, но и регионов. Сегодня фактом является разрыв живой экономической пространственной ткани страны. Посмотрите на отдельные регионы, лучшие и худшие с точки зрения экономического развития. Ну, например, валовый региональный продукт на душу населения, регионы-доноры и те, которые пользуются трансфертами. Состояние первых по отношению ко вторым отличается в 64 раза.

--Не может быть!

--Я пользуюсь данными официальной статистики… Можно взять другой показатель – инвестиции. Инвестиции на душу населения, как известно, определяют возможности и потенциал развития того или иного региона. В 2006 году этот разрыв составил 156 раз. Если же посмотреть аналогичные показатели у стран Евросоюза, то там он существенно ниже (8–10 раз). В известном смысле сегодня страны Евросоюза имеют гораздо больше оснований считаться единой страной, чем 89 регионов в пределах единой России…

--Там свои противоречия, и если по показателям экономического развития они и могут считаться единым регионом, то все другие критерии, национально-культурные в первую голову, позволяют понять, почему и Первая, и Вторая мировые войны начинались именно на территории нынешнего Евросоюза, и почему Великобритания так и не перешла на евро…

--Да, мы говорим об экономических и социальных критериях, однако именно они в нашей недавней истории чуть не привели к появлению Уральской республики с введением собственной денежной единицы. Есть и другие примеры: Татарстан, Чечня, вообще российский Кавказ…

--Вот-вот, единое государство собирается и существует все-таки не на экономическом потенциале…

--Разрыв между экономическим уровнем развития регионов всегда будет, но вот такой недопустимо высокий разрыв не только по доходам, но и по территориям – это очень опасное для любого государства явление. Мы можем говорить что угодно, но наличие такой социальной дифференциации и по доходам и по территориям – предвестник очень плохих событий. Общество настолько неоднородно, что оно становится социально опасным. И главное внимание на данном этапе мы должны уделить решению именно этой проблемы.

А теперь о последствиях и первопричинах этих последствий. И я хочу здесь высказать мою третью гипотезу. Сейчас власть вроде бы взялась, наконец, за решение одной из самых сложных проблем – демографической. Здесь хороши все средства, какие бы ни предпринимались: и родовые деньги, и увеличение пособий по уходу за ребенком, да любые. Но главная причина вымирания российского населения, как мне представляется, заключается в том неравенстве, социальной раздробленности, о которой мы сказали выше.

Почему я так считаю? Оказывается, если мы посмотрим статистику по заболеваниям с летальными исходами, таким как онкология, Россия практически не отличается по этому показателю от западных стран. В той же консервативной Англии – 205 человек на 100 тысяч населения, а в России – 195. Это в последние 15 лет.

Но все принципиально меняется, если мы берем статистику по сердечно-сосудистым заболеваниям – инфарктам, инсультам и др. И здесь разрыв измеряется не процентами – у нас летальных исходов от этих заболеваний в 6 раз больше, чем в консервативной Англии. Примерно в 4,5–6 раз у нас больше убийств и самоубийств, чем в странах Западной Европы.

Может быть, точка зрения, которую я выскажу, кому-то покажется спорной, но я хочу, чтобы ее услышали. Генетические причины, качество медицинского обслуживания, своевременная диагностика и т.д. имеют место быть. Но главная причина смертей от сердечно-сосудистых заболеваний – не менее 70% – в России из-за неудовлетворительной внешней среды. Народ не воспринимал и не воспринимает реформы, которые ему чужды.

Как могло случиться, что произошло совершенно недопустимое (по историческим российским меркам) – ученый, врач, госслужащий, военный, которые традиционно находились на одной из первых ступеней в иерархии общественных ценностей, оказались невостребованными? Ведь это очень трудно перенести. А как перенести так называемый «черный вторник» 1994 года, на который пришелся пик смертности? А как перенести 1993 год, когда 38% занятых были выкинуты из производства? Если внимательно посмотреть статистику, можно увидеть, что она это очень четко улавливает. Я прихожу к выводу, что эта эпидемия смертности есть результат пренебрежения властей в 1990-е годы к судьбе народа и страны.

Что же за этим стоит-то? Думаю, здесь мы подходим к самому главному. За этим стоит неразрешенность реформаторами проблемы собственности. Ошибка в этом плане носила стратегический характер. Она дала колоссальной силы негативный выброс в психологическое состояние масс населения, привела, с одной стороны, к апатии людей, с другой – к всплеску агрессии и молодежному бандитизму. В основе того и другого лежит утеря доверия к властям.

Форма собственности и растущая агрессивность молодежи

Вот эта неразрешенность проблемы собственности, с моей точки зрения, является главной причиной расслоения, произрастания на нашей почве класса олигархов. Пусть это небольшая социальная прослойка, но она очень влиятельна. И если мы говорим о том, что часть смертей населения у нас связана с внешней средой и реформой, то главный порок реформы заключается в том, что власть до сих пор не поняла главного. А главное, с моей точки зрения, состоит в следующем: берясь за модернизацию российской экономики, мы забывали, а точнее сказать – не понимали, что при этом приходится перестроить не только реальность, собственно экономику, а и отношение людей к этой реальности.

Власть, да и политический класс в целом совершенно не учитывали внутренний мир человека, который призван был участвовать в этих реформах. В соответствии с рекомендациями наших оголтелых либералов человек никогда у нас в копейку не ставился. А в результате в обществе сформировался социально-психологический феномен, в котором присутствует, с одной стороны, апатия, когда народ уже не верит своей власти, а с другой – социальная агрессия. Агрессии подвержено, прежде всего, молодое поколение.

Откуда вся эта, с одной стороны, апатия, а с другой – агрессия, когда молодежь сбивается в банды, идет в терроризм? Это происходит оттого, что люди объяснить себе эту действительность не могут, а оправдать тем более. Они ежедневно наблюдают несправедливость. У них постоянно возникают вопросы: почему какой-то там руководитель мебельной фабрики или магазина или продавец игрушек в короткий срок становится мультимиллионером или миллиардером? Даже молодежь знает, что все, чем сегодня владеют эти олигархи, построено всеми людьми, и тинейджеры спрашивают: почему такое происходит? Эти вопросы без ответа загоняются на уровень подсознания и выплескиваются наружу в виде сколачивания молодежных банд, которые ищут, на ком выместить накопившуюся злобу. На тех, кто живет в замкнутом контуре, не выместишь, поэтому накидываются на тех, кто беззащитен, на студентов-иностранцев, просто людей с иным цветом кожи.

При этом власть и депутаты ничего не делают для того, чтобы в принадлежащих государству средствах массовой информации постоянно разъяснять, что надо разделить отношение к предпринимателям в целом. То, что построено за свой капитал, за собственный страх и риск, достойно всяческого уважения. Предпринимательский доход, частная собственность – это нормальные явления в нормальном обществе.

Я заведомо хочу подчеркнуть, что частная собственность в определенных рамках играет существенную роль в развитии экономики. Но одновременно с этим хотел бы подчеркнуть и другое: история человечества не доказала абсолютное преимущество одной формы собственности перед другой. Таких доказательств я принципиально не знаю.

Давайте опять же обратимся к фактам. Приватизация нефтепромыслов в 1992 году. В 1990-м, когда нефтепромыслы принадлежали государству, по такому показателю, как выработка на одну скважину, мы обгоняли США в 2,2 раза. Теперь вся нефтедобыча находится в частных руках, и по тому же показателю мы отстаем от тех же Соединенных Штатов в 1,8 раза. Кроме того, у нас в 1,5 раза больше занятых в этой сфере. И в целом частный хозяин производит меньше нефти, чем в то время, когда нефтедобыча находилась в руках государства.

Либеральные реформаторы уверяли нас, что если нефтепромыслы отдать в частные руки, то эффективность производства резко возрастет. Но вот нынешний хозяин нефтепромыслов испытал чувство хозяина, значит, должен работать намного эффективнее, а между тем он работает хуже. Посмотрите на «Газпром»: выработка на одного человека за 15 лет упала в 1,8 раза. Обновление фондов. В 1990-е годы этот коэффициент, если мне память не изменяет, составлял 8,6%, а в 2005-м – 2,2. Сходная картина в электроэнергетике. Непостижимые вещи происходят.

В общем, я хочу сказать, что неправильно уповать на одну только частную собственность и напрочь отказываться от государственной, от роли государства в экономике. И не потому, что рано, – дескать, в переходном периоде пока еще пребываем. Нет, это принципиальный вопрос. Нужно исходить из разумного сочетания государственной и частной собственности.

Адекватная постановка вопроса в этом плане способна оказать сильное позитивное воздействие на психологическое состояние общества.

Кстати:

Заведующий отделом клинической психологии Научного центра психического здоровья РАМН Сергей Ениколопов:

«На мой взгляд, революционная ситуация в России существует, потому что общество аномично. То есть цели, которые выдвигает общество, находятся в разрыве со средствами их достижения. А в таком случае вполне можно ожидать протестных реакций. В таких случаях возрастает преступность, количество самоубийц и алкоголизация населения. Ситуация, так сказать, «накапливается», этот хвост тянется за нами еще с советских времен. Для общества сейчас сдерживающим фактором является средний класс, это опорная основа государства. Среднему классу важно, чтобы функционировал закон и сдерживал как бедных, так и богатых. Массовые выступления маловероятны, поскольку еще не закончился период «насыщения» подобными акциями. Правда, их зачатки уже есть, но нет пока лидеров, которые могли бы этот протест возглавить».

Владимир Кузнечевский, «Политический журнал»

25 мая 2007 г.

[Геннадий Андреевич]

http://www.echo.msk.ru/blog/russia_90/739752-echo/

Практически никаких реформ Гайдара не было.
Это был кавалерийский наскок на все, что досталось Гайдару и его команде от советской власти. Огромная сильная, мощная страна, которая была разорвана в угоду амбиции Ельцина для того, чтобы ворваться в Кремль и собрать эту команду, которая в своей жизни ни одного гвоздя не забила в стенку и не построила ни одного серьезного объекта. Все их тетрадки, которые они носили под мышкой, были написаны за океаном и смысл их сводился к одному – все на распродажу для того, чтобы можно было как можно энергичнее поживиться. Вот, собственно говоря, это и реализовывалось.

Ключевую роль в команде Гайдара играл Чубайс, которому прислали 7 специалистов.
Они в свое время очень удачно торговали Латинской Америкой. Они взяли списки предприятий, организаций, коллективов, которые страна строила, создавала, отвоевывала, защищала почти тысячу лет, и своей собственной рукой поставили цену. Это называлось приватизацией. Поставили предприятиям цену и в итоге продали всю огромную собственность тысячелетней державы – не за 70 лет советской власти, а тысячелетней державы – по цене меньше 3% стоимости. В Америке за это бы посадили немедленно на электрический стул, в Германии дали бы 30 лет тюрьмы. У нас это назвали «реформы по Гайдару», в результате которых уничтожено было 70 тысяч производств.

Более того, уничтожены целые отрасли – исчезло станкостроение, разрушили полностью машиностроение, не стали производить ни машины, ни самолеты, ни трактора.
Из 48 тысяч коллективных хозяйств, которые были на селе, уцелела 1/3 и те влачат жалкое существование. Более того, деньги, которые откладывала старушка себе, тысчонку на похороны и трудные дни, все, по сути дела, экспроприировали, под разговоры о священной частной собственности обобрали все население до нитки, отпустили цены так называемые свободные. Инфляция бушевала, все это разносило в щепки нормальные экономические производственные связи, страну превратили в дырявое решето. Протащили границы там, где их никогда в истории не было – от Пскова через Смоленск в Белгород до Ростова. 25 миллионов только русских оставили за так называемыми суверенными границами. Породили войну по всему югу – 7 войн только на Кавказе. В одной Чечне эта операция угрохала 120 тысяч человек.

Расплодили миллионы беженцев, безработных, нищих, устроили большую лавку, барахолку в огромной стране.
Какой свободный рынок в стране, где 2/3 территории находится на вечной мерзлоте? Какой свободный рынок, если на Урале, даже на самом классном заводе все равно стены на 2 кирпича толще и трубы на метр залезают глубже, чем в Германии? Вы при таком рынке никогда не будете конкурентоспособны. Вся эта болтовня о свободном рынке была нужна и хозяевам заокеанским для того, чтобы поживиться. А, ведь, до распада Союза та же Америка испытывала большие трудности и Европа – они были на пороге серьезного кризиса. И этот кризис они в результате так называемых реформ Гайдара оттянули на 15 лет, но он все равно 2 года тому назад разразился с огромной силой.

Та модель, которая была предложена нашей стране, ничего общего с ее традицией, историей, новациями не имеет.
Европа уже объединилась в свой союз, немцы с французами, которые между собой воевали, и под Страсбургом все на метр костями усыпано, додумались до единой валюты, единого законодательства. Эту границу я пересекал и переезжаю на сессию в Страсбург 50 раз и ни разу у меня на границе не спросили паспорт. А у меня половина родственников живет на Украине – оказалось, чтобы приехать на Украину, надо 2 часа проторчать под Белгородом (обыщут все чемоданы) и 2 часа под Харьковом. Это Средневековье, в которое отправили страну, имеющую огромный потенциал.

Из державы, которая входила в пятерку самых безопасных, самых умных, самых читающих, самых образованных, самых успешных стран, превратили в кладовую для добычи чужих интересов.
Все эти реформы направлены на то, чтобы превратить экономику России в 2 трубы – нефтегазовую, лесоповал и карьер. Вот, собственно говоря, мы сегодня видим: дикую коррупцию, унижение страны, 80% граждан страны живут у черты бедности или ниже, господствует 1,5-2% новой олигархии, которые тоже оказались не эффективными собственниками. В результате кризиса из 20 самых развитых стран Россия провалилась глубже других и оказалась последней, и в БРИКе оказалась последней, и среди нефтедобывающих стран оказалась последней.

Это приговор модели Гайдара, которую продолжает Путин вместе с Кудриным, и которая ничего общего ни с наукой, ни с новыми реформами не имеет.
Если хотят посмотреть, что надо делать, пусть хотя бы глянут на советский опыт 20-30-х годов, когда Запад корчился в муках, минус 25% спад был в США, а наша страна росла темпами 10-15% в год. Пусть посмотрят на реформы Дэн Сяопина – за 30 лет Китай показывает самые высокие темпы экономического развития в мире. Я был в Шанхае дважды на всемирной выставке, где был мировой чемпионат по новым технологиям. Страна, которая ездила на осликах и велосипедах, когда мы летали на ракетах, лучше всех играли в хоккей и танцевали в Большом театре, Китай сегодня вырвался в космос, а мы обслуживаем чужие интересы, не имея возможности развить толком свою автомобильную, авиационную промышленность.

Поэтому точка в реформах Гайдара поставлена этим кризисом.
О них можно было бы забыть, если бы не было столько слез, горя и бед. Но в любом случае нормальная власть сделает из этого выводы. К несчастью я не вижу, что господин Путин и Кудрин сделали из реформ Гайдара выводы. Опять вся эта либеральная свора крутится вокруг трона и в Кремле, и в правительстве, Кроме несчастий и подчинения заморским интересам российской экономики и населения ничего эти реформы не несут. Без сильного, умного государства, без образованного здорового населения, без подлинной модернизации на основе справедливости и высоких технологий двигаться вперед невозможно. Но для этого надо проводить не реформы Гайдара, а проводить умную, очень перспективную политику, где определить стратегические цели и подчинить этому все отрасли производства. А главная цель – это благополучие каждого человека, каждой семьи, мир на планете и разумное взаимодействие с природой, которая мстит уже за реформы капитализма и Гайдара беспощадно, в том числе и природными катаклизмами. Природа не согласна с этим варварством, который называется «либеральный фашизм». А он сегодня реализуется в значительной степени на планете.

Я считаю, что мир подошел к новым задачам.
Я это видел и слышал в Ярославле, древнем городе русском, которому тысяча лет исполнилась в прошлом году, где все самые крупные люди планеты заявили: «Мы стоим на пороге новых серьезных преобразований, но для этого надо отказываться от старой модели спекулятивного капитализма, которая взорвалась на Уолл-Стрите в Нью-Йорке, финансовой столице мира, и больше эту модель никто не воскресит». Но поиск будет трудным и сложным. Надо вовремя осознать свои цели и задачи, и двигаться к ним. А из так называемых реформ Гайдара всем придется сделать далеко идущие выводы.

[Больная совесть либерализма]

http://magazines.russ.ru/continent/2007/134/il7-pr.html
Опубликовано в журнале:
«Континент» 2007, №134
РОССИЯ И МИР
Беседа в редакции

Андрей ИЛЛАРИОНОВ — родился в 1961 г. в Сестрорецке, пригороде Ленинграда. Окончил экономический факультет и аспирантуру ЛГУ, кандидат экономических наук. В 1983–1990 гг. — ассистент кафедры международных экономических отношений ЛГУ. В 1990–1992 гг. — старший научный сотрудник и заведующий сектором Проблемной научно-исследовательской лаборатории региональных экономических исследований Санкт-Петербургского университета экономики и финансов. В 1992–1993 гг. — первый заместитель директора Рабочего центра экономических реформ при правительстве РФ (РЦЭР). В 1993–1994 гг. — глава Группы анализа и планирования при премьер-министре России В. С. Черномырдине (советник премьер-министра). В 2000–2005 гг. — советник президента России по экономическим вопросам, личный представитель президента России (шерпа) в Группе восьми. С 1994 г. — директор, с 2000 г. — президент Института экономического анализа в Москве. С октября 2006 г. — старший научный сотрудник Института Катона в Вашингтоне. Живет в Москве и Вашингтоне.

Слово и дело

Беседа с президентом Института экономического анализа

Андреем Илларионовым

От редакции

Намерение взять интервью у Андрея Николаевича Илларионова впервые возникло у редакции “Континента” еще в те времена, когда членом редколлегии журнала была безвременно ушедшая от нас в 2003 году Лариса Ивановна Пияшева — известный экономист, автор знаменитой в свое время статьи “Где пышнее пироги”, которая была напечатана в 1987 году в журнале “Новый мир” и стала одной из первых, если не первой работой, положившей начало широкой дискуссии о необходимости в стране либеральной реформы. Уже тогда Л. И. Пияшева неизменно отзывалась об А. Н. Илларионове с высочайшим уважением и теплотой — и не только потому, что он принадлежал к той же, что и она, школе экономического либерализма (это не мешало им, однако, порою и спорить друг с другом). Главное, она уже и тогда, в 90-е годы, считала его прежде всего по-настоящему выдающимся экономистом, одним из самых глубоких и крупных экономических умов современной России. Конечно, мы в редакции не были специалистами в экономике, но даже по тем выступлениям и публикациям тогдашнего А. Н. Илларионова, которые были известны и достаточно внятны и нам, не специалистам, мы вполне понимали, как она права. И естественно, что уже тогда — и особенно после дефолта 1998 года, который, кстати, был предсказан именно и только А. Н. Илларионовым, — у редакции возникло твердое намерение непременно связаться с ним и попросить рассказать читателям “Континента” о своих взглядах на настоящее и будущее российской экономики.

Но грянувшая катастрофа 1998 года слишком тяжело отразилась на журнале, заставив редакцию на неопределенный срок отодвинуть многие свои планы и заняться прежде всего спасением журнала. Эти самоотверженные усилия и немногих оставшихся членов редакции, и большинства авторов, работавших для “Континента” весь этот период на одном благородном энтузиазме, без всякого вознаграждения, заняли почти три года. Именно столько понадобилось журналу, чтобы снова встать на ноги. Но к этому времени А. Н. Илларионов стал уже, как известно, экономическим советником нового президента России. И этот факт опять отодвинул наши планы на интервью с ним в область неопределенного будущего — мы (не без оснований, я думаю) полагали, что новое положение А. Н. Илларионова будет слишком его сковывать и мы вряд ли получим интервью той откровенности и той полноты, на которое рассчитывали. А после того как в 2005 году из-за несогласия с проводившейся политикой А. Н. Илларионов подал в отставку с поста советника президента России, его нарасхват и не по разу стали приглашать для интервью и выступлений во все хоть и немногие оставшиеся независимыми, но куда более тиражные СМИ. И мы решили, что опять нужно дать пройти некоторому времени, чтобы поток этой информации — совершенно необходимой и очень актуальной, но все же связанной прежде всего с мотивацией данного конкретного поступка (поступка, надо заметить, мужественного и этим поразившего многих), — более или менее исчерпал себя. И освободил место и возможность для той более содержательно широкой и проблемно объемной беседы, на которую мы и рассчитывали.

И вот в конце прошлого года это время настало. И, связавшись с А. Н. Илларионовым, мы не только получили его согласие на интервью для “Континента”, но согласие на интервью именно в том формате, в каком нам и хотелось его получить. Мы можем только еще раз поблагодарить А. Н. Илларионова за то, что он отдал нам для этого интервью столько времени, — беседа с ним, в которой кроме меня со стороны “Континента” приняла участие ответственный секретарь журнала Ирина Владимировна Дугина, заняла не один полный вечер.

Но зато в результате мы можем предложить теперь нашему читателю чрезвычайно содержательный и необычайно интересный, на наш взгляд, текст, к тому же объемом около десяти авторских листов, что для жанра интервью — случай совершенно небывалый.

Мы разбили этот текст на две части и представляем в этом номере только первую из них. Разделяя единый текст на две части, мы нарушаем обычное правило “Континента”, но пойти на этот шаг нас побудил в данном случае не только и не столько сам объем этой публикации (а никакое сокращение тут мы не считаем возможными). Разделение материала обусловлено прежде всего тем, что при всем естественном своем единстве, две его половины жанрово и тематически достаточно самостоятельны.

Дело в том, что нам с самого начала очень хотелось, чтобы наш собеседник рассказал нам не только о том, что связано с его недавним уходом из советников президента, но обстоятельно и подробно поделился своим концептуальным видением и пониманием прежде всего того, что происходило в России и с Россией вообще на протяжении последних двадцати лет — начиная с так называемой перестройки. И нам очень хотелось, чтобы рассказ Андрея Илларионова включил в себя и его личный человеческий опыт прохождения через это время. Именно так, как увидит читатель, мы и постарались построить всю беседу — начиная с первого вопроса и поддерживая заданный нами параметр последующими.

Андрей Николаевич поначалу не слишком охотно отзывался на наши постоянные и настойчивые попытки не выпускать его из личной, биографической колеи. Но очень скоро, как нам кажется, почувствовал и понял, что в таком алгоритме беседы есть свой большой и содержательно очень важный резон. И, не поддаваясь уже соблазнам ненужной и вредной в данном случае излишней скромности, стал подробно, обстоятельно и, что нас порадовало, очень откровенно и даже увлеченно припоминать, как именно, с какими неожиданными сюрпризами и вторжениями проходила история этих лет через его собственную, личную судьбу, — рассказ тем более любопытный и увлекательный, что многое из того, что происходило, происходило в интерьерах зданий на Старой площади (где до 1991 года располагался ЦК КПСС, а в 1991–1993 годах — Российское правительство), затем российского Белого дома и, наконец, Кремля.

Так сложилась первая часть публикуемого текста, биографическая канва которой и подвигла нас озаглавить ее “Антисоветчик” — тем ласково-шутливым прозвищем, которым, как рассказал нам Андрей Николаевич, друзья именовали его в школе.

Для второй же части, основное содержание которой составили ответы нашего собеседника на вопросы более общего, концептуального характера, связанные с нынешней ситуацией в России, с ее историей и с перспективами ее развития, А. Н. Илларионов предложил название “Столетняя война”, смысл которого читатель поймет, когда познакомится со всем текстом интервью.

Вторая часть беседы с А. Н. Илларионовым будет опубликована в 135-м номере “Континента”.

Игорь Виноградов

Часть первая. “Антисоветчик”

Встреча

— Андрей Николаевич, у нас очень много вопросов, на которые мы хотели бы услышать Ваши ответы, — и о том, что сейчас происходит с Россией, и о ее возможном будущем. Но нам хотелось бы подойти к этой теме, попросив Вас предварительно сделать экскурс в то недавнее прошлое России, из которого и выросло это ее настоящее. Как Вы видите стержневой рисунок и смысл того, что происходило с Россией в течение последних двадцати лет — начиная с перестройки? Вы ведь непосредственно участвовали во многих исторических событиях, определивших наполнение этого периода. И, может быть, именно так удобнее всего для Вас и подойти к рассказу о нем — через себя, через свою собственную судьбу? Это было бы ведь вдвойне интересно — и как анализ ученого-экономиста, и как свидетельство живого человека, непосредственно пропустившего через свою жизнь и свое сердце все то, что теперь подвергается холодному анализу специалиста. Это наше общее начальное пожелание, наш общий вопрос. Конкретно же первый вопрос хотелось бы задать вот какой: а как вообще случилось, что Вас повлекло в экономику и вынесло потом в бурный поток ее непосредственно-политической реализации? Что — с самого начала сознательной жизни эта область манила Вас? Почему?..

— Прежде всего я должен признаться, что к встрече с Вами, с журналом “Континент”, я шел, наверное, три десятилетия. По крайней мере еще в середине 1970-х годов время от времени я слушал по радио (читать тогда, естественно, было невозможно) то, что публиковалось на страницах “Континента”, узнал тогда имена В. Максимова, В. Аксенова, В. Некрасова, И. Бродского. По какому радио слушал? Конечно же, не по “Маяку” — по Би-би-си, по “Голосу Америки”, по “Свободе”. Как говорили когда-то, “есть обычай на Руси — ночью слушать Би-би-си”. Да, многое сегодня возвращается на круги своя...

Теперь — к Вашим вопросам.

Сколько я ни пытался избежать встречи с мемуарным жанром, но, видимо, пора такая уже подходит.

Начало

Началось все, конечно, с родителей.

Родителям мы обязаны жизнью. Родителям мы во многом обязаны знакомством с миром, взглядами на жизнь, жизненными правилами. Своим родителям я обязан очень многим. Без них меня не только бы не было. Без них я не стал бы тем, кем стал. Мне очень повезло с родителями. Родителям я обязан в том числе и ранним знакомством с “Континентом”. Думаю, что отец мой был бы рад, если бы узнал, что наша встреча с Вами все-таки состоялась.

Что касается выбора жизненного пути, то вообще-то я довольно долго готовился стать географом, собирался поступать на географический факультет университета. Но когда мне было 15 лет, случилась одна история, которая довольно сильно повлияла на мою дальнейшую жизнь.

В городке, где я рос, сносили старые деревянные дома. И мальчишки, естественно, направлялись на приключения в эти развалины. В одной старой усадьбе я нашел вузовский учебник. Это был первый советский учебник по политэкономии, “сталинский”, госполитиздатовский, издания 1952 года. Вряд ли кого-нибудь из моих сверстников такая книжка могла заинтересовать. Но меня заинтересовала, и я почти всю ее прочитал еще в десятом классе. Не скажу, что я со всем там согласился, более того, многого я там не понял. Но мне очень захотелось понять. В общем, за несколько недель до сдачи документов в вуз я немало удивил свою семью, сказав, что буду поступать не на географический факультет, а на экономический. Вот так начался мой путь к экономике...

Школа

Первое же занимательное событие, вовлекшее меня в сферу общественно-политической жизни, произошло со мной, когда я учился в десятом классе. По случаю принятия новой Конституции СССР в конце 1977 года был объявлен конкурс школьных работ по обществоведению. Сначала он проходил на уровне школ, потом лучшие работы должны были попасть на районный, городской, республиканский и, в конце концов, на союзный уровень. Организаторами конкурса было предложено двадцать пять или тридцать тем, по которым рекомендовалось писать работы. В списке превалировали темы типа “Советская Конституция — новый шаг в строительстве развитого социализма”, “Советский народ — единая межнациональная общность”, “Л. И. Брежнев — гениальный продолжатель дела В. И. Ленина” и т. п. В общем, понятно, какие это были темы.

Однако в названии списка была допущена незаметная, но, как потом оказалось, весьма серьезная ошибка — он был назван “рекомендованным”. Иными словами, юное поколение, не овладевшее еще взрослым языком вторых смыслов, вполне могло предположить возможность выбора свободной темы. Хуже того — на уточняющий вопрос моя учительница обществоведения, Раиса Моисеевна Пустельник, достаточно безответственно подтвердила такую возможность. А это была уже вторая ошибка!

Как бы то ни было, к необходимому сроку работу свою я сдал. И принялся ожидать (поскольку старался при написании) приглашения на следующий тур, а также, возможно, каких-то призов, грамот, — в общем, публичного признания... Надо сказать, что в конце концов я дождался его. Правда, не совсем того, на которое рассчитывал.

Как выяснилось позднее, моя работа породила сразу несколько проблем. Первая состояла в том, что она не была посвящена ни новой советской Конституции, ни развитому социализму, ни коммунистическим вождям — она была посвящена фашизму. И так и называлась — “Фашизм”. Вторая проблема заключалась в том, что в подзаголовке работы стояло: “Пять источников и пять составных частей фашизма”. А поскольку все школьники в СССР изучали (и чуть ли не наизусть выучивали) статью В. И. Ленина “Три источника и три составные части марксизма”, то возникновение соответствующего ассоциативного ряда у образованных по-советски читателей было обеспечено. Третья проблема обнаружилась в том, что работа не была написана от руки — как у других конкурсантов. Она была напечатана на пишущей машинке. Это сейчас преподаватели предпочитают, чтобы курсовые и дипломные работы их учеников печатались на компьютере. А тогда — тогда было совсем другое время. Более того, в работе я формулировал вопрос, который, по мнению некоторых ее будущих читателей, задавать было нельзя: почему германский фашизм оказался столь популярным у немцев? Наконец, в меру своих сил я пытался ответить на него.

Получив работу и ознакомившись с ее содержанием, моя учительница обществоведения, ничего мне не сказав, действительно отправила мою работу в район — но, правда, не в райотдел народного образования (РОНО), а райотдел Комитета государственной безопасности. Не знаю, что там произошло на самом деле, но по информации, которую я потом получил, в КГБ посмотрели мою работу и, надо отдать им должное, сказали моей бдительной учительнице что-то вроде “не занимайтесь ерундой!”. Однако надо отдать должное и моей Раисе Моисеевне: она на этом не успокоилась и пошла в райком партии. Там то ли членом, то ли руководителем совета старых большевиков состоял бывший директор нашей школы Николай Иванович Соболев — человек очень серьезной закалки, хорошо известный в нашем районе как “сталинист”. Соскучившись, очевидно, по делам бурной юности, Николай Иванович принялся за расследование моего дела с инициативой, энергией и огоньком.

Расследование велось всерьез, с участием ряда сотрудников райкома (я узнал об этом уже постфактум и, думаю, далеко не всё). Был нанесен визит в районную библиотеку и изучен мой формуляр: какие книги я беру и что читаю. Были сделаны запросы в парткомы организаций, где работали мои родители, — для получения сведений о том, как они ведут себя, что говорят и какие мысли имеют. В конце концов, меня вызвали к завучу школы, где меня уже ждал Николай Иванович. Допрос он устроил с пристрастием (завуч предусмотрительно вышла): “Андрей, я понимаю, ты такой способный... Я хочу тебе добра. Почему ты ссылаешься на “Литературную газету”, а не на “Правду”? С кем ты общаешься? Кто тебя надоумил?.. А где ты взял пишущую машинку? Сколько экземпляров напечатал? Кому давал читать работу? Кто еще знает о ее существовании? Не вел ли кто-нибудь с тобой антисоветских разговоров? Тут, знаешь, недавно открыли тайник с антисоветской литературой... Ты знаешь, кто ее спрятал? Ты читал ее?” И так далее в таком же духе. Словом, началось знакомство со сторонами взрослой жизни, про которую на уроках не рассказывали...

— Понятно, что на районный тур конкурса, не говоря уже о городском, республиканском и прочих, Вы уже не попали...

— Разумеется, работа уже больше никуда не пошла. Ее прочитали лишь несколько одноклассников. Но история эта оказалась для меня важной. Бывают вещи, которые, как раньше писали, “проходят красной нитью через всю жизнь”.

Университеты

Слава богу, никаких практических последствий ни для меня, ни для моих родителей история эта не имела, — очевидно, времена уже были не те. Я нормально закончил школу (правда, несмотря на все пятерки в аттестате, золотой медали все же не получил), поступил на экономический факультет Ленинградского университета. Но история со школьной работой застряла у меня в голове — чувство, что со мной поступили несправедливо, не проходило. Не буду скрывать, мне хотелось получить и реабилитацию и сатисфакцию. Думал я и о том, чтобы вернуться в один прекрасный день в свою школу, повидаться со своей преподавательницей обществоведения и скромно познакомить ее с признанием, полученным уже в другом месте. Кроме того, в той школьной работе далеко не на все вопросы, важные для меня уже тогда, я смог ответить. А они продолжали меня занимать. И в университете я стал уже на другом уровне заниматься изучением фашизма, фашистской экономики, идеологии, организации общества, стал регулярно писать курсовые работы по германской экономике. Пятый курс я завершил написанием диплома на тему “Военно-государственный монополистический капитализм фашистской Германии”.

Когда о своих намерениях я впервые сообщил своему профессору и будущему моему научному руководителю Андрею Андреевичу Демину, он, как мне показалось, несколько напрягся. Но, надо отдать ему должное, в течение всех лет моего обучения и студентом и затем аспирантом он прикрывал меня своим авторитетом. Диплом я защитил у него на пятерку. А несколькими годами позже написал у него же кандидатскую диссертацию, тема которой в переводе на общепонятный язык звучала примерно так: “Государственные финансы развитых капиталистических стран в ХХ веке”.

Защита ее оказалась довольно бурной. Выступавшие на заседании члены ученого совета отмечали, что это самая большая кандидатская диссертация на их памяти — вместо традиционных 120–150 было представлено около пятисот страниц в двух томах. Второй том содержал большое количество статистических таблиц — была проведена значительная работа по анализу государственных финансов примерно сорока развитых стран за почти весь ХХ век. Стены аудитории я увешал графиками государственных расходов, вычерченными на миллиметровке. К моему удивлению, реакция на весь этот труд оказалась не совсем такой, на какую я надеялся. Хорошо запомнились слова моего научного оппонента доктора экономических наук, профессора Юрия Васильевича Пашкуса: “Это не марксизм. Это сильная работа, и именно поэтому ее не надо утверждать”. Год на дворе стоял 1987-й. Из двенадцати членов Ученого совета восемь проголосовали “за”, четверо — “против”. Если бы был еще один голос “против”, защита не состоялась бы. Возможно, именно поэтому союзный ВАК в Москве еще почти целый год рассматривал мои документы, прежде чем окончательно утвердить результаты голосования.

— И в наших библиотеках Вы могли тогда найти литературу по Вашей теме?

— Смотря какую литературу. Конечно, какой-то части научной литературы в открытом доступе тогда не было — она лежала в спецхране. Это отдельная история — как аспиранты и научные сотрудники того времени доставали необходимые им книги и статьи, как работали с ними. Но часть литературы — пропагандистской и даже не очень пропагандистской, а чисто исторической — была совершенно доступна. Фашизм считался политическим и идеологическим врагом, его позволялось изучать и разоблачать. Однако любой непредвзятый исследователь, начинавший хоть сколько-нибудь серьезно знакомиться с фашизмом, не мог не провести совершенно очевидных параллелей с коммунизмом. И вот тогда надо было (и это уже было делом доблести и геройства) постараться написать текст таким образом, чтобы, не жертвуя объективностью анализа и не теряя совести хотя бы перед самим собой, при неизбежном возникновении опасных параллелей все же не дать повод политическим обвинениям.

— Я помню, как в конце 60-х годов цензура специально ввела применительно к деятельности тогдашнего “Нового мира” понятие “неконтролируемый подтекст”. Применение этой формулы не требовало никаких мотивировок и давало право на запрет материала без всяких объяснений. Именно так была “зарублена” публикация в журнале “Преступника номер один” Д. Мельникова и Л. Черной. Правда, позднее эта работа вышла отдельным изданием, но тогда, в 69–70-м, в “Новом мире” она так и не появилась.

— Это, кстати, одна из тех книг о Гитлере, с которыми я тогда много работал. Очень полезная книга...

— И этой своей диссертацией Вы поставили, наконец, точку на теме, начатой когда-то Вашей школьной работой?

— Как сказать. Видимо, не случайно я вспомнил о школьной работе про фашизм. Похоже, эта тема действительно “красной нитью” проходит через мою жизнь. Прошло уже тридцать лет, и вот сейчас в публичных выступлениях мне приходится проводить сравнения между тем режимом и этим — нынешним “нашизмом”, рассказывать, что у них общее, а что — различное... Так что судьба, видимо, не случайно придумала этот сюжет и, видимо, не случайно распорядилась так, чтобы Вы попросили меня об этом вспомнить.

— Ну если у Вас в судьбе все так закольцовано, Вы, видимо, все-таки встретились в конце концов со своей учительницей обществоведения. Удалось доказать ей свою правоту?

— Да, это хороший вопрос, потому что история эта закончилась так, как нарочно не придумаешь. Когда я уже и диплом получил, и диссертацию защитил, и пришел вместе с другими выпускниками на очередной юбилей школы, я, естественно, спросил, могу ли я повидать мою любимую Раису Моисеевну Пустельник, сделавшую донос в свое время на меня и моих родителей в КГБ и райком партии. Но мои учителя огорчили меня, сказав, что Раиса Моисеевна уже несколько лет как уехала в Америку, что уехала она в конце 80-х и живет в Нью-Йорке, что до сих пор переписывается с коллегами и не может нахвалиться на Штаты. Пишет, что получила там хорошее социальное пособие, что вылечила зубы, что укрепила здоровье и чувствует себя на двадцать лет моложе, что даже немного путешествует по Штатам и миру. Пишет она совершенно счастливые письма своим коллегам и знакомым, которые остались здесь, о том, как здорово, что она уехала в Америку, что там совершенно другое питание, что она просто летает там. Вернуться? Нет, не собирается, там она совершенно счастлива. Такое вот любопытное завершение сюжета...

— Да, сюжет действительно закольцованный. А как “закольцевалась” Ваша судьба после защиты диссертации?

— После защиты я стал работать ассистентом на кафедре международных экономических отношений ЛГУ. Работа была хорошая, но в интеллектуальном плане было тоскливо — не с кем было обсуждать то, что хотелось обсуждать. Экономический факультет, который я окончил и где работал (наряду с историческим и философским факультетами ЛГУ), был, что называется, “кузницей кадров” Ленинградского обкома партии. Люди там были неплохие, но в политическом и идеологическом плане очень, скажем так, по-советски корректные — обсуждать реальные проблемы страны там было не с кем. Я лихорадочно пытался найти хоть кого-то, с кем можно было бы говорить на интересовавшие меня темы.

Перестройка

И тут мне еще раз сильно повезло — в 1986 году я познакомился с двумя моими сверстниками, недавними выпускниками Финансово-экономического института Борисом Львиным и Андреем Прокофьевым. Общение с ними сильно повлияло на мою жизнь. Тогда времена уже становились другими, наступали перестроечные годы, начиналось общественное движение, становились открытыми разнообразные дискуссии... При Ленинградском дворце молодежи Борис и Андрей создали общественно-политический дискуссионный клуб “Синтез”, ставший одним из самых лучших моих университетов. Мне повезло оказаться на одном из первых заседаний этого клуба, затем я стал его членом и, в конце концов, даже вроде как одним из его соорганизаторов.

В “Синтезе” делались доклады и проводились их обсуждения по экономике, истории, по тому, что сейчас называется “политическая теория”. Уровень и докладов и обсуждений был очень высоким — по крайней мере, ни в Ленинграде, ни в Москве того времени мне не приходилось участвовать в обсуждениях такого уровня. А в “Синтезе” я встретил хороших ребят, молодых, умных, талантливых. Круг общения с интересными людьми постоянно расширялся. Причем настолько, что в 1990 году по приглашению одного из них — Сергея Александровича Васильева — я перешел из университета в Финансово-экономический институт, с кафедры международных экономических отношений в лабораторию региональных исследований.

— Это было повышение? Карьерный рост?

По тогдашним (и, наверняка, не только по тогдашним) временам шаг этот мог выглядеть совершенно необъяснимым. В статусном рейтинге Ленинградский университет был гораздо выше Финансово-экономического института, международные экономические отношения несопоставимы с региональными исследованиями внутри России, основной преподавательский состав несравним с сотрудниками вспомогательной исследовательской лаборатории. В тогдашней иерархии новое место было существенно менее почетным, по деньгам тоже никакого выигрыша не было. Иными словами, с обыденной точки зрения добровольный выбор падения на несколько статусных порядков выглядел, конечно, совершенно нелепым. Но все перевешивали два “небольших фактора”: во-первых, лабораторию возглавлял один из талантливейших российских экономистов Сергей Васильев и, во-вторых, ее сотрудники профессионально занимались анализом реальных экономических процессов, а затем и подготовкой грядущих экономических реформ. Дело в том, что к тому времени лаборатория уже несколько лет служила одним из опорных пунктов московско-ленинградского кружка экономистов.

[Больная совесть либерализма]

Истоки

Я познакомился с членами этого кружка в 1986–1987 годах. Но сама группа в зачаточном виде существовала как минимум с 1979 года. У кружка было два корня — ленинградский и московский.

В Москве группа начала формировалась на основе отдела Института системных исследований, в котором тогда работали четыре молодых сотрудника — Егор Гайдар, Петр Авен, Олег Ананьин и Вячеслав Широнин. Был и пятый человек, но в силу, насколько мне известно, личного конфликта этот пятый был вычеркнут из списков группы и, как мы теперь видим, и из “списков истории”. Позже к этой четверке стали присоединяться и другие москвичи.

Петербургский кружок возник — по крайней мере, согласно сложившемуся апокрифу — в 1979 году на “картошке” (была такая практика — направлять студентов с молодыми преподавателями и аспирантами на сельхозработы). И вот, как повествует легенда, где-то на картофельной борозде под Ленинградом осенью 1979 года встретились трое молодых людей — тогдашних сотрудников Инженерно-экономического института им. Пальмиро Тольятти — Григорий Глазков, Юрий Ярмагаев и Анатолий Чубайс. Встретились — и заспорили они о том, как совершенствовать хозяйственный механизм социалистической экономики. И вопрос был не праздным, и повод был неслучайным.

Только что был опубликован важнейший для экономистов того времени документ — Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о совершенствовании хозяйственного механизма. Естественно, страна в лице шахтеров и ткачих единодушно его поддержала. Экономисты официальные тоже в долгу не остались. А вот экономисты неофициальные попытались разобраться, что бы это значило. Постепенно круг обсуждавших эту и смежные проблемы расширялся, и, вернувшись с картошки, участники этого кружка влились в Клуб молодых ученых Ленинградского инженерно-экономического института, чуть позже его и возглавив. Пусть небольшой, но все же административный ресурс дал возможность проводить семинары, устраивать конференции, выпускать сборники. Главное направление исследований в течение длительного времени оставалось прежним — как улучшить хозяйственный механизм социализма.

Ленинградская часть кружка постепенно расширялась — в том числе за счет Сергея Васильева, Бориса Львина, Андрея Прокофьева, Михаила Дмитриева из Ленинградского финансово-экономического института, Сергея Игнатьева из Торгового института, Петра Филиппова и других экономистов. Это был круг людей, говоривших не на жаргоне марксистско-ленинских политэкономов, а на профессиональном экономическом языке.

Установление контакта между московской и ленинградской частями будущего кружка произошло благодаря Григорию Юрьевичу Глазкову. В 1982 году он поехал в аспирантуру в Москву, в Институт экономики АН СССР. Кроме того, у него было такое “партийное задание” — найти в Москве людей, думающих на те же темы, в том же ключе, эволюция взглядов и представлений которых была близка к тому, что происходило и в ленинградской группе. Обойдя в Москве и исследовательские, и академические институты, он убедился, что практически единственной группой, находившейся в том же процессе поиска, является группа Гайдара. Контакт был установлен. Через год в командировку в Москву поехал Чубайс, который встретился с Гайдаром. У обоих сразу же возник контакт, переросший и в сотрудничество, и в дружбу, продолжающиеся до настоящего времени.

С этого времени начались регулярные — вначале раз в год, потом дважды и даже чаще — совместные семинары московской и ленинградской групп. На них читались и обсуждались доклады по экономической ситуации и экономической политике, способствовавшие постепенному интеллектуальному, профессиональному и человеческому сближению между двумя частями этого кружка. К тому времени, как в нем появился я, это был уже достаточно сплоченный коллектив, имевший, по крайней мере, некую общность в понимании проблем и подходов к тому, как с этими проблемами иметь дело.

Семинары кружка поочередно проводились то на ленинградской территории, то на московской. Круг участников постепенно расширялся. В середине 1980-х годов были установлены контакты с экономическими социологами из Новосибирска — Симоном Кордонским и Сергеем Павленко. Однако, к немалому разочарованию участников кружка, расширение круга единомышленников, несмотря на интенсивные попытки, происходило медленно и найти кого бы то ни было в других городах фактически не удалось.

Летом 1986 года состоялась легендарная конференция в “Змеинке” — пансионате ЛФЭИ “Змеиная горка” на Карельском перешейке. В ее рамках получил своеобразное оформление и определенный статус семинар московско-ленинградского кружка по вопросам реформирования социалистической экономики. К тому времени я уже был знаком с некоторыми участниками этого семинара, хотя на самой “Змеинке” не был. Клуб “Синтез”, про который я уже говорил, был по сути молодежной секцией московско-ленинградского кружка экономистов. Весной 1987 года я стал членом и “взрослого” кружка.

С перехода в лабораторию региональных исследований ЛФЭИ у меня начался новый этап жизни. Анализ экономической ситуации стал дополняться выработкой предложений для экономической политики, разработкой экономических реформ. В 1990 году вместе с коллегами я принимал участие в подготовке концепции Ленинградской зоны свободного предпринимательства — по заказу Анатолия Чубайса, ставшего тогда заместителем председателя исполкома.

После провала путча в августе 1991 года в ноябре 91-го было сформировано новое правительство. В нем пост вице-премьера, ответственного за экономические реформы, получил Егор Гайдар, один из руководителей нашего кружка. Тогда была объявлена своего рода “всеобщая мобилизация” в исполнительную власть всех, кто хоть что-то понимал в современной экономике, кто был в состоянии внести содержательный вклад в разработку экономической политики. К этой работе были привлечены и многие из экономистов, входивших в наш кружок, некоторые из них заняли заметные позиции в исполнительной власти.

К этому времени я, правда, находился не в Москве и даже не в Петербурге — я был в Англии. В 1991 году в Ленинграде впервые прошел конкурс Британского совета (того самого, отделения которого в Петербурге и Екатеринбурге сейчас закрыли) на право получения образования в Британии. В течение многих лет, как и миллионы моих сограждан, я был вынужден заниматься насквозь идеологизированной марксистской политической экономией, имевшей слабое отношение к реальной экономике. Как и многие молодые люди в нашей стране, я болезненно переживал отсутствие классического образования, мечтал учиться в нормальном западном университете. Поэтому в конкурсе Британского совета я участвовал с энтузиазмом и надеждой. И, победив в нем, в числе первых десяти счастливчиков в сентябре 1991 года поехал учиться в Британию, в Бирмингемский университет.

1992-й

Но учиться в Англии, к сожалению, я смог недолго. В самом начале 1992 года меня все-таки “призвали” в исполнительную власть. Темным, пронзительно холодным вечером 8 января я прилетел в Москву. Намерения были четкие — через месяц-два вернуться учиться, тем более что Британский совет в порядке исключения продлил мне возможность обучения еще на год. Однако в апреле 1992 года меня пригласили на пост заместителя директора Рабочего центра экономических реформ при Правительстве РФ. Это была новая структура, мозговой центр, призванный подсказывать правительству, что надо делать, а чего — не надо. Когда наступил сентябрь 92-го и надо было вновь уезжать в Англию, я, понимая, что в России происходят исторические события, решил остаться еще на год. Так что моя мечта получить нормальное образование в западном университете, видимо, так и останется мечтой.

— Ее заменила “проза жизни” — Вам пришлось войти во власть... Ну и какова она показалась Вам на вкус, эта проза?

— Очень разной. Это ведь тоже очень непростая история. Точнее, истории.

Гайдар

Про начало экономических реформ сказано и написано немало. Я не буду повторять, что в целом хорошо известно. Скажу только, что заслуги Гайдара в запуске рыночного механизма, ликвидации угрозы реального голода в стране, восстановлении минимальной работоспособности практически парализованного госаппарата в 1992 году трудно переоценить. В то же время никто не сделал для дискредитации либерализма в идеологии и на практике больше, чем Гайдар.

— Разъясните, пожалуйста, Вашу точку зрения.

— Вклад Егора Гайдара в современную жизнь России огромен. Он сделал две главные вещи: легализовал рыночные отношения в стране и минимум на поколение уничтожил политическую и общественную поддержку либералов и демократов. Повторю еще раз: для дискредитации либерализма никто не сделал больше, чем Егор Гайдар вместе со своим коллегой, товарищем и другом Анатолием Чубайсом.

Мне не очень просто говорить о них обоих, поскольку в течение многих лет мы были близкими коллегами, товарищами, друзьями. В то же время в течение долгих лет по многим вопросам у нас шла порой очень жесткая непубличная дискуссия. Многократно обращался я к ним с просьбами, предложениями, призывами не делать, с моей точки зрения, ошибочных, недопустимых шагов. Многократно обращался я к ним с призывами признать сделанные ошибки — чтобы и с себя грех снять, и других предупредить, и самим не повторять содеянного. Но, увы, ни тот, ни другой не оказались в состоянии ни отказаться от неверных действий, ни провести честный разговор со своими сторонниками, коллегами, с самими собой.

Более того, против меня, как и против очень многих приличных людей, некоторых из которых сегодня уже нет — Галины Старовойтовой, Сергея Юшенкова, — неоднократно развертывались грязные кампании. Может быть, я слишком долго, недопустимо долго молчал. Сохранять публичное молчание и сегодня означало бы покрывать ошибки, приведшие, как мы теперь видим, к преступлениям. И против отдельных людей, и против сторонников либерализма и демократии в нашей стране, и против всей страны. Люди должны знать, как мы пришли к сегодняшнему дню и кто какой вклад внес в наше “сегодня”.

От времени Советского Союза Гайдар унаследовал весьма разбалансированную финансовую систему. Во второй половине 1980-х годов бюджетный дефицит вырос с примерно 2% ВВП в 1985 году до 8% в 1990 году. В 1991 году он, очевидно, вырос до 12 % ВВП. Говорю “очевидно”, потому что официальные цифры назвать невозможно, так как окончательные обороты по государственным финансам 1991 года так и не были проведены. Не были проведены они по распоряжению Гайдара, бывшего тогда вице-премьером и министром финансов России. Поэтому, строго говоря, мы так и не знаем, как закончился Советский Союз в финансовом отношении. Все, что есть сегодня, — это оценки. Более или менее точные, но — оценки. И, видимо, теперь мы уже никогда и не узнаем, какими были по официальной отчетности доходы и расходы СССР в последний год его существования.

Задача, какая стояла бы перед любым правительством, оказавшимся в ситуации бюджетного кризиса, была очевидной — сократить бюджетный дефицит, добиться финансовой и макроэкономической стабилизации. Задача эта в течение нескольких лет до ноября 1991 года многократно обсуждалась на семинарах нашего экономического кружка. На эту тему было подготовлено немало докладов, написаны статьи, некоторые из них были опубликованы в журнале “Коммунист”, редактором экономического отдела которого был Егор Гайдар. В отличие от Г. Явлинского, Е. Гайдар постоянно говорил о необходимости достижения финансовой стабилизации.

И вот он становится министром финансов страны, вице-премьером, а затем де-факто руководителем Правительства России. Что происходит с бюджетным дефицитом? В 1992 году он вырастает почти до 32% ВВП. Тридцать два процента ВВП — цифра немыслимая для государственных финансов мирного времени. В истории, похоже, нет других примеров, когда в мирных условиях наблюдался бы бюджетный дефицит такого размера. Удельный вес государственных расходов в ВВП, даже при Н. Рыжкове и В. Павлове находившийся на уровне 52 — 55%, в 1992 году при Гайдаре подпрыгнул до 71% ВВП. При одновременном падении государственных доходов до 39% ВВП образовалась гигантская дыра бюджетного дефицита, профинансировать которую никаким иным образом, кроме печатного станка, было невозможно.

Поэтому неизбежными стали указания правительства Центральному банку кредитовать и Российское правительство, и правительства государств рублевой зоны. ЦБ находился тогда в подчинении правительства, и решение об эмиссии необеспеченных денег принимало именно правительство. Темпы прироста денежной массы достигли 25% в месяц уже в июне 1992 года — еще до прихода в Центробанк Виктора Геращенко. Придя в банк, Геращенко, правда, поддержал такую политику. Но объективности ради надо признать: начал ее все-таки не он — начал ее Гайдар. И за катастрофическую финансовую дестабилизацию 1992 года, увы, ответственность несет тоже Гайдар и гайдаровское правительство.

Если денежная масса растет на 25% ежемесячно, то неизбежным результатом становится и 25%-я инфляция. Временной лаг между денежной эмиссией и инфляцией в России 1992 года составлял четыре месяца. Поэтому с уровня в чуть более 8% в августе инфляция поднялась до почти 12% в сентябре 1992 года и 23% в октябре. В последующие четыре месяца она устойчиво держалась на уровне 25% в месяц. В таких условиях правительства не выживают. В свое время Джон Мейнард Кейнс точно подметил, что инфляция — одно из самых эффективных средств по свержению правительств. На примере России 1992 года это правило было убедительно продемонстрировано еще раз.

Инфляционная волна, созданная усилиями Гайдара, смыла и его, и его правительство. 14 декабря 1992 года Б. Ельцин чуть ли не со слезами на глазах был вынужден отправить Гайдара в отставку и предложить Съезду народных депутатов В. Черномырдина. Съезд поддержал Черномырдина на “ура”.

Развязав в 1992 году инфляцию, Гайдар, по сути, подписал себе политический приговор. Увы, не только себе. Инфляция, смывшая его правительство, — это, конечно же, плата и за политическую и за человеческую слабость.

Черномырдин

Четырнадцатого декабря 1992 года президент Ельцин отправил Гайдара в отставку. Со словами “нам нужен рынок, а не базар” пришел Черномырдин. Первым его экономическим решением стало регулирование цен на продовольствие. С Черномырдиным аппарат правительства наводнили граждане в серых костюмах, с серыми лицами, с серыми взглядами. Атмосфера в правительстве изменилась радикально. В общем, мне стало ясно, что надо было не оставаться в Москве, а ехать учиться. И я вновь начал готовиться к продолжению образования.

Но тут как на грех заболел Сергей Александрович Васильев, руководивший Рабочим центром экономических реформ, и в течение нескольких недель обязанности руководителя центра пали на меня. А Черномырдин в это время стал знакомиться с доставшимся ему хозяйством, с правительственным аппаратом, с людьми, оставшимися ему от предшественника. Так мы с ним и познакомились. Дело в том, что в гайдаровском правительстве статус руководителя Рабочего центра был достаточно высоким. Он по должности приглашался на заседания правительства и участвовал во многих совещаниях по отдельным вопросам.

Одно из таких совещаний проходило в конце 1992 года на государственной даче в Волынском (соседняя с дачей Сталина в Кунцеве). Собралось человек пятнадцать; из тех, кого помню, были Е. Ясин, Я. Уринсон, И. Липсиц, А. Чубайс, С. Колесников, Н. Масленников. Черномырдин спрашивал мнения участников совещания об экономической ситуации, и каждый в течение 5–10 минут говорил о своем — о том, что нужно и чего не надо делать. Совещание запомнилось беспрецедентной по резкости атакой Чубайса на Игоря Липсица, приглашенного Ясиным. Из-за разных взглядов на приватизацию Чубайс потребовал изгнания Липсица с заседания и недопущения его в дальнейшем на любые правительственные совещания. Черномырдин был зримо шокирован нападками, но, верный своему бюрократическому чутью, поддаваться на давление сразу не стал. На том обсуждении Липсиц остался, но в дальнейшем ни на совещаниях, ни в правительстве его я больше не видел.

Из всех присутствовавших я был самым юным и по возрасту и по административному положению, а в очереди на комментарии, кажется, предпоследним. Когда дело дошло до меня, я сказал, что главная вещь сейчас — инфляция, переходящая в стадию гиперинфляции. Если ее не остановить, то она сметет любое правительство — так же, как уже смела правительство Гайдара. Надо сказать, что ни одна из затронутых тем не заинтересовала Черномырдина так, как тема инфляции и гиперинфляции. Делая вид, что позабыл обо всех остальных, он принялся расспрашивать меня о том, что происходит с инфляцией и откуда она берется. Заметив, что именно интересует нового премьера, и другие участники совещания стали вставлять свои комментарии. Черномырдин выслушивал их молча и чуть ли не демонстративно затем от них отворачивался, продолжая свои расспросы. Так мы с ним и проговорили, наверное, с полчаса в присутствии остальных...

— Ну и как прореагировали на это остальные?

— Понятно, что большого восторга у моих старших товарищей это не вызвало. Конкуренция за внимание нового премьера — вещь вполне обычная: каждый старается показать себя с лучшей стороны и оказаться (показаться) наиболее нужным. Естественно, в любой бюрократической структуре во время смены начальства люди боятся, что могут быть “выметены” “новой метлой”. Для себя я все уже решил — из правительства ухожу, делать мне здесь больше нечего, поеду продолжать учиться. Демонстрировать Черномырдину особенный пиетет мне тоже не было никакого смысла. Я думал: Васильева сейчас нет, надо выполнить свой товарищеский долг, а вернется Васильев из больницы — сдам ему дела и спокойно уеду в Англию. И поэтому говорил то, что считал нужным, вел себя, наверное, несколько более свободно, чем позволял известный Черномырдину советский бюрократический этикет.

Эффект от этого оказался тем не менее неожиданным. Когда совещание закончилось, Черномырдин всех отпустил, а меня попросил остаться — чуть ли не как в популярном фильме (“А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!”). Вдвоем с ним мы проговорили, наверное, еще час, если не больше. За окном уже точно было за полночь. Но в тот момент ему явно хотелось поговорить, и мы говорили на разные темы — и экономические, и неэкономические. Потом я еще несколько раз встречался с ним на разных совещаниях, отношения в общем сложились довольно приличные, по бюрократическим меркам это был своего рода honeymoon, медовый месяц его ко мне интереса.

— Всего лишь месяц?..

— Естественно, такое не могло продолжаться бесконечно: аппаратная конкуренция — вещь малосимпатичная и далеко не сентиментальная. Пришедшие с Черномырдиным серые граждане месяца через полтора-два начали весьма эффективно душить наш Рабочий центр, бюрократических способов для этого есть миллионы. Поскольку у меня установился некоторый личный контакт с премьером, я несколько раз пытался воспользоваться этой возможностью для спасения организации. Увы, ни одна из попыток успехом не увенчалась — в приемной сообщали, что Черномырдину все передано, но тот не демонстрировал никакого желания встречаться. В общем, через некоторое время стало ясно, что дело здесь не в интригах помощников, а в позиции самого премьера.

Ну что уж тут поделаешь? Так я еще раз получил неоспоримое подтверждение, что был прав в своем решении и что действительно пора ехать учиться. Васильев, слава богу, вернулся из больницы, и мне уже не надо было замещать его на бесконечных и быстро становившихся маловразумительными совещаниях.

— И что же — уехали?

— Нет, не получилось. Видимо, это тоже какой-то символ в моей жизни — стремление к классическому образованию, которое так, наверное, никогда и не осуществится. После первого и неполного года обучения в Бирмингеме я вот уже шестнадцать лет в Москве. Как раз тогда, когда я собрался опять поехать в Англию, произошло новое событие в моей жизни...

Референдум

Двадцать пятого апреля 1993 года был проведен знаменитый референдум о доверии Ельцину и депутатам. Тот самый — “ДА-ДА-НЕТ-ДА”. Доверяете ли Вы Президенту Б. Н. Ельцину? Одобряете ли Вы социально-экономическую политику, осуществляемую Президентом Российской Федерации и Правительством Российской Федерации с 1992 года? Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов Президента Российской Федерации? Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов Российской Федерации?

Надежд на то, что результаты голосования будут именно такими, как агитировали власти, и народ проголосует “ДА-ДА-НЕТ-ДА”, было немного. Накануне референдума среди реформаторской публики были надежды, что Ельцина народ все-таки поддержит. Однако относительно популярности проводившейся экономической политики больших иллюзий не было. Вопросы были сформулированы в основном хасбулатовским Верховным Советом. Референдум проходил через 15 с лишним месяцев после либерализации цен, в среднем за это время темпы инфляции держались на уровне 20% в месяц, накануне референдума они мало чем отличались от предыдущих месяцев. “Шоковая терапия”, “мальчики в розовых штанишках”, падение производства, нищенские зарплаты, которые к тому же часто и не выплачивались — такой была экономическая ситуация в апреле 1993 года. Политических чудес в таких обстоятельств не бывает. В общем ожидание было, что, поддержав Ельцина лично, народ все же скажет дружное и решительное “НЕТ” проводимой им экономической политике.

Каково же было наше удивление утром 26 апреля, когда выяснилось, что результаты голосования все же оказались именно такими: “ДА-ДА-НЕТ-ДА”! За Ельцина проголосовало почти 59% участников референдума, за экономическую политику — 53%. Превышение числа тех, кто проголосовал по этому пункту “ЗА”, над числом тех, кто проголосовал “ПРОТИВ”, было наименьшим среди всех вопросов, на которые был получен ответ “ДА” (за переизбрание депутатов проголосовало больше 67%). Тем не менее это было большинство! Кстати говоря, в отличие от сегодняшнего дня тогда не возникало сомнений в честности подсчета голосов. Поскольку власть в стране не была сконцентрирована в одних руках, а распределялась между президентом и Съездом народных депутатов, реальная возможность контроля над результатами референдума у депутатов была явно не меньше, чем у тогдашнего Ельцина. И тем не менее результаты референдума оказались вот такими.

Только-только о них объявили по радио (Интернета тогда еще не было), только-только мы с коллегами начали обсуждать, что бы это могло означать, — с момента объявления прошло, возможно, только минут двадцать — тридцать, как у меня зазвонил телефон: “Андрей Николаевич, вас немедленно вызывает Черномырдин”. Я говорю: “Почему меня? Руководитель центра — Васильев, наверное, Васильева надо?” — “Нет, — говорят, — вас”. И я отправился к Черномырдину.

В отличие от всех прежних безуспешных попыток попасть к премьеру, в этот раз никаких проблем с проходом не было, никаких задержек — сразу же зовут к нему в кабинет. У него кто-то был. Буквально после двух-трех каких-то незначащих фраз он меня спрашивает о документе, который я безуспешно пытался ему доложить еще пару месяцев назад. Я пытаюсь ему что-то пояснить, что, мол, он был недоступен. А он мне с ходу: “Как? Это я для вас недоступен?! Вы же мой советник, руководитель Группы анализа и планирования при председателе правительства!” Я опешил: “Какой-такой советник? Какая Группа анализа? Я вообще впервые об этом слышу”.

Дальше разыгрывается такая замечательная театральная сценка. Черномырдин: “Как?! Как это вы не знаете? Вы давно назначены! Петелин!” Входит начальник секретариата Петелин. Черномырдин ему: “Петелин, где распоряжение на Илларионова?” Понятное дело, никакого распоряжения нет, но Петелин, человек бывалый, хорошей такой бюрократической закалки, сразу же смекнул, куда клонит шеф, и говорит: “Да-да, давно уже все сделано!” — “Ну давай его сюда!” Петелин исчезает за дверью, но бумагу, естественно, не несет — ее ж готовить надо.

Вот так без моего согласия 26 апреля 1993 года я был назначен руководителем Группы анализа и планирования при Правительстве России, советником Черномырдина. Такая вот получилась история. Были, как известно, дети лейтенанта Шмидта. А теперь вот появилось дитя референдума 25 апреля 1993 года...

— Понятно. Так закончилась история с Вашими попытками отправиться в Бирмингем. Вместо этого Вы стали советником Черномырдина. И какие же плоды принес этот новый виток Вашего вхождения во власть?

— Ясно, что ни большого понимания со стороны премьера, ни значительного желания следовать моим советам, ни существенной поддержки с его стороны не было. Просто по результатам референдума Черномырдину надо было сделать какой-то заметный жест. Тогда много говорили, что Черномырдин — фигура временная, переходная, на три месяца — и все, а дальше опять вернется Гайдар. Да и результаты референдума, казалось, убедительно говорили за немедленное возвращение Гайдара. Но Черномырдин, будучи человеком бюрократически опытным, решил обойтись малой кровью, откупиться малой ценой. Вместо возвращения Гайдара на премьерское кресло, вместо назначения какого-нибудь реформаторски настроенного человека на вице-премьерский или министерский пост он назначил себе советника, по определению самостоятельных решений не принимающего. На тот момент он решил, что обыграл Ельцина.

[Больная совесть либерализма]

“Ульяновское чудо”

Первые три месяца работы с премьером оказались относительно нормальными. В мае 93-го Черномырдин вернулся из поездки в Ульяновск с сильными впечатлениями и решительными намерениями. Тогда Ульяновская область оставалась заповедником почти нетронутого коммунизма. Региональная власть была в руках местных партийцев, руководителем области оставался бывший первый секретарь обкома КПСС Ю. Горячев. Поскольку цены на продукты там сохранялись регулируемыми и, следовательно, заниженными, у соседей было огромное желание отовариваться именно в Ульяновске. Естественным следствием этого ценового регулирования стало установление милицейских кордонов на дорогах. На шоссе, на железнодорожном транспорте, на пристанях дежурила милиция, ГАИ, проверяли, что везут люди. Естественно, на все продукты с регулируемыми ценами были установлены карточки...

Черномырдину очень понравилось у Горячева и, вернувшись из Ульяновска сильно вдохновленным, он сказал мне: “Готовьте постановление о социальном регулировании. Будем во всей стране делать так же, как в Ульяновске”. Тогда я предложил: “Давайте я съезжу посмотрю, как там все устроено, и тогда уж будем смотреть, как распространять, так сказать, ульяновский эксперимент”. Он согласился: “Хорошо”. И я поехал изучать “ульяновское чудо”.

Мне было важно, чтобы там я оказался не один, чтобы со мной поехал кто-то еще, достаточно авторитетный для Черномырдина. С немалым трудом я уговорил Евгения Григорьевича Ясина. Об этом — специальная история, но в другой раз. Как бы то ни было, полетели мы вместе в Ульяновск.

Впечатления, конечно, незабываемые... Встреча местными властями важных персон из Москвы — отдельный рассказ: кормежки, выпивки, приглашения поехать туда, сюда, посмотреть то, посмотреть это... В общем, история, ждущая современных Гоголей и Щедриных. По прилете в аэропорт: “Вы устали — вот тут зал VIP, давайте зайдем, поедим. Вы же проголодались” (перелет до Ульяновска занимает часа полтора — стало быть, завтрак в Москве, завтрак на борту самолета). Я говорю: “Да не проголодались мы. Хочу на улицу пойти, посмотреть”. — “Что вы, что вы, ни в коем случае!”

Приехали в областную администрацию, там нас встречают еще радушнее: “Вы устали с дороги, проголодались, надо пообедать. Вот тут рыбка, балычки, икорка”. Надо заметить, все продукты в администрации — без карточек. И тут уже стало ясно, что это не тактика — это стратегия. Поездка-то однодневная, то есть прилетаешь утром, а вечером летишь обратно. Понятно, что у тебя не остается главного — времени: твое время в буквальном смысле попросту съедается.

В общем, только часа через три после прилета с немалым трудом нам удалось заняться делами. Провели совещание, “сняли показания” с сотрудников администрации, расспросили, что и как они тут делают. И картина того, что они там вытворяли, стала совершенно очевидной. Я после этого говорю: “Хорошо, я пойду город посмотрю”. — “Нет, говорят, сейчас надо поесть”. Тут, признаться, мне чуть было не стало плохо. Я стал уже вырываться, они меня — удерживать. Я за моральной поддержкой к Ясину: “Евгений Григорьевич! Пойдемте в город!” А он мне: “Неудобно, люди приглашают, давайте немножко посидим, поедим”. Время летит лихорадочно, я понимаю, что нужны решительные меры и говорю: “Ладно, вы тут ешьте, а я пошел”. И — ушел.

Конечно, от преследования оторваться мне не удалось, но тем не менее по нескольким магазинам Ульяновска пройти все же смог. Посмотрел, как у них снабжение продуктами организовано. Смотрю: сахара нет, вместо сахара — конфеты-подушечки, кажется, граммов по 400 на человека в месяц выдают. Посмотрел на колбасу, — господи, о такой колбасе я уже не то что стал забывать, я такой, наверное, никогда в жизни не видел — это была вареная колбаса с зелеными кругами внутри... И она лежала в центральном, самом престижном, магазине Ульяновска, ее продавали по карточкам, и жители за нее бились! Когда я увидел все это своими глазами... все же рассказывай не рассказывай, а пока сам не увидишь, не поймешь... Колбаса с зелеными кругами — это сильное зрелище. В Москве в это время уже постепенно наступало колбасно-сырное изобилие, а тут...

Тут решил я гражданок в магазине спросить, мол, как они к карточкам относятся. А они только начинают мне отвечать: “Ой, мила-а-й! Это ж такая ж...”, — как взгляд их скользит мне за спину, — а там размещаются четверо молодцев из местной администрации с та-а-акими убедительными выражениями на физиономиях... Тут мои бабушки тон враз меняют и продолжают таким хорошо поставленным голосом: “Ой, у нас все хорошо, у нас все очень-очень хорошо”. Ну, собственно говоря, все тут стало ясно...

Уже на вылете в аэропорту ко мне подходит начальник ульяновского авиаотряда и передает письмо для Черномырдина с просьбой посодействовать в приобретении четырех самолетов. Я говорю: “Подождите секундочку, есть традиционная схема запроса средств из бюджета. Есть стандартная процедура — обращайтесь в министерство, там рассмотрят, при чем тут я? Я не имею к этому никакого отношения”. — “Не-не-не, вы только передайте Виктору Степановичу”. В общем, отказываюсь я, отказываюсь, начальник отряда настаивает, пилот команды на вылет не получает, самолет не взлетает, люди в самолете сидят, ждут. В общем, взял я это письмо, но думаю: Черномырдин такими мелочами заниматься точно не будет — даст команду в аппарат передать, а там и похоронят.

Когда прилетел, доложил Черномырдину обо всем, что, с моей точки зрения, надо бы сделать относительно “ульяновского эксперимента”. Сказал что-то типа: если он, Черномырдин хочет совершить политический суицид, то вернее способ трудно найти — сделать во всей стране так, как в Ульяновске. (Написал я и соответствующий доклад. А кроме того, сделал несколько публикаций про “ульяновский эксперимент” и “ульяновское чудо”.) Черномырдин слушал меня, страшно морщился, кривился, но распространять “передовой ульяновский опыт” все же не стал. В итоге идея о распространении в 1993 году на всю страну продуктовых карточек потихонечку умерла.

Заканчивая доклад премьеру, я сказал: “Мне очень неудобно, глупость какая-то... Но тут вручили письмо по самолетам для вас... Я вам сейчас говорю об этом, но, конечно же, не вам этими проблемами заниматься, это ж не та процедура. Я оставлю письмо в аппарате”. И пошел было к двери. А Черномырдин тут внезапно и говорит: “Постой-постой, письмо-то давай сюда”. Я был просто убит. Как я корил потом себя — вот, совсем наивный, ну просто ребенок! Месяца полтора спустя увидел в официальной рассылке распоряжение правительства о выделении бюджетных средств на эти самые самолеты...

— Андрей Николаевич, но ведь даже и для тех времен это было уже не так удивительно. Хотя факт, конечно, интересный.

— Да, немало было интересного. Так, кстати, и прояснилась серьезность намерений премьера по борьбе с инфляцией.

Ответный удар

В июле 1993-го случилась денежная реформа, организованная руководителем Центрального банка В. В. Геращенко.

Денежная реформа июля 1993 года по обмену старых купюр на купюры нового образца стала одним из мощных экономических и политических ударов по новой власти. Естественно, она не была согласована ни с министром финансов Федоровым, ни с премьером Черномырдиным, ни с президентом Ельциным. Она и не могла быть с ними согласована, поскольку во многом была против них и направлена. Геращенко готовил свою диверсию втайне и совершил ее самостоятельно, прекрасно понимая ее возможные последствия. Это был своего рода “их” ответ на победу Ельцина на апрельском референдуме.

Кроме чисто политических, у Геращенко были и иные резоны для срочного проведения денежной реформы. Дело в том, что, когда в 1993 году Центробанк приступил к постепенной замене старых банкнот на новые, анализ данных по эмиссии новых купюр и изъятию старых показал, что количество официально изъятых из оборота купюр превысило количество официально эмитированных денег на сумму, эквивалентную по господствовавшему тогда валютному курсу сумме примерно в два миллиарда долларов.

Представьте себе: начиная с 1 января 61-го года, т. е. с начала эмиссии денежных купюр предшествующего образца, ежедневно фиксируется статистика эмиссии наличности — за все 1960-е, 1970-е, 1980-е годы... — повторяю: ежедневно, вплоть до 25 июля 1993 года. Выпускаются новые купюры, изымаются ветхие — все аккуратно подсчитывается. И вот, когда начинается изъятие из оборота всех купюр, выпущенных за 32 года, вдруг выясняется, что их уже изъято на два миллиарда долларов больше, чем их было официально эмитировано! И при этом далеко еще не все купюры изъяты, их еще немало в обороте и в России и в странах рублевой зоны.

То есть это означает, что происходила теневая эмиссия банкнот, не зафиксированная официальной статистикой Центрального банка. Как они были распределены, кому переданы — об этом можно только догадываться. Еще раз говорю: это чистые деньги, тут даже приватизации нефтяного или газового фонтанов не надо! Это самые настоящие, не фальшивые, реальные деньги, и на эти деньги можно купить все, что угодно, — дачи, землю, предприятия, заводы, ту же самую нефть, золото. Их можно вложить во что угодно, можно обменять на доллары, можно положить в банки здесь и за рубежом. Их можно инвестировать в политику. Два миллиарда долларов... По уровню тех цен — это огромные деньги: весь российский ВВП в предшествовавшем 1992 году составлял около девяноста миллиардов долларов. Два процента от национального ВВП — это лишь только то, что успели оценить. А сколько еще не успели, так и осталось неизвестным...

Когда в июне 1993 года Геращенко был приглашен в Верховный Совет для отчета, второй, кажется, вопрос, заданный ему кем-то из депутатов, так и прозвучал: “Как это у вас получается, что из наличного оборота изъято купюр больше, чем официально было эмитировано Центробанком?” Геращенко то ли закашлялся, то ли засморкался, то ли пот со лба платочком стал вытирать. Обсуждение его выступления только начиналось, и ожидалось, что депутаты зададут Геращенко десятка два или три вопросов. Но Руслан Имранович Хасбулатов, умнейший, надо сказать, человек, тут же все понял и немедленно заявил: “Спасибо большое, Виктор Владимирович, садитесь на место, мы заканчиваем обсуждение”.

— И что — никто и не пикнул?..

— Да нет — обсуждение, понятно, не состоялось. А Центральный банк совершенно случайно, конечно, с этого момента статистику о банкнотах, изъятых из оборота, перестал публиковать. С тех пор ЦБ больше уже никогда не публиковал этих данных.

Центробанк под руководством Геращенко активно участвовал в финансировании рублевой зоны, то есть в безвозмездной передаче средств дружественным режимам за пределами России. Размеры субсидирования в наличной и безналичной форме Узбекистану, Таджикистану, Туркменистану, Казахстану, Азербайджану составляли совершенно фантастические цифры — до 20–30% ВВП этих стран. Нельзя исключить, что часть этих средств, возможно даже большая, возвратилась в Россию. Правда, уже как частные средства и уже “правильным” людям. Масштаб операций, осуществлявшихся тогда, по-видимому, не имеет аналогов даже в фантастической истории нашей страны.

— Ну как ж?! У нас уже светлейший Меншиков воровал — дальше некуда.

— Да что Вы! Меншиков по сравнению с ними — просто ребенок! Во времена Меншикова все казенные расходы не превышали и 5% ВВП. И Меншиков мог присвоить себе вряд ли больше сотой доли от казенных расходов — то есть просто крохи по нынешним масштабам. А в наше время хищения приобрели совсем другой размах... Только в 1992 году и только так называемые кредиты странам рублевой зоны составили 8% ВВП. А это чистое, ну просто незамутненное присвоение национального богатства. Куда уж тут Меншикову!

Моя попытка объяснить Черномырдину, к каким катастрофическим последствиям ведет денежная реформа для страны и лично для него, успехом не увенчалась. Пообещав мне “решить проблему” Геращенко, Черномырдин ничего делать не стал. У него были свои соображения...

Геращенко

Денежную реформу Виктор Владимирович Геращенко сделал не по неведению. Высококлассный сотрудник спецслужб с более чем сорокалетним стажем, он сыграл исключительную роль в истории нашей страны. После начала карьеры в Госбанке СССР и Внешторгбанке СССР в течение трех лет он был руководителем Московского народного банка в Лондоне. Затем пять лет — руководителем Московского народного банка в Бейруте. После двухлетнего перерыва в Москве он был отправлен на Дальний Восток — руководителем управления Московского народного банка в Сингапуре. Можно представить, чем занимались и что финансировали совзагранбанки в то время...

По возвращении в Москву Геращенко быстро поднялся по ступенькам руководства Внешэкономбанка СССР, а затем возглавил Госбанк СССР. На этом посту он стал организатором и исполнителем денежной реформы 1991 года, лишь по традиции (и явной ошибке) именуемой “павловской”. Просто В. С. Павлов, будучи, очевидно, менее опытным, чем Геращенко, слишком много говорил о ней, в то время как истинный организатор крупнейшей позднесоветской экономической аферы остался в тени. Наконец, исчезновение в 1991 году валютных резервов Госбанка СССР тоже вряд ли могло произойти без участия его руководителя. Вместе с ликвидацией СССР был ликвидирован и Госбанк СССР, а Геращенко ушел в негосударственный сектор. Однако оставался он там недолго.

В июне 1992 года встал вопрос о замене руководителя Банка России Матюхина, который, как считал тогда Гайдар, не соответствовал новым требованиям. Казалось, кадровое решение было предрешено. Очевидным кандидатом выглядел Борис Федоров — молодой, грамотный, энергичный экономист, имевший, несмотря на свой возраст, серьезный практический и политический опыт. Он рано стал союзником Б. Ельцина, в первом Российском правительстве 1990 года был министром финансов, а затем, в 1991–1992 годах, работал российским представителем в Европейском банке реконструкции и развития. Федоров не скрывал своей заинтересованности в том, чтобы стать руководителем Центробанка.

Описать масштабы шока от указа Ельцина, тем не менее назначившего председателем Центробанка России Виктора Геращенко, я не берусь. Это примерно то же самое, как если бы руководителем бундесбанка в 1946 году был бы назначен Яльмар Шахт, бывший президентом рейхсбанка при Гитлере. Как выяснилось, Ельцин инициативы по назначению Геращенко не проявлял (что в общем-то было вполне ожидаемо), все полномочия по кадровым вопросам в экономической сфере он отдал Гайдару. Именно по рекомендации Гайдара на ключевой пост по осуществлению денежной и финансовой политики — руководителя национального банка — был назначен не Борис Федоров, а Виктор Геращенко — убежденный коммунист, сотрудник спецслужб с солидным стажем, организатор денежной реформы 1991 года, один из ключевых авторов советской экономической катастрофы 91-го — начала 92-го года, один из авторов банкротства СССР, Внешэкономбанка СССР, исчезновения советских валютных резервов.

На новом старом посту Виктор Геращенко не стал терять времени. Получив вновь в руки такой мощный и эффективный ресурс, как Центральный банк, он сделал все возможное для того, чтобы поддержать развязанную правительством Гайдара инфляцию. В отличие от Гайдара, он, очевидно, лучше помнил слова Дж. М. Кейнса о том, что инфляция — самое эффективное средство по свержению правительства. И пользовался он этим инструментом, надо сказать, весьма умело.

Темпы прироста денежной массы, достигшие в июне 1992 года 25% в месяц, в течение четырех последующих месяцев уже не опускались ниже этого уровня. Но темпы инфляции были еще относительно невысокими — в июле они составили около 8%. Тогда в августе 1992 года Геращенко произвел долговой взаимозачет, неожиданно поддержанный Чубайсом, в результате которого в экономику влилась огромная сумма денег. Вследствие всего этого с сентября 1992 года ежемесячные темпы инфляции вышли на уровень 25% в месяц и в последующие восемь месяцев уже не опускались ниже 20%. Развязанная правительством Гайдара и поддержанная Геращенко инфляционная волна смела и самого Гайдара, и его правительство.

— А имело ли смысл спасать такое правительство?

— Гайдаровское правительство было далеким от совершенства, количество совершенных им ошибок было велико. Тем не менее в нем было немало людей, включая и самого Гайдара, кто не только понимал необходимость реформ, но и пытался их проводить. В отличие от тех, кто был уволен или ушел сам, А.Чубайс в правительстве остался.

Поддерживая инфляцию и подрывая политический ресурс гайдаровского правительства, Геращенко работал все же ради достижения своей главной цели — свержения Ельцина. Для Геращенко, его друзей и коллег Ельцин был абсолютным врагом. Они ненавидели Ельцина за все, что тот успел сделать, — за победу над КПСС, за “развал” СССР, за отлучение от власти спецслужб. Этой своей искренней, глубокой, всеохватывающей ненависти Геращенко никогда не скрывал, работая против Ельцина тщательно, неустанно и вдохновенно. (Должен сказать, забегая вперед, что после смерти Ельцина в апреле 2007 года Геращенко, как мне кажется, как-то потерял кураж.)

А потом наступил октябрь 93-го года. Ельцин выпустил указ 1400 “О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации”, прекращающий деятельность Верховного Совета и Съезда народных депутатов. Но Геращенко успел все же поучаствовать в финансировании оппозиции: свежеотпечатанная наличность на нескольких грузовиках успела доехать до Белого дома и была роздана белодомовским формированиям.

Федоров

Когда Геращенко проводил денежную реформу, министром финансов был Борис Григорьевич Федоров. Финансовая стабилизация — борьба за снижение инфляции была одной из главных тем 1993 года. Роль Федорова в приближении финансовой стабилизации в стране трудно переоценить. За первые полгода 1993 года он смог сделать невероятно много — сокращение государственных расходов, снижение субсидий, уменьшение масштабов коррупции, повышение процентной ставки. И тут — денежная реформа! Это был такой удар по всему, что им делалось! Причем с практически нескрываемым расчетом на соответствующие политические последствия.

В день объявления денежной реформы Федорова не было в Москве — он был в отпуске. Узнав о реформе, он гнал машину несколько сот миль до ближайшего аэропорта, чтобы первым же самолетом прилететь в Москву. Прилетев, он тут же созвал пресс-конференцию, которую при небывалом стечении журналистов начал с простой и емкой фразы: “Виновным в денежной реформе является только и исключительно Виктор Владимирович Геращенко! — Потом подождал немного и продолжил: — Для тех, кто не услышал, повторяю еще раз: Виктор Владимирович Геращенко! — Выждал паузу и еще раз: — Для тех, кто не расслышал или не понял, повторяю еще раз: Виктор Владимирович Геращенко!”

За тот год, что Борис Федоров был министром финансов, против него работали практически все — Геращенко, отраслевые министры, Черномырдин, Верховный Совет; фактически не было большой поддержки и со стороны Ельцина. С возвращением в правительство на пост первого вице-премьера в сентябре 1993 года против Федорова начал работать и Гайдар. То, что Федорову удалось сделать, вообще-то немыслимо не только для одного человека, но и для правительства, пользующегося значительной политической поддержкой. Но он смог это сделать практически в одиночку.

После октябрьских событий — штурма и расстрела Белого дома — политическая ситуация значительно изменилась. Борис Федоров смог использовать ее, и в октябре — декабре 1993 года ему удалось продолжить радикальное сокращение бюджетных субсидий и ликвидацию излишних государственных расходов. За 1993 год Федоров сделал совершенно невероятную вещь: сократив государственные расходы на 22% ВВП за один год, он практически полностью ликвидировал чудовищный развал государственных финансов, спровоцированный крахом СССР в 1991 году и усугубленный Гайдаром в 1992 году. Бюджетный дефицит был сокращен до 10% ВВП, выйдя, таким образом, на догайдаровский и даже допавловский уровень.

Темпы денежной эмиссии стали медленно снижаться, а за ними — с постепенно увеличивавшимся лагом — и темпы инфляции. В декабре 1993 года инфляция упала до 13%. После январского скачка в 18% в феврале 1994 года она опустилась до 11% в месяц. В течение почти всего следующего года она уже не выходили за десятипроцентную отметку. Но для Федорова это было уже поздно — он смог увидеть плоды трудов своих только со стороны — 20 января 1994 года он был вынужден уйти в отставку.

Дело в том, что в декабре 1993-го прошли выборы в Государственную думу, на которых с огромным перевесом победила ЛДПР Жириновского. На “встрече нового политического года”, транслировавшегося по телевидению, прозвучали ставшие знаменитыми слова: “Россия, ты одурела”. Воспользовавшись новой политической ситуацией, Черномырдин развернул полномасштабное бюрократическое наступление: 5 января 1994 года в отставку ушел Гайдар, 20 января — Федоров, 8 февраля в отставку ушел и я.

Геращенко остался в Центробанке еще на 9 месяцев — чтобы успеть нанести еще один удар по Ельцину, организовав не без помощи А. Чубайса “черный вторник” 11 октября 1994 года — падение за одну торговую сессию курса рубля более чем на 30%. Однако, похоже, запас терпения Ельцина к тому времени иссяк, защищать Геращенко в правительстве было больше некому, и Геращенко был уволен из Центробанка. Однако, как показали дальнейшие события, история его борьбы против Ельцина на этом не закончилась.

Отставка

Восьмого февраля 1994 года я ушел из правительства. За предыдущие полгода мы с Виктором Степановичем Черномырдиным встречались всего трижды — сразу же после денежной реформы 26 июля 1993 года, в ночь перед штурмом Белого дома с 3 на 4 октября 1993 года, в ночь после парламентских выборов 13 декабря 1993 года. Только в кризисных ситуациях у премьера обнаруживались время и желание общаться со своим советником. В мирной, спокойной ситуации времени у него для этого не было.

Как-то раз мне надо было срочно обсудить с ним какой-то вопрос по экономической политике. Неоднократные мои попытки получить аудиенцию наталкивались на глухую стену сопротивления сотрудников приемной. Тогда, не полностью исключая обычные бюрократические интриги, я решил поставить эксперимент — дай, думаю, подожду встречи непосредственно в приемной. Дай, думаю, проверим, сколько времени советнику премьера нужно подождать в приемной, чтобы встретиться со своим непосредственным начальником для обсуждения срочного вопроса. Я рассуждал так: во-первых, если я буду сидеть в приемной, Черномырдину не смогут не сообщить, кто его ждет; во-вторых, он сам может выйти в приемную и увидеть меня. А увидев, не сможет не спросить, в чем причина моего появления здесь. Узнав же, в чем причина, он не сможет отказаться от обсуждения проблемы.

И каким же наивным я продолжал оставаться после почти двух лет работы в бюрократическом аппарате! В приемной я провел около пяти часов. Тысячу раз говорил себе: все, больше не могу, надо уходить, оставаться в приемной и видеть все, что там происходит, совершенно невозможно. Но внутренний голос все же твердил: давай все-таки эксперимент доведем до конца. В кабинет входили и из него выходили десятки человек — большинство людей мне незнакомых, то есть это были и не министры, не сотрудники аппарата правительства. Многие явно выглядели приезжими. Заносили свертки, коробки, какие-то пакеты. Несколько раз выходил Черномырдин. Увидев меня, сказал только: “Потом”. И вправду — мои дела (то есть вопросы экономической политики) были в тот момент для премьера гораздо менее срочными и несопоставимо менее важными.

В тот момент к премьеру приехала группа товарищей с Ижевского оружейного завода и привезла Черномырдину большую коллекцию охотничьего и спортивного оружия. Для осмотра и отбора приглянувшихся экземпляров Черномырдин проследовал в соседнюю комнату, и часа два оттуда раздавались шум, хохот, звон посуды... В общем, в тот раз встреча с премьером так и не состоялась. Не состоялась она ни на следующий день, ни в последующие недели и месяцы. Государственные дела, очевидно, не пускали.

[Больная совесть либерализма]

— Но три-то раза он Вас все-таки принял?..

— Да, и каждая из трех встреч, происходивших в кризисные моменты российской истории, памятна по-особому. Каждая из них давала новые подтверждения тому, что события, происходящие в политической и экономической жизни страны, мы оцениваем весьма по-разному. Порой обмен мнениями между нами был достаточно эмоциональным. На каждой из этих встреч речь заходила в том числе и о Геращенко, и о его бесценном вкладе в дестабилизацию положения в стране. И каждый раз было видно, что вот именно это Черномырдина совершенно не интересует.

В общем, делать в правительстве Черномырдина мне было нечего. Никакого спроса на советы не было. Никакого интереса в проведении разумной экономической политики не было. Тягомотное состояние стало быстро проясняться после декабрьских парламентских выборов, на которых наибольшее количество голосов получила ЛДПР (23%). Хотя “Выбор России” во главе с действовавшими в правительстве вице-премьерами и министрами Гайдаром, Федоровым, Чубайсом (15% голосов), ПРЕС во главе с Шахраем (4%) и другие центристские партии набирали достаточное количество голосов для того, чтобы сформировать проправительственную коалицию в парламенте с большинством голосов, Черномырдину это явно было не нужно. Резко отмежевавшись от коллег по кабинету, Черномырдин заявил сразу же: “Кто у нас там победил? Жириновский? Вот с ним и будем работать”.

Под бюрократическим давлением 5 января 1994 года с поста первого вице-премьера ушел Гайдар, 20 января — с поста вице-премьера и министра финансов — Федоров. 6 февраля подал заявление об отставке и я. Виктор Степанович решил сделать мне на память что-нибудь приятное, и через два дня в моей трудовой книжке появилась запись: “Уволен за нарушение трудовой дисциплины”.

Институт

Надо было решать, что делать дальше. В принципе больших сомнений не было: надо ехать учиться. И я вновь стал собираться в Англию. Но учебный год начинается в сентябре, и приходилось ждать еще больше полугода. Было обидно за потерянное время. Были пропущены уже три года — 1991, 1992, 1993-й. Я решил больше времени не терять и начал оформлять документы на 1994 год.

Но тут появился Джеффри Сакс. Сакс был профессором Гарварда и весьма активным консультантом по проведению экономических реформ во многих странах мира — от Боливии до Польши. В декабре 1991 года наряду с четырьмя другими зарубежными экономистами он в течение часа встречался с Б. Ельциным, что позволило ему впоследствии в течение ряда лет утверждать, что он является советником российского президента.

Сакс со своими студентами и аспирантами оказал существенную помощь в экономическом образовании российских чиновников на раннем этапе проведения реформ. Одной из организаций, созданных с его помощью для анализа текущей ситуации и подготовки экономических решений, была Группа макроэкономического и финансового анализа, работавшая при Минфине. После ухода Б. Федорова из правительства группа потеряла заказчика, сотрудники начали ее покидать. Сакс, бывший научным координатором группы, предложил мне ее возглавить.

Я подумал и ответил: “Группу при Минфине возглавлять не буду. Надо создавать институт. Независимый институт, который будет заниматься экономическим анализом. Сотрудники, работающие в группе, могут прийти в него”. Он подумал и говорит: “Интересно”. В общем, с помощью Сакса, существенно помогшего в организации и получении первых денег, в июле 1994 года был создан Институт экономического анализа. Мы начали работать, сделали несколько неплохих публикаций.

Через год Саксу не понравилось направление научных исследований, и он решил заменить директора института на другого человека — Михаила Дмитриева, приглашенного мною ранее на пост моего заместителя. Сакс поставил условие: раз он обеспечил финансирование, значит, он и будет командовать. Михаил проявил в этом деле большую заинтересованность и активность. Так как по Уставу назначение директора находится в ведении наблюдательного совета института, я ответил: “Как решит наблюдательный совет, так и будет”. Сакс стал шантажировать: “Если не будет назначен Дмитриев, фонд Форда потребует возвращения денег”. — “На каком основании?”, — спрашиваю. “А потому что я так считаю правильным”. И действительно, фонд Форда написал мне, что я должен уйти с поста, иначе они заберут деньги. Тут же они прислали и своего представителя — наблюдать за процессом.

На внеочередное заседание собрался наблюдательный совет института. Накануне Чубайс, бывший также членом наблюдательного совета, разослал всем коллегам письмо, в котором заявил, что политика ликвидации бюджетного дефицита, рекомендуемая мной, является коммунистической и фашистской. Коллеги ознакомились с ситуацией. Поинтересовались, что я собираюсь делать. Я сказал, что полагаю важным, чтобы институт продолжал работать, чтобы институт был российским, что к пожеланиям наших зарубежных коллег отношусь хорошо, к шантажу — плохо. Проголосовали по кадровому вопросу. За исключением Чубайса коллеги единодушно проголосовали за сохранение на посту прежнего директора.

Фонд Форда потребовал возвращения выделенного на два года гранта. Институт вернул ему все неиспользованные к тому времени деньги. Возвращенных денег было немногим меньше миллиона долларов. Так прекратились наши отношения с Саксом и фондом Форда. Когда это произошло, сотрудники фонда Форда были в шоке — ни в истории этого фонда, ни в истории других подобного рода фондов не было случая, чтобы организация, получившая деньги, по каким бы то ни было причинам возвращала их обратно.

А дальше началась наша самостоятельная жизнь. Честно говоря, она была очень непростой. С деньгами было трудно. В течение какого-то времени институт жил на мои собственные средства. Через некоторое время у меня закончились мои деньги, и месяца два или три мы жили вообще без денег, на одном доверии: я прошу — люди делают.

— Это какой год — 95-й?

— Это был уже 1996 год. В какой-то момент сотрудники стали говорить: “Мы тебя уважаем, работать интересно, но семьи кормить тоже надо”... Я попросил еще месяц подождать. К этому времени удалось найти деньги, сначала — небольшие, потом — побольше. Через какое-то время финансирование более или менее нормализовалось. Потом постепенно выплатили людям задолженность по зарплате...

Основной работой института были комментарии по текущей экономической политике. Выпустили три книги. В 1997–1998 годах институт стал практически единственным публичным голосом в России, предупреждавшим страну о неизбежности валютного кризиса. Развязка наступила в августе 1998 года.

В августе 1998-го

До 10 часов утра 17 августа 1998 года, когда на экранах российских телевизоров со словами “об изменении границ валютного коридора” появились премьер-министр Сергей Кириенко и глава Центрального банка Сергей Дубинин, слова “девальвация” официальные комментаторы старались избегать. Но поскольку страна была тогда еще достаточно демократической, некоторые граждане все же позволяли себе такую смелость.

То, что Россия не избежит финансового кризиса, стало ясно осенью 1997 года. Развитие валютных кризисов в азиатских странах показало, что в России есть похожие условия, но, кроме того, есть и кое-что еще, чего в азиатских странах не было. За зиму 1997–1998 года ситуация заметно ухудшилась. Процентные ставки по обслуживанию государственного долга постоянно росли, достигая совершенно невероятных величин — 50–60% годовых при 10% инфляции. Реальная ставка в 40% годовых — может ли быть аргумент, более убедительно свидетельствующий о тяжелом нездоровье финансов? Однако для тех, кто занимался инсайдерской игрой с государственными облигациями с гарантированной ставкой получения дохода, такая ситуация была просто сказочной.

Двадцать третьего марта 1998 года Б. Ельцин отправил в отставку правительство Черномырдина и предложил на пост премьера Сергея Кириенко. Ему рекомендовали меня в качестве кандидата в экономические советники, и в тот же день мы встретились в Белом доме.

В качестве первого шага на посту премьера я предложил Кириенко девальвировать рубль. “Рубль будет девальвирован, — говорил ему я, — рано или поздно. И это бесспорно. Что подлежит обсуждению — сроки, когда он будет девальвирован. И масштабы. Если девальвацию отложить, то она все равно состоится. Но только глубина ее будет больше. А политические последствия — серьезнее. Сергей Владиленович, — убеждал я, — у вас сейчас есть исторический шанс. Если вы девальвируете рубль сразу, как станете премьером, аккуратно и без паники, то вы не только спасете страну, но и не несете политической ответственности за это. Все же понимают, что в создании нынешней экономической ситуации, при которой девальвация стала неизбежной, виноваты не вы, а политика предыдущего кабинета. Девальвация никоим образом не бросает тени лично на вас — вы лишь разгребаете завалы, оставленные вашим предшественником. Но если вы не проведете девальвацию немедленно и отложите ее, если вы ее проведете хотя бы через полгода, то это несомненно будет уже ваша вина, и в качестве платы за нее в отставку уйдете и вы и ваше правительство. Если вы не хотите быть сметены грядущим кризисом, делайте девальвацию немедленно”. Мы разговаривали с Кириенко примерно час, и, казалось, он явно стал проникаться пониманием ситуации.

Тут приехали Гайдар с Чубайсом и, прямо скажем, сильно не обрадовались, увидав меня. Они потребовали разговора с Кириенко наедине. Цель их разговора была очевидной, да и подтверждения долго ждать не пришлось: Кириенко так и не решился на контролируемую девальвацию. Его советником я тоже не стал.

— Что же такое наговорили они премьеру?

— Не знаю, но думаю, они объясняли Кириенко, что никакой девальвации проводить не надо, что ее не будет, что необходимые средства для стабилизации финансовой ситуации будут получены в МВФ. Как известно, многое потом так и получилось. Правда, не все. После утверждения Кириенко премьером и в результате олигархического лоббирования Чубайс был назначен специальным полномочным представителем Российского правительства по переговорам с международными организациями. В конце июня 1998 года он действительно договорился со Стенли Фишером, первым заместителем МВФ, о получении кредитного пакета размером в 24 млрд долларов.

Первые 4,8 млрд долларов поступили в Россию в начале июля 1998 года. Как выяснилось, впервые за всю историю взаимоотношений МВФ с Россией (да и, кажется, с большинством других стран-реципиентов) эти средства были переданы не в Минфин, а в Центральный банк. Спросите — какая разница?

— Спросим...

— Большая. Партнерами МВФ являются правительства, представителями которых являются министерства финансов. Центральные банки не являются представителями национальных правительств, они имеют специальный статус, по закону независимы от национальных правительств, не обязаны выполнять правительственные поручения и не несут ответственности по правительственным обязательствам. Таким образом, представитель Российского правительства договорился о передаче со стороны МВФ средств Центробанку, строго говоря, перед Российским правительством не отвечающему. Причем это было сделано в разгар финансового кризиса, когда у Российского правительства не хватало средств для обслуживания своего собственного долга! Спрашивается: для кого и на кого работал этот полномочный представитель Российского правительства?

Ситуация становится еще более невероятной, когда выясняется, что полученные средства Центробанк под руководством Дубинина не использовал для интервенций на валютном рынке, чтобы сдерживать атаки на рубль. Спрашивается: а на что же пошли средства? Оказывается, государственные средства (средства МВФ, полученные путем увеличения российского государственного долга) были розданы некоторым крупным российским банкам для того, чтобы закрыть провалы в их балансах. Иными словами, за счет средств российского государства Чубайс с Дубининым просубсидировали самых “слабых” и “нищих” в России — своих друзей-олигархов.

Из первого транша в 4,8 млрд долларов именно такой оказалась судьба 3,8 млрд. В конечном счете попал в Минфин лишь один, последний, миллиард долларов — да и то только в августе. И произошло это вовсе не потому, что спохватилось Российское правительство. Нет, спохватился Стенли Фишер, сорванный из своего отпуска где-то на Карибах, прилетевший в начале августа в пустую Москву и буквально в ультимативном порядке потребовавший передачи этого миллиарда от Центробанка в Минфин. Спохватился Джордж Сорос, опубликовавший в “Файненшел Таймс” статью, в которой только что не кричал, что Россия летит в тартарары и ее надо спасать, формируя дополнительный кредитный пакет, на первых порах хотя бы в размере еще 15 млрд долларов. О России в том августе беспокоились лишь Джордж Сорос и Стенли Фишер. Именно они бросились разыскивать российское руководство в августе 1998 года.

Но это было непросто. Чубайс в это время отдыхал, кажется, в Ирландии, Гайдара в Москве не было, министра финансов Задорнова к решениям не допускали. Дубинин сопротивлялся изо всех сил, пытаясь не отдавать Минфину МВФовский миллиард.

Мои призывы к Кириенко провести контролируемую девальвацию были связаны прежде всего с тем, чтобы минимизировать ее неизбежный экономический ущерб для людей. Но не только с этим. Кроме этого, я имел в виду и минимизацию ожидавшегося политического ущерба. В том числе путем спасения правительства. Надо прямо сказать, правительство Кириенко было малокомпетентным. Однако последствия смены этого правительства в результате девальвации могли быть неприятными не только для членов правительства.

Что в принципе могло произойти в условиях неконтролируемой девальвации национальной валюты, только что продемонстрировал пример Индонезии, в которой обвал рупии сопровождался падением в мае 1998 года правительства и свержением президента Сухарто. В Джакарте начались нападения на предпринимателей, банки, магазины, рестораны; пошли грабежи, поджоги и, наконец, резня, в которой погибло более трех тысяч человек. О том, что могло произойти в России в случае повторения в какой-либо степени индонезийского сценария, не хотелось даже думать. То, что судьба правительства и руководства Центробанка предрешена, было совершенно ясно. Честно говоря, и большого сочувствия они не вызывали. Серьезные опасения вызывали последствия возможного свержения Ельцина.

За пять лет октябрьские события 1993 года не забылись, красно-коричневый реванш в случае неизбежного политического кризиса обещал стране хорошую кровавую баню. А по известному российскому опыту, на трех тысячах жертв, как в Джакарте, могли и не остановиться. Тут уж никому бы мало не показалось. И кто какую роль играл или не играл — большого значения уже не имело бы.

— Да уж, тогда бы и Вас не обошли: а ты-то куда глядел? Почему страну не спас?

— В те весенние и летние месяцы я безуспешно пытался убедить в необходимости срочных действий и правительство и сотрудников МВФ. Не раз обсуждал проблему со Стенли Фишером, одним из авторов концепции финансовой стабилизации с помощью фиксации валютного курса, одного из вдохновителей политики “валютного коридора” в России в 1995–1998 годах, приведшей к краху 17 августа. Попытки в течение четырех лет объяснить порочность политики “валютного коридора”, поддерживавшейся фондом, оказались тщетными.

В начале июня 1998 года, оказавшись на семинаре в Киеве, организованном Мировым банком, пытался убедить в принятии срочных мер Джона Одлинга-Сми, руководителя Второго Европейского департамента МВФ, занимавшегося Россией. Если не считать Фишера, Одлинг-Сми был фактически главным человеком МВФ по России, формировавшим и формулировавшим позицию фонда относительно нашей страны. В споре о возможной девальвации наши позиции оказались противоположными. Я говорю: “У нас будет девальвация”. Одлинг: “Нет, девальвации не будет”. Я снова: “Джон, будет девальвация”. Он: “Нет, не будет”. Я ему тогда: “Давайте поспорим. Я не могу назвать точной даты, но до конца 1998 года кризис точно произойдет. Причем чем дольше он откладывается, тем более глубоким будет”. Мы поспорили — на ящик коньяка. После кризиса Джон сделал вид, что спора не было.

А вот Стенли Фишер свою ошибку постарался исправить. В апреле следующего, 1999 года, выступая на весеннем заседании членов совета директоров МВФ, он мягко признал непригодность своей собственной концепции, МВФ снял соответствующий пункт из пакета своих рекомендаций и больше к нему не возвращался.

Я продолжал говорить, что девальвация неизбежна. И возникало такое странное ощущение: пытаешься что-то сделать, объяснить властям предержащим, как спасти страну, как спасти даже правительство это, и — ничего, никакого результата. Правда, недели через две после того, как меня попросили рассказать о кризисе в президентской администрации, один из знакомых банкиров сказал мне: “А вы знаете, что сделали такой-то, такой-то и такой-то? — и называет фамилии участников той встречи со мной в администрации. — Они, — говорит, — все свои рублевые сбережения перевели в доллары”. Вот как! То есть и стране и мне они говорили, что девальвации не будет, что они не допустят ее. А сами, лично, в это же самое время к ней очень хорошо готовились!

— То есть на всякий случай они к Вам все-таки прислушались?

— Получается, что да. Для себя! Гайдар, помнится, тоже просил меня: только журналистам об этом не говори! Но как только я узнал, что эти деятели по-тихому свои средства в доллары переводят, сказал: “Нет! Вот теперь я точно буду говорить об этом как можно громче и везде, где только возможно, — чтобы услышало как можно больше людей!”

— Вы говорите, что Гайдар просил Вас не говорить журналистам об угрозе дефолта?..

— История была такой. Это было 25 июня 1998 года на заседании клуба “Взаимодействие”. Клуб “Взаимодействие” был создан Гайдаром и Чубайсом в 1992 году для развития отношений между реформаторским правительством и российской бизнес-элитой, журналистами, аналитиками. Его членами было немало очень достойных людей, президентом-организатором был Михаил Матыцин. Клуб регулярно — примерно раз в месяц — проводил встречи с кем-то из представителей власти. Поскольку летом 1998 года в воздухе явно носилось ощущение чего-то надвигающегося (правда, про катастрофу не говорили), то на заседание клуба был приглашен Гайдар, чтобы рассказать правду о том, что происходит, и дать ответ на вопрос, будет ли кризис или нет. На заседании был аншлаг — пришло, наверное, человек 150 — сливки либеральной общественности, бизнеса, журналистики.

Гайдар выступал в течение минут сорока, сказав примерно следующее: да, ситуация не совсем простая, но кризиса не будет. Мы все держим под контролем, инфляция снижается, вот сейчас Чубайс съездил в МВФ, получил большой кредит, так что все в порядке, не беспокойтесь. Переживем. Трудно было не поверить Гайдару. Не то чтобы полностью исчезли все сомнения, но уровень напряженности стал постепенно снижаться.

Вторым в прениях слово дали мне. Хотя по регламенту надо было задавать вопрос, вместо него я сделал небольшое собственное выступление — такой содоклад минут на пятнадцать — двадцать. Я сказал, что слова Гайдара не соответствуют действительности. Ни один из факторов, названных им и якобы препятствующих кризису, не работает. Зато работают другие факторы, о которых он ничего не сказал. Кредиты МВФ не помогут, в лучшем случае оттянут начало кризиса, но увеличат его масштаб. Будет кризис. Будет девальвация рубля. Хотя точные сроки предсказать невозможно, но кризис произойдет до конца 1998 года. Если, говорю, девальвацию проводить в июле, то курс рубля упадет раза в два с половиной — рублей до 15 за доллар (в июне курс был чуть больше 6 рублей за доллар). Если оттягивать девальвацию, то курс может упасть вчетверо — до 24–25 рублей за доллар. В то время как экономические последствия девальвации будут обещающими — возрастет экспорт, улучшится платежный баланс, возрастет занятость, упадет безработица, начнется экономический рост, политические ее последствия могут оказаться очень тяжелыми. Гайдар не стал дожидаться завершения моего выступления, собрал свои бумаги и ушел.

На следующий день, 26 июня, у меня была встреча в отеле “Балчуг”. У моего визави зазвонил мобильный телефон (у меня мобильного телефона тогда не было, он был еще достаточно редкой и весьма дорогой вещью. По крайней мере, для меня). Такое бывает, наверное, в фильмах, подумалось мне, потому что оказалось, что по телефону моего собеседника спрашивали меня. Как? Каким образом? Кто узнал, с кем я встречаюсь? И где нашли номер телефона? Ничего особенного не придумав, я взял трубку. В трубке я услышал голос Гайдара: “Андрей, ты знаешь, я тебя мало о чем просил. У меня к тебе есть просьба”. Я сказал: “Да, я слушаю тебя” — “Я тебя прошу: все, что ты рассказывал вчера на клубе, не говори, пожалуйста, журналистам”. Я был потрясен: “Почему?” — “Ну, знаешь, бывают вещи, которые говорить публично нельзя”. Я говорю: “Я таких вещей не знаю”. Он повторяет: “Ты знаешь, я тебя мало о чем просил. А сейчас я действительно прошу: не говори, пожалуйста, ничего об этом журналистам”. Тогда я ему сказал: “Знаешь, Егор, я не могу выполнить твою просьбу. Я считаю, что то, что происходит сейчас в экономике и финансах, не просто важно, а чрезвычайно важно, жизненно важно. Для всей страны. И я просто обязан об этом говорить. Это первое, почему я не могу выполнить твою просьбу. А второе — твоя просьба запоздала. Я уже рассказал все это журналистам”.

Это было сущей правдой, потому что утром того же дня у меня прошла пресс-конференция, на которой я довольно подробно рассказывал о природе надвигающегося кризиса, о его механизме, о сроках и возможных масштабах девальвации. Поскольку заседание клуба было закрытым, то, по сути, я повторял свое выступление на клубе. О том, что утром прошла пресс-конференция, Гайдар не знал. Тогда он сказал: “А-а, ну тогда ладно”.

На следующий день в газетах был короткий рассказ о моем прогнозе с детальными комментариями со стороны представителей власти, что никакой девальвации не будет.

В начале июля я оказался на встрече Чубайса с “его командой”. Там собралось человек тридцать-сорок, относившихся к его группе, обсуждали текущую экономическую и политическую ситуацию. Дошла очередь до меня, я говорю Чубайсу: “Слушай, какие бы ни были отношения лично между нами, но кризис, который предстоит, сметет всех. Он сметет всех — и тебя тоже. И если кого вешать будут, то тебя не забудут. Если о стране не хочешь позаботиться, о себе подумай”. Он выслушал и ответил мне примерно вот так: “Сейчас мы (“команда”. — А. И.) как никогда сильны. У нас — более половины правительства. Мы полностью держим страну в своих руках. И те, кто говорит о всяких кризисах и девальвациях, несут полную чушь”. Я тогда сказал что-то примерно такое: “Гляжу я на вас и изумляюсь: пройдет всего лишь несколько недель или несколько месяцев, и ни вас здесь, ни вашей половины правительства не будет — ни в правительстве, а, возможно, и нигде”. Ну, они там посмеялись, похихикали и разошлись...

Июль 1998 года проходил в таких вот интересных дискуссиях. А 2 августа председатель Центробанка Дубинин собрал в Белом доме пресс-конференцию для российских и иностранных журналистов по поводу ситуации на рынках. Слова “кризис” старались избегать, но ставки по госдолгу уже подскочили до астрономических 160%, каждый новый выпуск ГКО сопровождался горячими обсуждениями — сможет ли правительство профинансировать его обслуживание или нет?

Поскольку память об азиатском кризисе была свежей, пресса волновались: будет ли в России продолжение — или не будет? На конференцию пришло свыше трехсот человек. В большом зале для встреч с журналистами на Краснопресненской набережной выступил Дубинин, сказавший, что все в порядке, ситуация под контролем и никакого кризиса не будет. Кто-то из журналистов спросил его: “А как же, вот Илларионов говорит, что будет девальвация”. И тогда Дубинин ответил: “Господин Илларионов лжет. Он нарочно пытается обрушить рубль для того, чтобы его жена, работающая в инвестиционном банке, смогла заработать на падении российской валюты на Чикагской бирже. Он нарочно валит рубль, чтоб заработать на этом”.

Позже Ирина Ясина рассказала мне, что решение оклеветать меня было принято накануне той пресс-конференции на совещании руководства Центробанка четырьмя людьми: Дубининым, тогда председателем Центробанка, Алексашенко, первым заместителем руководителя ЦБ, самой Ириной Ясиной, работавшей тогда начальником департамента по работе с прессой и пресс-секретарем Центрального банка, и Денисом Киселевым, руководителем департамента по работе с крупнейшими банками. Семь лет спустя Ясина, единственная из четверки, попросила у меня за это прощения...

То, о чем на пресс-конференции сказал Дубинин, я узнал на следующий день. Тут же сделал заявление, что подаю на господина Дубинина в суд за клевету и нанесение ущерба деловой репутации. Конечно, понадобилось некоторое время, чтобы собрать все материалы, публикации, получить аудио- и видеозаписи. За две недели все материалы были собраны, я договорился с адвокатом и собрался в понедельник подавать заявление в суд. Наступивший понедельник оказался 17 августа 1998 года. В 10 часов утра Дубинин с Кириенко появились на телеэкранах и сообщили об изменении курсовой политики, об отмене обслуживания государственного долга, о запрете на свободу капитальных операций. Иными словами, получалась не только девальвация. К ней прибавились и дефолт, и введение контроля на движение капитала.

— А разве они сами не понимали, что будет девальвация? Почему они не хотели с Вами соглашаться? Или они просто выигрывали время, чтобы соблюсти свои интересы?

— Кто-то понимал. Кто-то не понимал. Кто-то выполнял поручения. Но как бы то ни было, ни один из них даже не пытался подумать о стране, о людях. О своих интересах — другое дело.

— Но говорят, что умные люди все-таки постарались тогда от ГКО поскорее избавиться. Почему же этого не сделали банки?

— Если говорить о тогдашних банкирах, то уровень их некомпетентности был удивительным. Если бы они понимали хотя бы половину того, что им говорили, результаты для них были бы совсем другими, вряд ли бы так пострадали крупнейшие банки. Это же поразительный факт — из 6–7 крупнейших банков лета 1998 года волна кризиса смыла всех, кроме Альфа-банка. И причина проста — единственным человеком, который не поверил тогда Дубинину, Кириенко, Гайдару, Чубайсу, был Авен, президент Альфабанка. Авен, кстати, был на том историческом заседании клуба “Взаимодействие”. Из крупнейших российских банков Альфа-банк оказался единственным, кто летом 1998 года не только перестал покупать новые выпуски ГКО, но и постарался большую часть своего пакета ГКО продать, а вырученные средства поместить в доллары.

Кому верили банкиры? Вот этой компании — Дубинину, Чубайсу, Гайдару, Кириенко, убедившим Ельцина дать свое знаменитое опровержение девальвации в Великом Новгороде. Когда он садился в самолет, его спросили: будет ли кризис? “Нет, — ответил Ельцин, — кризиса не будет. Все решено. Никакой девальвации не будет”. Это было в пятницу 14 августа, а в понедельник 17-го на экранах появились Дубинин и Кириенко... Эта компания обманула всех: и либеральную общественность, и бизнес, и Ельцина, и всех граждан страны.

— Что ж, выходит, Ваш прогноз блестяще подтвердился...

— Это так. Но никакого триумфального настроения 17 августа у меня не было. У меня было чувство огромной опустошенности. Невероятное чувство сожаления. Я вспоминал свой разговор с Кириенко в самый первый его день появления в Белом доме 23 марта. Тогда он предложил мне работать у него советником, и я согласился — но лишь с единственным условием: если советы мои будут приниматься. Как известно, после приезда Гайдара с Чубайсом вопрос решился сам собой и больше уже не поднимался. И я думал, конечно, о том, что сейчас произойдет в стране и со страной.

А через пять дней сбылся и мой политический прогноз: 22 августа 1998 года Ельцин уволил и Кириенко и Дубинина. После нескольких недель безуспешных попыток снова отдать пост премьера Черномырдину Ельцин был вынужден назначить премьером Примакова, а Геращенко в третий раз занял пост руководителя Центрального банка. Опытные сотрудники спецслужб заняли оба ключевых поста в стране. Незанятым оставался только пост президента. Вклад моих коллег Гайдара и Чубайса в полученный результат переоценить было невозможно.

Деятельностью Дубинина и его друзей заинтересовалась Генеральная прокуратура. Выяснилось, что некоторые сотрудники Центрального банка, включая и Дубинина и Алексашенко, активно участвовали и в покупках ГКО и в валютных операциях на Чикагской бирже. В общем, выяснилось, что Дубинин был неплохо информирован о том, о чем говорил журналистам 2 августа.

В общем, когда у меня были подготовлены документы, чтобы подавать в суд иск о защите чести, достоинства и деловой репутации, прокуратурой уже было заведено уголовное дело на Дубинина, и ему вместе с его коллегами грозили вполне реальные уголовные сроки. И хотя эти люди объективно много чего заслуживали, я решил тогда в суд не подавать. Крови Дубинина я не хотел и просто оставил это дело.

Как часто бывает, ни один хороший поступок не остается безнаказанным. Четыре года спустя в Бостоне на инвестиционном форуме Дубинин, уже оправившийся от прежних страхов и вдохновленный работой вице-президента в чубайсовском РАО ЕЭС, в очередной раз принялся за свое любимое дело — клевету. Горбатого, как известно, только могила исправит...

В каком-то смысле этих четверых, наверное, можно было понять. В самом деле, налицо было драматическое противостояние: с одной стороны, миллиарды долларов и власть — правительство, Центральный банк, Министерство финансов, администрация президента, сам президент, Международный валютный фонд, — и все говорят одно: девальвации не будет. С другой — один человек, директор какого-то маленького института, который упрямо повторяет: нет, девальвация будет! И кому тут прикажете верить?

Удивительно, но после краха 17 августа все-таки обнаружилось немало людей, не забывших, кто что и когда говорил. И потом еще в течение нескольких лет незнакомые люди подходили ко мне на улице, жали руку и говорили: “Спасибо, благодаря вам я спас свои 7 тысяч долларов...” Или: “Я спас свой бизнес...” Или: “Хорошо, что я вам поверил...”

[Больная совесть либерализма]

Путин

Августовский кризис сказался и на судьбе страны, и на моей судьбе. В частности, он познакомил меня с Путиным. Первая моя встреча с ним произошла 9 августа 1998 года, в день, когда Путин был назначен руководителем ФСБ.

В тот день я в очередной раз пытался убедить финансовое руководство страны в принятии срочных мер по предотвращению кризиса. Вначале около часа говорил с первым заместителем министра финансов Алексеем Кудриным. Затем вместе с ним отправились к министру финансов Михаилу Задорнову. Повторилась схема, многократно проявившаяся на прежних встречах. Я говорил о том, что кризис неизбежен, о том, почему он неизбежен, и о том, что, с моей точки зрения, надо делать. Мой собеседник вначале говорил, что этого не может быть. Затем соглашался, что что-то в этом есть. Наконец, завершалась встреча практически полным согласием. С Задорновым эта схема в очередной раз повторилась: вначале он советовал не говорить ерунды, потом начал сомневаться, в конце согласился: “Да, может быть” — и спросил, сколько времени осталось до кризиса.

По завершении встречи с Задорновым вместе с Кудриным мы вышли из кабинета в большую приемную, где задержались буквально на минуту-другую. В этот момент в комнату вошел невысокого роста весьма неприметного вида гражданин в немного странном костюме светло-салатного цвета. Когда он появился, Кудрин и еще кто-то, кто был в приемной, стали энергично поздравлять его с его новым назначением. Человек был мне незнаком, но через некоторое время по характеру реплик стало ясно, что это Владимир Путин, которого утром того же дня Ельцин назначил директором ФСБ. Раньше я его никогда не видел. С Кудриным они работали вместе лет пять в петербургской мэрии: Кудрин был заместителем Собчака по экономике и финансам, Путин — по административным и внешним делам.

Меня попросили еще раз — уже для Путина — поведать свои соображения по поводу наступающего кризиса, и я в течение трех или четырех минут опять повторил то, что уже многократно говорил. Путин на это ничего не сказал, не задал ни одного вопроса, вообще никак не прореагировал. На этом мы и расстались.

Второй раз мы встретились 28 февраля 2000 года. За полгода до этого Путина назначили премьером. Началась вторая война в Чечне. В атмосфере сильно запахло серым. Ощущение проводимой спецоперации становилось все явственнее. Но потом стали появляться некоторые обнадеживающие нотки.

В ноябре 1999 года появился Центр стратегических разработок под руководством заместителя Госкомитета по имуществу Германа Грефа, демонстрировавшего свои особые связи с Путиным. Поскольку к этому времени Путин уже был практически гарантированным наследником Ельцина, работа с ЦСР становилась весьма престижной. ЦСР занялся обсуждением практически всех сколько-нибудь значимых вопросов национальной повестки дня. Делал он это, надо отдать должное, на весьма приличном уровне. Эксперты в любых областях считали за честь быть приглашенными на семинары в Александр-хаусе, где размещался ЦСР. На эти семинары Греф стал регулярно звать и меня. Поначалу я отреагировал на эту работу с энтузиазмом. Однако быстро выяснились принципиальные различия с Грефом, откровенно поддерживавшим экспертов, ориентировавшихся на Гайдара и Чубайса. Такая деятельность была неинтересной, и я почти перестал участвовать в работе ЦСР.

Двадцать восьмого февраля 2000 года у меня на работе зазвонил телефон, и человек, позвонивший мне, сказал, что со мной хочет встретиться Путин. К тому времени Путин был уже исполняющим обязанности президента. Тогда ходили слухи, что он ищет советника по экономическим вопросам, что на этот пост рассматриваются разные кандидатуры, в частности Е. Ясин. Меня, честно говоря, это не сильно интересовало. Во-первых, я уже был сыт по горло как работой советника, так и вообще работой в госаппарате. А, во-вторых, в институте мы развернули очень интересную исследовательскую программу, работы над которой хватило бы на несколько лет.

И вот звонит этот человек и говорит, что Путин хочет со мной встретиться. “Когда?” — спрашиваю. “Сегодня”, — отвечает. Ну ладно, сегодня так сегодня. Приехали мы в Ново-Огарево, встретились с Путиным. Он спрашивает: “Вы знаете — впереди президентские выборы. Результаты, конечно, никто предсказать не может. Но, если допустить, что удастся победить, какими, на ваш взгляд, должны быть мои первые решения?” Честно говоря, мне понравилась его сдержанность, отсутствие шапкозакидательства. Вместо ответа я его спросил: “А вы чего сами хотите?” Стали мы с ним говорить и проговорили по разным вопросам в общей сложности, наверное, часа три.

Вскоре после начала разговора подходит к нему офицер и передает бумагу. Путин пробежал ее глазами и провозглашает торжествующе: “Только что взяли Шатой! Раскатали их там!” Я не выдержал и сказал то, что думаю по поводу Чечни и по поводу чеченской войны. Что считаю войну неправильной, незаконной, разрушительной, что то, что там делается, является преступлением. Что Чечня должна стать независимой от России, а Россия — от Чечни. Что войной такие вопросы все равно не решишь. Что Чечня все равно уйдет из России, но жертвы уже никогда не вернешь. Я, наверное, не открою большой тайны, если скажу, что у Путина по этому вопросу были и есть другие взгляды. По поводу Чечни и чеченской войны мы спорили больше часа. Глаза Путина стали жесткими, в голосе зазвенел металл, в нем стала чувствоваться ненависть. Терять мне было нечего — я продолжал свое. И тогда Путин вдруг оборвал разговор: “Так, все — больше на эту тему не говорим”.

Вернулись к экономике. Время было уже позднее, стали собираться домой. Уже когда надевали куртки, Путин говорит: “Ну что, завтра встречаемся?” Такого поворота я совсем не ожидал и говорю: “Нет, завтра не получится”. Он несколько так изумленно: “Почему?” Я отвечаю: “Завтра я не могу”.

— Андрей Николаевич, но ведь с властью так не разговаривают...

— Да, вообще с властью так не разговаривают. Особенно в нашей стране. Власть не любит слова “нет”. И не хочет его знать. К тому же так не разговаривают с президентами. А в том, что Путин станет президентом, и станет им надолго, ни у кого сомнений не было. И вот без пяти минут президент предлагает встретиться еще раз, а я ему говорю: “Нет”. Он спрашивает: “Как — нет?!” И тогда я говорю: “Хорошо, тогда я вам сам скажу, пока другие еще не успели рассказать. У меня завтра особый день, который я обещал провести вместе с женой. Завтра — 29 февраля, это годовщина ее приезда в Россию. Так получилось, что она приехала сюда 29 февраля 1992 года. Поскольку год — високосный, то отметить это событие можно только раз в четыре года. Поэтому, извините, эту дату я пропустить не могу, я обещал жене, что этот день мы проводим вместе. А чтоб уж завершить эту тему, скажу: моя жена — американка, гражданка США”. Путин на это ничего не сказал, только зрачки его, как мне показалось, немного расширились. А так он виду не подал. На этом наша встреча закончилась, мы пожали друг другу руки и расстались.

По поводу дальнейшего развития событий у меня никаких иллюзий не было. Я был совершенно спокоен — было ясно, что больше встреч не будет, такие шансы выпадают раз в жизни. Во-первых, взять и наплевать на приглашение фактически будущего президента. Во-вторых, мы же в России живем — не где-нибудь. Президент — сотрудник КГБ, бывший ли, нынешний — какая разница. А у меня жена — гражданка другой страны, причем не Украины и не Финляндии даже, на худой конец, а США... Ну что ж, мы ж понимаем ситуацию — не вчера родились. Ну и взгляды по чеченскому вопросу тоже, очевидно, не способствуют продолжению контактов.

Поэтому с супругой мы замечательно отметили годовщину ее приезда в Россию, причем отметили на “Седьмом небе” в Останкино, где я до этого ни разу не был. А на следующий день на работе я уже совершенно забыл про позавчерашнюю историю. И вот часа в 4 вечера звонит у меня телефон, и тот же человек, что звонил в прошлый раз, говорит, что Путин спрашивает, могу ли я встретиться с ним сегодня.

Честно говоря, такого поворота я совершенно не ожидал. Новых годовщин на тот вечер у меня не планировалось. Поэтому сказал, что могу. Мы встретились и в тот вечер, и на следующий день, и еще через пару дней. И далее пошло. Говорили на разные темы, в основном, конечно, об экономике. В какой-то момент он говорит: “Я хотел бы пригласить вас на пост моего советника”. Я говорю: “Спасибо за доверие, но у меня другая работа, я не пойду”. Он говорит: “А так встречаться мы можем?” — “Встречаться — пожалуйста”.

Советник

Разговоры по поводу необходимой политики, по поводу экономических реформ у нас продолжались. Путин вникал и в новую проблематику, и в необычную для него терминологию. Накануне восьмого марта он поехал в Иваново и выступил там перед женщинами, с праздником их поздравил. Но как-то по-особому. Показывают его встречи по телевизору — я не вполне верю своим ушам: Путин ткачихам рассказывает про экономическую свободу, про либеральную экономическую политику, про ответственность. Видно, что наши беседы даром не прошли. Но — ткачихам! Но на 8 Марта!

В президентской администрации — некоторое замешательство, таких текстов про свободу ему там явно никто не писал. Народ там к словам начальника очень чуткий, начали соображать, откуда такие веяния занесло. А поскольку в стране тех, кто про либерализм публично говорит, в общем немного, то вычислили меня грамотные люди довольно быстро. Начинают звонить, приглашать, спрашивать, что такое экономическая свобода, как об этом надо писать, как говорить, что еще можно упомянуть. Так я начал консультировать коллег в администрации.

Путин стал меня приглашать в поездки с собой по стране в рамках предвыборной кампании. Было любопытно. Вел он себя прилично — не торопился высказываться, слушал, записывал, знакомился с людьми.

Двадцать шестого марта 2000 года Путин был избран президентом. Через несколько дней, кажется это было 30 марта, Путин пригласил меня на экономическое совещание в Белый дом. Совещание происходило в кабинете премьера. Надо отдать Путину должное: он был скрупулезен, бюрократических правил не нарушал и президентским кабинетом в Белом доме, даже будучи уже избранным, но еще не приведенным к присяге, не пользовался. В кабинете премьера собралось семь человек: исполняющий обязанности президента Путин, исполняющий обязанности премьера Касьянов, исполняющий обязанности руководителя аппарата правительства Козак, исполняющий обязанности руководителя администрации президента Волошин, исполняющий обязанности министра финансов Кудрин, руководитель ЦСР Греф и я.

Обсуждали, какую экономическую политику проводить. Путин дал слово Грефу, Греф рассказал про работу над программой, которую уже начинали называть “программой Грефа”. Потом Путин дал слово мне. Я рассказывал про то, в чем с Грефом согласен, в чем — нет. Когда прошел, наверное, уже час обсуждения, Путин вдруг спохватился и говорит: “Да, коллеги, я тут не объяснил, кто у нас — кто, потому что мы все тут уже не раз встречались. Только Андрей Николаевич у нас появился впервые. Я хочу сказать, что Андрей Николаевич будет моим экономическим советником”.

И вот так, очевидно, наступает момент истины. Дело в том, что предложение стать советником он мне делал, но согласия-то я не давал. С другой стороны, опровергать его, приглашающего меня на такой пост, да еще на глазах у его коллег — дело совершенно неслыханное. Но и промолчать совершенно невозможно. Во-первых, потому что это не так. И в принципе этого уже достаточно. А, во-вторых, потому что во власть я совсем не рвался. Поэтому очень осторожно, тщательно стараясь подбирать приличествующие такой ситуации и как можно более аккуратные слова, медленно проговариваю: “Уважаемый Владимир Владимирович, я очень признателен вам за ваше приглашение на это совещание, за то, что вы предоставили мне возможность высказать свое мнение, за ваше предложение стать вашим советником. Однако, к большому сожалению, такого решения я пока еще не принял. Приношу свои извинения”. Повисла тишина...

Описать выражения лиц участников совещания я не берусь. Сказать, что ситуация дико неудобная, — ничего не сказать. Она совершенно неприемлема в бюрократической культуре. Одно дело — отказать руководителю на частной встрече. Другое — на глазах у его коллег и подчиненных, да еще в такой форме. В общем, в очередной раз я подумал, что это последнее совещание, на которое меня пригласили. Но я ошибся.

В Москве продолжались экономические дискуссии — в ЦСР, в правительстве, в администрации. Так получилось, что главным оппонентом у меня все время оказывался Греф. Почти по каждому вопросу у нас обнаруживались разногласия. Очередное обсуждение экономической программы нового президента было запланировано на 11 апреля в первом корпусе Кремля, в президентской библиотеке, в замечательном круглом зале. Совещание было задумано как решающее по определению пути, каким предстоит идти стране. Греф, чувствуя, что ему не удается полностью убедить Путина в своей правоте, потребовал, чтобы на это совещание были приглашены и другие участники подготовки правительственной программы, способные оказать поддержку своему руководителю. Путин был против: “Зачем тебе все эти люди, если ты сам все будешь рассказывать?”

Но Грефу все же удалось уломать службу протокола, и он все же привел с собой пять человек. И вот с одной стороны сидят в качестве рефери: Путин, Волошин, Касьянов, Кудрин, Козак. Напротив них — Герман Греф и еще человек пять, среди которых Евгений Гавриленков, Олег Вьюгин, Михаил Дмитриев, а также я. Путин дал слово Грефу. Тот выступил, а затем попросил заслушать его экспертов: “А сейчас за мной продолжат специалисты, которые разрабатывали соответствующие разделы”. И передает слово, кажется, Гавриленкову. Тут Путин говорит: “Нет, сейчас будет Андрей Николаевич”. Греф начал спорить: “Ну, хоть Михаила Дмитриева заслушайте”. Дмитриев начал говорить. Но Путин отрезал: “Я сказал: нет!” И приглашенные эксперты так и просидели все совещание молча. Путин дал слово мне, после чего сказал, что ему все понятно, и совещание закончилось.

И вот когда после совещания мы выходили из библиотеки, Путин спрашивает меня, не надумал ли я чего-нибудь новенького относительно его предложения. То есть в очередной, третий, раз делает предложение стать его советником. К этому времени я понял, что предложение его действительно является серьезным и продуманным. Мы общаемся с ним уже полтора месяца; я регулярно участвую в обсуждении вопросов экономической политики, формально не занимая никаких постов; Путин явно демонстрирует и искреннюю заинтересованность, и определенное расположение. Более того, я понимаю, что четвертого приглашения уже точно не будет. И, кроме того, ситуация объективно складывается исторически уникальной — видно невооруженным глазом, что власти серьезно настроены делать реформы. И тогда я говорю: “Хорошо, я согласен. Только у меня есть три условия. Если они будут выполнены, тогда я принимаю ваше предложение. А если они выполняться не будут, то не обессудьте — я уйду”. Он говорит: “Хорошо” — и дает распоряжение Волошину готовить указ.

Так, на следующий день, 12 апреля 2000 года, в День космонавтики, и состоялось мое назначение. Первое назначение после избрания Путина президентом. Оно вызвало и известный шок, и некоторую эйфорию: взгляды мои в стране были уже достаточно известными. Когда на пост советника президента назначают человека с нескрываемой либеральной позицией, то это, конечно, не может не восприниматься совершенно особенно. Тем более что, несмотря на всякие разговоры про реформы, существовали все же большие опасения, какую политику может проводить сотрудник спецслужб, ставший президентом. В тот же день, 12 апреля, я улетал в Белоруссию на конференцию. В Шереметьево при вылете меня атаковали журналисты с вопросами о том, что произошло и как это понимать. Через два дня по возвращении ситуация повторилась.

Так началась моя работа в качестве советника президента.

— Андрей Николаевич, а почему же Вы так настойчиво отказывались от предложения Путина?

— Поначалу — даже встречаясь с Путиным — я не собирался работать во власти. Больших иллюзий по поводу происходившего в стране осенью 1999 года у меня не было. Конечно, деталей я не знал — большой ясности со взрывами домов тогда не было. Хотя, не буду скрывать, подозрения по поводу того, что на самом деле произошло, были с самого начала. По поводу чеченской войны ясности было гораздо больше. Я считал невозможным помогать людям, ведущим эту войну. Недаром практически первой темой, с какой начались разговоры с Путиным 28 февраля 2000 года, была тема чеченской войны.

С другой стороны, понятно, что работа во власти давала уникальную возможность по осуществлению назревших, перезревших, многократно обещанных, но так и не осуществленных в течение 1990-х годов реформ, прекращению десятилетнего экономического кризиса, восстановлению экономического роста. И вот эта власть, новая власть, собирается теперь осуществлять те самые реформы, о необходимости которых так много говорилось в течение 15 лет, о которых я сам говорил в течение полутора десятилетий. И именно теперь, когда предоставляется возможность что-то сделать, складывать ручки и уходить в сторону? Не буду скрывать — решение идти в советники давалось мне непросто.

Кроме того, в то время я разделял теорию, согласно которой экономический рост, повышение уровня экономического развития страны способствуют укреплению либеральных и демократических институтов. Поэтому получалось, что, работая на экономический рост, в конечном счете работаешь и на развитие и укрепление и современного общества, и современного государства в своей стране.

Наконец, непосредственное общение с Путиным показывало, что с ним можно работать, что он действительно заинтересован в проведении разумной экономической политики. Ну а что касается других сторон... — идеальных людей, как известно, в природе не бывает. Да и кто без греха — пусть первый бросит камень...

— А о каких условиях шла речь, когда Вы принимали назначение? Это были какие-то политические условия?

— Нет, условия были такими. Первое — я нахожусь в советниках до тех пор, пока выполняется программа по осуществлению либеральных реформ, моя программа. Конечно, я хорошо понимал, что реальная политика не обходится без компромиссов, отклонения неизбежны. Тем не менее, если выдерживается в целом либеральный курс, то можно работать. Второе условие — в любое время дня и ночи у меня должен быть доступ к президенту. Если я считаю нужным с ним встретиться или переговорить, то такая связь мне должна быть обеспечена всегда. И третье — у меня не будет никаких ограничений на поездки внутри страны и за рубеж. Если я работаю советником президента России, значит, у меня должен быть открыт доступ к любым данным, к любому знанию, к любой информации, какую я могу и должен получать отовсюду, из всех возможных источников. Советник — это не простой чиновник, это специальный чиновник, часто даже не чиновник. Советник президента — это не соглашатель с президентом, не поддакиватель ему и не безропотный исполнитель любых его поручений. Советник — это в какой-то степени и аналитик и ученый, для которого неотъемлемым условием деятельности является общение с коллегами, в том числе и с зарубежными — на конференциях, семинарах, встречах.

Когда через несколько лет стало ясно, что условия контракта не выполняются, то вопроса уходить — не уходить не было. И я ушел. Причем к концу 2005 года дело было уже не только в том, что либеральная экономическая программа не проводится, не только в том, что возникли проблемы с “доступом к телу”, не только в том, что мелкая административная шушера начала бюрократическую войну по поводу того, что я должен или не должен делать, что могу или не могу говорить, куда могу или должен ездить. Главной проблемой было то, во что стала превращаться страна, при полной невозможности противодействия этому из президентской администрации. Единственный остававшийся ресурс — слово — становился все более ограниченным. С лета 2004 года меня занесли в черный список двух главных государственных телеканалов. Забавно, да, — советник президента, которому запрещено выступать на государственном телевидении?

Но даже выступления, какими бы критическими они ни были, уже фактически ничего не меняли. Более того, они начинали посылать ложный сигнал обществу: если на критику нет никакой реакции, а власть продолжает делать то, что делала, то возникают вопросы: а, может быть, это такая договоренность у них во власти, такое разделение труда между добрым и злым полицейскими, может быть, это такая игра у них? По сути дела, получалось довольно циничное использование моего положения и моего имени.

Одно дело — критиковать власть и добиваться того, чтобы она менялась, пусть не во всем, пусть не всегда, пусть медленно, но менялась — в лучшую сторону. Тогда, как бы ни было трудно, во власти можно оставаться. Если же, находясь во власти, критикуешь ее, пытаешься добиться изменений, а ситуация лишь ухудшается, то вопрос встает ребром — надо либо замолчать и “получать удовольствие” от пребывания во власти, либо уходить. Пока была возможность хоть каким-то образом влиять на то, что происходит в стране, пока сохранялся пусть ничтожный, но шанс для помощи людям, в том числе даже и не непосредственно по экономическим вопросам, можно было оставаться. Когда таких возможностей не стало, то оставаться во власти, изображая из себя важную фигуру и решая свои личные вопросы, — это занятие не для меня.

Шерпа

В бюрократической жизни критически важно иметь ресурс, с помощью которого можно что-то делать, проводить решения, осуществлять политику. Размер бюрократического ресурса зависит от должности, статуса, близости к начальнику. Политику можно проводить самому или с помощью соратников, союзников, коллег. У советника по определению нет прямого управленческого ресурса. Его успех в бюрократической жизни зависит от того, будет ли кто-нибудь осуществлять его предложения, и если будет, то кто именно. Если же статус у него есть, но нет бюрократического ресурса, то можно готовить какие угодно интересные советы, делать какие угодно важные предложения, но гарантий осуществления таких советов и предложений нет.

Позиция советника является весьма весомой, но в ней есть свое “но”. В административно-бюрократическом плане она значима лишь в той степени, в какой у советника де-факто складываются персональные отношения с тем, кому он советует. В силу сложившихся обстоятельств мой статус, особенно во время первого президентского срока Путина, был достаточно высоким. Ключевые решения по экономическим вопросам принимались с участием членов так называемого экономического совещания. В него входили 6–7 человек — президент, премьер, руководитель администрации, министр финансов, министр экономики, советник по экономическим вопросам и иногда руководитель Центрального банка.

В отличие от своих коллег, советник был единственным членом этого круга, не имевшим непосредственного управленческого ресурса. У министра финансов есть Министерство финансов, у министра экономики есть свое министерство, у руководителя Центрального банка есть Центральный банк, у руководителя администрации есть администрация, у председателя правительства есть правительство, у президента есть всё. У советника, кроме девушек-секретарей в офисе и двух помощников, других ресурсов не было.

В мае 2000 года этот недостаток был частично восполнен назначением меня на должность шерпы, т. е. личного представителя президента в “Большой семерке”, клубной организации наиболее развитых и богатых стран планеты. Позиция шерпы была бюрократически уже вполне весомой, поскольку предусматривала исполнение координирующих функций по отношению к министерствам, ведомствам, службам, организациям исполнительной власти в их деятельности по отношению к “семерке”.

Россия тогда не являлась полноценным членом этого клуба, в течение предшествовавшего десятилетия никак не желавшего превращаться в “Большую восьмерку”. Она находилась на своеобразном “приставном стуле”, а встречи клуба проводились по схеме “семь плюс один”. Иными словами, в течение полутора-двух суток проходила традиционная встреча представителей семи государств, и лишь на заключительное мероприятие (на ужин или на обед) приглашался представитель Российской Федерации.

Это правило работало во всех семерочно-восьмерочных структурах — на встречах министров финансов, министров иностранных дел, других министров, их заместителей, специалистов, помощников и т. д. Естественно, оно распространялось и на шерпов. Шерпы семи стран встречались, совещались, обсуждали содержательные вопросы и лишь на самое последнее мероприятие программы приглашали своего коллегу — российского шерпу. И вот тогда заслушивался доклад российского представителя о том, что происходит в России, ему задавались вопросы по российской ситуации, уточнялись детали. После чего российского представителя вежливо благодарили, и на этом работа уважаемого клуба по схеме “семь плюс один” завершалась.

Взаимоотношения в клубе лидеров государств были того же плана — вначале происходила содержательная работа “семерки”, готовилось и принималось большинство важнейших документов. На заключительный прием пищи приглашался российский президент, коллеги заслушивали его информацию по состоянию реформ в стране, задавали вопросы, и встреча торжественно завершалась. По такой схеме происходили встречи “семерки” с Борисом Ельциным. Эта же процедура была распространена и на Владимира Путина. Так прошла и первая встреча клуба с участием Путина на Окинаве в Японии в июле 2000 года. Участия в совместном обсуждении общих для “семерки” проблем представители России не принимали.

Став шерпой и познакомившись с этой ситуацией на деле, я определил для себя, что продолжение сидения на том “приставном стуле”, на котором Россия находилась в течение десяти предшествующих лет, является делом неприемлемым и совершенно нетерпимым. Решил, что стране надо получать полноправное членство в “восьмерке”.

Причин для этого было несколько. Во-первых, в 1990-е годы было невероятно стыдно наблюдать, как очередной российский представитель, возвращаясь с международной встречи, рассказывает отечественным журналистам о том, что “вот теперь, наконец, мы полностью вошли в “восьмерку””. Знакомство же с мировой прессой никаких иллюзией не оставляло — слова российского представителя были дешевой пропагандой для внутреннего потребления, за рубежом все без исключения продолжали называть клуб “семеркой” — G7 (Group of Seven). Во-вторых, я считал, что участие в работе клуба на условиях “приставного стула” было унизительно и для нашей страны. В-третьих, был уверен, что по многим содержательным вопросам, обсуждаемым “семеркой”, Россия способна внести содержательный вклад. В-четвертых, расценивал полноценное участие в работе “восьмерки” как дополнительный прорыв “железного занавеса”, унаследованного от прежней эпохи, как ликвидацию многолетней международной изоляции России, как обучение работе российских представителей и специалистов в рамках международного общежития.

[Больная совесть либерализма]

Наконец, был еще один набор соображений. Дело в том, что успех перехода в 1990-е годы целого ряда посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы от централизованной экономики и политического авторитаризма к рыночной экономике и демократии многими наблюдателями объяснялся в том числе и участием этих стран в таких мобилизующих процедурах, как потенциальное членство в Европейском союзе и НАТО. То есть обе эти организации выступали для этих стран в качестве своеобразного маяка, на который следовало ориентироваться, в качестве важных институциональных образцов высокоразвитых западных стран, к стандартам которых следовало приближаться.

В начале переходного периода в России дискуссия о возможности присоединения России к Европейскому союзу и НАТО шла постоянно. В 1990-е годы вопрос этот обсуждался регулярно. Правда, понятно было, что, учитывая дистанцию России от этих организаций по всем возможным параметрам, это не вопрос ближайшего времени, не завтрашнего и не послезавтрашнего дня. Но в разумной перспективе — через 15–20 лет — полномасштабное членство России в обеих организациях воспринималось совершенно естественным.

Однако к концу 1990-х годов стало ясно, что институциональное отставание России от европейских стран оказалось гораздо больше, чем ее экономическое отставание, гораздо серьезнее, чем это представлялось в начале десятилетия. В то же время скорость сокращения этого институционального отставания от Запада оказывалась гораздо ниже, чем хотелось. А по некоторым направлениям заметного сокращения институционального отставания не наблюдалось вовсе. Поэтому представлялось, что членство России в международных организациях западного мира могло бы быть весьма полезным и для сокращения российского отставания, и для облегчения процесса наших перемен. К концу 1990-х годов стало совершенно ясно, что по целому ряду причин полноценное членство ни в Евросоюзе, ни в НАТО России не грозит ни в ближайшем, ни даже, возможно, в весьма отдаленном будущем.

Поэтому в списке наиболее важных организаций западного мира, в принципе способных включить Россию в свой состав и, следовательно, оказать позитивное воздействие на институциональную эволюцию самой России, остались лишь ВТО, ОЭСР, МЭА, политическая “семерка” и финансовая “семерка”. Считая членство России в этих организациях чрезвычайно важным для развития нашей страны, своеобразным мобилизующим и дисциплинирующим фактором для российских властей, рассматривая процедуры и правила, принятые в этих организациях, в качестве определенных маяков-ориентиров, я принялся за работу.

Подготовленный мной соответствующий доклад по этому поводу был принят, взят на вооружение и начал осуществляться. Поскольку масштаб предстоящей работы был значительным, обязанности разделили. За вступление в ВТО взялся министр экономики, создавший для этого специальный департамент и назначивший полномочного представителя в рамках многосторонних торговых переговоров. Работу по продвижению к членству страны в финансовой “восьмерке” взял в свои руки министр финансов. Вступление в МЭА было поручено Министерству энергетики. Членство в ОЭСР было решено сделать совместным делом для министерств экономики и финансов. Наконец, членство в политической “восьмерке” стало делом шерпы.

Помимо общего плана интеграции России в мировое сообщество, мною был подготовлен отдельный план по вступлению страны в “восьмерку” и обеспечению полномасштабного членства в ней. После первых встреч с коллегами-шерпами мною был проведен анализ наших слабых мест. Выяснилось, что можно сделать, что нельзя, что допустимо, что недопустимо, что нужно делать обязательно. Был составлен план, и в течение двух лет его осуществление стало одним из важнейших приоритетов в моей работе. Ее самая трудная часть оказалась не вне страны, а внутри — обеспечивать приближение российской исполнительной власти к критериям, стандартам, принципам “восьмерки”. За два года межведомственной команде, с которой я работал, удалось выполнить практически всю программу, за исключением нескольких мелочей.

Российское присутствие в “восьмерке” расширялось практически с каждым шагом: от одного ужина — к совместной программе на полдня. Затем перешли к программе на целый день, то есть один день “семерка” заседала сама по себе, другой день — вместе с Россией. Затем перешли к практически полной совместной программе, за исключением одного эксклюзивного заседания в рамках “семерки”. И, наконец, в июне 2002 года в курортном канадском городке Кананаскисе произошел переход к полному формату участия России в “восьмерке”.

Когда после краткого совещания в ограниченном формате к лидерам “семерки” присоединился Владимир Путин, премьер-министр Канады Жан Кретьен выступил почти как в фильме: “Мы тут посовещались, и я уполномочен сделать вам, господин президент, официальное предложение стать полноправным членом “восьмерки”. Если у вас нет возражений, то в дальнейшем наша работа будет проходить в полном формате”. Путин возражать не стал. Встреча в Кананаскисе стала последней, проведенной не в полном формате.

Следует обратить внимание на разницу между политической “восьмеркой” и финансовой “семеркой”. Членами политического клуба являются политические лидеры государств — президенты и премьер-министры. Полномочными членами финансовой “семерки” являются министры финансов и часто — по договоренности с минфинами — руководители центральных банков. Политическим лидерам помогают шерпы. Министрам финансов помогают финансовые сушерпы. Повестка дня обсуждений в политическом и финансовом клубах существенно различается. Есть некоторые различия и в процедурах. Финансовая “семерка” не является подразделением или департаментом политического клуба, это отдельная организация. Политические лидеры могут попросить членов финансового клуба рассмотреть тот или иной вопрос, и члены финансового клуба, как правило, уважительно отвечают политическим лидерам. Но, строго говоря, не обязаны. Политические лидеры не могут заставить финансистов принять то или иное решение, в особенности они не могут заставить их изменить членство своего финансового клуба.

Различия между двумя организациями заметны по различиям между документами, принимаемыми в рамках политического клуба “восьмерки” — например, политическими лидерами (президентами, премьерами) или министрами иностранных дел, — и документами, принимаемыми в рамках финансового клуба — финансовыми представителями (министрами финансов и руководителями центральных банков).

Для превращения финансовой “семерки” в “восьмерку” была составлена развернутая программа мер и в финансово-экономической области. Однако решения в этой сфере принимает не шерпа, а министр финансов. В 2000–2002 годах мои предложения им не были восприняты. Позже — в рамках подготовки к саммиту в Санкт-Петербурге в июле 2006 года — большая часть моих предложений была реализована, в том числе и тогда, когда я ушел из администрации. Однако время было упущено, политическая ситуация изменилась, и отношение к России в мире стало уже другим. Россия так и не стала полномочным членом финансового клуба.

В последние годы финансовая “семерка” стала регулярно приглашать на свои встречи представителей Китая, Индии, Бразилии, Южной Африки, некоторых других стран. На некоторые заседания их приглашают вместе с российскими представителями, так что теперь получается уже немного другая организация — G13. Судя по тому, что экономический и финансовый потенциалы Китая и Индии, уже сейчас значительно превышающие российский, продолжают расти гораздо быстрее, чем наш, не исключено, что исторический шанс вхождения России в финансовый клуб развитых государств и превращение “семерки” в “восьмерку” с участием России упущен навсегда. Россия имеет все шансы стать полномочным членом других организаций — “Группы тринадцати”, “двадцатки”, но это уже не “восьмерка”, это другие организации.

Оглядываясь на прошедшие за восемь лет события, можно подвести промежуточные итоги. Россия стала членом политической “восьмерки” в июне 2002 года. К 2008 году Россия по-прежнему не является полномочным членом ни ВТО, ни ОЭСР, ни МЭА, ни финансовой “восьмерки”.

“Голландская болезнь”

Работа шерпой была важным, но все же лишь одним из направлений моей деятельности. Главным же делом была подготовка и аналитическое сопровождение тех решений, которые принимала исполнительная власть по экономическим вопросам. Таких вопросов было много, и обо всех говорить, конечно, невозможно. Из самых крупных — это, конечно, формирование макроэкономической политики.

Одним из ее центральных вопросов с самого начала стала “голландская болезнь” и противодействие ей. В конце апреля 2000 года, практически сразу же после назначения на должность советника, я вынес на обсуждение коллег предложения по мерам противодействия “голландской болезни” — сдерживанию государственных расходов, формированию стабилизационного фонда, опережающей выплате государственного долга. Для их обсуждения Путин созвал экономическое совещание — это было уже после его инаугурации и вступления в должность 7 мая 2000 года. Когда на совещании, на котором были Путин, Касьянов, Волошин, Кудрин, Греф, Козак, я впервые стал говорить о “голландской болезни” и тех вызовах, которые она ставит перед страной, меня никто не понял.

— Объясните, пожалуйста, и нам, непосвященным, о каких угрозах идет речь.

— “Голландской болезнью” называется существенное изменение макроэкономических пропорций, вызываемое массированным притоком иностранной валюты в страну в силу резкого изменения (повышения) уровня цен на товары ее традиционного экспорта. В российском случае такими товарами являются прежде всего нефть и газ. Повышение цен на них приводит к тому, что при сохраняющихся (или незначительно растущих) объемах их физического экспорта в страну начинает притекать огромное количество валюты, полученной от их продажи, обусловленное повышением цен. Приобретение иностранной валюты Центральным банком за рубли увеличивает объем рублевой денежной массы, которая, в свою очередь, приводит к повышению инфляции и росту реального курса национальной валюты. Иными словами, внутренние цены и зарплаты в долларовом измерении быстро возрастают, что делает издержки производства в стране более высокими, а продукцию национальной экономики — менее конкурентоспособной или же совсем неконкурентоспособной как внутри страны, так и за рубежом.

— Надо же, а ведь, казалось бы, от повышения цен на нефть и газ Россия должна только богатеть...

— Увы, неизбежным результатом “голландской болезни” становится общее замедление темпов роста экономики по сравнению с ее потенциалом. Если “голландская болезнь” не лечится, если она становится запущенной, то другие отрасли (кроме отраслей, вовлеченных в производство товаров, цены на которые заметно возросли) становятся неконкурентоспособными. Такие отрасли или не растут, или снижают объемы производства, или же увеличивают их, но темпами более низкими, чем их потенциальные темпы роста. Поскольку уровень национальных и отраслевых издержек становится неприемлемо высоким, многие предприятия становятся банкротами. Структура экономики приобретает уродливо гипертрофированную форму с искажением в пользу, например, энергетики. Сворачивание производства в других — обрабатывающих — отраслях приводит к сокращению в них занятости, росту безработицы, увеличению давления на государство в целях получения прямого или косвенного социального вспомоществования. А это, с одной стороны, приводит к росту нагрузки на бюджет, с другой — разрушает трудовые навыки, деловую этику, общественную мораль.

Болезнь впервые была описана детально на примере Голландии, на североморском шельфе которой в 1960–1970-е годы началась масштабная эксплуатация месторождений газа. В течение довольно короткого времени доходы от его экспорта привели к развитию перечисленных выше симптомов.

— И что же делать?

— Из описанных и достаточно хорошо известных мировой экономической науке фактов следует ряд выводов, фактически предопределяющих программу действий. Делать нужно вот что.

Во-первых, не допускать роста государственных расходов, соответствующего росту ВВП. Иными словами, государственные расходы в реальном измерении не должны расти не только быстрее ВВП, но даже наравне с ВВП, — надо сокращать удельный вес государственных расходов в ВВП. Во-вторых, надо увеличивать бюджетный профицит (положительную разницу между государственными доходами и государственными расходами). В-третьих, получаемые дополнительные средства следует накапливать в специальном (стабилизационном) фонде, находящемся за пределами обычного государственного бюджета. В-четвертых, средства такого фонда нельзя использовать внутри страны, так как в противном случае они вносят дополнительный вклад в инфляцию.

Следовательно, перед властями возникает непростая дилемма. С одной стороны, стране приходится нелегко, когда не хватает свободных финансовых ресурсов. С другой — когда их приходит слишком много, то использовать их внутри страны оказывается слишком опасным — и для инвестиций и для социальной поддержки. То есть, конечно, использовать их можно, но только использование этих средств внутри страны не только не решает национальных проблем, но и усугубляет их. Поэтому использовать такие средства можно только за пределами страны.

— Но на что же, спрашивается, их можно использовать за пределами страны?

— Прежде всего на погашение государственного внешнего долга. Российский внешний долг состоит из двух частей — советского, унаследованного от СССР, и российского, накопленного в 1990-е годы, — как в результате реструктуризации советского долга, так и в результате получения новых кредитов, в том числе от МВФ, Мирового банка, частных банков. После кризиса 1998 года государственный внешний долг достиг величины 156 млрд долларов, а отношение внешнего долга к ВВП в 1999 году достигло 77 % от валового внутреннего продукта России. Так что в данном случае — не было бы счастья, да несчастье помогло — появление дополнительных средств компенсировалось уже наличием того, на что тратить эти средства было можно и нужно — на погашение внешнего долга.

Поэтому программа лечения “голландской болезни” состояла из нескольких важнейших элементов: увеличение бюджетного профицита за счет относительного сокращения государственных расходов, создание стабилизационного фонда, в котором должны были накапливаться дополнительные средства, использование средств стабилизационного фонда на погашение внешнего долга, причем не только в согласованные сроки, но и досрочно. Это был особенно важный элемент программы, поскольку в 1990-е годы российские правительства не погашали госдолг, не оплачивали его, а реструктурировали, то есть получали новые кредиты. Накопленные же проценты “капитализировались” — то есть переоформлялись в основное тело долга. Естественно, такие операции реструктуризации были небесплатными — и российский государственный долг возрастал еще и за счет платы за реструктуризацию.

Процесс реструктуризации государственного долга был увлекательным, он оброс бойкими посредниками, консультантами, советниками, юристами, переговоры по реструктуризации долга были, естественно, непубличными и, следовательно, невероятно лакомыми для участников со всех сторон. А российский государственный долг тем временем продолжал расти. Проценты увеличивались, и Россия, как показали наши расчеты, на одних только процентах и платах за реструктуризацию в 1990-е годы заплатила около 100 млрд долларов, то есть сумму, превышавшую все новые российские заимствования того времени, вместе взятые. Иными словами, получалось так, что небогатая страна, не становившаяся, мягко скажем, более богатой, вынуждена была платить вовне больше, чем она получала из-за рубежа, причем в результате этих операций ее долг только увеличивался. Этот порочный круг надо было разорвать. Став советником президента, я попытался воспользоваться своим новым положением, чтобы покончить с такой практикой. Но не тут-то было!

Спор по поводу российских внешних заимствований начался, конечно же, не в 2000 году. В течение всех 1990-х годов мне приходилось регулярно выступать против увеличения внешнего долга. Однако силы были неравны — у независимого аналитика не так много веса по сравнению с проводящими политику властями. Одним из главных идеологов и авторов наращивания государственного долга в те годы выступал Чубайс, занимавший в 1990-е годы ключевые посты в российском руководстве, — первого вице-премьера, министра финансов, руководителя президентской администрации, специального представителя Российского правительства по переговорам с международными финансовыми организациями. В те времена в обиход вошла полушутка о медали “За взятие кредита”. За время действия любимого детища Чубайса — “валютного коридора” — государственный внешний долг России вырос на 33 млрд долларов. До конца 1998 года он вырос бы еще минимум на 20 млрд долларов, если бы не августовский кризис, освободивший страну и от этого неизбежного дополнительного бремени, и — временно — от услуг Чубайса.

Став советником, я попытался убедить своих коллег в том, что политику увеличения государственного долга необходимо прекратить, а также в необходимости выплаты, в том числе и досрочной, внешнего долга. В качестве аргументов я приводил и макроэкономическую логику, и бюджетные расчеты, и моральные принципы, пытался показать, насколько выиграет страна, если начнет выплачивать долги прямо сейчас. Но тогда меня никто не поддержал. Позиция правительства (и Касьянова, и Кудрина, и Грефа) тогда была единой: такие предложения — нонсенс. Более того, правильный подход должен быть прямо противоположным — платить не надо, наоборот, рациональное поведение — отказ от платежей. Весь 2000 год прошел в тщетных попытках убедить коллег изменить правительственную политику.

Один из острых кризисов по этому поводу развернулся во время подготовки к саммиту “семерки” на Окинаве в июле 2000 года. Касьянов, бывший в 1999 году министром финансов и успешно проведший тогда переговоры с Лондонским клубом кредиторов по поводу сокращения российской задолженности, попытался повторить свой успех в переговорах с Парижским клубом кредиторов в 2000 году. Он говорил о том, что разрушенная экономическим кризисом Россия платить по своему долгу не может, и требовал сокращения российской задолженности по аналогии с Лондонским клубом.

С моей точки зрения, позиция Касьянова была слабой — и по экономическим аргументам и по политическим обстоятельствам. Парижский клуб — не Лондонский. Официальные кредиторы, правительства, — это не частные банки, у них другие правила по учету кредитов. Парижский клуб пошел на снижение абсолютной задолженности только по отношению к самым бедным странам мира, отягощенным огромной внешней задолженностью (так называемым HIPC — heavily indebted poor countries). Ни по одному критерию, применявшемуся в этом случае, Россия и близко не приближалась к странам HIPC. Даже в самые тяжелые экономические времена Россия и беднейшие страны относились к разным мирам. Более того, прежде чем привести хоть к какому-то результату, переговоры относительно снижения задолженности стран HIPC заняли почти два десятилетия.

За короткое время изменилась ситуация и в России. К лету 2000 года вместо больного, часто отсутствовавшего на работе Б. Ельцина в Кремле появился молодой, энергичный В. Путин. На смену неустойчивым, часто сменяемым правительствам пришло правительство, твердо поддержанное Госдумой. На смену экономическому кризису пришел впечатляющий экономический рост, к лету 2000 года завершавший уже второй свой год. Кроме того, пошли вверх цены на нефть, существенно облегчив бюджетную ситуацию. В 2000 году дефицит бюджета сменился профицитом. Валютные резервы страны, составлявшие в августе 1998 года 6,5 млрд долларов, к июлю 2000 года почти утроились, достигнув 17,5 млрд долларов. По мере продвижения экономических реформ, осуществленных и объявленных, экономическая ситуация в России обещала только улучшаться. Ни одно из этих событий не оставалось незамеченным нашими партнерами. В этих условиях требовать списания российского государственного долга означало, прямо скажем, требовать невозможного.

Наконец, одностороннее и необоснованное требование пересмотра своих обязательств находилось в кричащем противоречии с правилами поведения в цивилизованном сообществе. И оно уж точно было несовместимо с интеграцией страны в систему международных организаций, включая “семерку-восьмерку”. Такие действия прямо подрывали возможность достижения страной ее стратегических целей.

Экономический рост

В 2000 году экономическая ситуация в России уже радикально отличалась от ситуации 1998–1999 годов, когда Россия находилась в состоянии тяжелого кризиса. В стране уже в течение двух лет шел впечатляющий экономический роста.

— Это из-за нефти?

— Экономический рост начался еще до начала повышения цен на нефть. В среднем в 1990-е годы цена барреля экспортной российской нефти составляла около 17 долларов. К августу 1998 года она снизилась до 10 долларов за баррель. В начале 1999 года она упала до 7,5–8 долларов. Весной 1999 года цена нефти пошла вверх, преодолев в апреле 11-долларовый рубеж. В сентябре 1999 года она уже превысила 18 долларов, а с ноября 1999-го уже не опускалась ниже 20 долларов.

Экономический же рост в России начался не в 2000 году, когда президентом стал Путин (или когда у него появился советник по экономике). Он начался и не в 1999 году, когда цена на нефть пошла вверх. Настоящий, реальный, устойчивый, или, как говорят на экономическом жаргоне, genuine, экономический рост в России начался в октябре 1998 года. Одним из важнейших факторов, обеспечившим начало экономического роста, стала девальвация рубля.

Напомню, что произошло именно то, что наш институт, Институт экономического анализа, предсказывал весной–летом 1998 года, выступая за отказ от политики “валютного коридора”. Тогда наш институт выпустил несколько оперативных бюллетеней, специально посвященных проблеме валютного кризиса и детально обсуждавших неизбежную девальвацию. В отличие от наших оппонентов в правительстве и Центральном банке, в отличие от Гайдара и Чубайса, утверждавших, что девальвация валюты приведет к инфляции и гиперинфляции, к разрушению той эфемерной финансовой стабилизации, которая якобы была достигнута к лету 1998 года, мы утверждали другое.

Мы говорили, что динамика валютного курса и темпы инфляции, хотя и связаны между собой, но не столь прямо. Если нет массированной денежной эмиссии, то не будет и инфляции, хотя снижение валютного курса (девальвация) возможно. Более того, такое снижение курса рубля приведет к увеличению торгового баланса, снижению импорта, росту экспорта, прекращению экономического спада, началу экономического роста, увеличению занятости, повышению зарплат. На самом деле больших открытий тут мы не делали, мы лишь воспроизводили описание механизма действия экономических законов, известных в течение длительного времени и единых для всех экономик. То, о чем говорили мы, хорошо знает любой экономист среднего уровня подготовки, знакомый с основами денежной экономики. Помнится, наша позиция тогда подверглась осмеянию.

А в октябре 1998 года, сразу же после девальвации рубля, в России началось именно то, что было хорошо известно экономистам, то, что было детально описано в учебниках, и то, что предсказывалось в наших бюллетенях. Девальвация рубля произошла, а массированной денежной эмиссии не случилось. За это надо отдать должное правительству Евгения Примакова и новому (старому) председателю Центрального банка Виктору Геращенко.

— Как — Геращенко?!.

— Да, Геращенко. С ним произошло удивительное превращение. Из активного сторонника и организатора денежной эмиссии и инфляции образца 1992–1994 годов в 1998–1999 годах он превратился в некое подобие монетаристского ястреба. Никакой излишней денежной эмиссии, умеренность, аккуратность, сдержанность — вот ведущие принципы политики, проводившейся им теперь.

Причину невероятной метаморфозы, случившейся с Геращенко, следует, видимо, искать в изменении политической обстановки в стране. Одно дело — работать председателем ЦБ при враждебном для него правительстве Гайдара, при президенте Ельцине, бывшем для него воплощением абсолютного зла. И совсем другое дело — работать председателем ЦБ бок о бок с Примаковым, своим многолетним коллегой по спецслужбам. В 1998 году было ясно, что Ельцину на своем посту оставалось уже немного времени и, следовательно, сообществу спецслужб необходимо было после его ухода обеспечить передачу высшей государственной власти в правильные руки. Примаков тогда рассматривался в качестве наиболее успешной кандидатуры Корпорации с высокими шансами быть избранным президентом России. Следовательно, экономическая и политическая поддержка правительства Евгения Примакова для Виктора Геращенко становилась делом чести, доблести и геройства.

Как бы то ни было, новое (старое) руководство ЦБ в лице Геращенко в этот раз отличалось удивительной приверженностью монетаристским принципам, а правительство Примакова — проведением адекватной экономической политики. Контраст в поведении Геращенко в 1998–1999 годах по сравнению с его же действиями в 1992–1994 годах был таким, что провалились все прогнозы, сделанные Гайдаром, Чубайсом, Улюкаевым сразу же после назначения Примакова и Геращенко в сентябре 1998 года. Тогда они предсказывали к концу 1998 года и гиперинфляцию и падение валютного курса до 50 рублей за доллар. Ничего подобного в стране, как известно, не произошло.

Массированной денежной эмиссии Геращенко осуществлять не стал, и инфляция после вспышки в августе — сентябре достаточно быстро пошла вниз. Не случилось и падения курса рубля. После падения его до 20 рублей за доллар к декабрю 1998 года и 24 рублей к лету 1999-го — то есть примерно до того уровня, что наш институт предсказывал летом 1998 года, изменения валютного курса стали незначительными. Курс доллара преодолел 30-рублевую отметку лишь в декабре 2001 года и приблизился к 32 рублям за доллар год спустя. После этого под натиском растущих валютных поступлений он двинулся в обратном направлении, что и продолжает делать вплоть до сего дня.

В силу значительной девальвации рубля с октября 1998 года в России начался экономический рост. Причем следует обратить внимание на то, что наилучшие показатели экономического роста в России отмечались в течение года — с ноября 1998 года по август 1999 года. Тогда темпы роста ВВП оказались самыми высокими как минимум за последнюю треть века. Темпы прироста промышленного производства в среднегодовом исчислении тогда устойчиво держались выше 12%, в течение одного зимнего квартала — с декабря 1998 года по февраль 1999 года — они превысили даже 20%. Темпы прироста продукции обрабатывающих отраслей в течение полугода составляли 25%, машиностроения — 30–40%, легкой промышленности в течение года — 40–50%, производства электрооборудования — 50–60%. Это был по-настоящему экономический бум. Реальный бум. Бум на уровне азиатских “тигров” (Гонконга, Сингапура, Кореи, Тайваня). Бум, происходивший в условиях отчасти сходной с проводившейся в них экономической политики — бюджетной, денежной, валютной.

Подчеркиваю, блестящий экономический рост в России начался еще до моего прихода в администрацию. И до избрания президентом Владимира Путина. Более того, любопытно, что именно с августа 1999 года, с того времени, когда Путин был назначен премьер-министром России, темпы экономического роста заметно пошли на спад. Понятно, что само такое назначение вряд ли могло иметь столь оперативное воздействие на темпы экономического роста. Но факт остается фактом.

[Больная совесть либерализма]

Если кто-то и что-то заслуживает признания за эти впечатляющие результаты, то это политика, проводившаяся, мягко говоря, розовым, если не сказать красным, правительством Е. Примакова с Ю. Маслюковым в качестве первого вице-премьера, М. Задорновым в качестве министра финансов, а также с В. Геращенко в качестве руководителя Центрального банка. Конечно, можно сказать, что они оказались счастливыми баловнями судьбы, не вполне понимавшими ни того, что происходит в экономике, ни того, что надо делать. Но, мне кажется, это не вполне справедливо. По крайней мере испортить, остановить, прекратить можно было какой угодно экономический бум. И советчиков, как это сделать, было немало. Да, в общем, и взгляды самих руководителей больших надежд не оставляли. Но — не остановили, не прекратили и не испортили!

Лица, оказывающиеся на руководящих постах, играют исключительно важную роль. В российском случае — в особенности. Политический характер проводившейся экономической политики впечатляет. Еще в середине 1990-х годов, наблюдая за цикличностью экономической политики в других странах с переходной экономикой, я допускал вариант развития, в соответствии с которым восстановление экономического роста происходит во время нахождения во власти как раз левых политиков. Однако, честно говоря, не предполагал такого радикального поворота, таких впечатляющих изменений за столь короткий срок. Удивительно, каких результатов удается добиваться, если граждане, в том числе и во власти, работают на себя, на свою политическую силу, на свою организацию, на свою власть. Когда они знают, для чего и для кого они действуют, то работают, как говорится, не за страх, а за совесть. И совсем другое дело — если они оказываются в ситуации борьбы против власти, являющейся для них чужой, если приходится работать против чужой политической силы, против чужой власти. Тогда кризисы и катастрофы практически гарантированы. Жертвой такой борьбы становится национальная экономика и, естественно, граждане страны.

Одним из наиболее важных наблюдений для меня тогда стало осознание того, что грамотная экономическая политика в принципе может проводиться и в нашей стране. Причем она может проводиться и коммунистами и представителями спецслужб, — если, конечно, им это будет надо. И де-факто именно такая политика проводилась в течение девяти месяцев — с сентября 1998-го по май 1999 года. Именно она способствовала получению наилучших, наиболее впечатляющих экономических результатов. Во многом именно потому я говорил, что по качеству экономической политики правительство Примакова оказалось гораздо более либеральным, чем правительства Гайдара, Черномырдина с Чубайсом, Кириенко. Насколько можно было видеть, самому Примакову лично слышать это было неприятно, он как будто ежился каждый раз, когда это слышал. Конечно, в части либерала, не в части похвалы. Сам он никогда такого термина не использовал, свою политику такой не признавал. Но и возражать — тоже, кажется, никогда не возражал.

Долг чести

С октября 1998 года в России начался устойчивый экономический рост. Он продолжался последний квартал 1998 года, весь 1999 год, весь 2000 год. К лету 2000 года за плечами страны оказалось более полутора лет бурного экономического роста. Настоящего бума. А с весны 1999 года в экономическую копилку начинает добавляться фактор роста цен на нефть. В таких условиях настаивать на списании внешнего долга было совершенно нелепо. Это примерно так же, как прийти в бар, позвякивая монетами в кармане, заказать пива, выпить его, а потом отказаться платить за выпитое.

Тем не менее Касьянов продолжал настаивать. В дополнение к разнообразным действиям в бюрократическом поле он вышел и в публичное пространство. Российские власти начали весьма агрессивную пропагандистскую кампанию, а за день до саммита на Окинаве Касьянов опубликовал в “Файненшел Таймс” свою статью с требованием к “семерке” списать часть российского долга. Соответствующие рекомендации он, естественно, накануне дал и Путину.

“Семерка” тоже не дремала и готовилась дать отпор зарвавшемуся парвеню. По шерповским каналам было передано, что если только Путин на встрече с лидерами семи стран заикнется о списании долга, то ему быстро и в очень доходчивой форме пояснят правила поведения в эксклюзивном клубе.

Когда на саммите на Окинаве Путину было предоставлено слово, он спокойно и довольно подробно рассказал о том, что его администрация уже сделала и что собирается сделать в экономической сфере, какие реформы уже проведены, какие намечены. Слушатели ждали, когда Путин станет говорить про внешний долг. Мне показалось даже, что у некоторых участников встречи как будто бы даже начали сжиматься кулаки и они даже как-то немного подались вперед, принимая что-то вроде боевой стойки и готовясь к словесному удару. Путин закончил свое выступление, про внешний долг не проронив ни слова. Как будто эта тема его совершенно не интересовала. Как будто внешнего долга у России вообще не было.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Через некоторое время председательствовавший на встрече премьер-министр Японии Е. Мори недоуменно спросил: “И это все?” Путин пожал плечами. Опять воцарилась тишина. Лидеры “семерки” недоуменно и как-то даже немного разочарованно стали рассматривать Путина. Через несколько секунд Мори снова спрашивает: “Вы закончили ваше выступление?” Путин говорит: “Да”. Опять пауза. Лидеры “семерки” смотрят на Путина, переглядываются, явно не понимая, что происходит. Наконец, в третий раз: “Я вас правильно понимаю, что вы завершили ваше выступление и вы ничего больше не хотите сообщить нам дополнительно?” — говорит Мори с ударением на “больше” и “дополнительно” и так пристально-пристально всматривается в Путина. Надо сказать, что и все остальные прямо впились глазами в Путина. А тот сидит совершенно невозмутимо и снова плечами пожимает: “Да нет, говорит, ничего”. После этого Мори помолчал, медленно повернулся и так раздумчиво говорит: “Ну что ж, давайте переходить к следующему вопросу”.

Так удалось избежать крайне неприятной ситуации, непродуктивной склоки и одновременно заложить фундамент будущего решения “семерки” в Кананаскисе.

Но проблема внешнего долга, естественно, никуда не делась. Поскольку она уже была вынесена в публичное пространство, то осенью 2000 года общественность была подробно проинформирована о концепции противодействия “голландской болезни” — я дал пресс-конференцию, ряд интервью, комментарии по отдельным аспектам этой проблемы. В журнале “Эксперт” была опубликована моя колонка “Долг чести”. Чуть позже в журнале “Вопросы экономики” вышли статьи “Экономическая политика в условиях открытой экономики со значительным сырьевым сектором” и “Платить или не платить?”.

Многие комментарии на мои выступления были однотипными: они в основном сводились к выражению недоумения различной степени эмоциональности. Предложения о выплате долга вообще, а к тому же и о выплате долга с опережением сроков казались тогда настолько невероятными, настолько странными и абсурдными, что некоторые авторы выражали сомнение в интеллектуальной и психической адекватности президентского советника: “Это же надо додуматься до того, чтобы бедная страна платила внешние долги, да еще и досрочно! Только ненормального на посту экономического советника президента нам и не хватало!”

Справедливости ради надо сказать, что не все отклики были такого рода. Помню, был развернутый комментарий на Полит. ру “Андрей Илларионов: мировая рента, внешние долги и экономический рост — власти не сумели сложить этот пазл”, порадовавший зрелостью авторов, к которым, как я узнал позже, относился и Кирилл Рогов.

Осенью 2000-го — зимой 2000/01 года ситуация заметно обострилась. Касьянов, не добившийся успехов на переговорах с Парижским клубом, пошел на весьма рискованную игру — на фактический шантаж кредиторов с односторонним — со стороны России — прекращением платежей. Это привело к эскалации угроз и обвинений с обеих сторон. С 1 января 2001 года Российская Федерация официально отказалась от обслуживания и выплаты внешнего долга. Касьянов официально заявил, что РФ сделать этого сейчас не может, потому что — цитирую близко к тексту: в нескольких регионах страны случились большие морозы, где-то полопались трубы. Поэтому Россия не может позволить себе в таких условиях роскоши выплаты долга и прекращает платежи по Парижскому клубу.

Шантаж со стороны Российского правительства был не только грубым и бездарным по форме, но и безосновательным по сути и, конечно, совершенно бесперспективным. В западных правительствах тоже экономические сводки читали, причем неплохо читали. Оснований для списания долга в той макроэкономической ситуации не было никаких. Кроме того, по правилам Парижского клуба списание долга вообще юридически невозможно. И наши западные коллеги неоднократно нас предупреждали, что в случае отказа России от выплаты внешнего долга страны-кредиторы вынуждены будут предпринять соответствующие действия, связанные с выходом России за пределы цивилизованного круга народов. И заплатить все равно придется. Иными словами, хозяева пивбара совместно с другими его завсегдатаями хорошенько проучат наглеца, отказывающегося платить, после чего он, утираясь, конечно, заплатит за свою кружку. А вот в бар его больше уже не пустят.

Тем не менее заявление о прекращении платежей в начале января 2001 года премьером Касьяновым было сделано. Министр финансов Кудрин также подтвердил, что Россия платить не будет. И 1 января Россия прекратила платежи. На Западе начались интенсивные консультации по поводу того, что делать с Россией. В начале января прошло несколько совещаний, в том числе на уровне финансовых шерп “семерки”. Было принято решение: если по истечении нескольких недель Россия не возобновит платежи по внешнему долгу, то она превращает себя в изгоя международного финансового сообщества и исключается из работы клуба даже в формате “семерка плюс один”. Если будет недостаточно, последуют и другие санкции.

Оснований полагать, что “семерка” блефует, не было. Опять я пытался убедить моих коллег пересмотреть свою позицию, чтобы не доводить дело до внешнеполитической катастрофы. Увы, мои усилия не увенчались успехом — правительство решило самостоятельно и в инициативном порядке затопить свой “Титаник”. 17 января финансовый сушерпа Германии и первый заместитель министра финансов Германии Кох-Везер по поручению своих коллег выступил на страницах “Файненшел Таймс Дойчланд” с публичным предупреждением о готовящихся санкциях в отношении России.

Я узнал об этой статье после того, как вернулся с пресс-конференции по вопросам долговой политики в агентстве Интерфакс. Позицию Российского правительства я, скажем мягко, раскритиковал. Центральными стали три тезиса: “Платить можно. Платить нужно. Платить выгодно”. В конце добавил, что позиция Российского правительства об отказе от обслуживания внешних долгов подобна мелкому хулиганству — обрыванию телефонных трубок в будках и отправлению естественных нужд в подъездах.

Надо сказать, что народу на пресс-конференции было много, и такое заявление и по сути и по некоторой недипломатичности формулировок, конечно, имело соответствующее воздействие. Не буду скрывать, средствам массовой информации и у нас и за рубежом некоторые образы понравились, и они не преминули широко их воспроизвести. Однако каким бы ни было внимание СМИ, какими бы ни были мои заявления, это была лишь позиция одного человека — пусть и советника президента. Позиция правительства осталась неизменной.

— Какой прекрасный повод обвинить Вас в продажности и заявить, что Вы вражескй шпион!

— Так оно, в общем, и получилось. На следующий день газеты заполнились разнообразными комментариями, включая, естественно, и констатациями того, как высоко в российскую власть пробрались агенты ЦРУ.

Еще через день президент собрал чрезвычайное экономическое совещание по обсуждению долговой политики. На совещании первое слово было предоставлено Касьянову. Он начал споро — обвинил меня в предательстве, в измене, в работе на западные спецслужбы, в разоблачении секретных правительственных планов, в нанесении удара в спину правительству, напомнил присутствовавшим о гражданстве моей жены, продемонстрировал знакомство с весьма специальной информацией о допуске к секретным материалам. В конце он потребовал от всех и прежде всего от Путина прекратить предоставление мне каких-либо официальных документов: предоставлять информацию изменнику недопустимо!

Совещание шло примерно два часа, и выступавшие в разной, но уже более мягкой, форме поддержали Касьянова. Изменнические шаги советника президента были дружно осуждены. Чуть позже я узнал, что накануне Путин разговаривал с Гайдаром и Гайдар якобы сказал, что в общем и целом мое поведение недопустимо: надо выдерживать единую политику власти. Когда очередь дошла до меня и я попытался начать говорить, Путин меня прервал: “Андрей Николаевич, а вам говорить уже не надо. Вы уже все сказали”...

Совещание продолжалось. Президент внимательно слушал. Когда все выступили, Путин сказал: “Хорошо. Все понятно. Теперь я объявляю решение: Россия возобновляет выплаты по внешнему долгу”. Никакой аргументации ни “за”, ни “против” он не привел, просто сказал: “Решение принято, выполняйте”. Касьянов стал малиновым, для него это было как гром среди ясного неба, он не мог такого даже представить и попытался возражать. Но Путин обрезал: “Дискуссия закончена. Решение принято”.

Официальных публичных заявлений по итогам совещания никто не сделал. Лишь через несколько дней было выпущено специальное заявление Министерства финансов о том, что Россия возобновляет выплаты по внешнему долгу. Но ни у нас, ни на Западе его поначалу всерьез не приняли. Заявление об отказе платежей было сделано на одном уровне — премьером, а заявление о возобновлении платежей было другого уровня — Министерства финансов. К тому же и сам министр финансов молчал, заявление было подписано лишь министерской пресс-службой. Так что обстановка сохранялась напряженной.

В конце января российская делегация отправилась в Давос на Всемирный экономический форум. На сессии, посвященной России, огромное количество вопросов было посвящено именно этой теме: все считали, что Россия по-прежнему упорствует. Министр финансов Кудрин детально и подробно объяснял, что не надо беспокоиться, что Россия возобновит платежи, надо лишь уточнить бюджетную роспись. Я сидел рядом и не возражал. Участники сессии, кажется, так до конца и не поверили.

Тем не менее к началу апреля 2001 года задолженность по обслуживанию российского внешнего долга, накопленная с начала года, Минфином была полностью ликвидирована, и Россия вернулась в нормальный график платежей.

— А что со стабилизационным фондом?

— Борьба за создание стабилизационного фонда заняла еще несколько лет. Поначалу против него возражали все. Потом ситуация стала понемногу меняться. Примерно через год Кудрин согласился, что, пожалуй, это действительно правильно. Через два года в своем послании президент заявил о разделении бюджета на две части. После этого в качестве прототипа стабфонда был создан резервный фонд. Одновременно Минфин заказал Институту экономических проблем переходного периода (институту Егора Гайдара) подготовить законодательство о формировании этого фонда.

С начала 2004 года резервный фонд был преобразован в стабилизационный фонд, основные принципы которого были сформулированы весной 2000 года. С тех пор стабилизационный фонд представляет собой один из центральных элементов современной макроэкономической политики Российского правительства. Строго говоря, уже трех российских правительств — Касьянова, Фрадкова и Зубкова.

Любопытно, что сам Касьянов, выступая в начале 2007 года с одной из своих предвыборных речей, долго перечислял, что делается российскими властями неверно. А затем назвал то, что делается правильно, — сохранение стабилизационного фонда и погашение внешнего долга...

Что касается внешнего долга, то мое предложение о досрочном его погашении тоже было через некоторое время принято на вооружение и затем активно исполнялось. Россия перестала брать новые кредиты, довольно быстро расплатилась с МВФ и затем приступила к погашению долга перед членами Парижского клуба. Общие размеры государственного внешнего долга были сокращены радикально: если на конец 1999 года он составлял 77% ВВП, то на конец 2007 года — уже менее 4% ВВП. К 2008 году основная часть внешнего долга, как унаследованного с советских времен, так и полученная в российские годы, уже погашена. Таким образом, оказалось практически выполненным еще одно мое предсказание — о том, что внешний долг можно полностью выплатить в течение 8 лет. В 2000 году такие слова многими воспринимались как бред.

Как видите, у нас уже не первый раз получается своеобразное закольцовывание — возвращение через годы к темам, которые появлялись раньше. Что делать — с течением времени нормальные люди корректируют свои позиции, а то и меняют их на противоположные. Так было с моей учительницей обществоведения. Так произошло позже и на совершенно другом — правительственном — уровне. И теперь российские правительства гордятся и работой стабилизационного фонда, и погашением внешнего долга. Не пропустил удачной возможности промолчать и Чубайс, только что расхваливший Кудрина за создание и отстаивание стабилизационного фонда и, очевидно, полагающий, что его требования трехлетней давности о выделении средств стабфонда для РАО ЕЭС уже забыты.

Забавно видеть, как авторы книжонки “Враги Путина” (меня туда тоже включили) расхваливают работу стабфонда. Смешно видеть “нашистов”, носящихся по Москве с листовками, призывающими громить врагов Путина, и называющих в тех же листовках в числе заслуг и саммит “восьмерки”, проведенный в Петербурге в 2006 году, и погашение внешнего долга.

Как известно, в России ни одно хорошее дело не остается безнаказанным.

Удвоение ВВП

Главным направлением моей работы было формирование макроэкономической политики. Какой? Оптимальной для сохранения, поддержания и ускорения приличных темпов экономического роста. Экономический рост — это одна из наиболее дорогих мне тем. В течение почти двух десятилетий до прихода в администрацию я занимался проблемами экономического роста. Придя же в администрацию, постарался воплотить в практической деятельности хотя бы часть своих теоретических наработок.

Проведенные исследования показали, что одним из ключевых (хотя и не единственным) факторов экономического роста являются так называемые размеры государства. Под этим термином в экономической науке понимается не величина территории страны, не численность ее населения, не параметры иных государственных символов — дворца правителя, главной имперской крепости, танковой или броненосной армады на полигонах и морях. Размеры государства в экономическом смысле — это удельный вес государственных расходов в национальной экономике, в ВВП. Причем для большей части стран мира (с населением более 1 миллиона человек) в последние десятилетия характерна четко выраженная отрицательная связь между размерами государства и темпами экономического роста. Иными словами, большие размеры государства — высокий удельный вес государственных расходов в ВВП — препятствуют экономическому росту. Существует так называемая кривая экономического роста, весьма похожая на известную кривую Лаффера, с помощью которой можно определить оптимальные размеры государства для стран с разной численностью населения, находящихся на разных уровнях экономического развития.

Соответствующий анализ показал, что оптимальными размерами государства для современной России является полоса значений в пределах 15–20% ВВП. Именно при таком уровне государственных расходов в ВВП достижимы, при прочих равных условиях, максимальные темпы роста российской экономики. Размеры государства в 38% ВВП являются критическими — при превышении этого уровня экономический рост в стране становится невозможным. При более значительных размерах государства часто начинается экономический спад.

В 1992 году, во время деятельности правительства Гайдара, удельный вес государственных расходов в ВВП был увеличен до 72 % ВВП. Неудивительно, что страна погрузилась в жесточайший экономический кризис, более жестокий даже по сравнению с последними годами существования советского режима. Российский ВВП тогда упал на 14,5%. Будучи министром финансов и вице-премьером Борис Федоров сумел в 1993 году сократить размеры Российского государства до 45% ВВП. Экономический спад продолжился, но темпы его снизились до 8,7%. В 1994 году, избавившись от Федорова, Черномырдин увеличил государственные расходы до 48% ВВП. Темпы экономического спада возросли, и российский ВВП рухнул еще на 13%.

В 1995–1998 годах размеры государства удерживались на уровне около 42% ВВП. Экономический спад продолжался, но темпы его были уже меньше — около 3% в среднем в год. Августовский кризис 1998 года оказался одним из наиболее радикальных экономических хирургов, лишив власть свободных финансовых ресурсов и не позволивших правительству Примакова тратить более 35% национальных экономических ресурсов. Как известно, именно тогда и начался современный экономический рост в России.

Понимая, что устойчивый экономический рост возможен только в условиях разумной государственной нагрузки на экономику, на посту советника я старался добиться институционального закрепления изменения размеров государства, достигнутого в поставгустовские полтора года. Для начала были сформулированы целевые ориентиры экономической политики на первый и второй четырехлетние периоды президентства Путина. Наметившееся отступление — удельный вес государственных расходов по итогам 1999 года поднялся до 37% ВВП (по данным, имевшимся на то время) — означало неизбежное возвращение к экономической стагнации в лучшем случае, к возобновлению экономического спада — в худшем. Поэтому задачей номер один в экономической политике стало сокращение размеров государства.

Хотя оптимальным (с точки зрения максимизации экономического роста) значением удельного веса государственных расходов в национальной экономике оказалась величина в 17% ВВП, было ясно, что в обозримом будущем достижение ее маловероятно. Цифра в 20–22% ВВП выглядела более реалистичной. Именно она и была выдвинута в качестве ориентира для достижения в течение 10–15-летней перспективы. В качестве ближайшей цели была поставлена задача сокращения размеров государства до 30% ВВП к 2004 году с дальнейшим их сокращением до 25% ВВП к 2008 году. Под эти целевые ориентиры была разработана всеобъемлющая программа реорганизации не только государственного бюджета, но всей бюджетной системы страны.

Сейчас я оставляю в стороне нашу долгую и малопродуктивную дискуссию с представителями экономических властей, начавшуюся еще во времена Центра стратегических разработок. И Греф, и Касьянов практически по всем вопросам экономической политики выступали против. Кудрин демонстрировал симпатию к некоторым идеям, но поначалу действовал иначе. Если в 2000 году госрасходы были еще на уровне 32% ВВП, то в 2001-м они поднялись уже до 34%, а в 2002-м — до 38% ВВП. Темпы прироста ВВП, достигавшие в 2000 году 10%, в 2001-м упали до 5,1%, а в 2002-м — до 4,7%.

Постепенно проникаясь идеями сокращения размеров государства и чувствуя заметное замедление экономического роста, Кудрин решился реализовать свой административно-бюрократический потенциал и инициировал создание в 2002 году специальной правительственной комиссии по уточнению государственных обязательств и сокращению государственных расходов. Наряду с сотнями специалистов из всех министерств и ведомств в этой работе участвовал и я. Должен сказать, что это была, пожалуй, наиболее значительная, наиболее продуманная и наиболее подготовленная реформа российских государственных финансов за последние два десятилетия.

Во многом опираясь на теоретическую базу, выдвинутую мной, и на практическую работу, осуществлявшуюся под руководством Кудрина, Путин в своем послании Федеральному собранию 2003 года выдвинул лозунг удвоения ВВП — удвоение экономических ресурсов на душу населения за десятилетие. 25 июня 2003 года на пресс-конференции в Александр-хаусе я познакомил общественность с материалами своего доклада “Как удвоить ВВП? Первый шаг к российскому экономическому чуду”.

На лозунг удвоения экономического потенциала страны откликнулись и профессиональные экономисты, и руководители ведомств, и губернаторы. Как часто бывает в России, лозунг стал приобретать черты кампании. Из разных мест стали доноситься рапорты о том, как там все удваивается. Отчасти кампания, отчасти лозунг, отчасти содержательная программа подверглись и критике — в частности, со стороны заместителя директора гайдаровского института Владимира Мау. Тем не менее идея ускоренного экономического роста, российского экономического чуда, оказалась все же весьма популярной. Настолько, что была полностью воспроизведена в президентском послании следующего, 2004 года.

Реализация программы уменьшения размеров государства стала приносить свои результаты. Уже в 2003 году размеры государства были сокращены до 35% ВВП. Далее сокращение продолжилось: в 2004 году государственные расходы были снижены до 32,1% ВВП, в 2005 году — до 31,6%, в 2006-м — до 31,3% ВВП. В 2007 году их удельный вес в ВВП составил около 33% ВВП. Результатом чувствительного снижения государственной нагрузки на экономику стало заметное ускорение экономического роста и его выход на траекторию около 7% ежегодно в 2003–2007 годах. Вне всякого сомнения, российскому экономическому росту очень помогли и продолжают помогать сильно возросшие мировые цены на энергоносители. Но и вклад снижения государственной нагрузки является тоже весомым.

К сформулированному в 2000 году целевому ориентиру размеров государства на 2004 год — 30% ВВП — российские власти так и не пришли, но тем не менее существенно приблизились. Причем забавно, что максимальное приближение — около 31% ВВП — было достигнуто тогда, когда я уже ушел из администрации — в 2006 году. Платой за верность курсу (только в этой части, естественно) стал приличный экономический рост. Конечно, он мог быть и гораздо выше, темпы роста в России могли быть и двузначными, реализуй власти сформулированную в 2000 году программу полностью. Но даже то, что было сделано, дает основания испытывать известное удовлетворение.

Из всего того, что было сделано мною на посту советника президента, более всего, наверное, я горжусь именно этим. Это ведь весьма нечастая ситуация, когда экономист оказывается в государственной власти, причем в положении, когда он действительно может либо принимать существенные решения, либо влиять на их принятие. И тем большая редкость, если он может реализовать программу действий, базируясь на результатах собственных исследований. Еще реже случаются ситуации, когда в итоге получаются предсказанные результаты. И уж совсем почти невероятным выглядит продолжение той же самой политики после ухода ее автора из власти, соблюдение ее принципов теми же людьми, кто теперь публично возражает, критикует ее автора и даже называет его своим врагом. Причем независимо от всего этого результаты политики остаются теми же — устойчивый рост национальной экономики.

— А что относится к госрасходам?

— Очень многое. Расходы на оборону, образование, медицину, погашение внешнего долга, административные расходы, социальные расходы. Принципиальный вопрос экономического развития: кто тратит деньги — частник или государство? Если государство, то надо понимать, что в большинстве случаев оно тратит их менее эффективно, чем частник.

— И те самые льготы, которые подверглись монетизации, — это тоже государственные расходы?

— Это тоже государственные расходы. Я считал тогда и считаю сейчас, что в том виде и в тех размерах, в каких они существовали, наши социальные расходы были абсолютно неподъемными и непосильными для страны. То, что их надо было сокращать, — вне всякого сомнения. Другой вопрос — как сокращать. Ситуация, в которой значительная часть социальных расходов достается людям зажиточным, а не бедным, нелепа. Она не только экономически неэффективна, она социально несправедлива. С другой стороны, я считаю, что лучший способ получения денег — их зарабатывание. Нет большего экономического вреда, наносимого бедным людям, чем не давать им возможности самим зарабатывать деньги, глушить их предприимчивость и инициативу раздачей государственных субсидий.

Социальные расходы были и, кстати, остаются весьма неэффективными и коррупционногенными. Причем размеры воровства в социальной сфере явно не меньше, а возможно, и больше, чем во многих других сферах. Такую ситуацию сохранять было нельзя. Другое дело, что сокращать любые расходы, а особенно социальные, нельзя чисто командным методом. Любое изменение устойчивого, повторяющегося поведения весьма чувствительно, болезненно. Такие изменения не могут быть осуществлены без детальных, долгих, часто очень трудных обсуждений и согласований со всеми заинтересованными лицами — от общественности до политических партий в парламенте. Как это делать, каким образом — очень важная и очень интересная тема. Но — другая.

Чтобы завершить тему “удвоения”, позволю обратить Ваше внимание на итоговые результаты развития экономики страны за последние 9 лет. Со времени августовского кризиса 1998 году душевой ВВП в России вырос на 89%. В случае если экономический рост в 2008 году будет не ниже 5,5% (что весьма вероятно), то увеличение этого показателя за 10 лет составит 100%. Или удвоение за десятилетие. То есть произойдет то, что было выдвинуто в 2003 году в качестве лозунга, подкреплено теоретическими расчетами и поддержано практическими действиями. Вот так у нас получилось и еще одно любопытное “кольцевание”.

© 2001 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Татьяне Тихоновой и Сергею Костырко | О проекте

[Больная совесть либерализма]

http://aillarionov.livejournal.com/167848.html#cutid1

@ 2010-02-07 04:33:00

Этот текст, являющийся продолжением предыдущего поста: http://aillarionov.livejournal.com/167530.html, представляет собой письменное изложение нескольких дискуссий, произошедших осенью 1998 г. - весной 1999 г. с участием в том числе Е.Т.Гайдара, А.Б.Чубайса, Е.Г.Ясина. Он был опубликован в "Независимой газете" 12 апреля 1999 г.

Если бы я писал на эту тему сейчас, то кое-что написал бы по-другому.
Здесь же воспроизводится оригинал 11-летней давности за исключением исправленных в нем нескольких опечаток, уточнения некоторых цифр, дополнения его несколькими современными примечаниями и выделения в нем ряда соображений.

Цена социализма

Столетие социалистической политики превратило российского великана в экономического карлика

В нашей стране по-прежнему господствуют мифы о характере современной отечественной экономики и сути проводившейся в последние годы экономической политики. В явном противоречии с пропагандистскими заявлениями предыдущих правительств, разделяемых в этом и парламентской оппозицией и руководством нынешнего кабинета, – заявлениями, утверждавшими, что в стране проводились либеральные экономические реформы, на самом деле их не было. Не проводилась и монетаристская денежная политика. Поэтому и катастрофа 17 августа не могла стать "провалом" либеральной экономической модели. Поэтому и заявления об "отказе" от либеральных реформ безосновательны. Невозможно провалиться тому и отказаться от того, чего не было. А что же было?

Что это было?

Были ли реформы? Поскольку реформы направлены на изменение направлений, масштабов и скорости экономических потоков, то действия правительства Е.Гайдара в конце 1991 – начале 1992 гг. были несомненно реформаторскими. Как, впрочем, и правительств Н.Рыжкова в 1987-88 гг., в какой-то степени А.Косыгина в 1965 г.

Были ли эти реформы рыночными? Поскольку главная черта рыночной экономики – свободное ценообразование, то либерализация значительной части цен 2 января и унификация валютного курса к 1 июля 1992 г. означали, что гайдаровские реформы были рыночными. Создание в России рыночной экономики стало одним из важнейших событий в отечественной истории. После многолетних колебаний нашлись люди, сумевшие вырвать страну из цивилизационного тупика длиной в 70 лет.

Но во многом именно потому, что рыночная экономика была создана, с весны 1992 г. рыночные реформы прекратились, а в деятельности гайдаровского правительства наступило затишье, просто немыслимое во время "бури и натиска" ноября 1991 г. – марта 1992 г. Переход к рынку, о необходимости которого так много говорили в предшествовавшие годы, произошел. Возник вопрос: что дальше?

Создание рыночной экономики давало только шанс на экономическое выздоровление страны, но не гарантию. Оно не решало, да и не могло решить всех проблем, стоявших перед Россией. Рыночная экономика могла получиться и такой, как в США, и такой, как в Заире. Надо было выбирать между ее основными моделями – патерналистской, популистской или либеральной.

Выбор, сделанный весной 1992 года, оказался выбором в пользу социализма. Конечно, не в пользу социализма сталинского, советского, командного, а в пользу социализма рыночного, популистского – социализма в общепринятом международном понимании этого слова. С тех пор вот уже в течение более 7 лет в России в условиях рыночной экономики проводится популистско-социалистическая экономическая политика. За это время сменилось пять руководителей правительства, десятки вице-премьеров и министров. В эти годы были колебания в экономической политике, она сдвигалась то "вправо", то "влево". Но суть ее оставалась прежней – перераспределительной, то есть по сути социалистической.

Сохранилась важнейшая черта социалистической экономической политики – масштабное перераспределение государством экономических ресурсов. Особенностью российских реформ стала замена государственного перераспределения преимущественно физических и человеческих ресурсов в условиях "плановой" экономики государственным перераспределением преимущественно финансовых ресурсов в условиях рыночной экономики. По сути дела рыночно-социалистические реформы 1990-х годов дали вторую жизнь брежневской экономике бюрократического торга. По определению В.Найшуля, произошло "оденеживание" и благодаря этому выживание советской бюрократической экономики в новых условиях.

Монетизированная экономика бюрократического торга

В качестве важнейшего инструмента перераспределения национальных экономических ресурсов все эти годы выступал и продолжает выступать государственный бюджет. Осенью 1991 г. многочисленные просители в коридорах российского правительства не могли поверить в то, что лимитам и фондам, "выбивание" которых стало профессией многих из них, придет конец, а их предприятия вынуждены будут самостоятельно зарабатывать деньги. Сомневались они не зря. Старые ценные бумаги – фонды и лимиты – уступили место новым ценным бумагам: бюджетным субсидиям, гарантиям, кредитам, таможенным и налоговым освобождениям, разрешениям на экспорт, взаимозачетам, федеральным программам, правительственным постановлениям, президентским указам. Предмет бюрократического торга изменился, но сам его механизм, описанный П.Авеном и В.Широниным еще в 1987 г., сохранился практически нетронутым.

Отсутствие жестких бюджетных ограничений для самого государства обеспечило сохранение его совокупных расходов в 1993-98 гг. на уровне 41-48% реально производимого в стране ВВП. Это сопоставимо с рядом европейских стран – при пятикратном отставании от них по величине душевого ВВП. Весной 1992 г. российское правительство высмеивало предложения Р.Хасбулатова по построению "социальной рыночной экономики шведского образца". Однако в том же году "либеральная" Россия опередила "социалистическую" Швецию, поставив мировой рекорд по государственным тратам в условиях мирного времени. В 1992 г. они достигли почти 70% фактически произведенного ВВП, превысив чуть ли не наполовину даже показатели "плановой" экономики – в последние годы существования бывшего СССР государственные расходы составляли 47-50% ВВП.

В гигантском экономическом бремени государства, в тяжелейших налогах, в раздутых государственных расходах, в усилении государственного регулирования и заключается ответ на вопрос, почему предоставление российским производителям невиданных ранее экономических свобод привело не к бурному росту экономики, а к беспрецедентному по длительности и глубине экономическому спаду. Огромные резервы, высвобожденные в результате перехода к рыночной экономике, были поглощены чудовищно разросшимся государством. Произошла не столько либерализация экономики, сколько либерализация государства.

В последующем – в 1993 г. и начале 1995 г. – государственные расходы, и то лишь на федеральном уровне, удалось сократить, хотя и недостаточно. Затем – в 1994 и 1996 гг. – расходы были вновь увеличены. В результате сегодня они остаются на уровне, примерно втрое превышающем возможности национальной экономики. За то же время многократно возросло квазифискальное давление на частный сектор через детализацию государственного регулирования, усиление внешнеторгового протекционизма, проведение репрессивной валютно-денежной политики.

Внутриэкономическая либерализация, бывшая весьма ограниченной, с середины 1992 г. была фактически остановлена. Запрет на продажу товаров по ценам ниже издержек привел к завышению в стране общего уровня цен, зарплат, налогов, на что экономика отреагировала бурным развитием мультивалютной платежной системы, расцветом неплатежей, бартера, взаимозачетов. Вмешательство государства в коммерческую деятельность мифических "естественных монополий" способствовало повышению цен на их продукцию по сравнению с рыночными. Незавершенность либерализации означала, что фактические масштабы государственного вмешательства в экономическую жизнь остались существенно большими, чем об этом свидетельствуют бюджетные показатели.

Следует еще раз подчеркнуть принципиальные различия между понятиями разного уровня – характером существующей в стране экономики (рыночной или нерыночной) и характером проводимой властями экономической политики (патерналистской, популистско-социалистической, либеральной). Осуществленные российскими властями либерализация цен, унификация валютного курса, массовая приватизация государственной собственности и некоторые другие действия были шагами по созданию в стране рыночной экономики, но не свидетельствовали о проведении в России либеральной экономической политики. Как известно, в экономике Швеции господствует свободное ценообразование, действует единый валютный курс и преобладает частная собственность. Но на основании этого никому и в голову не приходит утверждать, будто бы в Швеции проводится либеральная экономическая политика. Поэтому и наличие свободных цен, миллионов частных собственников, самой рыночной экономики в России не означает, что власти проводили либеральную экономическую политику.

Важной особенностью действующей российской экономической модели стала приватизация самого государства. Государственные институты во все большей мере проводят политику, обусловленную не столько национальными интересами, пусть и не всегда адекватно понимаемыми, сколько частными интересами конкретных компаний, банков, отдельных лиц. Государственные решения, должности, органы стали предметом беспрецедентной купли-продажи. Соответствующие тарифы получили практически все действия, связанные с реальным или потенциальным использованием государственной власти – от установления таможенных пошлин и индивидуальных налоговых платежей до рейдов спецназовцев на офисы неугодных компаний и проверок конкурентов органами прокуратуры и КРУ. Уж если в чем процесс приватизации действительно оказался успешным, так это именно в приватизации государственной власти. Приватизация как основных функций государства, так и правил и норм хозяйственной жизни, начатая еще в советскую эпоху, в пореформенные годы была легализована и, можно сказать, институционализирована.

Сохранение решающей роли государства в экономике одновременно с приватизацией институтов государства и правил хозяйственной жизни стали, пожалуй, наиболее важными чертами популистско-социалистической модели экономики, реализованной в России. Именно социалистической, а не либеральной. Потому что либеральный подход противоположен тому, что делалось все эти годы.

Реальный либерализм и российский социализм

Либерализм отстаивает четкое разделение сфер ответственности и принципов деятельности экономики и государства. Государство не вмешивается в деятельность частного бизнеса. Люди сами решают, что производить, что покупать, по каким ценам, с кем и на каких условиях заключать контракты. Как гласит Либеральная Хартия, "ненасильственная деятельность свободна".

С другой стороны, монополией на насилие обладает исключительно государство. Насилие необходимо государству при производстве общественных благ (обеспечении личной и общественной безопасности, равноправия граждан, исполнения частных контрактов, защите политических и экономических свобод). При производстве частных благ насилие ненужно и вредно. Поэтому вмешательство государства в экономику делает ее неэффективной. Зато защита государством экономических свобод, равных условий и стабильных правил хозяйствования обеспечивает максимальную эффективность национального производства, устойчивые темпы экономического роста, повышение благосостояния граждан.

Совершенно не соответствуют действительности утверждения, будто бы либералы хотят "разрушить государство". Как известно, "отмирание государства" провозглашается не либерализмом, а марксизмом. На самом деле либеральное общество нуждается в сильном государстве, но в государстве с иными, чем при социализме, функциями.

Согласно либеральной точке зрения, экономика и государственная власть действуют по разным принципам и правилам. В экономике господствуют горизонтальные связи, участники которых по определению равны друг другу. Осуществляя между собой обмены, они максимизируют свои функции полезности, добиваясь тем самым наиболее эффективного размещения ресурсов на национальном уровне.

В сфере ответственности государства преобладают вертикальные связи, отношения господства-подчинения. Распространение связей вертикального типа на экономику (государственное регулирование) оборачивается ее деградацией. Использование в государстве связей горизонтального типа (коррупция) приводит к его разложению. Смешение типов связей и принципов деятельности, распространенных и применяемых в различных сферах человеческого общества, гарантирует разрушение как экономики, так и государства.

Критика современной российской действительности, звучащая с разных политических позиций, подчас весьма точна, глубока и справедлива. Ошибка многих критических выступлений заключается только в том, что нынешнее кризисное состояние России приписывается воздействию либеральной политики. Однако практически все, что обычно упоминается в этой связи, – инфляция, исчезновение сбережений, нищета, безработица, коррупция, несправедливая приватизация, залоговые аукционы, неплатежи, бартер, падение производства, бюджетный дефицит, раздутый государственный долг, зависимость от внешних займов, бегство капитала, падающий рубль, низкий уровень монетизации экономики, господство финансовой олигархии, – есть результат не либеральной экономической политики, а ее отсутствия.

Все это – итог многолетней популистской социалистической политики, завершившейся к тому же летом 1998 г. вульгарным коммунистическим насилием. Вопреки широко распространенным представлениям действия правительства С.Кириенко ни в коей мере не являлись либеральными. Это правительство повысило налоги и таможенные пошлины, отказалось от продолжения земельной реформы, с беспрецедентной скоростью наращивало внешний долг страны, с помощью нереального курса рубля субсидировало банковскую систему, импортеров и свое политическое выживание. В конце концов на обострение экономического кризиса кабинет Кириенко ответил чисто по-коммунистически, отказавшись обслуживать государственные обязательства. Экономической сутью дефолта по государственному долгу и введения контроля на движение капитала стала конфискация частной собственности. Конфискация в особо крупных размерах средств частных инвесторов, вложенных в государственные ценные бумаги и российские компании. Как известно, конфискации, – неотъемлемая часть и коммунистической ментальности и коммунистической программы действий.

Самый могущественный российский олигарх

Одним из наиболее ярких примеров приватизации российских государственных институтов стала фактическая приватизация Центрального банка группой частных лиц. Приватизация государственной монополии на выпуск денег, обязательных к приему на всей территории страны, и государственной монополии на управление национальными валютными резервами обеспечила руководству Центробанка (и предыдущему, и нынешнему) бесконтрольное распоряжение гигантскими финансовыми ресурсами, несопоставимыми с возможностями остальных российских олигархов вместе взятых.

"Рядовому" олигарху для получения многомиллионного "заработка" нужно организовать добычу газа или нефти, произвести автомобили или цветные металлы, провести те или иные финансовые операции, продать товары и услуги, получить за них оплату, заплатить с нее налоги (даже если не все), удержаться при этом в рамках закона (пусть для олигарха и весьма гибкого). Однако "хозяевам" Центрального банка ничего этого делать не надо – деньги создаются их собственными решениями, причем в таких объемах, насколько позволяют им их собственные представления о добре и зле. Доходы от центробанковских операций налогами не облагаются, а процесс создания и распределения денежных средств Центробанком легален по определению, поскольку за ничтожными исключениями подчиняется правилам, установленным самим Центробанком.

В результате такой "независимости" от кого бы то ни было Центробанк потребляет огромные экономические ресурсы, создаваемые всей страной. Только текущие расходы Центробанка (зарплата и канцелярские товары) в полтора раза превышают все расходы (текущие и капитальные) всех органов федеральной власти (Администрации Президента, федерального правительства, Государственной думы, Совета Федерации, Счетной палаты, центральных органов всех министерств) и равны пятой части национального оборонного бюджета. Именно благодаря такой "независимости" официальная зарплата Председателя Центробанка (без доплаты за беспрецедентное в мировой практике совместительство в коммерческих банках) превышает жалованье руководителя Федеральной резервной системы США, зарплату американского президента, как, впрочем, и президентов и премьер-министров подавляющего большинства стран мира.

Именно благодаря такой "независимости" Центробанку удалось добиться поистине немыслимого – совместить в одной организации несовместимое – орган исполнительной власти, орган государственного надзора и контроля, коммерческую организацию и политическую партию. Именно благодаря этому Центробанку удается тратить миллионы и миллиарды долларов на инвестиционные проекты, строительство и покупку офисов, участие в коммерческих банках и компаниях внутри страны и за рубежом, запуск спутников, приобретение и финансирование средств массовой информации, политический лоббизм, то есть быть тем, кого не без основания называют олигархами.

Тем не менее Центробанк принципиально отличается от "рядовых" олигархов. Во-первых, деньги, которыми он распоряжается, являются не частными, а государственными – они заработаны всей страной и лишь доверены Центробанку на хранение.

Во-вторых, Центробанк не только обладает гигантской политической властью, он неоднократно продемонстрировал, что любит и умеет ей пользоваться. Мало кто из иных российских политических сил может занести в свой актив то, что без привлечения лишнего внимания дважды удалось сделать руководству Центробанка. А именно – благодаря проводимой политике дважды отправить в отставку российские правительства – в декабре 1992 г. и в августе 1998 г. В отличие от Геращенко, боровшегося с Гайдаром прежде всего по идейно-политическим соображениям, главная вина Кириенко перед Дубининым и Алексашенко, похоже, оказалась достаточно тривиальной. По мнению последнего, бывший премьер намеревался заменить руководство Центробанка сразу после того, как стихнет финансовый кризис. Вывод, который сделали центральные банкиры, оказался прост – финансовый кризис в стране не должен затихнуть прежде, чем руководство правительства изменит это свое намерение. Или прежде чем финансовый кризис заменит само правительство.

Продажа Центробанком большого пакета государственных ценных бумаг в мае 1998 г., безакцептное списание государственных доходов со счетов Минфина в пользу Центробанка в июле, молниеносный сброс ГКО и массированные закупки валюты, проведенные Сбербанком и Внешторгбанком (контролируемыми Центробанком) в начале августа, обескровили финансовые ресурсы правительства, привели его к фактическому банкротству и в конце концов вынудили его принять известные решения 17 августа. История распорядилась по-своему, в конечном счете отправив в отставку вслед за кабинетом и руководство Центробанка. Но совершенно ясно, что без беспрецедентной финансовой войны, развязанной руководством Центробанка против федерального правительства в мае-августе 1998 г., возможно, не было бы ни самого августовского кризиса, ни, что уж совершенно точно, таких его масштабов и последствий.

Приватизация группой лиц государственных полномочий в денежно-валютной сфере привела к тому, что гигантские ресурсы, оказавшиеся в распоряжении Центробанка, не использовались по своему прямому предназначению, – для поддержания стабильности национальной валюты. Если бы использовались – не было бы валютного кризиса несмотря на то, что происходило на азиатских рынках и с нефтяными ценами. За почти два года действия пресловутого азиатского кризиса и за пятнадцать месяцев падения цен на энергоносители ни в одной другой стране мира, кроме России, не случилось одновременной четырехкратной девальвации валюты, дефолта по государственному долгу (внутреннему и внешнему), введения моратория на обслуживание коммерческих кредитов.

Именно желание завершить легализацию фактической приватизации Центрального банка объединяет бывших и нынешних руководителей денежных властей, заставляет их мобилизовывать думских депутатов и общественное мнение против поправок в законодательство о Центробанке. Под лозунгом обеспечения независимости Центробанка его руководство стремится обеспечить юридические гарантии абсолютной бесконтрольности деятельности крупнейшей финансово-олигархической группы, распоряжающейся национальными экономическими ресурсами и политической властью, несопоставимыми по масштабу ни с "рядовыми" олигархами, ни с региональными властями, ни с федеральным правительством.

[Больная совесть либерализма]

МВФ как проводник социализма в России

Объективности ради следует признать, что наряду с тяжелым наследством доморощенного социализма немалую роль в сохранении социалистической экономической политики в России играют международные финансовые организации. Вопреки широко распространенным заблуждениям рекомендуемая МВФ политика (повышение налогов, субсидирование завышенного валютного курса, внешние заимствования) является глубоко социалистической, а следование его рецептам в реальной жизни ведет к углублению экономического кризиса.

Сердцевину официальной идеологической доктрины МВФ и Мирового Банка, известной под названием Вашингтонского консенсуса, составляют либерализация, финансовая стабилизация, приватизация. В отличие от большинства стран мира, с которыми Фонд и Банк имеют согласованные программы, в России эти организации не преследуют цели Вашингтонского консенсуса, а зачастую навязывают российским властям прямо противоположную политику.

Достижение финансовой стабилизации требует балансирования государственных доходов и расходов, ликвидации бюджетного дефицита, обеспечивающей низкие процентные ставки, снижения размеров государственного долга. Однако, регулярно предоставляя России кредиты, МВФ тем самым фактически стимулирует политику сохранения бюджетного дефицита, высоких процентных ставок, наращивания государственного долга.

В отличие от традиционного требования внутренней и внешней либерализации, предъявляемого другим странам, в России Фонд выступает как против внутренней либерализации – за регулирование цен на продукцию т.н. "естественных монополий", так и против внешней либерализации – за повышение таможенных пошлин, за введение, а затем и увеличение налогообложения операций по обмену валюты. Сейчас МВФ де-факто прямо поддерживает намерение нынешнего правительства ограничить конвертируемость рубля. Парадоксально, но факт: во время дискуссий между сотрудниками МВФ и представителями "Газпрома" о принципах определения цены транспортировки газа именно МВФ настаивал на марксистской формуле цены, определяемой по расстоянию, на которое подается газ, в то время как "Газпром" предлагал руководствоваться либеральным маржиналистским подходом и исходить из имеющегося в регионах платежеспособного спроса.

Согласно Вашингтонскому консенсусу важным фактором экономического роста выступает приватизация государственной собственности. Но Мировой банк предоставляет России значительные кредиты, предназначенные для субсидирования и фактической консервации нерентабельных угольных шахт и препятствующие их приватизации.

Важнейшие рекомендации июльской (1998 г.) программы МВФ сводились к повышению налогов и сохранению регулирования курса рубля в рамках "валютного коридора" – то есть к продолжению и даже усилению проводившейся социалистической экономической политики. Эти меры старательно исполнялись российским правительством, тем самым неизбежно погружая отечественную экономику во все более глубокий кризис. Большая же часть предоставленного МВФ кредита в 4,8 млрд дол. явилась ничем иным как субсидией, предоставленной находившимся на грани банкротства российским государственным банкам.

Предоставив России в течение 7 последних лет гигантские ресурсы (19 млрд дол. от МВФ, 6 млрд дол. от Мирового банка), международные финансовые организации тем самым субсидировали продолжение в России осуществления социалистической экономической политики.

Однако вред, наносимый международными социалистическими бюрократами российской экономике, этим не ограничивается. Независимо даже от того, какую именно программу выполняют национальные власти в расчете на получение внешнего финансирования, предоставление кредитов МВФ имеет негативные последствия для экономического развития стран-реципиентов. Кредиты Фонда предоставляются правительствам, а эффективность использования средств государством ниже, чем у частного сектора. Кредиты Фонда идут на финансирование бюджетных дефицитов и, стимулируя их сохранение, снижают эффективность национальной экономики. Поступление иностранной валюты в рамках кредитов завышает курс национальной валюты, что делает отечественных производителей менее конкурентоспособными перед зарубежными конкурентами. Наконец, получение значительных незаработанных средств извне ослабляет решительность властей вносить необходимые коррективы в экономическую политику, откладывает принятие назревших мер. Поэтому в странах, получающих кредиты МВФ, темпы экономического роста ниже. А темпы экономического спада – выше, чем в странах, не пользующихся кредитами Фонда.

Но и этим негативное воздействие международных финансовых организаций на Россию не исчерпывается. Неоправданная политизация решений Фонда в отношении России, предоставление ей значительных финансовых ресурсов несмотря на то, что последняя за 7 лет не выполнила ни одной из согласованных программ, развратила российскую политическую элиту. В результате многолетнего потакания российским властям, при котором неоднократно нарушались даже внутренние процедуры и этические правила МВФ и Мирового банка, эти организации добились прямо противоположного тому, на что, казалось, официально рассчитывали. И исполнительная власть, и законодательная власть, и российское общество в целом уверились в своей исключительности, в своей способности шантажировать остальной мир собственной непредсказуемостью, в том, что России будут предоставлены новые кредиты независимо от действий или бездействия ее руководства.

Позиция настоящих либералов, являющихся в то же время и подлинными российскими патриотами, по отношению к МВФ и его кредитам предельно проста. МВФ жизненно необходим России как источник важнейшей финансово-экономической информации, как крупный центр современной экономической науки, как уникальный центр подготовки и переподготовки отечественных специалистов. Но зачем России МВФ как проводник социализма, как источник увеличения российской внешней задолженности, как инструмент навязывания устаревших экономических рецептов? Проведение в России либеральной экономической политики не требует кредитов со стороны МВФ и увеличения нашего внешнего долга.

Как вас теперь называть?

Поскольку либеральных реформ в России не было, и проводилась социалистическая экономическая политика, то правильное наименование тех, кто ее осуществлял, – социалисты. Причем независимо от сложившихся в общественном сознании штампов и того, как они сами себя называют. В докладе недавно организованного Экономического клуба его координатор Е.Ясин так характеризует эту организацию: "Это объединение экономистов преимущественно либеральных взглядов... Близкий по смыслу образ нашего клуба – Комиссия по экономической реформе в правительстве образца середины 1997 года, в которой разрабатывались и обсуждались основные идеи либеральных реформ и планы их проведения".

Видимо, лишь многолетней оторванностью нашей страны от цивилизованного мира и тяжелым коммунистическим наследием можно объяснить тот факт, что социалисты у нас называются либералами, а известный российский социалист проф. Е.Ясин именуется "дедушкой российского либерализма". В течение всех последних лет Е.Ясин выступал с социалистических, подчас даже с левосоциалистических позиций: в 1992 г. бранил Гайдара за либерализацию цен, Чубайса – за приватизацию, в 1993 г. выступал против снижения уровня инфляции ниже 5-6% в месяц, будучи министром экономики в 1994-95 гг. пытался провести социалистическую реформу предприятий, занимался "научным" распределением государственных инвестиций, в 1996-97 гг. защищал высокие государственные расходы ("снижать дальше некуда"), в последнее время отстаивает высокие налоги ("бойтесь Бооса!"). Спрашивается, какое отношение разработчик экономических программ почти всех социалистических правительств последнего времени - от Н.Рыжкова до С.Кириенко – имеет к либерализму? Какое отношение к либерализму имеют Я.Уринсон, А.Лившиц, С.Дубинин, С.Алексашенко? Согласно общепринятой международной терминологии все они являются социалистами.

Какое отношение к либерализму имела правительственная Комиссия по экономической реформе образца 1997 г. (работавшая под руководством А.Чубайса. – прим. 2010 г.), какие идеи либеральных реформ там обсуждались? Боюсь, что и в этом случае мы в очередной раз сталкиваемся с сильнейшей склонностью нашего общества к мифологизации. Как непосредственный участник ряда заседаний Комиссии хорошо помню, какие решения там принимались: отложить пенсионную реформу, предоставить субсидии сельскому хозяйству, увеличить и дифференцировать ставки таможенных пошлин, утвердить налоговый кодекс, кодифицирующий российское налоговое безумие, не снижать государственные расходы, на годы отложить ликвидацию бюджетного дефицита. Какое отношение такие рекомендации имеют к либерализму? Никакого. На самом деле это программа подлинно популистско-социалистической политики.

Особых слов заслуживают Е.Гайдар и А.Чубайс, к которым относился как к коллегам и единомышленникам. Их заслуги перед страной весьма велики, их вклад в создание рыночной экономики в России неоспорим. В то же время ни их экономические взгляды, ни их практические действия в сфере экономической политики не могут быть признаны действительно либеральными. Будучи несомненно одними из самых ярких политиков новой России, они, увы, так и не смогли преодолеть в себе наследия социалистической ментальности. Популистская экономическая политика последних лет и в особенности весны-лета 1998 г., проводившаяся с их участием и под их непосредственным руководством, в конечном счете нанесла тяжелейший удар и демократической политической системе и рыночной экономике, созданным в немалой степени благодаря их собственным усилиям. Это их личная беда. Это и трагедия страны, которая даже в лице своих выдающихся представителей так и не смогла вырваться из цепких когтей социалистической парадигмы.

Здесь необходимо сделать важное пояснение. Само слово "социалист" не несет в себе никакой специфической этической оценки. Быть социалистом – это лишь констатация факта: такой-то и такой-то придерживается социалистических взглядов и при получении государственной власти проводит в жизнь социалистическую политику. Нельзя быть либералом и в то же время выдавать дотации, распределять кредиты, выбивать налоги, организовать взаимозачеты, поднимать таможенные пошлины, регулировать "естественные" монополии, субсидировать валютный курс, пробивать кредиты МВФ. Быть социалистом – это и не пожизненный приговор. Накопление знаний и опыта вносит коррективы в ошибочные представления. Немало людей, начинавших как марксисты, со временем эволюционировали в последовательных либералов.

Надо также уметь критически анализировать совершенные ошибки. Однако честного разговора со страной, со своими сторонниками и союзниками, с самими собой "реформаторы" так и не провели – ни после 1992 г., ни после 1993 г., ни после 1995 г. В результате ошибки были повторены. Дело не в том, что страна якобы не прощает тех, кто делает ошибки. Страна не прощает тех, кто не хочет и не умеет их исправлять. От ошибок никто не застрахован. Но честный их признает, а умный их не повторяет. Если нет признания ошибок – нет и их анализа. И это значит, что они обречены на повторение.

Казалось, что после череды тяжелейших просчетов августовский крах 1998 г. вынудит его авторов провести, наконец, беспристрастный анализ и сказать стране жесткую правду, что на самом деле произошло. И что же мы услышали? Беспомощные оправдания: азиатский кризис, нефтяные цены, недоверие инвесторов, апокалиптические предсказания, письмо в английской газете, мы старались, дефолта не объявляли, девальвацию не делали, не хватило двух недель и десятка миллиардов. Чем эти жалкие стенания отличаются от генеральских объяснений разгрома в Чечне: до победы не хватило трех батальонов и двух месяцев?

Прошло полгода, стихли эмоции – теперь уж точно можно спокойно разобраться в причинах и следствиях, проанализировать ошибки, сделать честные выводы. И вот появляется подготовленный Е.Ясиным доклад Экономического клуба "Поражение или отступление? Российские реформы и финансовый кризис". Знакомство с ним оставляет удручающее впечатление:
"Кризис – не просто результат чей-то злой воли или некомпетентности, но стечения обстоятельств, большинство которых сложилось против нас...".
"Мораторий на выплату долгов нерезидентам в течение 90 дней... я бы признал наименее вредным, а скорее самым разумным из решений 17 августа".
"Я готов поддержать большинство мер, предложенных правительством в части усиления таможенного и валютного контроля".
И автор такого текста называется либералом?
"Предпринять максимум усилий для улучшения сбора налогов. Это ключевая проблема... Существенное сокращение налогового бремени невозможно... Перенос [налоговой] нагрузки на потребление и на налоговое администрирование... Исключительной важности задача – снова и снова сбор налогов".
То есть это как – опять? После десятилетней депрессии, в которую загнало отечественную экономику неподъемное бремя государства, "снова и снова сбор налогов"? То есть мало сокращения ВВП почти наполовину, надо еще? Воистину наши социалисты так ничего и не поняли, так ничему и не научились.
Главная проблема "младореформаторов" заключалась и заключается не только, да и не столько в реальных или мнимых "компромиссах" – с Думой, президентом, "консервативной" частью правительства. Настоящая проблема заключается в природе их собственной позиции. Их подлинные взгляды, психология, ментальность, несмотря на всю их "прогрессивность", так и остались перераспределительными, социалистическими. Принципы либерального общества и либеральной экономики, в приверженности которым ими столь часто приносились публичные клятвы, так и остались для них чуждыми.
Вне всякого сомнения, между "младореформаторами" и "государственниками" есть серьезные различия – в возрасте, квалификации, политических взглядах. Однако с экономической точки зрения различий между социалистами-популистами и социалистами-патерналистами не так уж и много. В то время как экономика страны за последние годы действительно стала рыночной, в то время как на самом деле появился реальный частный сектор, проводимая властями экономическая политика осталась политикой перераспределения. Субсидируются ли при этом сельскохозяйственные латифундисты или банковские олигархи, генералы нефтегазовые или генералы от ВПК, лоббируются ли интересы угольщиков или телемагнатов, экспортеров или импортеров – сути ее не меняет. В любом случае происходит финансирование одних секторов российской экономики за счет других. Причем, естественно, менее эффективных за счет более эффективных, – за счет кого же еще?
Потерянное столетие

Массированное перераспределение ресурсов от более эффективных секторов экономики к менее эффективным, от регионов-доноров к регионам-реципиентам влечет за собой неизбежное снижение общенациональной эффективности производства. Произведенная добавленная стоимость изымается властями и передается банкротам или же "проедается" самим государством. Процесс высвобождения ресурсов из неэффективных предприятий, отраслей, секторов, регионов замедляется, их реструктуризация останавливается, а в стране продолжается экономический кризис.
В 1991 г., когда был сформирован первый реформаторский кабинет, в стране был зарегистрирован экономический спад на 3%, инфляция составляла 90%, бюджетный дефицит приближался к 15% ВВП. Семь лет спустя, в 1998 г., основные макроэкономические параметры остаются похожими – сокращение ВВП на 4,6%, инфляция – на уровне 85%, бюджетный дефицит – с учетом задолженности и отложенных обязательств составляет те же самые 15% ВВП. Однако за прошедшие семь лет экономический потенциал страны потерял почти 40%, а совокупный государственный долг вырос с примерно 100 млрд дол. в 1991 г. до почти 200 (233 – прим. 2010 г.) млрд дол. в 1998 г.
В то же время задачи, стоявшие перед Россией семь лет назад, – экономическая либерализация, финансовая стабилизация, разделение сфер ответственности и принципов действия экономики и государства, создание эффективного частного сектора, возобновление устойчивого и стабильного экономического роста – в большой степени так и остались нерешенными. Семь лет спустя видно, как мало было сделано.
Семилетний опыт популистского социализма продолжает период почти столетнего господства социалистической политики в нашей стране. Начатая еще царскими правительствами во время первой мировой войны в 1914-17 гг., продолженная вначале Временным правительством в 1917 г., затем советскими правительствами в 1917-91 гг., а теперь и правительствами независимой России в 1991-99 гг. социалистическая экономическая политика привела к невиданной в мировой истории катастрофе. Экономический великан, каким Россия была в начале века, превратился в карлика, еле различимого на карте мира. Двадцатое столетие для России оказалось во многом потерянным.
Еще несколько лет назад трудно было представить то, что по размерам экономики наша страна будет уступать не только США, Китаю, Японии, Германии, Индии, Франции, Великобритании, Италии, но и Бразилии, Мексике, Индонезии, Канаде, Испании, Южной Корее. Возможно это трудно представить и сегодня, но при продолжении социалистической экономической политики не за горами то время, когда нас обойдут также Таиланд, Турция, Тайвань, Австралия, Иран, Пакистан, и Россия окажется вытесненной в третий десяток стран в мировом экономическом "табеле о рангах".
Популярное сравнение последнего времени утверждает, что российское федеральное правительство собирает столько же налогов, сколько и штат Нью-Йорк. Удивительно в этом вовсе не то, что налогов в России собирается так мало. Удивительно то, что их собирается так много. Поразительно, что Российская Федерация собирает столько же налогов, сколько и штат Нью-Йорк, производящий товаров и услуг в два с половиной раза больше, чем Россия. Следовательно, доля федеральных налогов в российском ВВП оказывается в два с половиной раза выше, чем налогов штата в Нью-Йорке. С учетом и других видов налогов разрыв в уровнях налогового бремени в России и Нью-Йорке несколько уменьшается, но все равно остается более чем двукратным. Неудивительно поэтому, что Нью-Йорк переживает экономический бум, а в России продолжается жестокий кризис.
Почти вековое господство социализма нанесло нашему отечеству невосполнимый ущерб. Демографически мы так и не смогли оправиться от последствий репрессий и социалистических экономических экспериментов. Перераспределительная социалистическая политика и регулярные конфискации частной собственности (последняя – в августе 1998 г.) подрывают стимулы к производительной деятельности, частным накоплениям и инвестициям. Менее чем за столетие социализм превратил одну из великих и богатейших стран планеты в бедную озлобленную попрошайку, живущую на подаяние международного сообщества и шантажирующую его своим ядерным оружием.

[Григорий Явлинский]

http://www.forbes.ru/interview/45575...rii-yavlinskii

Личность Григория Явлинского символизирует возможность другого пути к капитализму, чем тот, по которому Россия пошла в 1992 году. В ноябре 1991 года он вполне мог оказаться на месте Гайдара — Ельцин всерьез рассматривал его кандидатуру. Почему этого не произошло, Явлинский рассказал в интервью Forbes.

Никаких признаков голода не было
— Для затравки цитата из вашего интервью 2000 года. «Мало кому из экономистов выпадал такой шанс — увидеть своими глазами, а не прочитать в книге о том, что было 20, 30, 40 лет назад — как в течение недели цены подскакивают, а потом идут вниз; как люди выходят торговать продовольствием на улицы; как всего через неделю от страшного дефицита не остается и следа, в магазинах появляется все по высоким ценам, а потом они начинают снижаться». Это ваше описание начала «шоковой терапии» в Польше, свидетелем которого вы были в 1990 году. Эта картина наводит на мысль, что и в России 1991 года либерализации цен не было альтернативы…

— В Польше либерализация цен сработала потому, что там не провели коллективизацию. Там были большие государственные сельскохозяйственные предприятия, но сохранились и частные хозяйства, и в значительной степени частная собственность на землю. И после освобождения цен множество частных хозяйств сразу вышло на рынок — напрямую, без всяких посредников. И поэтому либерализация только вначале привела к большому всплеску цен, а потом инфляция начала постепенно снижаться.

— Но четырехзначная инфляция в России объясняется ведь не столько либерализацией цен, сколько провалом финансовой стабилизации…

Статьи из сюжета
Реформаторы приходят к власти: Петр ФилипповРеформаторы приходят к власти: Михаил ПолторанинРеформаторы приходят к власти: Андрей НечаевРеформаторы приходят к власти: Геннадий БурбулисРеформаторы приходят к власти: Евгений Ясин — Либерализация цен — это ведь и есть одна из мер финансовой стабилизации. Она устраняет дисбалансы и диспропорции, если есть частные производители и есть конкуренция. В России, как известно, в начале 1992 года ничего этого не было.

Поэтому мнение о необходимости немедленной и одномоментной либерализации цен не было безальтернативным. Моя (и не только) точка зрения заключалась в том, что в условиях тотального господства монополий, отсутствия частной торговли либерализация цен по сути своей невозможна и превратится всего лишь в децентрализацию контроля за ценами. Дело в том, что здесь в принципе была совсем другая экономика, не западная, потому и методы и способы реформ экономики должны были быть нестандартные, учитывающее ее фундаментальные особенности. Можно убрать контроль за ценами, но это не приведет к тому, что в экономической теории называется либерализацией цен, потому что цена равновесия в сверхмонополизированной экономике не появляется и не может появиться. И, с моей точки зрения, это был прямой путь к абсолютно неконтролируемой инфляции, а возможно, и гиперинфляции. Поэтому я считал, что масштабную либерализацию цен должно предварять наведение элементарного порядка в финансовой сфере и — что особенно важно — начало приватизации мелких и средних предприятий.

В чем был смысл момента? Был огромный денежный навес. Стоял вопрос, как с ним справиться. Было две версии решения задачи. Первая — либерализация цен. Было очевидно, что этот навес тут же превратится в цены, даст высокую инфляцию. Другой вариант — поглощение денежного навеса за счет приватизации, на чем я и настаивал. Деньги, скопленные за советское время, — неважно, сколько их было накоплено, неважно, кем, — должны были быть пущены на приватизацию мелкой частной собственности. Нужно было вводить частную собственность на землю в ограниченных размерах, на дома, на приусадебные участки, но прежде всего — на грузовики, автобусы, парикмахерские, химчистки, на все то, что можно назвать мелкой частной собственностью. Представлялось необходимым в течение примерно трех-шести месяцев пытаться таким способом сбалансировать спрос и предложение, ликвидировать денежный навес. Конечно, в контексте довольно жесткой финансовой политики, которая не позволяла бы этим деньгам вновь возвращаться на рынок.

Главная суть всех изменений, которые были тогда первостепенно нужны, — это появление настоящей частной собственности. То есть продажа государственной собственности в частные руки. Создание массового реального собственника, мелкого, среднего, а позднее, на этой основе, и крупного, который не получил, а именно приобрел ее за свои «кровные» (не важно, советские или какие), и создание вокруг этого всей правовой и государственной системы. Именно это я предлагал, и это были бы необратимые институциональные преобразования. Одновременно это было бы и продвижением к настоящей финансовой стабилизации, не дутой, не за счет невыплаты зарплат и пенсий, а за счет денежной санации и правильно проведенной приватизации. Если бы тогда эту задачу решали как главную, сейчас не было бы такой неопределенности в вопросах собственности, она была бы бесспорна для всех.

— Можно ли было заниматься упреждающей малой приватизацией в стране с разрушенным потребительским рынком и регулируемыми ценами?

— Именно для восстановления потребительского рынка и нужна была немедленная массовая малая и средняя приватизация.

В этой связи я хотел бы сделать маленькое замечание. Тема безальтернативности была использована как способ политического самооправдания. Это очень ответственное, но спорное утверждение, что наступал голод и есть было совершенно нечего. Да, в магазинах было шаром покати, но никаких признаков голода не было. Возникали альтернативные способы реализации многих потребительских товаров. Разговоры о том, что приближалась окончательная катастрофа, — это преувеличение.

Проблему потребительского рынка я предлагал решать через приватизацию мелкой и средней собственности с одновременной — по мере приватизации — либерализацией цен. Я вообще считал, что институциональные изменения, изменения, связанные с частной собственностью, ее укоренение, создание такого института частной собственности, который неоспорим и, так сказать, стоит во главе угла, были важнее, чем финансовая стабилизация. Я считал, что финансовая стабилизация должна сопутствовать этому в той мере, в какой возможно, но ни в коем случае не мешать процессу этого важнейшего институционального преобразования.

— Иными словами, вы решительно не согласны с тезисом, который Гайдар тщательно аргументировал в своих последних книгах, — о тотальной нехватке продовольствия и приближении коллапса…

— С августа 1991 года по просьбе Ельцина и Горбачева я был заместителем председателя Комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР — в то время так называлось союзное правительство. Через этот комитет проходила вся информация о том, что происходило в стране и в, частности, на потребительском рынке. Кроме того, члены этого комитета контролировали всю гуманитарную помощь, которая поступала в СССР. И, как участник этой работы, могу вам сказать: действительно были сложности, но никаких чрезвычайных ситуаций не было. Пустые полки, пустые магазины выглядели, конечно, дико, но это было не в новинку, еще живы были талоны...

Советская распределительная система умирала на глазах. Но вместо нее появлялась другая — да, она была хаотическая, странная, извращенная, теневая, но собственно объемы продовольствия, бывшие в наличии, не вызывали опасений, что все вот-вот погибнет. У продовольствия ведь есть одно интересное свойство — его надо реализовывать, пока оно не испортилось. Это не золото и не картины, оно не может лежать веками.

По крайней мере, я не помню ни одного заседания правительства с повесткой дня «О голоде в России».

— То есть альтернативой либерализации цен было административное распределение продовольствия? У меня перед глазами заметка из The New York Times от 6 ноября 1991 года, в которой говорится: в Москве вводятся карточки на хлеб; глава КГБ РСФСР в интервью «Аргументам и фактам» утверждает, что опасается голодных бунтов.

— The New York Times пишет то, что и должны писать журналисты The New York Times: важно, чтобы было интересно. А вы почитайте, что писали про кризис в конце 2008 года, и сравните с тем, что произошло на самом деле. Тогда еще обсуждали, что всех поднимут на вилы и так далее. Кстати, карточки, как вы, возможно, знаете, вводились еще в 1980-е годы, а при Никите Сергеевиче Хрущеве, в 1960-е, вводились карточки даже при распределении хлеба... Поэтому сам факт существования карточек мог удивлять только журналистов The New York Times. В Советском Союзе это было совершенно неудивительным явлением.

Точка зрения, которую я пытаюсь вам изложить, заключается в следующем: административное распределение продовольствия (и вообще чего-либо) было невозможно... Иначе говоря: окончание массового административного распределения продовольствия и в определенной мере стихийная децентрализация контроля за ценами имели бы место в любом случае. Но совсем другое дело, когда вы решением правительства в один день, 2 января, в сверхмонополизированной экономике вводите сразу буквально на все, кроме нефти и некоторых продовольственных товаров, свободные цены. При этом вся торговля государственная, все розничные предприятия государственные, все производители продуктов питания государственные. На одну огромную область — один огромный молокозавод, который начинает тут же диктовать цены, и не только цены реализации, но и закупочные цены на сырье у крестьян. В этих условиях гиперинфляция просто неизбежна, потому что происходит либерализация не цен, а монополий. Никакого ценового равновесия не возникает, а ведь цель либерализации — в создании некоторого равновесия как пролога к стабилизации.

Конечно, тогда были экстраординарные условия, конечно, стандартные методы мало подходили. Но я считал, что решать проблему денежного навеса надо другим образом. Если у вас нет колбасы на рынке, то можно предложить какие-нибудь другие товары, на которые люди смогут потратить деньги. Выкиньте на рынок грузовики, автобусы, магазины, парикмахерские, и люди потратят на это деньги. Во-первых, вы так получаете средний класс, во-вторых, — частную собственность, в-третьих, — вы получаете первые признаки конкуренции, и реализация продовольствия через эти магазины — это уже несколько другое дело. При этом совокупный денежный спрос уменьшается.

Имелось в виду, что граждане у нас умственно недостаточные
— Я спрашивал Максима Бойко, почему решили не использовать сбережения советского времени для приватизации. Он сказал, что это было крайне сложно сделать технически.

— Я не понимаю этого аргумента. В 1992 году я по 20 часов в день обсуждал эти вопросы. Все аргументы, которые они приводили, с моей точки зрения, были абсолютно неприемлемы. Отказаться от приватизации за счет средств, которые лежали в Сбербанке, и заменить это ваучерами — это очень плохая, неприемлемая схема. Проблема ваучеров вообще требует отдельного обсуждения.

— Из объяснений самих реформаторов следует, что ваучеры взялись из потребности провести массовую приватизацию в ограниченные сроки.

— Я думаю по-другому. Тема ваучера взялась из общефилософского представления, что советские люди ничего, кроме распределения поровну, не понимают. Поэтому нельзя провести денежную приватизацию. А чтобы все были довольны — поскольку в скобках имелось в виду, что граждане у нас умственно недостаточные и понимают только равное распределение всего между всеми, — с ними нужно сыграть в игру с ваучерами. Никакой массовости не получилось, а получилась афера, в результате которой все оказалось в руках небольшой группы людей...

Я же считал, что нужно немедленно, в массовом масштабе, выставить на продажу малые и средние предприятия за средства, накопленные за советский период в Сбербанке. Да, по не вполне рыночным ценам. А откуда им было взяться? Таким образом провести санацию избыточной денежной массы и ликвидировать денежный навес. И уже в ходе этого процесса осуществлять либерализацию цен.

Такую приватизацию можно было бы провести довольно быстро. Еще в 1990 году, в рамках той программы, которой я руководил в российском правительстве, ко мне поступала масса предложений из многих регионов о начале приватизации. Почти во всех регионах были конкретные предложения и планы, люди были готовы приобретать магазины хоть завтра, особенно, конечно, директора этих магазинов. К январю 1991 года нашей группой, Сергеем Иваненко, был подготовлен специальный закон о такой приватизации и внесен в Верховный совет.

— Но малая приватизация проходила практически параллельно освобождению цен…

— Не было этого. Какая малая приватизация? При инфляции в 2600% за год! Все накопления исчезли, растворились. За счет чего «малая приватизация»? В таких условиях все отношения криминализируются.

Советский Союз как политическое образование закончился
— Вторая точка ваших расхождений с командой Гайдара — разные позиции в отношении сохранения экономического союза.

— Да, я отстаивал создание экономического союза. Отстаивать сохранение политического союза было невозможно, потому что его уже не существовало. Я выступал за необходимость сохранения хозяйственных связей.

— 9 октября 1991 года вы выступали с презентацией экономического союза в Верховном совете РСФСР и были подвергнуты обструкции. Ельцин уже прочитал к тому времени так называемый меморандум Бурбулиса, в котором говорилось, что России не нужен экономический союз, потому что тогда ей придется дотировать остальные республики. Эта точка зрения получила широкое распространение в российском руководстве, стала чуть ли не консенсусной. Как вы оцениваете аргументацию противников экономического союза сегодня?

— Обструкции я не помню, но готовилось Беловежское решение, и мои предложения действительно шли со всем этим вразрез, и недовольство мною было. Суть позиции Ельцина заключалась в политической атаке на Горбачева. Собственно, сам экономический союз и договор этой группой товарищей предметно не рассматривался. Это была единая команда, которая боролась против союза как такового и персонально против Горбачева, и никакие экономические соображения их не интересовали. Их интересовал слом института — союзного руководства. Они опасались, что сохранение экономического союза может оказаться способом сохранения на какое-то время и в какой-то форме союзного руководства.

Что касается экономического содержания этого вопроса, то ответ абсолютно очевиден. Сохранение хозяйственных связей в сверхмонополизированной экономике имело бы большое положительное значение для предотвращения обвального спада производства... А вы, кстати, знаете о том, что в октябре 1991 года Договор об экономическом союзе был подготовлен и подписан на высшем уровне почти всеми бывшими союзными республиками — суверенными государствами? Он включал в себя таможенный союз, а самое главное — банковский союз. Он предполагал создание довольно широкой рублевой зоны, вхождение банков суверенных государств в это объединение, соглашение о движении рабочей силы и много других важных элементов общего рынка и свободной торговли.

— Предполагалось, что эмиссионный центр будет один?

— Естественно, один, как их может быть много?

— Но в итоге получилось 15…

— Одним из результатов разрушения экономического союза в декабре 1991 года и стало появление множества эмиссионных центров.

Логика уничтожения и нового экономического договора, который был подписан, и союза в целом была очень проста. Ельцина убедили в том, что советскую коммунистическую систему можно преодолеть, только разорвав страну на куски, — это прямо заявлялось командой, в которую входил Геннадий Эдуардович [Бурбулис]. А другая их позиция заключалась в том, что Россия в реформах «должна идти одна». Она не может никого ждать, не должна ничего синхронизировать, она должна все делать немедленно. Наши, как теперь любят говорить, западные партнеры были тогда крайне заинтересованы в том, чтобы распад Союза был необратимым, и они очень поощряли эти идеи.

— Давайте попытаемся трезво оценить элиты союзных республик того времени. В дневниках помощника Горбачева Анатолия Черняева описывается ваше выступление перед руководителями республик на Госсовете СССР. Если в двух словах суммировать впечатления Черняева: экономист выступает перед стадом баранов, которое смотрят на него как на новые ворота. Зато у слушателей крайне развитые политические инстинкты, включая стремление проехаться за чужой счет. Насколько это образование — Союз Суверенных Государств — было жизнеспособно при таком интеллектуальном и моральном уровне руководителей республик?

— Анатолию Сергеевичу нельзя отказать в точности описания (правда, некоторые из них правят до сих пор — Назарбаев, Каримов...).

Но я всегда считал, что нужно двигаться в правильном направлении, а дальше уже справляться с проблемами, которые возникают на этом пути. Нельзя заранее решить, что правильный путь закрыт, потому что на нем стоит стадо баранов, как вы выразились. Нужно выбирать правильный курс и изо всех сил бороться за его осуществление. Получится, не получится — только жизнь покажет, но заранее отказываться от правильного пути нельзя.

Вы совершенно верно описали амбиции, которые двигали всеми этими гражданами. Я их очень хорошо знал, в число их амбиций, как вы точно подчеркнули, входило желание удержаться у власти. С этой точки зрения им было выгодно, чтобы спад в экономике был минимальным. Они лихорадочно подыскивали любых людей, которые хоть что-то соображают. Приглашали из России, из-за границы.

И именно это обстоятельство позволяло создать экономический договор. При многих из руководителей республик были люди, которые неплохо разбирались в экономике. Они не имели никакой политической власти, зачастую даже не имели никаких официальных постов, но с ними можно было многое обсуждать.

Что бы получилось из этого дальше, сейчас трудно сказать. Вообще весь наш разговор носит такой сослагательный характер. Как знаете, сослагательность в политике вещь не очень серьезная. Но на этой базе сохранения власти и их собственных коренных интересов с ними со всеми можно было говорить. Наверное, с закавказскими республиками, кроме Армении, было бы невозможно работать, наверное, со многими среднеазиатскими республиками — тоже. И возможно, от этого надо было бы впоследствии отказываться. Конечно, прибалтийские республики, подписавшие договор как наблюдатели, были бы в меньшей степени интегрированы в этот договор. Но что касается Казахстана, Украины, Белоруссии...

[Григорий Явлинский]

— Но Украина же в итоге не вошла в договор.

— Как же, вошла — премьер-министр Фокин его подписал. Председатель Верховного совета Кравчук не приехал подписывать, а Фокин подписал. Украина понимала, что ей очень нужны экономические отношения с Россией и деваться от этого некуда.

— Референдум 1 декабря обозначил, что Украина не желает участвовать в союзе.

— Референдум был политический, о независимости. Политической стороны я вообще не касаюсь. Я и Горбачеву сказал в то время: я не буду обсуждать политический союз, это невозможно. Советский Союз как политическое образование — все, закончен. Я не хочу прикасаться к этой теме. Я готов обсуждать только экономический союз, только сохранение хозяйственных связей, общий рынок и зону свободной торговли. И то только в начальном периоде — дальше все это придется делать заново, работать с теми, кто останется. Своей главной задачей я считал минимизацию отрицательных последствий перехода, чтобы открыть дорогу политической демократии и обеспечить политическую, то есть народную, поддержку этому процессу. Главное, чего нельзя было допускать, — это глубочайшего разочарования в реформах, что на самом деле и произошло.

Надо было показать: вот частная собственность, вот сохраняются экономические связи, да, есть рост цен, но он не катастрофический. Вот что нужно было показывать в первые полтора-два года. А потом создавать основы, и дело бы двигалось дальше.

Я вообще считал — но это уже отдельная тема, — что нельзя слепо выполнять то, что говорят Ельцин и Бурбулис. Потому что они вообще не компетентные люди во всем этом.

— Чтобы завершить эту тему, хотел бы задать вам дважды сослагательный вопрос. Представьте себе, что вы президент РСФСР, главной части Советского Союза. Вы понимаете, что основные экспортные ресурсы — сырье — находятся на вашей территории. Вы понимаете, что создание экономического союза означает, что вам предстоит каким-то образом содержать другие республики. Что бы вы предпочли: политику национального эгоизма или политику, так сказать, второго Евросоюза.

— Да, я бы выбирал модель Евросоюза. Скажите, Володя, а в чем здесь альтернатива? Что, Россия перестала субсидировать Украину и другие республики? За счет чего жил Кучма — сначала как премьер, потом как президент? За счет кого? За счет все того же самого — России. Даже и Прибалтику субсидировали.

Нельзя думать, что вот мы сейчас возьмем и перестанем субсидировать, — так не бывает, это наивность.

— Вы полагаете, что России в любом случае пришлось бы субсидировать бывшие советские республики?

— Да не было, по сути, такого вопроса. Вы могли сказать, что прекращаете субсидировать, но жизнь все равно бы шла своим чередом. И, кстати, если бы был создан экономический союз, вы бы лучше контролировали процесс субсидирования.

Модель Евросоюза не могла охватывать весь прежний Советский Союз, да и не надо, чтобы она его охватывала. Но для России было важно — я в этом видел и сейчас вижу перспективу и политику национальных интересов — сохранять и развивать экономический союз со всеми соседями, создавать общий рынок.

Не надо обещать, что вы «ляжете на рельсы»
— Вы были членом КПСС?

— Да, с 1984 года.

— А когда вышли из партии?

— Во время путча. Я написал заявление, что прекращаю свое членство.

Вообще важно различать, в каком возрасте человек стал членом КПСС. Если после 30 лет, значит, это решение, связанное с работой. Я же работал в Совете министров СССР, был заведующим отделом — как я мог не быть членом КПСС?

— Вы покинули партию практически одновременно с Гайдаром...

— Может быть, хотя положение у нас было, конечно, разное. Он был партийным публицистом высокого уровня.

— А не было ли у вас с Гайдаром антагонизма сугубо личностного свойства? Вы — из бедной семьи, из провинции. Он — из советской знати…

— Возможно, что-то такое было в ранней молодости, в студенчестве и когда были аспирантами. Тогда вообще эмгэушники ко всем остальным, и к нам из «Плешки», относились как «белая кость», «золотая молодежь» к провинциалам. Они ездили на практику за границу, в Австрию, в Институт системных исследований, а мы работали на московской кондитерской фабрике.

Я, к слову, значительно позже, в конце 1980-х по просьбе Гайдара написал положительный отзыв на его докторскую диссертацию. Я был тогда начальником управления Государственного комитета СССР по труду и социальным вопросам. У него была интересная диссертация, скроенная из двух экономик — из советской экономики и из представлений о западной экономике.

Мы шли с ним совершенно разными путями. Он был в журнале «Коммунист», потом в «Правде». Кстати, я приглашал его на работу в 1990 году — он отказался.

— После того как вы стали заместителем Силаева в российском правительстве?

— Я пригласил на работу трех человек: Бориса Федорова, Александра Шохина и Егора Гайдара. Шохин был тогда помощником Шеварднадзе по Политбюро и отказался переходить в правительство Ельцина. Гайдар сказал буквально, что он в команде Горбачева и поэтому не перейдет к Ельцину. И только Борис Федоров согласился и стал министром финансов.

— Ваши отношения с Ельциным были довольно драматичными. Вы рассказывали, что в какой-то момент поняли: Ельцин ведет двойную игру, программа «500 дней» для него — это политический инструмент в борьбе с союзным центром, а на самом деле никаких реформ осуществлять он не намерен. Вы не могли бы раскрыть эту историю подробнее?

— В сентябре 1990 года программа была принята Верховным советом России. А уже в конце октября 1990 года стало абсолютно ясно, что содержание экономической программы Бориса Николаевича не интересует ни в малейшей степени. Его интересует экономическая программа лишь как инструмент борьбы с Михаилом Сергеевичем Горбачевым. И мне отводится роль статиста с некой экономической программой, которую никто не собирается осуществлять.

В частности, это выражалось в том, что Ельцин принимал решения, не имеющие ничего общего ни с каким планом стабилизации: то уговаривал предприятия не платить налоги, то повышал закупочные цены до каких-то невероятных размеров, чем подстегивал инфляцию, то увеличивал пенсии. Я у него спрашивал: «Борис Николаевич, что вы делаете? Ясно же сказано: нельзя повышать пенсии, закупочные цены. Вы разрушаете всякие надежды на стабилизацию, вы раскручиваете инфляцию». А он отвечал: «Да пенсии и закупочные цены мы потом снизим, нам сейчас надо победить центр».

— В правительство Силаева вас нанимал лично Ельцин?

— Нанимал — это, наверное, сильно сказано. Приглашал. Я в то время был заведующим отделом Совета министров СССР. И он официально пригласил меня в качестве заместителя председателя правительства России, когда создавал первое правительство.

— Вы выдвигали ему какие-то условия, интересовались его взглядами?

— У нас с ним произошел сложный разговор. Он заявил по телевизору про реформы за 500 дней. Оказалось, что он имеет в виду документ, который разрабатывал я. Этот документ я ему не передавал. Это отдельная тема, как он попал к Ельцину. Очень витиеватым образом.

Потом я был представлен Ельцину как автор этой программы. Я ему сказал: «Борис Николаевич, во-первых, эта программа ориентирована не на Российскую Федерацию, потому что в Российской Федерации никаких инструментов экономической политики не существует, кроме прачечных и треста столовых. Нет ни банка центрального, ни других инструментов. Никакую самостоятельную экономическую политику Российская Федерация проводить не может в принципе. И второе, Борис Николаевич, вы говорите, что все произойдет за 500 дней, гладко и без всякого повышения цен, но так не будет, это не соответствует действительности. Вы пользуетесь этой программой совершенно не по назначению. Она, во-первых, не рассчитана на РСФСР и, во-вторых, совсем не такая безболезненная — не надо обещать, что вы «ляжете на рельсы». «А меня это не интересует, — сказал он. — Сделайте эту программу так, как я говорю». Отвечаю, что это невозможно. «А вы подумайте». «Хорошо, Борис Николаевич, я готов думать, только сразу вам скажу: того, о чем вы говорите, достичь невозможно. Я не вижу такого способа».

И он пригласил меня через два дня. Я сказал, что по содержанию ничего изменять не считаю возможным, единственное, что я считаю политически правильным, — чтобы Россия предложила эту программу всему Союзу. Тогда вы были бы лидером в осуществлении экономической реформы по отношению к Кремлю. Эта идея его захватила. В этот момент он «сел на коня», у него было очень хорошее политическое чутье. Он сразу понял, что ему предложено весьма интересное политическое решение. Это было тогда очень ко времени и в такт всем событиям. Он согласился и предложил эту программу Горбачеву: «Россия предлагает центральному руководству свою экономическую программу». Вот тогда началась разработка программы по существу.

Она была одобрена Верховным советом России и отвергнута союзным парламентом. А после этого Ельцин начал делать все, что заблагорассудится.

В октябре 1990 года я ушел в отставку из его правительства. После этого он несколько раз приглашал меня на работу. Был, например, разговор в начале августа 1991 года, после того как его избрали президентом, — он звал меня в Высший консультативный совет. «Нет, Борис Николаевич, вы все делаете так, что добром это не кончится», — сказал я и отказался.

Я считал это авантюрой
— 28 октября 1991 года Ельцин произнес на съезде программную речь о радикальной реформе, но гайдаровскую команду, которая писала ему экономическую часть, не стал назначать сразу в правительство. Возникла пауза, и были разговоры, что Ельцин предлагал пост вице-премьера вам. Как было на самом деле?

— Я не помню чисел, но где-то в конце октября Ельцин пригласил меня к себе в Кремль (у него был кабинет в здании Верховного совета СССР), и у нас состоялся долгий, часа на полтора, обстоятельный разговор, похожий на то, что мы с вами сегодня обсуждали. Это касалось и либерализации цен, и экономического союза. Я настаивал на том, что схема проведения реформы на первый год должна быть другой, и выдвигал в качестве главного приоритета частную собственность, приватизацию и сохранение экономических связей.

Этот разговор был связан еще с тем, что кто-то из журналистов меня спросил, готов ли я возглавить правительство. Это было до того, как был объявлен Гайдар. Будучи тогда человеком политически неопытным, я сказал «да». После этого Ельцин меня и пригласил.

— Дошло ли у вас дело до обсуждения условий, на которых вы согласны работать в российском правительстве?

— Собственно, встреча и была посвящена такому обсуждению.

Он меня позвал и сказал: «Григорий Алексеевич, вот вы тут сказали, что готовы быть премьер-министром, а что вы собираетесь делать?» И я ему рассказал, что я собираюсь делать.

— С его стороны были какие-то реплики, возражения?

— Он не мог спорить по таким вопросам. Я же пришел к нему с цифрами, с таблицами, с балансом. Я ему принес куски бюджета, я ему показал, что нужно делать. Вот такой у нас денежный навес, вот столько у нас в Сбербанке, вот столько под матрасом. Если мы начнем реализовывать программу приватизации только в Москве и Петербурге, то мы сможем продать в течение двух месяцев такое вот количество собственности. Так мы можем открыть пункты по реализации собственности, так мы можем перечислять деньги, которые нельзя возвращать в оборот. Эта экономическая программа готовилась мною около двух лет, и он об этом знал.

Он все это внимательно рассматривал, задавал какие-то вопросы. Но это не было профессиональное обсуждение.

— Вы разговаривали с Ельциным до его выступления на съезде?

— Точно не помню, но думаю, что до. И это было после того, как экономический договор был подписан [18 октября ] уже и в Кремле на уровне глав республик и правительств.

В ноябре, недели через две после разговора с Ельциным, я не помню какого числа, позвонил Бурбулис и попросил подъехать в Белый дом в его кабинет. Это был кабинет заместителя председателя правительства. Ельцин тогда еще больше находился в Белом доме.

Бурбулис мне сказал следующее: у Ельцина на столе лежат два указа — на вас и на Гайдара. Гайдара он не знает, вас он знает. Он склонен подписать указ на вас, принимайте решение. Я сказал, что у меня есть два вопроса. Первый — какая будет схема действий с первых чисел января, второй — что будет с экономическим союзом, экономическими связями. Бурбулис ответил:
— Россия пойдет одна.
— Правильно ли я понимаю, что либерализация будет проведена в один день?
— Да, — ответил он.
— И никакого экономического союза?
— Россия пойдет одна, — повторил он.
— Тогда я считаю это авантюрой.

— Разговор был короткий?

— Да. Он сказал просто: готовы два документа, принимайте решение.

— И речь шла о должности вице-премьера?

— Да, насколько я помню, речь шла именно об этом. После путча Ельцин меня попросил, чтобы я занялся стабилизацией ситуации. Чтобы не начался тот самый голод, о котором все так любят писать, который придумали как оправдание последующим действиям. Я и занимался круглые сутки оперативным управлением, чтобы не случилось «кровопролитие», «гражданская война»... На мой взгляд, на тот момент таких угроз не было. Наоборот, выбранная Ельциным схема действий привела сначала к 1993 году, потом к войне в Чечне, потом к выборам 1996 года и так далее.

— Вы полагаете, что сложившуюся после путча «революционную коалицию» можно было сохранить, выбрав правильный способ рыночных реформ?

— У меня уже к тому времени был опыт работы с Ельциным, в отличие, например, от Гайдара. Именно поэтому я считал и всех пытался убедить в том, что мы должны быть самостоятельным политическим партнером Ельцина: не подчиненными, не исполнителями и уж тем более не его обслугой. Наше значение в обществе тогда позволяло нам стать такой самостоятельной политической силой. Безусловно, младшей по отношению к Ельцину, но самостоятельной. С иной политической философией, иными ценностями и подходами.

А они, Гайдар и его товарищи, развернули дело так, что они «технари», технический придаток, а всю политическую ответственность берет на себя Борис Николаевич. Это совсем другая конструкция, и я принципиально на нее был не согласен. А Ельцину это подошло больше, чем споры со мной.

Я считал, что новое поколение должно было иметь свою точку зрения и проводить экономическую реформу по своему усмотрению. Нужно было формировать серьезную политическую силу. Конечно, в диалоге с ним, но не просто выполнять, что бы он ни говорил.

Брать на себя политическую ответственность — это означает предлагать решения, за которые ты будешь нести политическую ответственность. А не выполнять те, с которыми ты не согласен и за которые должен будет расплачиваться президент. Вот в этом была моя политическая логика. В нее укладывался и экономический договор — обратите внимание, это не называлось экономическим союзом, это был договор, еще далеко было до экономического союза. В эту экономическую логику укладывалась малая и средняя приватизация, создание среднего класса, который потом примет участие в акционировании крупных предприятий.

Кстати, был же опыт 1987–1989 годов, когда я работал над законом о кооперации, — тогда было понятно, что эта схема работает. А потом все это перекрутили на ваучеры, и дело покатилось в другом направлении.

В целом моя точка зрения была в том, что мы должны быть самостоятельной политической командой. В этом контексте я звал к себе и Гайдара, и Шохина, и Федорова, и всех. Поэтому я ушел от Ельцина в 1990 году. Я понимал, что невозможно быть просто исполнителем у первого секретаря обкома и московского горкома КПСС, при всех его дарованиях, если хочешь чего-то добиться по существу…

— Вы имеете в виду, что для нормальной работы с Ельциным кабинету реформаторов нужно было заключать с ним пакт, договариваться об условиях союза.

— Да, нужно было ставить условия, вести с ним политический диалог.

— Я пытаюсь поставить себя на месте Ельцина и не могу понять. Одномоментная либерализация цен с неизбежным резким скачком политически куда более рискованна, чем то, что предлагали вы. Почему же он пошел более опасным путем?

— В октябре он этого не понимал, он понял это только в начале февраля. Вы не представляете, что творилось с Ельциным в феврале, когда он понял, что случилось. Он был страшно и расстроен, и растерян, и напуган. Но он справился с собой — он бывал крепким бойцом. А через пару месяцев, в мае, он уже снял министра топлива и энергетики гайдаровского правительства Лопухина. И это был первый удар по правительству Гайдара. Тогда стало ясно, что он это правительство скоро уволит. Мне казалось, что Гайдар должен был сказать: менять Лопухина на Черномырдина не позволю. И я готов был бы в этом случае даже прийти к нему, чтобы выработать новый курс. А он промолчал и остался исполняющим обязанности, хотя было понятно, что Черномырдин его политически похоронит. Гайдар не должен был на это соглашаться. А Ельцин был в своей манере.

— Вы хотите сказать, что Гайдар просто не проинформировал Ельцина о последствиях?

— Посмотрите интервью Гайдара осенью 1991 года, накануне, сразу после его назначения и через полгода-год, например, и все поймете.

[Больная совесть либерализма]

http://aillarionov.livejournal.com/180538.html#cutid1

@ 2010-03-16 07:59:00

В рамках проекта о начале экономических реформ в 1991-92 гг. опубликовано интервью Е.Г.Ясина:
http://www.forbesrussia.ru/interview...-evgenii-yasin
С точки зрения ведущегося на страницах этого ЖЖ разговора о фактических реформах и альтернативах им это интервью заслуживает по крайней мере нескольких комментариев.

Как видно в том числе из этого текста, в отличие от небезуспешно создаваемого в последнее время мифа о безальтернативности (единственности, уникальности) фактически осуществленной гайдаровской программы реформ для непосредственных участников экономико-политического процесса в 1990-91 гг. совершенно очевидными были другие представления.

Во-первых, по состоянию на начало сентября 1991 г. программ рыночного реформирования советской (российской) экономики, существовавших в виде отдельных документов, известных достаточно широкому кругу экономической общественности и в политических кругах, было, как минимум, три:

1. Программа «400 дней доверия». Авторы: Г.Явлинский, А.Михайлов, М.Задорнов.

2. Программа «500 дней». Авторы: С Шаталин, Н.Петраков, Г.Явлинский, С.Алексашенко, А.Вавилов, Л.Григорьев, М.Задорнов, В.Мартынов, В.Мащиц, А.Михайлов, Б.Федоров, Т.Ярыгина, Е.Ясин.

3. Программа Е.Сабурова, И.Нита, П.Медведева.

Во-вторых, на начало сентября 1991 г. программы реформ Е.Гайдара в письменном виде не было. Необходимо отметить, что в качестве цельного текста она так никогда и не появилась – ни до начала реформ, ни в ходе их осуществления, ни после того, как их авторы окзались вне правительства. Это, естественно, не означает, что у Е.Гайдара и его коллег не было представления о том, что надо делать, в какой последовательности и почему, какие законы, указы, постановления следует для этого принимать. Но письменного текста гайдаровской программы не было. Именно этот факт часто ставился в упрек Гайдару его оппонентами. Об этом же говорит и Е.Ясин:

«Аргументы, которые мне предлагали друзья с другой стороны... Мы были более близкие друзья, несравненно более близкие... Один из их аргументов был: мы же не знаем, что Гайдар собирается делать, у него нет программы. Но я-то знал, потому что, в отличие от Петракова и Явлинского, был на семинаре в Шопроне, где все было сказано».

Не у всех, кто хотел понять, какую программу осуществляет Е.Гайдар, была возможность побывать на семинаре в Шопроне.

Иными словами, в отличие от широко распространенных представлений сегодняшнего дня о том, что перед началом реформ существовала лишь одна-единственная «Программа Гайдара», именно ее как раз в письменном виде, известном для широкой общественности и политического руководства, и не было. В отличие от трех других.

В-третьих, по мнению Е.Ясина (которое многие, включая меня, в данном случае не разделяют), программа «500 дней» и фактически осуществленная гайдаровская программа принципиально не различались:

«Если вы возьмете программу «500 дней» и сравните ее с тем, что потом сделал Гайдар, то никаких существенных отличий не найдете».

«И я не видел большой разницы между программой «500 дней», тем, что предлагалось в Шопроне и что потом делал Гайдар».

В отличие от пропагандистского штампа, согласно которому других программ не было, тот факт, что Е.Ясин не только постоянно сравнивает эти программы, но даже ставит практически знак равенства между ними, показывает, что эти программы для него (и, возможно, не только для него) не только существовали, но и являлись фактически равнопорядковыми по значимости.

В-четвертых, авторами программы «500 дней» были в том числе и люди, являвшиеся (ставшие) членами «команды Гайдара» и приступившие к работе в российском правительстве в конце 1991 г. – А.Вавилов, Л.Григорьев, В.Мащиц. Кроме того, некоторые из других авторов программы «500 дней» – С.Алексашенко, М.Задорнов, Б.Федоров, Е.Ясин – вошли в состав российского правительства в 1993 г. и позже. Некоторые из них, как, например, Б.Федоров, зарекомендовали себя профессионалами и реформаторами, по уровню представлений, масштабам деятельности, достигнутым результатам превосходившими реформаторов 1992 г. Сам Е.Ясин стал весьма близким Е.Гайдару человеком, одним из соруководителей СПС.

Иными словами, ни того пренебрежения к программе "500 дней", какое мы увидим позже, ни того антагонизма между программами Г.Явлинского и Е.Гайдара, многими их авторами, их идеологиями, – антагонизма, впечатление о котором усиленно создавалось и создается более поздней пропагандой, на самом деле не было. Различия – были, пренебрежения и антагонизма (за исключением, возможно, личных отношений между лидерами обеих команд) – очевидно, нет.

В-пятых, Е.Ясин подтверждает, что отношение Е.Гайдара к работе в российском правительстве за год с небольшим радикально изменилось. Еще в июле 1990 г. Е.Гайдар отказался от работы над российской программой экономических реформ:

«И мне туда позвонил Явлинский: приезжайте скорей, начинается работа над программой «500 дней». Гайдара тоже пытались привлечь, но он не привлекся».

Однако 19 августа 1991 г. ситуация изменилась:

«Гайдар написал письмо Ельцину 19-го числа... Он написал, что поддерживает российское правительство и готов помогать ему в работе. И его привлекли».

Хотя «решения окончательного у президента еще не было, но Гайдар рассчитывал получить такое предложение. Он сказал, что будет этого добиваться».

В-шестых, выбор между Г.Явлинскими и Е.Гайдаром для Б.Ельцина был очень серьезным:

«Думаю, что у Ельцина были большие колебания, кого выбрать — Гайдара или Явлинского».

Отношение Б.Ельцина к обоим кандидатам в конце октября – начале ноября 1991 г. характеризует тот факт, что в первую очередь предложение было сделано Г.Явлинскому, причем предложение поста премьера. Предложение Е.Гайдару было сделано только после того, как Г.Явлинский отказался, причем Гайдару был предложен пост вице-премьера.

Иными словами, никакой предопределенности и безальтернативности гайдаровских реформ не было. Если бы Г.Явлинский согласился на предложение Б.Ельцина, то сегодня скорее всего мы бы обсуждали достоинства и недостатки «реформ по Явлинскому», и лишь немногие инакомыслящие, подвергаемые (естественно) обструкции и клеймению, позволяли бы себе смелость утверждать, что у фактически осуществленных реформ – «по Явлинскому» – существовали реальные альтернативы в виде реформ «по Сабурову» или «по Гайдару».

В-седьмых, ключевым критерием отношения к «программе Гайдара» как для Б.Ельцина, так и для многих потенциальных и фактических участников реформ и связанного с ними политического процесса (включая Е.Ясина) было не содержание предлагаемых реформ, какое, как мы видим, многим профессиональным экономистам тогда было неизвестно (а политикам – малопонятно), а отношение к технологии проведения реформ – одной Россией без Союза или Россией вместе с другими республиками:

«Я был очень настроен против Гайдара за его отношение к распаду СССР».

«Он тогда пригласил меня в правительство — я отказался. Я очень эмоционально относился к их идее, что Советский Союз исчерпал свои возможности и должен распасться».

В отличие от популярного мифа принять распад СССР как неизбежное тогда было непросто не только одному Г.Явлинскому.

Иными словами, выбор первого реформатора страны осуществлялся российской политической властью не по критерию наличия готовой программы, не по критерию содержания предлагаемых реформ, не по обладанию этим будущим реформатором необходимого политического или иного опыта, а по критерию его готовности проводить реформы в соответствии с политическими целями властного заказчика – достижение независимости России от Союза. Лишь отказ Григория Явлинского от такого предложения сделал неизбежным назначение первым российским реформатором Егора Гайдара.

Наконец, нынешнее интервью Евгения Григорьевича весьма ценно еще с одной точки зрения – с точки зрения исторической эволюции экономических представлений, политических позиций и их интерпретаций.

Приведем некоторые выдержки из текста этого интервью:

«Я помню, как 22 августа толпы демонстрантов проходили мимо здания ЦК КПСС, где сейчас администрация президента. Наш Научно-промышленный союз находился там же, где сейчас РСПП, в Никитниковом переулке. Мы вышли на Старую площадь, а там шли демонстранты с поднятыми кулаками, кричали: «Паразиты!». Они считали тех, кто стоит у зданий ЦК КПСС, врагами.

А мы врагами не были. Представители НПС ездили в Белый дом, вели переговоры, обсуждали, что делать. Все было неясно».

«...были звонки Явлинского и [академика Николая] Петракова, моих старых друзей, с которыми мы были не разлей вода. Они предлагали перейти в оппозицию.

Это был тяжелый выбор. Я долго думал, пока сам себе не поставил такие вопросы: что в конце концов я считаю нужным делать в этой ситуации в России? — Реформы, либерализацию цен, финансовую стабилизацию и приватизацию. Что собирается делать Гайдар? — Он это и собирается делать. Он заслуживает того, чтобы ему помогали? — Да, заслуживает.

Аргументы, которые мне предлагали друзья с другой стороны... Мы были более близкие друзья, несравненно более близкие. Но их объяснение, почему их не устраивает Гайдар, мне не казалось убедительным...

И тогда я решил принять предложение Гайдара. Я не рассчитывал ни на какие там официальные должности. Это была работа на общественных началах. Я хотел внести свой посильный вклад и считал, что смогу быть полезным»,

Приведенные цитаты полезно сравнить с выдержками из текстов 1992 г., когда Е.Г.Ясин был одновременно не только представителем правительства Е.Гайдара в Верховном Совете РСФСР, но и директором Экспертного института РСПП, подготовившего несколько разгромных докладов о политике гайдаровского правительства, а также экономическую программу Гражданского Союза, объявившего себя перешедшим в оппозицию к этому правительству:

«Конструктивисты определились как политический блок "ГРАЖДАНСКИЙ СОЮЗ", который состоит из одноименной трехпартийной коалиции в лице Всероссийского Союза "Обновление" (ВСО) во главе с Аркадием Вольским и Александром Владиславлевым. Демократической партии Российской Федерации (ДПР) численностью 50 тыс. человек во главе с Николаем Травкиным, Народной партии "Свободная Россия" (НПСР) численностью 100 тыс. членов во главе с Александром Руцким и Василием Липицким. Эту коалицию поддерживают такие парламентские фракции, как "Демократический центр" (более 43 народных депутатов РФ) и "Союз созидания" (более 30 народных депутатов РФ), а также фракции "Смена - Новая политика" и "Свободная Россия (64 депутата). Кроме этого, такая мощная организация, как Российский Союз промышленников и предпринимателей (РСПП), является его опорой в экономическом плане. Явно симпатизируют ГС Фонд Горбачева и ряд других организаций. Напрямую сотрудничает с "Гражданским Союзом" руководство Федерации независимых профсоюзов России (учреждена в 1990 г., объединяет 112 отраслевых и региональных организаций, насчитывает свыше 65 млн. членов).

"Гражданский Союз" образовался 21 июня 1992 г. в Москве на Форуме общественных сил, когда было объявлено об объединении НПСР, ДПР, ВСО, парламентской фракции "Смена - Новая политика" и Российского союза молодежи в политическую коалицию "Гражданский Союз" (ГС).

Документами, определяющими содержание совместных действий партий и организаций, вошедших в ГС, явились "Политическая декларация" и "Пространство согласия "Гражданского Союза". В принятой Политической декларации "Гражданского Союза" был осужден курс "нынешнего руководства" страны как ведущий по пути кризиса, нищеты и развала. "После VI съезда народных депутатов России так и не осуществлена необходимая в нынешних условиях корректировка политического курса правительства. Вместо этого правительство прибегает к угрозам финансовых санкций со стороны международных экономических организаций... Ясно, что такая политика приведет к консервации нашей научно-технической отсталости и готовит России унизительную участь придатка развитых стран". ГС потребовал "серьезной корректировки политического курса руководства страны, перехода к подлинно конструктивной политике, способной удержать Россию в рамках конституционного развития и избежать нового периода революционных потрясений".

Ликвидация СССР квалифицируется как "крупнейший просчет нынешнего руководства России".

В оценках мировой политики ГС выступает за "многополюсность мира" и констатирует сложившееся положение как ситуацию, при которой США приблизились к "политической монополии".

Согласно Политической декларации участники ГС объявили себя находящимися в "конструктивной оппозиции" правительству Гайдара, потребовали немедленных корректировок курса реформ, выступили за сохранение до конца 1992 г. существующего распределения полномочий между законодательной и исполнительной властью.

В июле-сентябре 1992 г. эксперты ГС подготовили альтернативный проект экономических реформ, представленный на рассмотрение российского парламента. По словам Председателя правления НПСР В.Липицкого, первыми шагами ГС в случае принятия его курса Президентом РФ станут шаги в экономике. Предстоит изменение идеологии реформ. Мы намерены перейти от политики стабилизации финансов к политике сохранения промышленного потенциала", под которой подразумевается стимулирование потребительской активности (через индексацию 90% повышения цен и точечная поддержка перспективных отраслей и предприятий. Практически через месяц после своего провозглашения ГС объявил себя сторонником "политического центризма". Этим было подчеркнуто решительное желание этого объединения подчеркнуто выступить с государственнических позиций

С августа 1992 г. активизировал свою поддержку ГС, фактически выступив его патроном, вице-президент РФ Александр Руцкой.

19 сентября 1992 г. ПКС "Гражданского Союза" на своем втором заседании рассмотрел вопросы экономической ситуации в стране и Программе ГС. а также о V сессии российского парламента.

Совет одобрил тогда основные положения первого варианта антикризисной экономической программы ГС под названием "Предприятия и правительство - трудный путь к компромиссу", которая была в преддверии открывающейся V сессии ВС РФ, разработана Экспертным институтом Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) и представлена общественности. Основной вывод, к которому пришли эксперты Аркадия Вольского, заключается в том, что добиться долгосрочного успеха в реформировании экономики возможно только при замедлении курса реформ. Госпредприятиям нужно дать возможность освоиться в новых, непривычных для них условиях. В противном случае отечественную экономику ожидает "кувейтизация", то есть превращение в сырьевой придаток промышленно развитых стран.

По мнению директора Экспертного института РСПП Евгения Ясина, ставка правительства на быструю финансовую стабилизацию путем жесткой кредитно-денежной политики не оправдалась. Госсектор быстро адаптировался, хотя и не в той форме, как ожидал российский кабинет реформаторов, следствием чего явился кризис взаимных неплатежей и денежной наличности. "Реакция промышленников... имеет двоякий характер: негативный и позитивный. Первый связан со стремлением не допустить спада производства, второй - сохранить во что бы то ни стало старую экономическую структуру экономики. В результате интенсивная денежная накачка экономики поставила страну на грань гиперинфляции... Ситуация усугубляется тем, что непоследовательность правительства, не выдержавшего быстрого разбега на старте реформ, породила у промышленников иллюзии, что усилением прессинга можно добиться еще больших уступок".

Заявление Политического консультативного совета ГС "О Центральном банке РФ" выражает точку зрения о том, что звучавшие в последнее время в адрес Центрального банка РФ обвинения в саботировании экономической политики правительства, срыве курса реформ "не учитывают характера сложившейся в стране ситуации". Смягчение сверхжесткой кредитно-финансовой политики правительства, развязывание узла неплатежей предприятий стало объективной необходимостью. Продолжение прежней политики вело к ускорению спада производства, натурализации хозяйственных связей, массовой безработице и росту социальной напряженности. Следовательно, меры ЦБ по кредитованию предприятий для погашения взаимной задолженности были правильными.

В этой ситуации переподчинение Центрального банка и смена его председателя крайне нежелательны".

В 20-х числа октября 1992 г. экономические эксперты РСПП, одновременно обслуживающие ГС, констатировали, что "В обмен на формальные обещания российских областей и республик сохранять лояльность Москве, правительство продолжает раздачу гигантских экономических льгот, объективно способных привести к развалу Российской Федерации". По их заключению, "кабинет Гайдара по-прежнему не имеет целостной, упорядоченной региональной политики... отношения с регионами центральная власть страны, занимающей 1/8 часть земной суши, строит стихийно, на основе бесконечных односторонних уступок".

"Если взаимоотношения регионов и федерального правительства не урегулировать законодательно, - утверждают эксперты РСПП, - дезинтеграция российского государства, к которой его подталкивает нынешняя политика Москвы, станет почти неизбежной".

Таким образом, "Гражданский Союз" значительно усилил натиск в целях завоевания более широких властных позиций правительственных кругах и парламенте, среди местных администраций. В целях нейтрализации неформальной "про правительственной" группы депутатов и обретения новых союзников руководство ГС провело целую серию переговоров с возможными политическими партнерами в парламенте и вне его.

Эта наступательная стратегия ГС осуществляется под лозунгом "спасения промышленности", отказа от монетаризма и проведения таких реформ, которые остановили бы спад производства. Именно в начале работы сессии сторонники ГС предприняли усилия по минимизации роли Министерства экономики, которое определяет направление реформ и усиления позиций Госкомитета по промышленности.

В итоге "Гражданским Союзом" сценируется возможность создания коалиционного Правительства РФ, хотя по этому поводу идут серьезные дебаты внутри самого руководства блока.

Набор политической высоты "Гражданским Союзом" осуществляется за счет мощной опоры со стороны руководства Российского парламента в лице Ю. Воронина, вице-президента РФ А. Руцкого. По ряду вопросов близкие к ГС позиции периодически высказывают вице-премьеры В. Шумейко и А.Хижа. Осенью 1992 г. наметилось сближение с Партией экономической свободы К. Борового, что еще больше укрепляет количественно и финансово этот политический блок. Кроме того, ГС получил поддержку со стороны основного профсоюзного объединения страны Федерации независимых профсоюзов России (ФНПР). Так, 24 сентября 1992 г. Федерация независимых профсоюзов России в преддверии Дня профсоюзного протеста, по сообщению на пресс-конференции Председателя Федерации Игоря Клочкова присоединилась к требованию Гражданского Союза о создании "коалиционного правительства народного доверия".

К середине осени 1992 г. интеллектуальным силам ГС и ВСО "Обновление" удалось подготовить комплексный документ в виде программы, представляющей альтернативу программы Гайдара - Нечаева - Авена – Чубайса».
http://www.rau.su/observer/N04_92/4_01.HTM

Если кого-то интересует, зачем здесь приведены столь развернутые выдержки из обзора 18-летней давности, то ответ таков: фактическая история гораздо сложнее, многограннее и разноцветнее, чем популярные клише, создаваемые, распространяемые и навязываемые общественности исходя из сегодняшних интересов современных пропагандистов.

[Больная совесть либерализма]

http://aillarionov.livejournal.com/180923.html#cutid1

@ 2010-03-16 12:46:00

15 марта 2010 г. Slon.ru опубликовал опус А.Коха «Если «лужковские» голодные смерти – не вымысел, то куда же делось все «илларионовское» продовольствие?»: http://www.slon.ru/blogs/alfkoh/post/323876/, в которой в адрес автора данных строк выдвинул следующие претензии:

«Вторая группа «отменителей» (Илларионов и Ко) занимают ровно противоположную позицию. Мол, никакого голода не было и в помине, и, следовательно, не от чего было нас спасать. Приводятся цифры запасов продовольствия, небывалых урожаев, удоев, окота и яйценоскости. Засим, подвиг отменяется за отсутствие голода, то есть объекта подвига»; «куда же делось все «илларионовское» продовольствие?»

Любой читатель, знакомый с текстами, написанными мною по теме «спасения от голода»:

Кто спас от голода и гражданской войны другие страны?
http://aillarionov.livejournal.com/168022.html

Про голод, гражданскую войну и пропаганду
http://aillarionov.livejournal.com/168368.html

Что такое голод?
http://aillarionov.livejournal.com/171011.html

Как выглядит настоящий голод?
http://aillarionov.livejournal.com/171714.html

знает, что ничего, т.е. АБСОЛЮТНО НИЧЕГО, о «запасах продовольствия, небывалых урожаях, удоях, окоте и яйценоскости» в этих текстах нет. Следовательно, приписывание мне того, чего я не писал и чего я не говорил, является ложью, а автор такого текста является лжецом.

Однако он этим не ограничивается, он продолжает «обличать»:
«Теперь, про гражданскую войну. Гайдаровские оппоненты утверждают, что не было никакой угрозы гражданской войны, поскольку не было субъектов противостояния... И дальше: если угрозы гражданской войны не было, то что же это было у нас в Москве в октябре 1993-го? Или в Грозном в декабре 1994-го?»

Сравниваем процитированный текст с тем, что было написано автором данных строк за месяц с лишним до «прозрений» Коха:

«С момента начала экономических реформ на рубеже 1991-92 гг. в России произошло несколько событий, подпадающих под определение «гражданских войн»: осетинско-ингушский конфликт в Пригородном районе в октябре-ноябре 1992 г., противостояние между российским президентом и российским парламентом в Москве в октябре 1993 г., первая российско-чеченская война 1994-96 гг., вторая российско-чеченская война, начавшаяся в 1999 г., вооруженные столкновения в Кабардино-Балкарии в октябре 2005 г., идущие в настоящее время гражданские войны в Чечне, Ингушетии, Дагестане».
http://aillarionov.livejournal.com/168368.html

Иными словами, в лице Коха мы имеем дело с вульгарным плагиатором.

Обсуждать все глупости, содержащиеся у Коха, нет никакого желания. Но некоторые все же отмечу:

- «Второй тип голода (а угроза именно такого типа и имела место в начале девяностых) случается тогда, когда в стране все же есть минимально достаточное количество продовольствия, но в связи с развалившейся системой товарообмена нет его поставок из одних регионов в другие, из деревни в город, с элеватора на хлебозавод, с фермы на мясокомбинат, с завода в розничную сеть и т.д. Такой голод, например, случился в России в начале двадцатых как реакция на политику «военного коммунизма» с его продразверсткой, продотрядами, реквизициями и расстрелами «саботажников». То есть хлебушек-то в стране был, но крестьяне не хотели его отдавать «за так», а в ответ на попытки его насильственного изъятия ответили мощной волной крестьянских восстаний».

Автор не знает ни причин голода 1921-23 гг., ни того, что жертвами голода стали не горожане, а прежде всего крестьяне Поволжья, у которых якобы «был хлебушек».

- «И Ленин ввел нэп. То есть в начале двадцатых он сделал то же самое, что Гайдар в начале девяностых – он освободил цены и дал старт рыночному товарообмену».

Автор не знает истории собственной страны периода нэпа. Ленин не освобождал цены.

- «Что ж раньше-то эти цены не освободили? Когда вся Восточная Европа их уже освободила в 1989-ом?»

Автор не знает, когда и как проходили реформы в восточно-европейских странах, специалистом по которым он, видимо, себя считает. Впервые полномасштабная либерализация цен была проведена в Польше в 1990 г. В других странах Восточной Европы либерализация цен происходила еще позже.

- «Да, у Гайдара был другой выбор. Можно было ввести карточки и сохранить фиксированные цены. Но для этого нужно было создать систему насильственного изъятия продовольствия у производителей, поскольку по фиксированным ценам они отказывались его продавать добровольно. И даже если бы попытка создания такой репрессивной системы удалась..., то ее хватило бы лишь на год... Значит, нужно было бы углублять репрессии, вводить ту или иную форму крепостного права, заставлять людей сеять и убирать урожай силком, против их воли и т.д.».
Это грязная клевета на Е.Т.Гайдара, к которому можно предъявлять разные претензии, но только не эту.

И последнее.
Каждое СМИ может терять свою репутацию по-своему.
Размещение на своих страницах опусов, написанных в таком стиле, как коховский, неизбежно превращает Slon.ru, в свое время подававший некоторые надежды, в некое подобие стены общественной уборной.

[Больная совесть либерализма]

@ 2010-11-21 08:12:00

Независимо от субъективных намерений его участников разговор о событиях конца 1991 г. с участием П.Авена, А.Нечаева, А.Коха оказался, что называется, self-revealing. Даже сторонники мифа о «спасении Гайдаром страны от голода» своими собственными словами подтвердили, что:
- голод в их понимании – это снижение объема и ухудшение качества потребления населения, но не миллионы голодных смертей;
- продовольствие в стране было, работали рынки, кооперативы, предприятия общепита;
- сокращение подвоза продовольствия в крупные города было вызвано крахом централизованной системы его распределения и ожиданиями роста цен в результате ожидавшейся их либерализации;
- на излете административной системы непосредственно перенаправлением судов с зерном, шедших в российские порты, занимался А.Нечаев;
- теоретически существовало два способа разрешения кризиса продовольственного снабжения – продразверстка или либерализация цен;
- политических, силовых, кадровых, организационных ресурсов для проведения продразверстки не было;
- поэтому в практическом плане упомянутой альтернативы – или продразверстка или либерализация цен – не существовало;
- упомянутой альтернативы не существовало даже и теоретически, поскольку безотносительно к ситуации с продовольствием либерализация цен считалась важнейшим начальным шагом реформ, необходимость ее проведения многократно обсуждалась, в конце концов она была провозглашена в речи Б.Ельцина 28 октября 1991 г.;
- российское правительство одновременно и стремилось к проведению либерализации цен, и опасалось ее, и затягивало с ее началом, что усугубило кризис продовольственного снабжения в крупных городах в конце 1991 г.;
- после начала либерализации цен кризис продовольственного снабжения был практически сразу же преодолен;
- объективных данных, подтверждающих состояние голода в стране или наличие его реальной угрозы, массовой гибели людей от голода, не было в 1991 г., нет их и сегодня;
- идеология «спасения страны» от «чего-то», в которой воспитывались будущие реформаторы, возникла не в 1991 г., она уходит своими корнями в предшествующие годы;
- мифами являются как утверждения о «гибели миллионов людей от голода», так и утверждения о «спасении страны от голода».

Выбранные места из разговора.

1. О том, что понималось под "голодом".
Нечаев: Голодная смерть — это когда уже голодомор. Это когда нет ничего…
Авен: Голодомора не было точно!
Нечаев: А когда я говорю голод, я имею в виду резкое снижение потребления. Если ты будешь есть по батону хлеба в день, наверное, ты не помрешь, но и здоровым человеком ты, наверное, тоже не будешь, если делать это долго...
Авен: Но заметь: мы в этот момент о голоде не говорим!
Нечаев: Отчего же? Конечно, говорим!.. В условиях катастрофического сокращения импорта и, соответственно, резкого сокращения производства мяса (поскольку, повторюсь, животноводство в решающей степени было построено на импортном кормовом зерне) продовольственные ресурсы сильно сжались. Наверное, если бы их правильно «размазать», голодных смертей бы не было, но голод на бытовом уровне в виде снижения потребления был бы…

2. О голоде и его угрозе.
Авен: Я... считаю, что реальной угрозы голода не было. Был коллапс государственной системы распределения. Но у людей были запасы продовольствия в домах, в стране лошадей не резали, как в гражданскую войну. Работали рестораны, колхозные рынки. Все, в общем, как-то спасались. Абсолютного массового голода в то время ждать было неоткуда.
Кох: Абсолютные объемы производства падали, импорт закрылся потому, что нам нечем было за него платить. Почему бы не быть голоду, я никак не пойму?
Нечаев: Ресторанов я сейчас не помню.
Авен: А я голодных смертей не помню.
Нечаев: ...неважно, отчего возникнет голод. Оттого, что у тебя система снабжения не работает или что еды просто нет.
Кох: Сокращение производства продовольствия было? Было! А то, что был коллапс импорта, это не мне тебе объяснять. Соответственно, объективные факты говорят, что в стране не хватало продовольствия. Иначе она не занималась бы завозом гуманитарной помощи. А то, что было некоторое количество ресторанов — это же не аргумент. Ведь у большинства людей не было возможности в эти рестораны ходить…
Элементы рыночной экономики уже начали проникать в сознание людей: уже были кооператоры, были ларечники, никогда не прекращалась торговля на колхозном рынке... Сейчас же появилось эта дикость, что миллионы русских людей... умерли от голода, и их нам предъявляют... Уже рождают мифы, которые вообще никак не ассоциируются с реальностью.

3. О том, почему в конце 1991 г. из магазинов исчезло продовольствие.
Кох: Я хорошо помню, как началась эта система, когда производители продовольствия не давали из своих регионов его вывозить.
Нечаев. Производители просто элементарно держали товары. Их не выпускали в торговлю.
Авен: В это я верю.
Нечаев: Ждали повышения цен.

4. О том, кто поворачивал корабли с зерном.
Нечаев: …Однажды в конце ноября или самом начале декабря 1991 года все твои друзья из Питера, кроме Собчака, все вице-мэры, приходят в правительство и говорят: «У нас запасов зерна осталось на 3 дня. Через 3 дня начнут дохнуть куры, потом люди». Настанет голод, потому что все сидело на американских поставках зерна, а кредиты заморожены. Я вместо Гайдара тогда проводил совещание. И дальше я заворачивал корабли, шедшие на Мурманск, открывал госрезервы, чтобы спасти Питер, понимая, что блокадному городу второй раз голод лучше не переживать...
Нечаев: Слава тебе, Господи, что Леня Чешинский был. И он вдруг говорит: «Андрей Алексеевич, там два корабля идут с зерном на Мурманск, а в Мурманске ситуация получше, под вашу личную ответственность мы их завернем сейчас на Питер». Тут я уже оживился… Под мою личную ответственность? Милости просим! Тогда еще советская система приказов кое-как работала, значит, тут же по селектору связались с капитанами, развернули, потом я открыл на несколько дней госрезервы (пока корабли подойдут), потом какую-то картошку по бартеру придумали закупить в Польше. Короче — выкарабкались.
Нечаев: Да. Возвращаясь к твоему вопросу, Алик, о Гайдаре как и. о. премьера, я могу сказать, что Егор страшно не любил оперативных дел, что мне очень дорого обходилось, потому что он значительную часть этих мероприятий перекладывал на меня. Уже упомянутое здесь совещание по спасению Петербурга должен был проводить он. Егор, видимо, догадался, о чем будет идти речь, и сказал: «Слушай, я тебя очень прошу, проведи за меня». А я, собственно, формально вообще был первым замминистра экономики и финансов, я даже министром экономики еще не был. Вот! А я проводил совещания вместо ключевого вице-премьера и принимал решения, которые, в общем-то, по статусу были мне явно не положены: например, заворачивал корабли с Мурманска на Питер… Но тем не менее заворачивал….
Авен: Ну хорошо. В любом случае ты спасал население. Это было так. Это правда.

5. Об альтернативах действий.
Нечаев: А дальше ты имеешь только два простых варианта. Либо ты освобождаешь цены, либо переходишь на продразверстку... И да и нет. Во-первых, ресурсы действительно сильно сжались. Дальше у тебя было две системы, как их перераспределить. Или административно, через продразверстку и карточки, либо через повышение цен, что сделало бы их малодоступными для какой-то части населения…
Кох: И продразверстка, и либерализация цен решает одну и ту же задачу…
Нечаев: Только по-разному. Либерализация цен все-таки решает это быстро и менее брутально, а продразверстку еще надо организовать, кого-то надо расстрелять, мобилизовать вооруженные отряды и т. д. Потом, Петя, как ты помнишь, мы же одновременно провели и либерализацию импорта, хозяйственных связей, торговли. И как только появился частный интерес, импорт пошел, производители из закромов достали, и производство продовольствия тоже стало расти…

6. О возможности осуществления политики продразверстки.
Кох: ...Для этого «размазывания» нужна была продразверстка. Нужны были карточки, насильственные изъятия у производителей и т.д. Вся цепочка последствий этого тоже должна быть понятна: раз все силком отбирают, то на следующий год никто ничего не сеет, крестьяне разбегаются кто куда, их нужно привязывать к земле силой, значит, опять отбирать паспорта, продотряды, репрессии, ссылки, огромный аппарат принуждения. Организационно это было уже невозможно.

7. О либерализации цен.
Авен: Кстати, все поменялось, когда цены отпустили. Буквально сразу…
Нечаев: Я после этого совещания пошел к Егору и сказал, что либерализацию цен откладывать нельзя. Дальше республики, я помню, проволынили это. Сначала планировалось с 1 декабря, потом с 16 декабря, все кончилось 1 января.
Авен: Правильно я понимаю, что после либерализации цен ты уже таких совещаний не проводил и больше так не решал? Если это так, это как раз и говорит о том, что было плохое снабжение, а не абсолютное отсутствие продовольствия. В принципе освобождение цен вылилось в их рост, и предложение сбалансировалось со спросом. Не было физического отсутствия продовольствия, а просто цены были слишком низкие. Соотношения цены, спроса и предложения. Точка. То, что я и говорю...
Нечаев: Это правда: в 1992 году речь шла уже не о голодных бунтах, а о возможности волнений в связи с повышением цен. Ну, я к чему: реакция общества на эту, конечно, тяжелую меру оказалась гораздо спокойнее, чем даже мы могли предполагать.
Кох: Как-то исподволь все было подготовлено к этому. Во-первых, Я думаю, что в результате свободные цены были неприятным явлением, но все-таки не шоком, как теперь это все пытаются представить.
Нечаев: ...Мы же все-таки боялись на самом деле либерализации цен и создали даже специальную комиссию по оперативным вопросам, которую тоже почему-то возглавил я... Дело в том, что я провел заседание этой комиссии всего один раз. Один раз, потому что очень быстро выяснилось, что никакой катастрофы не произошло, никаких восстаний, бунтов, погромов складов, голодный смертей…
Авен: Вот это то, что я хочу сказать по поводу голода и холода. Есть такое ощущение, личное ощущение, что люди очень сильно преувеличивают. И потом, это была такая административная игра со стороны директоров и регионов: дайте ресурсы, иначе мы умрем. Не дадите денег, мы умрем. Не восстановите импорт, мы умрем. Все встанет. Вранье. Ничего не встанет, мы не умрем. Мне кажется, на самом деле если людям не мешают, то люди живут. Люди умирают от тотального подавления их инициативы. Какой, к черту, голодомор? Ничего похожего…

8. Об устойчивости идеологии «спасения страны».
Нечаев: Я, конечно, был любимым учеником Яременко, вне сомнения. Проблема, что он любил, чтобы все ученики сидели, как он говорил, «в трюме». Любая попытка поехать на конференцию, опубликовать статью у него вызывала чувство искреннего протеста. «Ты отвлекаешься от работы. Зачем тебе это? Ты делаешь важное дело, мы спасаем страну. Какая конференция, Андрей? Смотри, тебя 5 дней не будет. Что я буду делать без тебя 5 дней?»...
Кох: [Горбачев] мотивацию этих региональных вождей хорошо знал, их завывания зачастую были сигналом расслабиться (все нормально — первый секретарь жалуется, а как может быть иначе?)... А вы, поскольку их не знали, все принимали всерьез и поэтому перебдели. Он недобдел, а вы перебдели. И вы воспринимали все это за чистую монету и кинулись спасать, где спасать не надо было…
Нечаев: Черт его знает, может и так...
http://www.forbes.ru/ekonomika/vlast...ezhnyuyu-vlast

[Алексей Михайлов]

Jun. 2nd, 2011 at 11:25 AM
http://caricatura.ru/parad/palich/pic/16048.jpg
В будущем году будет 20 лет началу радикальных рыночных реформ в России. Можно подвести итоги — чего удалось добиться. Для этого есть доклад «Уровень и образ жизни населения России в 1989-2009 годах» (PDF), подготовленный Высшей школой экономики и журналом «Эксперт».
Доклад подготовлен либералами и рассчитывает на оправдание рыночных реформ последних 20 лет. Внешне он это и делает, но если копнуть чуть глубже... Получился доклад—саморазоблачение. Все, что удалось реально доказать — это то, что даже сегодня, два десятилетия спустя, реформы так и не дали улучшения жизни для большинства россиян.

Моя статья в журнале "Медведь" №6 за 2011, посвященная критическому разбору доклада. Вышла с запазданием, как все статьи в печатных СМИ.

0. А был ли мальчик?

Задача сопоставления уровней жизни за 20 лет даже в одной стране, но фактически разных эпох — очень сложна технически. И авторы подошли к ней с разных точек зрения, с использованием разной статистики. Молодцы, конечно. Однако, душой все же немного покривили... Заранее прошу прощения за технические подробности, кому не интересно — пропустите следующие 3 абзаца.

Первый метод оценки — статистика по доходам населения и индексу цен (т.е. реальный доход населения). Рост за 1991-2009 на 27%. Многие считают, что индекс цен занижается Росстатом, чтобы показать больший рост. При правильном его учете, рост реальных доходов населения, скорее всего исчез бы. Кроме того, есть «эффект базы» - розничные цены резко выросли в середине 1991 года (так называемая «реформа цен», в 2-3 раза). Если б авторы доклада взяли за начало отсчета 1989-1990 годы (как, собственно, и обещается в названии доклада) — был бы очевидный и весьма заметный спад реальных доходов населения.

Второй метод — на основе статистики валового внутреннего продукта (ВВП). Это — самый мудреный и основанный на множестве экспертных оценок, дооценок и переоценок подход. К тому же тогда, в 1989 году, статистика ВВП не велась, и авторам пришлось использовать оценки ВВП, подготовленные в рамках проекта исторической статистики, сделанные по заказу правительства Японии. Уже смешно? Этим методом рост доходов населения оказался более, чем вдвое за 20 лет.

Наконец, третий метод, который и взят фактически за основу — это метод журнала «Эксперт», основанный на прямом сопоставлении цен 1990 и 2009 года и выяснении, сколько товаров можно было купить на среднедушевой доход. А тут авторы взяли за основу дореформенный 1990 года уровень цен. Очевидно, что цены были занижены из-за всеобщего дефицита (дефицит появляется только в условиях искусственно заниженных цен). Из-за этого покупательная способность дохода 1990 года оказалась существенно завышена. Радует, правда, что инфляция 1991 года тут оказалась учтена. Оценка - рост доходов населения в 1,45 раза. Именно эту оценку, как среднюю, авторы и предлагают использовать.

На основе кривых оценок (впрочем других и нет) и некоторой натяжки с учетом инфляции 1991 года авторы приходят к выводу, что уровень жизни среднего россиянина вырос за 20 лет на 45%. При этом в 1990-99 годах он падал, а с нулевых начал расти.

Но есть и более надежный метод измерения — на основе натуральных показателей. Тут мы выясняем, что россияне стали существенно меньше есть (в килограммах на душу населения); спад в 1,5 раза по молочным продуктам, картофелю, яйцам, сахару. Спад по хлебопродуктам и макаронам. Примерно тот же уровень по мясу и рыбе. И почти двойной рост только по одной статье - фрукты и ягоды. Как не крути, а налицо падение потребления еды россиянами.

Зато стали больше потреблять товаров длительного пользования — особенно телевизоров, компьютеров и автомобилей. Этим не стоит сильно обольщаться. Население и раньше потребляло бы их больше, но производство отставало и люди из-за дефицита делали вынужденные сбережения. К тому же никакой статистики по выбрасыванию телевизоров и компов, даже автомобилей, вообще нет. Поэтому все их производство за 20 лет просто накапливается, суммируется без выбывания, что, конечно, сильно искажает картину их фактического наличия в семьях... Понятно, что рост несомненен, но вот насколько — остается загадкой...

Авторы доклада элегантно выходят из ситуации — т.к. нельзя напрямую агрегировать натуральные показатели, то и оценки на их основе невозможны. Поэтому не будем их учитывать, смотри ненадежные стоимостные показатели. Удобно.

Увы, сам факт роста доходов россиян за 20 лет весьма сомнителен. И авторам вряд ли удалось его доказать...

1. Реформы для богатых
Но, ладно, примем без придирок гипотезу авторов о росте доходов в 1,5 раза. Кто получал эти доходы? Ответ на этот вопрос авторы поместили в самый конец доклада. Для этого население разбивается на 20% группы (квинтили) и оценивается рост доходов каждой из этих групп.

Выясняется, что рост доходов в богатейшем квинтеле составил почти в 2 раза, а в беднейшем — был двукратный спад. В результате реформ богатые богатели, бедные — беднели. Впрочем, беднеет большинство населения: если вычесть динамику доходов богатых, то по 4 квинтилям (80% населения) фиксируется спад больше 10%.

Это подтверждается и другой статистикой - реальные пенсии так и не выросли до уровня 1991 года, все еще на 7% ниже. Реальная зарплата — тоже ниже (на 5%). Рост доходов показан только за счет скрытой зарплаты и 16-17% дохода — это доходы от предпринимательской деятельности и собственности (при социализме их не было вообще). Почти двукратный рост потребления фруктов и ягод, рост продаж автомобилей — это все потребление богатых.

Конечно, очевидно, что за 20 лет выросло неравенство населения. Но что большинство населения все еще в убытке от реформ, а выиграли только богатые — это важная статистическая оценка.

2. Рост стоимости жизни
До сих пор я говорил о росте доходов. Но это принципиально неполная оценка уровня жизни населения. Важен также рост вынужденных расходов, которых раньше у населения не было или они были существенно меньше. Вот три основные статьи таких расходов:
1. Затраты на образование и здравоохранение.
2. Рост стоимости жилищно-коммунальных услуг (ЖКУ).
3. Рост затрат на приобретение квартиры.
Расходы на образование и здравоохранение имели совершенно четкий тренд: госрасходы резко упали в 1992 году и так и не выбрались на докризисный уровень. Компенсировать этот провал оказались вынуждены сами люди - резко выросли частные расходы.
При оценке образования к этому можно относиться по-разному: кто-то посчитает, что 55% платных студентов — это стремление к образованию, а кто-то — что это выжимание денег из людей. Но вот то, что в медицине произошла очевидная катастрофа, почти неоспоримо.
За 1994-2007 годы частные расходы на медуслуги и лекарства выросли в 8 раз и почти достигли уровня госрасходов. Но это не дало никакого эффекта. Население России вымирало - сократилось на 12 млн.чел. за 1990-2009 годы (что наполовину компенсировано миграционным приростом). Ожидаемая продолжительность жизни при рождении остается ниже 1990 года. Общая заболеваемость населения выросла в 1,5 раза, опережающим темпом — онкологических и сердечно-сосудистых, требующих высоких затрат на лечение. Доля частного финансирования в общих расходах на медпомощь составляет в Европе 24%, а у нас 40-50%. Причем именно у наиболее бедных слоев она выше... Что-то тут надо делать.
Стоимость ЖКУ, согласно расчетам «Эксперта», относительно среднего дохода выросла почти в 5 раз и это — самый большой рост по сравнению с другими потребительскими благами и услугами. Расходы на содержание жилья по статистике Мирового Банка в России уже в 2005 году достигли мирового уровня (12,4% ВВП в РФ, 12,3% в США, 13,3% в среднем в развитых странах ОЕСD). А с тех пор было еще 5 лет опережающего инфляцию роста стоимости этих услуг... Кажется, уже пора остановиться. Но — не можем.
Наконец, приобретение жилья. Жилье относительно среднего дохода за 1989-2009 годы подорожало практически вдвое. Но тогда, в 1989 году покупалась только 1 квартира из 7, шесть предоставлялись бесплатно. Сейчас все наоборот — больше ¾ квартир покупаются за собственные и заемные средства. Доля бесплатных квартир упала в 3,5 раза. Если учесть этот факт, то доступность жилья упадет не в 2, а в 7 раз.
Объемы жилищного строительства с реформами упали вдвое и надолго задержались внизу. Только жилищный бум нулевых годов (на основе роста доходов и ипотеки) позволил объемам жилищного строительства достичь докризисных объемов 1990 года. Но, объем ветхого и аварийного жилья вырос за последние 15 лет в 2,5 раза и продолжает расти, ввод нового жилья не в состоянии сдержать его компенсировать. Кв.м. на человека растут, но во многом за счет того, что только 2-3% ветхого жилья в год выводится из эксплуатации, преимущественно люди продолжают в нем жить...
Вынужденные расходы людей резко выросли. И большую часть этого роста авторы доклада предпочитают не замечать. Стоимость жизни россиян, вероятно, выросла больше, чем их доход даже по такой ненадежной статистике, которой пользуются в докладе.

3. Поощрение пороков
За 20 лет произошло резкое удешевление спиртного и табака относительно доходов россиян.
На средний месячный доход теперь можно купить 171 поллитру водки. А в 1990 — всего 33, в 5 раз меньше. А сравнение с другими показателями вообще сносит крышу: бутылка дешевого портвейна (который пьют алкоголики) в 1990 году стоила больше 3 недель поездок в метро на работу и обратно. Теперь дешевле 1 дня. Зачем ехать на работу — пошел в магазин, выпил и... порядок.
Стимулирование потребления этих товаров их низкой ценой невероятное. А значит - алкоголизма и общей заболеваемости. Мы тратим на алкоголь и табак вдвое больше, чем 1,5 млрд. китайцев (в пересчете на доллары). Мы тратим на это 4% ВВП — столько же, сколько на одежду, мебель и домашнюю технику вместе взятые.
Почему это произошло? Кто-то увидит в этом успех водочно-табачного лобби. Кто-то — планы мирового правительства по спаиванию россиян. Я просто не берусь объяснять этот феномен. Ясно только одно — акцизы на табак и алкоголь должны быть подняты в десятки раз. Эти товары должны стоить минимум на порядок дороже.

4. Потребление за счет роста
Ладно, пусть все как говорится в докладе. Рост доходов на 45%, а с учетом индексов на нерыночные индивидуальные услуги (бесплатное образование и медицина) и индекса доступности жилья — на 32%. Остается вопрос — за счет чего получен этот результат?
За счет роста экономики? Увы, это не так. ВВП едва вышел в 2007 году на докризисный уровень (1989 года). И новый кризис опять обрушил его.
Нет. Россия живет тем, что проедает будущее. Она перестала строить, перестала инвестировать, используя эти ресурсы на проедание. Доля валового накопления за 1989-2009 годы упала с 31 до 19%. И была использована на увеличение потребления домохозяйств (8 пунктов) и рост чистого экспорта (5 пунктов).
Очевидно, что чем меньше мы отдаем на накопление — тем ниже темпы экономического роста. И если в нулевые годы мы могли их поддерживать за счет иностранных займов и нефтяных доходов, то сейчас эти ресурсы исчерпаны. Российская экономика буксует...
Нынешняя доля накопления явно недостаточна, вся дорожная, жилищная, электрическая и пр. инфраструктура деградирует, аварийность резко растет. Более того, инвестиции сосредоточились в добывающей отрасли. Но и здесь инвестиций хватает лишь на то, чтоб поддерживать объемы добычи, а не наращивать их... Что уж говорить об инвестициях для модернизации экономики — их почти нет.

5. Коррупция и воровство
Явное завышение стоимости строительства для государства и госкомпаний сокращает и без того небольшие инвестиции и дополнительно тормозит экономический рост страны. Поборы гаишников и чиновников уменьшают доходы россиян. Воровство в госкомпаниях и амбициозные политические проекты (типа Олимпиады в субтропиках или ненужных трубопроводов) заставляют Правительство вновь и вновь увеличивать стоимость ЖКУ и транспорта. Воровство у государства и коррупция давно стали системообразующим макроэкономическим явлением российской экономики, пусть это и не исследовано в докладе.

Итог: провал рынка или провал государства?
Население явно считает, что в нулевые жить стало лучше. Но оно видит рост к 90-м годам. До социализма периода его загнивания мы еще не доросли или едва-едва доросли.
В результате реформ Россия потеряла 20 лет. Мы отстали от всего мира — темпы роста практически нулевые. За счет провала 90-х годов и медленного выхода из него в нулевые.
Характерно, что выход из этого экономического провала начался как раз тогда, когда обанкротилась либеральная политика — после кризиса 1998 года. Наши экономические власти перестали упорствовать в своих заблуждениях и дали упасть курсу рубля, на что промышленность сразу откликнулась двузначными темпами роста в 1999 и 2000 годах.
Так что, это — провал рыночной идеологии? Не надо было рыночных реформ?
Избежать их в начале 90-х было уже невозможно. Страна была банкротом и единственно возможным путем вперед были только рыночные реформы. Они были вынуждены.
Колоссальный спад первого года-двух реформы можно списать на то, что слишком велики были диспропорции экономики, оставшиеся от социализма и, прежде всего, военные расходы и производство промежуточной продукции. Спад был неизбежен. Но последующие почти 5 лет торможения (до 1999 года) я бы отнес исключительно к заслугам ошибочной макроэкономической политики: последствия хаотичной приватизации, слишком высокий курс рубля, инвестиционный провал и т.д.
Относительная экономическая стабильность и рост нулевых годов — это рост, взятый взаймы у иностранцев, за счет высоких цен на нефть и иностранных кредитов. Теперь этот займ кончился и 4% рост ВВП в год при дорисованной Росстатом половине этой цифры — это предел мечтаний правительства...

Стоит честно признать, что рыночные реформы 90-х годов были вынужденные и неудачные. Они создали новую реальность, но не смогли продемонстрировать свои преимущества. Кто в этом виноват? Думаю, это - не провал рынка, это - провал государства. Которое так и не смогло построить эффективные рыночные институты и проводить макроэкономическую политику для пользы большинства россиян.

[Владимир Овчинский]

http://www.mk.ru/blog/posts/548-kako...dyi-gkchp.html

заметка размещена 17 августа 2011 в 10:21

Беседа доктора юридических наук Владимира Овчинского с доктором экономических наук Василием СИМЧЕРОЙ (директором НИИ статистики Госкомстата России в 2000-2010 гг.)

В.ОВЧИНСКИЙ: Василий Михайлович, Вы как статистик можете сделать прогноз о том, какой могла быть наша страна в случае победы ГКЧП, сохранения Советского Союза и отказа от радикальных, шоковых «рыночных реформ»?

В.СИМЧЕРА: Дело не в ГКЧП! Если бы с 1985 года вместо горбачевской «перестройки» адекватно решались реальные и назревшие социально-экономические проблемы, мы без всяких особых изменений в структуре стратегического курса и финансово-экономической модели, продолжили бы развитие темпами, зафиксированными в 78-83 гг. А это составляло по минимальным оценкам - от 4 до 5 процентов ежегодно, а по современным методикам расчета — от 7 до 9 процентов. В этой схеме к 2011 году наша страна подошла бы с существенными достижениями.
По крайней мере, уровень ВВП в 35 тысяч долларов на душу населения, о котором сегодня вслух мечтают в Кремле, мы бы себе гарантировали, и это была бы не фикция, как нынешние 16 тысяч долларов, когда считаются вместе доходы олигархов и бюджетников, различающиеся в сотни тысяч и даже в миллионы раз. При сохранении «застойных» темпов роста на 5% ежегодно за прошедшие 25 лет мы получили бы увеличение отечественного ВВП в 3,4 раза – при том, что стартовали бы с очень хороших позиций. Горбачевская «перестройка» 1986-1990 гг. снизила прирост ВВП до 2,4%, а ельцинские «рыночные реформы» увели экономику в глубокий минус.
Если эти проценты перевести на «язык долларов», то сейчас мы имели бы не 2,2 трлн. долл. в масштабах России и не 3,2 трлн. долл. в масштабах «постсоветского пространства», а около 5 трлн. долл. в масштабах России и 10,5 трлн. долл. в масштабах Советского Союза. Иными словами, занимали бы в мире то место, которое сегодня занимает Китай.


В.ОВЧИНСКИЙ: А как же быть с прогнозами аналитиков ЦРУ, которые, по словам идеологов наших шоковых реформ, предвещали неминуемый крах СССР?

В.СИМЧЕРА: В 1978 году аналитики ЦРУ определяли экономический вес США примерно в 24% от мирового ВВП, Советского Союза без стран СЭВ — в 15-16%, а со странами СЭВ — около 20%, и Китая — в 6-8%. Теперь мы видим, что США имеют около 23% мирового ВВП, Китай вышел на уровень 15%, а Россия — менее 3%.
Китай осторожничает, а нам осторожничать в середине 80-х было ни к чему. У Китая была очень жалкая база: и производственная, и научно-техническая, и накопительная. Там просто не на чем было строить современную экономику, и они её до сих пор не построили, при всех видимых успехах. Они ее строили на голодном пайке и минимальной заработной плате в 60-100 долларов ежемесячно.
А у нас имелся насыщенный собственными инвестициями и технологиями производственный сектор, зарплата в эквиваленте примерно 2000 долларов на работающего человека (с учетом советских цен на продукты питания, оплаты коммунальных услуг, бесплатного образования и медицины) отдельное благоустроенное жильё для каждой семьи, развитые и дешевые системы транспорта и связи. Учитывая снижение расходов на производственные инвестиции и оборону с 45% до 25%, 20% ВВП, это минимум 400 млрд. долл. ежегодно, можно было направить на потребление. Отечественные технологии практически полностью удовлетворяли и удовлетворяют наш внутренний рынок по нынешний день. Уровень цен в стране был бы в 2-4 раза дешевле относительно реально располагаемых доходов населения, причем не только на отечественную, но и на импортную продукцию.
Кроме того, у нас уже был свой валютный рынок в рамках СЭВ, основанный на клиринге. Торговля по паритету, а паритетный рынок на 450 млн. человек — это то, к чему стремится и чего до сих пор не в состоянии достичь Европейский Союз. То есть сегодня у нас была бы социально сбалансированная и экономически крепкая страна с населением примерно в 350 миллионов человек. А сюда можно прибавить и азиатские социалистические страны такие как Вьетнам, Кампучию, Монголию и КНДР.

В.ОВЧИНСКИЙ: Но Вы описали сценарий даже не ускоренного, а вполне инерционного развития Советского Союза. Однако, общая социально-экономическая система СССР РЕАЛЬНО требовала структурных реформ, прежде всего в использовании рыночного механизма в сельском хозяйстве, легкой промышленности и потреблении.

В.СИМЧЕРА: Безусловно! Фактически, нам нужно было использовать «китайскую модель», что предполагало введение рыночных механизмов при усилении политического контроля в обществе, в особенности в плане борьбы с коррупцией и организованной преступностью при реализации реформ.

В.ОВЧИНСКИЙ: Не случайно «прораб» китайских реформ Дэн Сяо Пин уделял этому направлению не меньшую значимость, чем самим реформам.

В.СИМЧЕРА: Именно так! При этом повороте мы бы имели ускорение темпов роста до 8-10 процентов ежегодно. Соответственно, цифровые показатели на 2011 год были бы выше в 1,5-3 раза. Ускоренный же сценарий предполагал максимальное использование во всех сферах наработанного научно-технологического потенциала СССР, который или не использовался совсем или использовался очень ограниченно, по преимуществу в оборонной промышленности. Стоимость одних только технологий, которые различными путями были вывезены из нашей страны на Запад с конца 80-х годов вплоть до нынешнего дня, оценивается примерно в 2,5 триллиона долларов. В этой альтернативе обновленное советское руководство должно было по новому качеству вести интеграцию в рамках СЭВа прежде всего путем введение золотого номинала для рубля и формирования своего глобального финансового рынка. Это можно было бы осуществить уже в конце 80-х гг. Представьте себе глобальный кризис доллара 2008 года и наличие альтернативной резервной единицы с золотым номиналом!

В.ОВЧИНСКИЙ: А что происходило с утечкой капиталов при Горбачеве и особенно при Ельцине? Она многими экспертами оценивается по крайней мере в 500 млрд. долларов. Плюс обвал мировых цен на сырьевые товары из-за краха советской экономики.

В.СИМЧЕРА: 500 млрд. - это минимальная сумма, о которой можно говорить. Что касается вывоза сырьевых товаров. Мы ведь, если бы не сокращение внутреннего производства, могли вообще не вывозить их: Советский Союз потреблял до 400 млн. тонн нефти, 150 млн. тонн стали и так далее. После краха СССР это сырьё пошло туда, где оно было востребовано, на внешние рынки, что привело к резкому снижению цен на него. Только на этой конъюнктуре было потеряно свыше 1,5 трлн. долларов.

В.ОВЧИНСКИЙ: Вопрос, о котором в последнее время редко вспоминают - какова судьба зарубежной собственности СССР?

В.СИМЧЕРА: Советский Союз, полностью или частично, владел за рубежом почти полутора тысячами только крупных промышленных предприятий на 500 миллиардов долларов, а общие активы на 1,5 триллиона, официально всё это оказалось распродано и размыто.

В.ОВЧИНСКИЙ: Если подвести итог, какова сумма «упущенной выгоды»?

В.СИМЧЕРА: За последние 25 лет мы потеряли суммарно по всем позициям активы более чем на 6 триллионов долларов. Даже без учёта упущенной выгоды, это гигантская сумма. Которая, повторюсь, могла быть использована не для обогащения наших «реформаторов» и их иностранных контрагентов, а для ускоренного развития отечественной экономики.
При условии осуществления технологического рывка и наряду с ним, мы имели возможность расширения зоны СЭВ и клирингового рубля на Югославию, страны Юго-Восточной Азии, прежде всего Китай и Вьетнам, а также на Кубу и другие страны Латинской Америки — например, Никарагуа. А это создавало совершенно иную структуру мировых финансов.
Ведь валютный рынок – это не курс доллара, это реальные, ликвидные активы. Для того, чтобы сейчас сделать рубль мировой резервной валютой, нужно 10 трлн. долларов золотовалютных активов. А мы — даже вместе с КНР — пока не наберем и 3 трлн. долларов. А потерянные Советским Союзом 6 трлн. как раз и дали бы возможность введения «твердого» валютного рубля. В этом случае темпы роста советской экономики составили бы не 5%, а, как у КНР — до 10-12% ежегодно, то есть уровень доходов населения нашей страны мог оказаться даже не в 4, а в 8 раз выше современного, а СССР — стать ведущей экономической державой современного мира, или вплотную приблизиться к этому. Ни в первом, ни, тем более, во втором случае, как вы понимаете, никакой ГКЧП не был бы нужен и не состоялся. Вот такая вот альтернатива.

В.ОВЧИНСКИЙ: Вернемся собственно к ГКЧП и альтернативе развития, связанной с ним.

В.СИМЧЕРА: К концу 1990 года нас в экономическом смысле уже полностью и позорно раздели. От нас оторвали Восточную Европу, нас лишили золотовалютных запасов, нас лишили многих технологических разработок. ГКЧП ( или какой — то иной его аналог) должен был возникнуть сразу, когда Горбачев продавал ГДР и Восточную Европу США и в целом Западу. Ведь никаких объективных социально-экономических предпосылок для краха СССР не было. Когда нам говорят про угрозу голода и пустые магазинные полки, то возникает вопрос: как такое могло случиться, если в стране было собрано 90 млн. тонн зерновых, а в «закромах Родины», то есть в системе Госрезерва, находилось продовольственных и промышленных товаров на пять лет ведения полномасштабной ядерной войны? Все эти сказки «рыночников» направлены прежде всего на то, чтобы скрыть простой и очевидный факт: дефицит в потребительском секторе создавался искусственно — точно так же, как в годы Великой Депрессии в США зерновые трейдеры сжигали пшеницу, чтобы не допустить снижения цен на неё, в то время как миллионы людей голодали. В случае победы ГКЧП в августе 1991 года мы стартовали бы с гораздо худших, чем в 1985-1986 гг., позиций, однако они всё равно были намного лучше, чем сегодняшние. И за 20 лет, даже при условии сохранения двухпроцентного роста экономики, мы бы удвоили наш ВВП примерно до 6 триллионов долларов — это в полтора раза больше, чем у современной Японии. То есть среднедушевой ВВП мы бы сегодня имели на уровне 20-22 тысяч долларов — опять же, без нынешнего нетерпимого разрыва доходов между кучкой сверхбогатых олигархов и нищей массой остального населения. То есть, СССР с успехом бы смогла бы преодолеть складывающиеся негативные тенденции и в течение 10 лет возобновить свою экономическую и финансовую экспансию с включением в наш ареал влияния традиционных районов мира. Более того, мы могли бы с КНР достигнуть соглашения о координации своих народнохозяйственных планов в осуществлении сверх крупных инвестиционных проектов, что совсем по другому позиционировало бы нас в мировом разделении труда. Вот такой могла бы быть ситуация в этом альтернативном варианте.

В.ОВЧИНСКИЙ: Василий Михайлович, а что сейчас — все потеряно безвозвратно? Каковы шансы роста экономики России, особенно в условиях глобального финансового кризиса?

В.СИМЧЕРА: Сейчас очень много потеряно. Но и при повороте страны в нормальное финансово-экономическое русло мы еще многое можем исправить. Думаю, что это тема для отдельного разговора.

[Больная совесть либерализма]

http://lj.rossia.org/users/lj_aillar...8.html?#cutid1
Будучи в 1992 г. начальником Управления экспертизы Рабочего центра экономических реформ при правительстве России, Б.Львин готовил заключения на многие решения, готовившиеся правительством. Кроме того, он регулярно писал экономические комментарии для прессы. Выдержки из некоторых приводимых ниже текстов Б.Львина, относящиеся к 1992 г. – началу 1993 г. не только напоминают о том, какого рода «либеральные реформы» готовились и осуществлялись тогдашним «реформаторским» правительством, не только представляют примеры их содержательного разбора, но и свидетельствуют о том, какая альтернатива правительственным действиям имелась тогда же, в 1992 г., причем в рядах той же самой команды экономистов, оказавшихся во власти, альтернатива, оказавшаяся невостребованной руководством тогдашнего российского правительства.

А для низкой жизни были числа...
25.06.1992 г. и 01.06.1992 г.
Правительство, действующее в период между пятым и шестым съездами народных депутатов России, называло себя правительством экономических реформ. Правильнее было бы назвать его правительством одной экономической реформы. Эта реформа была проведена серией Указов Президента и Постановлений Правительства в ноябре-декабре 1991 года...
Только эти акты и могут служить образцом сознательной деятельности в направлении экономической реформы. Даже они не лишены многих очевидных недостатков, к которым относятся, в частности, несистемность, отсутствие связи с наличным объемом нормативной массы, оторванность от реальной практики и, к сожалению, теоретическая непоследовательностью .
Другие же акты Правительства и Президента, носящие нормативный характер, отнюдь не лежат в русле последовательной экономической реформы.
Они характеризуются хаотическим стремлением к регулированию хозяйственной деятельности. Облегченный режим принятия новых регулирующих норм и правовых актов привел к тому, что формально масштаб государственного контроля в экономике, начиная с середины января, последовательно увеличивается.
Характерной можно считать ситуацию с коммерциализацией предприятий торговли. Указ Президента требовал завершить ее в срок до 1 января 1992 года. Считалось, что это станет необходимым условием полноценной либерализации цен. Но уже 21 января 1992 года Правительство издает распоряжение, по которому предприятиям торговли, коммерциализированным по смыслу Указа, предоставляются дополнительные права по свободе ценообразования. В связи с этим распоряжение Правительства даже отменяет один из пунктов документа более высокого уровня – постановления Правительства "О мерах по либерализации цен", что само по себе не вполне законно...
Этот же пример демонстрирует еще одну особенность реформаторских актов руководства. Провозглашая либеральные принципы, эти акты всегда сохраняют возможность регулирования и правительственного вмешательства, а следовательно, и лоббирования. Та же либерализация цен сопровождалась перечислением тех видов товаров и услуг, на которые она не распространяется, причем в этот список непонятным образом попали даже спички и соль. Идея целенаправленного воздействия на уровень цен конкретных товаров никогда не была чужда Правительству. Оно предоставило местным администрациям право введения карточной системы и регулирования торговой надбавки. Для ряда предприятий общественного питания Правительство совместно с руководством парламента пошло на налоговые льготы...
Постановлениями Правительства N 90 и 91 от 31.12.91 вводится детальный и мелочный порядок лицензирования, квотирования и обложения экспорта с территории Российской Федерации. Квотирование экспорта в СНГ решено осуществлять по обширной номенклатуре, утвержденной еще в октябре 1991 года в порядке обычного механизма материально-технического снабжения, но без взимания экспортных пошлин. Сам механизм этих пошлин никак не отличался стабильностью: уже 23 января и 7 февраля отдельные ставки изменяются, специальный кредит на их выплату продлевается 15 февраля. Периодически откладывается введение пошлины на торговлю с Прибалтийскими государствами. Постоянно нарастает ощущение бессмысленности сохранения двух параллельных механизмов экспорта, обычного и с СНГ: апрельское постановление о механизме торгово-экономического сотрудничества со странами СНГ требует сурово преследовать случаи несанкционированного реэкспорта, – что не так-то просто осуществить.
Высокие, в ряде случаев запретительные ставки экспортного тарифа, детально дифференцированные по продуктам, вместе с таким же неединообразным механизмом распоряжения валютной выручкой, – все это открыло путь к "ручному управлению" экспортом сырья и продуктов низкой степени обработки. Разрешения на безлицензионный, беспошлинный вывоз появляются во все большем числе индивидуальных, адресных постановлений, указов и распоряжений. Они касаются краев и областей, республик в составе России, отраслей и отдельных предприятий. Такой же механизм действует и в отношении налогов, не связанных с внешнеэкономической деятельностью, но стремление получить экспортные льготы превалирует. Обоснования для льгот могут быть самые благородные, хотя слишком часто они имеют в виду только туманные перспективы. Так, ради создания к 1995 году мощностей по производству 20 тысяч тракторов К-20 на Кировском заводе Правительство 15 января своим постановлением N 64 на четыре года освободило Кировский завод от половины налогов на прибыль и валютную выручку, уменьшило АвтоВАЗу отчисления валюты в бюджет на 87 мил. инв. рублей и предоставило право Минсельхозу, Кировскому заводу, Камазу и "другим участникам проекта" право вывоза в страны СНГ материалов, комплектующих и – металлов, за что многие много бы заплатили...
...за три дня до начала реформы, 29 декабря 1991 года, вышло постановление со знаменательным названием "Об ограничении вывоза товаров народного потребления из Российской Федерации", запрещающий вывоз гражданами с 10 января (!) больше 10 штук яиц на человека, а кроватей раскладных и самоваров жаровых – так и просто ни одного.
Должен вызывать тревогу процесс постоянного разрастания списков и перечней различных видов деятельности, подлежащих лицензированию, разрешительной регистрации и прочим видам административного контроля...
Примерами подобных актов могут служить Положение о ценных бумагах, утвержденное постановлением Правительства N 78 от 28.12.91 и Положение о лицензировании перевозочной и транспортно-экспедиционной деятельности (полностью название данного шедевра бюрократического крючкотворства состоит из двадцати шести слов), утвержденное постановлением Правительства N 118 от 26.02.92. Ни один из этих видов деятельности вообще не требовал государственного регулирования в России – никто, кроме ведомств, одновременно сочинявших упомянутые акты и собирающихся нести на своих плечах тяжкую ношу лицензирования, не выражал беспокойства по поводу царящей в этих областях свободы...
Идет процесс разрастания новых ведомств. Короткий период напускания страха на союзные структуры и квази-добровольные концерны сменился эпохой создания новых учреждений. Среди них можно встретить такие удивительные образования, как Комитет цен при Министерстве экономики (его вопросы утверждены Постановлением N 133 от 3.03.92) или Министерство печати и информации. Само существование учреждений с такими названиями заставляет отбросить мечтания о свободе.
Растет число псевдодобровольных промышленных структур, учреждение которых утверждается правительством...
http://www.libertarium.ru/l_ptlvin_obzor

Заключение на проект постановления Правительства РФ "О порядке лицензирования отдельных видов деятельности"
Первая половина 1992 г.
...
1.2. Следует пересмотреть саму логику лицензирования. Для этого следует определить те отрасли, где оно подлинно необходимо, то есть там, где даже единичное отклонение от нормального процесса неприемлемо (например, взрыв атомной станции), а также там, где третьи лица могут понести невосполнимый и непредвиденный ущерб. В этих областях определить независимые и свободные от других обязанностей органы для постоянного контроля с полной ответственностью за выданные разрешения.
1.3. Между тем во всем проекте ни слова не говорится о возможной ответственности органа и лица, выдавшего лицензию, за то, что нежелаемое событие все-таки наступило. При отсутствии такой ответственности любое расширение механизма лицензирования будет автоматически порождать расширение коррупции.
1.4. Необходимо пересмотреть и конкретизировать порядок выдачи лицензий. По проекту этот порядок, включая перечень представляемых сведений и срок действия лицензии, отдан на полный откуп ведомствам, что чревато дополнительными злоупотреблениями. Надо предусмотреть механизм обжалования штрафа и лишения лицензии.
1.5. Требует обоснования сама идея того, что лицензирующие органы обладают квалификацией и ответственностью, превосходящей подобные качества потенциальных потребителей и заказчиков продукции лицензируемых видов деятельности...
2.3. В тех случаях, где предлагается новый вид деятельности или новый лицензирующий орган, необходимо развернутое обоснование необходимости введения лицензирования, так как оно ограничивает права и свободы граждан. Сегодня, когда спад производства всеми признается главной угрозой, дополнительные ограничения на экономическую деятельность должны приниматься особенно осторожно.
2.4. Очень многие пункты указанного перечня вызывают сильное сомнение в плане возможной угрозы обществу и третьим лицам, возникающей при осуществлении соответствующей деятельности. Так, обработка янтаря, правовые услуги, заготовка затопленного леса и вторсырья, перевозка грузов и торговля почтовыми марками, защита частной тайны и пожарная охрана, показ видеофильмов и лечение животных явно могут осуществляться и без разрешения. Подобные сомнения, менее бросающиеся в глаза, имеются почти по всем позициям перечня...
Имеет смысл пересмотреть уже имеющиеся ограничения на свободную хозяйственную деятельность, в том числе и недавно введеннные, например - на транспортно-экспедиционную деятельность, работу товарных бирж и ряд других.
2.5. Почти везде, где авторы проекта хотят ввести контроль эксплуатации какой-либо техники или технологии, они пытаются расширить лицензирование на производство, реализацию, ремонт соответствующего оборудования, подготовку кадров и т.д., что совершенно излишне.
2.6. Отдельно надо отметить постоянную попытку ввести лицензирование для интеллектуальной деятельности в форме разработки, проектирования, переводов и т.д., что и невозможно, и бессмысленно.
2.7. Непонятно также разрешение властям Москвы и Санкт-Петербурга лицензировать "отдельные виды деятельности"...
3.2. Совершенно излишни все упоминания об отдельных правах Якутской-Саха републики и о необходимом согласовании с центром решений республик в составе РФ, касающихся лицензирования...
Таким образом, представленный проект требует дальнейшей тщательной доработки и развернутого обоснования. Принятие его в существующем виде будет иметь последствиями только резкое расширение коррупции, спад производства, дополнительную путаницу в законодательстве и уменьшение реальной безопасности общества.
http://www.libertarium.ru/l_ptln_zak-lsir-3

Заключение на проект Положения о Министерстве финансов Российской Федерации
...
Статья 12-д устанавливает абсолютно незаконные требования о безусловном предоставлении банками сведений об операциях и состоянии счетов предприятий и учреждений, получающих деньги из бюджета, а также аналогичные требования к контрагентам этих предприятий и учреждений. Так как речь идет не о налогах, а о расходовании бюджетных средств, подобные сведения могут предоставляться только по решению судов, следственных органов и вышестоящих организаций. Безусловно, речь здесь должна идти не вообще о бюджете, а только о федеральном бюджете.
http://www.libertarium.ru/l_ptln_zak-minfin

О проекте Указа Президента Российской Федерации "О создании Российской инвестиционной компании"
Управление экспертизы Рабочего центра экономических реформ при Правительстве Российской Федерации не может согласиться как с идеологией представленного проекта Указа, так и с конкретным ее воплощением...
Проблема "инвестиционного кризиса", упоминаемая в сопроводительном письме, не поддается разрешению традиционным методом государственных инвестиций, ставших на самом деле его причиной. Утверждение сопроводительного письма Минэкономики о том, что уже созданы правовые и организационные предпосылки для привлечения иностранных инвестиций не соответствует действительности.
Слова о коммерческом и возвратном характере финансирования (п.1 проекта) делают излишним весь проект - ведь коммерческие принципы должны и могут реализовывать частные коммерческие институты...
В частности, п.2 предполагает наделить коммерческую компанию функцией выдачи государственных гарантий...
Тот факт, что свою деятельность Российская инвестиционная компания предполагает начать с получения льготного кредита непосредственно в Банке России, сразу обесценивает ее "коммерческий" характер. Более того, сужая кредитный ресурс банковской системы и провоцируя новый виток инфляции, деятельность компании дополнительно подорвет инвестиционные возможности прочих хозяйствующих субъектов.
Проект отталкивается от нынешней практики непрерывного создания внебюджетных отраслевых фондов. Эта практика стала одним из основных инструментов контрреформы, так как их создание, вопреки утверждению сопроводительного письма, не увеличило, а уменьшило долю ресурсов, самостоятельно используемых предприятиями...
Совершенно недопустим абсолютный правовой нигилизм проекта. Юридическая экспертиза не входит в обязанность РЦЭР, но нарушения законодательства о Центральном Банке, Российском фонде федерального имущества, приватизации носят вопиющий характер. Полностью незаконны все попытки передать компании акции государственных предприятий. Авторы проекта, не задумываясь об организационной форме предполагаемой компании, сразу передали руководство ею фактически в руки Минэкономики, хотя законодательство четко регламентирует формы коммерческих структур. Даже предполагаемое название компании уже задействовано в бизнесе и, надо полагать, защищено законом.
По мнению Управления экспертизы РЦЭР, решение инвестиционного кризиса необходимо искать исключительно в устранении бесчисленных правовых, административных и политических препятствий свободной хозяйственной деятельности, а не в регенерации под новой вывеской доказавших свое фиаско органов государственного управления.
http://www.libertarium.ru/l_ptln_zak-naev-2

Заключение на проект постановления Правительства РФ "О создании государственного внебюджетного инвестиционного фонда реконструкции и развития"
Вторая половина 1992 г.
Рабочий центр экономических реформ рассмотрел предложение Министерства экономики Российской Федерации о создании государственного внебюджетного инвестиционного фонда и нашел его не соответствующим логике экономической реформы и нуждам страны.
Суть представленного проекта ясно видна из сопровождающего его письма Министра экономики. Объявляется, что "требуются новые подходы в финансировании капитальных вложений" - и в следующем абзаце объясняется, что необходимо "вернуться" к старой норме...
Со стороны наполнения предлагаемого фонда выступают все те же обязательные отчисления предприятий – в виде "специальных отчислений от реализации продукции" (то есть нового налога с оборота), в виде изъятой части амортизации (то есть новой платы за фонды), в виде средств за превышение предельной рентабельности (то есть видоизмененного налога на прибыль). При этом предполагается изымать часть амортизации даже у негосударственных предприятий! Налоговый пресс, таким образом, расширяется – а вместе с ним лоббирование в пользу льгот и исключений.
Тревожный процесс создания отраслевых фондов с широкими правами министерств по установлению обязательных и индивидуальных нормативов отчислений в них доходит до логического конца – часть этих фондов предполагается централизовать и перераспределять.
Объяснить, почему "льготный и долгосрочный кредит Центрального банка", если он вообще необходим и допустим, должен получать предлагаемый фонд, а не конкретные предприятия и проекты, видимо, невозможно, если не принимать во внимание ведомственные интересы бывшего Госплана...
Так как слова о "как правило, возвратной основе" являются традиционным советским эвфемизмом, обещающим списание долгов, то проект просто сводится к впрыскивание в экономику дополнительных 650 млрд рублей наиболее неэффективным и консервативным способом.
Поощрение инвестиций частных, прежде всего национальных – то есть единственно результативных, – лежит совершенно вне горизонта разработчиков проекта.
http://www.libertarium.ru/l_ptln_zak-invest

Заключение на проект постановления Правительства Российской Федерации "О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров""
Рабочий центр экономических реформ при Правительстве Российской Федерации рассмотрел материалы Комитета Российской Федерации по политике цен (N 01-05/002-02 от 20.11.92 г.).
РЦЭР считает аргументацию пояснительной записки к проекту постановления в основном неубедительной, а сам проект – неприемлемым...
Необъяснимые изъяны правительственных документов о так называемой либерализации цен прошлогодней давности, прежде всего передающие местным администрациям регулятивные права в ценообразовании, а также акты о регулировании цен продукции монополистов, аграрного сектора, топливно-энергетического сектора и т.д. при фактическом отсутствии массовой лояльности к государственным ограничительным действиям не могли не породить сохранение дефицитов, бартера, спекуляции, произвола и коррупции.
Не удивительно, что главы администраций и министерства единодушно поддерживают регулирование цен. Оно может стать их последним оружием в борьбе за выживание. Сохранение отраслевой структуры управления приносит результаты в виде консервативной контратаки этой структуры...
Экспертам РЦЭР непонятно, почему Комитет по политике цен считает недопустимым дефицит и черный рынок для престижных и дорогих товаров, и при этом предлагает меры с такими же последствиями, но в отношении товаров первоочередной необходимости.
Принятие предлагаемых мер может привести к двум последствиям. Либо экономика вернется к исходной ситуации осени 1991 года, либо список принятых, но невыполнимых и невыполняемых решений Правительства пополнится еще одним пунктом.
http://www.libertarium.ru/l_ptln_zak-prices

Если конторы не сдаются, их уничтожают
Начало 1993 г.
...
Итак, как же повело себя новое правительство Гайдара по отношению к старым конторам? Оно их вовсе не упразднило, оно их стало реорганизовывать традиционным номенклатурным способом, в котором не имело никаких шансов на победу над искушенными волками московской бюрократии...
Вместо этого всю зиму 1991-1992 года идет напряженный процесс слияния бесхозных союзных и бессильных российских государственных органов. Их тасуют, переподчиняют, передают от Президента Правительству и наоборот, но трепетно сохраняют государственный статус...
При этом есть ведомства особо ненужные, особо абсурдные. К ним относятся Госплан и отраслевые министерства. Реформа экономики в Восточной Европе означает их практически полную ликвидацию – с усилением Министерства финансов и Центрального банка. В России же ненужные ведомства сохранились и продолжают распространять свое гниение.
Госкомцен – это не просто ненужное ведомство по управлению экономикой. Это не рядовая контора в ряду отраслевого управления. Это материализованное воплощение абсурда, остров тоталитаризма и невежества в море свободы...
Главлит ликвидирован руками Горбачева – и слава Богу. Госкомцен сохранен руками Гайдара.
Сперва Госкомцен сохранен как комитет при Минэкономики (бывшем Госплане). Его статус понижен, но государственный характер сохранен...
Госкомцен сохранен – и готовится к контратаке. Уже в августе постановление Правительства номер 576 вводит регулирование цен на продукцию монополистов при крайне искусственном определении понятия монополизма. Результат – не в реальном контроле цен, а в повышении статуса Госкомцена.
30 сентября выходит долго готовящийся Указ о структуре органов федеральной власти. Разговоров о нем было много, но гора родила мышь. Среди мышиных результатов повышение статуса Госкомцена – из комитета при Минэкономики до комитета Правительства. Гайдар понизил статус – Гайдар его и вернул. Во всяком случае, никаких протестов и оправданий по этому поводу с его стороны не было слышно ни тогда, ни даже сейчас.
Осенью Госкомцен начинает новый раунд. 20 ноября его председатель Розенова шлет в Правительство (именно – к Хиже) удивительное письмо с обоснованием введения тотального контроля цен...
Госкомцен бесстыдно-наивно пишет: "В настоящее время Главы администраций многих регионов ставят вопрос о предоставлении им права принимать решения о регулировании цен... Все министерства и ведомства поддержали необходимость регулирования цен на сырье, материалы и другие ресурсы, вырабатываемые всеми предприятиями, а не только монополистами".
Иначе говоря, все главы рэкетирских банд поддержали предложение в расширении рэкета.
Поразительным оказывается тот абзац письма, которым Госкомцен предлагает отменить контроль цен на деликатесные и престижные товары, в том числе вырабатываемые монополистами. Аргументация такова "так как такое регулирование цен способствует дефициту товаров и перепродаже их на черном рынке". Госкомцен убежден, что перепродавать можно только кожаные куртки и икру, а цемент и зерно будто бы нельзя.
По поводу этого письма Гайдар назначил совещание, но провести его не успел. Остается только гадать, что стало бы с предложением Госкомцена при Гайдаре; мне думается, что имел бы место торг, в результате которого Госкомцен унес бы в клюве половину желаемого.
Черномырдин предложенный проект подмахнул с ходу. Я полагаю, что он даже не очень задумывался о его содержании, но некоторые утверждают, что он делал это с тяжелым сердцем. Постановление в конце концов было отменено. Из него сделали политический символ. Но что бы означало его принятие вне контекста смены премьера, тем более что готовилось оно еще при премьере старом?...
Проколовшись с одним постановлением, Госкомцен не отчаялся. Когда в течение января готовились проекты постановления правительства о плане мероприятий на 1993 год, Госкомцен для надежности помещал один и тот же пункт о создании своих территориальных управлений в несколько разделов одного и того же документа – авось где-нибудь да не вычеркнут. В феврале вышло-таки постановление о Комитете по политике цен, увеличивающее штаты этого ведомства и устанавливающее гипертрофированную его структуру. Можно быть уверенным, что своего ведомство добьется – ведь чем большего оно добилось, тем больше оснований требовать еще большего.
http://www.libertarium.ru/l_ptlvin_prices

Год Гайдара
14.10.1998
Опыт гайдаровского года поистине бесценен. Сторонники либеральной реформы получили наиболее весомые доказательства своих, по мнению многих, экстравагантных утверждений. В России невозможна реформа иная, нежели либеральная. Вариант "экономики просвещенного государства" позорно рухнул.
Еще и еще раз повторю: нынешняя, послеавгустовская власть в России – не первая посткоммунистическая, а последняя коммунистическая...
Мы имеем драгоценный опыт подлинной реформы. Я говорю о ликвидации цензуры (Главлита)...
А теперь попробуем вообразить, что бы стало с цензурой, если бы ее реформировали по-гайдаровски.
Конечно, публикации на социально-экономическую тематику теперь не цензуровались бы никаким московским Главлитом. Они бы контролировались всего лишь областным управлением печати по усмотрению местной администрации и Совета.
Художественная литература печаталась бы вообще без цензуры (отечественная, конечно, - для печатания переводных книг надо было бы просто-напросто получить общую лицензию в Министерстве печати и информации и квоту на конкретное количество печатных листов в Управлении информационного рынка Министерства внешнеэкономических связей).
Политическая литература, понятное дело, затрагивает слишком серьезные общегосударственные интересы, и предварительное разрешение на ее публикацию давал бы совершенно новый орган - Комитет по защите свободы слова при Президенте Российской Федерации, созданный на базе торжественно упраздненного Главлита во главе с каким-нибудь писателем. Россия вступила в эпоху плюрализма, политические дискуссии очень разнообразны, не то что при проклятом застое – и новый Комитет срочно начал бы создавать специальные управления контроля монархической печати, красно-коричневой печати, демократической печати, а также специальное Четвертое управление печати по проблемам межнациональных отношений с откомандированными экспертами Министерства безопасности.
Новый демократический начальник цензуры начал бы смелую борьбу за свободу печати. Десятки журналистов, в том числе из провинции, добросовестно приступили бы к освоению нелегкого цензорского дела. Под давлением реакционной части Съезда народных депутатов и некоторых околопрезидентских кругов ряд газет, конечно, пришлось бы закрыть. Но сохранение (с небольшими кадровыми жертвами) большей части печати и даже разрешение на выпуск новых изданий, бесспорно, обеспечили бы новому цензурному начальству места в Пантеоне рядом с Никитенко и Гончаровым...
А если говорить серьезнее, то слишком часто и во многом реформа образца 1992 года исходила из принципа "поставить хороших людей". А куда поставить? На старые должности, в старые конторы. Слишком увлеклись переименованием и преобразованием ведомств. Вместо их упразднения – на их, как говорится, базе создавали новые, с теми же или минимально измененными правами и обязанностями...
Часть проколов была просто скандальной. Так, существование Госкомцена даже не должно было подлежать обсуждению в круге людей, называющих себя экономистами. Однако его переделали сперва в комитет при Минэкономики, а потом, в самый гайдаровский разгар, даже повысили его статус, сделав самостоятельным. Теперь это ведомство интенсивно распространяет гниение вокруг себя, на каждом углу пропагандируя абсурдные предложения по контролю цен под собственным руководством, по созданию своих территориальных подразделений и т.д.
А как объяснить сохранение Госплана? И даже культивирование представления об особой реформаторской роли этого учреждения? Если они там в Госплане здорово умеют считать да прогнозировать – пусть делают это на коммерческой основе...
http://www.libertarium.ru/l_ptlvin_itogi

Дерегулирование в деятельности российского правительства в 1992 году
Начало 1993 г.
Одной из главных проблем в деятельности российского Правительства в 1992 году было отсутствие принципиальных идеологических и программных установок, ясного понимания того, зачем делается реформа в целом и какие цели должны быть достигнуты.
Те документы, которые демонстрируются в качестве программы Правительства, таковыми могут считаться с большой натяжкой – они писались по заказу конкретных читателей, будь то Международный валютный фонд или Верховный Совет, и представляют собой в основном смесь экономико-географического и статистического обзора российской экономики, субъективных структуралистских рекомендаций Госплану и, наконец, некоего набора слов, приятных и привычных адресному читателю...
Реформаторская часть Правительства постоянно стремилась к компромиссу с традиционной и со всеми возможными проявлениями традиционализма. При этом чаще всего компромисс стремились достичь с фиктивными (профсоюзы, Гражданский союз, "директорский корпус") или полу-фиктивными (Верховный Совет) учреждениями, что говорит о том, что реформаторская часть сама в глубине души была не чужда тому образу мышления, с которым хотела поладить.
В результате антиинфляционная политика проводилась в основном методами прямой экономии, в том числе и скрытой, связанной с замедлением расчетов и перерасчетов. Институциональные реформы, сравнительно удачно начатые в конце 1991 года в исключительно благоприятной для них обстановке (паралич союзных, бессилие российских государственных учреждений, нетрадиционно высокий рейтинг Правительства), были приостановлены и даже скомпенсированы административным творчеством 1992 года.
Сохранение институтов управления экономикой, в том числе одиозных (вроде органов контроля цен или издательского дела) оставило борцов с инфляцией лицом к лицу с масштабной коалицией лоббирующих учреждений, сохранивших и приумноживших свои административные права...
Необходимо отметить скандальную практику создания новых, ранее не существовавших органов управления экономикой, или экспансию старых, которые с понятной агрессивностью новичка принялись практически безответственно вводить регулятивы и правила.
Налоговая и таможенные службы, в нормальной ситуации представляющие технические органы Министерства финансов, приобрели самостоятельность и право издавать обязательные инструкции. Антимонопольные органы и учреждения системы Госкомимущества, созданные исключительно в результате догматических иллюзий и представлений некоторых кругов реформаторов, стремятся охватить своей властью любую область экономического творчества.
Страсть к регулированию доводит до опасных абсурдов. Согласно Закону о защите прав потребителей и принятому в его исполнение постановлению Правительства необходимо получать сертификат при изготовлении любой продукции, соприкасающейся с человеческим телом, и подобные маниловские указания далеко не единственны. В этой ситуации авторитет закона стремится к нулю, а экономика криминализируется. Нагляднее всего это видно в трагикомедии ваучеризации.
Многие формальные реформистские устремления, типа реформы здравоохранения или государственной собственности, остались нереализованными именно из-за того, что вместо единственно реалистичной политики дерегулирования использовалась политика социально-экономического конструирования.
Дерегулирование осталось чуждо политике Правительства в такой степени, что оно не использовало его даже в своих собственных узкогрупповых целях. Речь идет о том, что дерегулирование дает в руки Правительства удобный инструмент в переговорах, когда к нему обращаются за льготами и дотациями. Раздавать права просителям и снимать с себя обязанности – естественный путь реформы.
Результатом описанной выше ситуации стала своеобразная равнодействующая "антиинфляционистов", "структуралистов" и "приватизаторов" в центральной власти, а именно – перманентная нестабильность в области курса, кредита, цен, норм и правил поведения хозяйствующих субъектов. Эта неопределенность на сегодняшний день является главным инструментом дестабилизации экономики и социального спокойствия.
http://www.libertarium.ru/l_ptlvin_deregul-2

Год спустя
11.01.1993
...
Что же можно сказать о Гайдаре...?
...этот режим, выдвинул на первый план молодых интеллектуалов, совсем западных по виду и речи.
Западных, образованных, симпатичных, умных, обаятельных, молодых. Социалистов. По массовому недоразумению названных либералами.
Увы, как раз с либерализмом были большие проблемы. Правительство Гайдара пришло к власти вполне номенклатурным, закулисным, традиционно-старорежимным путем закрытых интриг. Вопреки легенде, первоначальная "команда Гайдара" достаточно быстро слилась с правительственной номенклатурой. Команде не удалось зафиксировать своей отдельности в важнейших вопросах, в принятии решений. Команда быстро превратилась в своего рода амальгаму, сплав со старой номенклатурой...
не могу не сказать, что "команда Гайдара" формировалась из людей замечательных, но склонных к использованию существующих государственных методов регулирования экономики.
И сегодня, и уже весной было отчетливо видно, что реформа в России может быть и должна быть исключительно радикальной. А стала – исключительно умеренной даже по скромным восточноевропейским меркам.
Надо развеять миф о Гайдаре-монетаристе (сам Гайдар всегда открещивался от монетаризма и подлинного либерализма), о якобы супер-либеральных его мерах. Россия страдает не от реформ, а от того, что они крайне непоследовательны, недалеки.
Освобожденные цены охватывают только 40-60 процентов товарооборота при 80-90 процентах в Польше, Чехо-Словакии, Венгрии. При нашей склонности к несоблюдению государственных правил и установлений это не могло не привести к сохранению дефицитов, спекуляции, коррупции. Право регулировать цены было расширено и передано неопределенному кругу государственных контор.
При спаде производства и сокращении реального внутреннего спроса остается крайне зарегулированным экспорт. Это просто сюрреализм - когда все, поголовно все страны в мире стимулируют экспорт ради спасения и развития отечественного производства, мы только запутали и усложнили его порядок. Зато предметом гордости, а не позора стала деятельность по установлению новых таможен и границ – вместо ликвидации старых, по примеру ликвидированного Главлита.
Денежная политика так и не добилась важнейшего требуемого результата – стабильности. Лучше не иметь вообще никакой денежной политики, чем фактически менять ее каждый квартал. Когда невозможно предсказать денежные индикаторы на следующий месяц, то и реальные инвестиционные решения чаще всего ориентируются в лучшем случае на этот же месяц, а уж точно не на годы и десятилетия.
Структурная перестройка осталась предметом умных разговоров – ее поручено осуществлять Министерству Экономики, то есть тому же Госплану. Козла пустили в огород. Реальный переток капиталов между отраслями и предприятиями остается невозможным – банковская сфера продолжает жестко контролироваться, а учетная ставка так ни разу не достигла хотя бы уровня инфляции, не говоря уже о том, чтобы стать реальной. Никакие нормальные финансы невозможны при отрицательной реальной ставке процента; в Восточной Европе при стабилизационных реформах ставка обогнала процент инфляции в течение первых трех-четырех месяцев. А у нас кредит остается средством ручного управления народным богатством и распределяется "по приоритетам", а не по выгодности. "По приоритетам" озаначает – самому сильному и громкому просителю, что в наших условиях значит – самому неэффективному.
Вместо ясного решения "национализировать" рубль и сделать его конвертируемым был принят межеумочный порядок внутренних расчетов внутри СНГ, который постоянно провоцировал вмешательство государственных органов в торговлю и втянул Россию в заведомо безрезультатную борьбу за "единое рублевое пространство".
Видимо, надо признать, что больше всего выиграл от отставки Егора Гайдара сам Егор Гайдар. Он воистину вовремя ушел. Ушел, когда реформа окончательно потеряла динамику, когда молодые задорные ребята образца декабря 1991 года начали становится молодыми номенклатурными работниками.
http://www.libertarium.ru/l_ptlvin_december

[Alexlotov2]

Понедельник, 11 Ноября 2013 г. 21:35 (ссылка)

"В 1987 г. внешний долг США возрос до 246 миллиардов долларов. 19 октября 1987 г. катастрофически рухнул Уолл-стрит! В сложившейся ситуации США могло спасти только чудо. И чудо явилось в образе Горбачёва. Горбачёв сдал все позиции СССР на военной и политической арене - начиная с демонтажа ядерного паритета." Но, добавлю, Горбачев погубил и экономику СССР. В январе 1987 г. были отменены ограничения во внешней торговле - те ограничения, которые прикрывали от обвала внутренний рынок СССР. Ибо без таких ограничений внутренний рынок СССР не мог продержаться и одного дня - с его огромным диспаритетом цен на продовольствие и товары народного потребления по отношению к внешнему рынку.

СССР был закрытой системой, и неспроста. Цены на многие товары в СССР внутри страны были гораздо ниже, чем на западе. И вдруг разрешено было предприятиям и частным лицам вывозить за рубеж все дефицитные товары - продовольствие, сырьё, электронику, энергию, продукцию химической промышленности - словом: всё, всё и всё! Постановлением от сентября 1987 г. такой вывоз стал даже обязательно-принудительным.

Словно мощный ураган пронёсся над огромной территорией СССР и мгновенно высосал из страны все материальные ценности. Полки продовольственных и промтоварных магазинов опустели. Так возник дефицит товаров.

Только в 1988 г. частными лицами за рубеж было вывезено 500 000 цветных телевизоров, 200 000 стиральных машин. Лишь одна иностранная семья вывезла в том году: 392 холодильника, 72 стиральные машины, 142 кондиционера.
А сотрудники только одной из сотен тысяч иностранных организаций: 1400 утюгов, 138 швейных машин, 174 вентилятора. А также: 3500 кусков мыла и 242 кг стирального порошка - тех самых, что по настоянию нардепов были закуплены якобы для советских людей за валюту. Это всё данные, которые в те времена случайно просочились в прессу…
Только через одну из тысяч таможен СССР частные лица вывезли в одном только 1989 г. дефицитных товаров свыше 2-х миллионов тонн.

Чудо Бальцеровича

Что такое "чудо Бальцеровича", о котором вещают разнообразные "спецы"? Американские эксперты предложили Бальцеровичу свернуть производство и нормальную торговлю, и всемерно поощрять мелкую торговлю с рук. То есть деклассировать трудовое население, и превратить его в "нацию спекулянтов". И все эти деклассированные элементы - миллионы и миллионы - как саранча налетели на СССР и стали вывозить всё, что могли урвать - от импортной мебели до тюбиков зубной пасты - тоннами.
Например, в те дни на Съезде депутатов поднялся жуткий скандал и крики об отсутствии зубной пасты. О причинах такого отсутствия рвущим глотку нардепам и не пришло в голову задуматься. Они запросто приняли решение срочно закупить за рубежом зубную пасту на 60 миллионов долларов.

Кого обогатили эти 60 миллионов? Во Франции, откуда её везли, зубная паста стоила 15 франков. В СССР она продавалась по 1 руб. Разумеется, вся эта паста на 60 миллионов долларов в одно мгновение оказалась снова за рубежом. В Польшу её высылали в посылках по 500 тюбиков, но количество таких посылок - прямо в фабричной французской упаковке (!), ограничено не было. Вывозили эти упаковки целыми багажниками автомашин. Целыми купе поездов. Контейнерами на палубах судов.
Французские духи вывозили ящиками - 40 руб. за флакон по нашу сторону границы - и 80-100 долларов - по ту.
Тащили всё и как муравьи оставляют голый скелет от мощного тела льва, так и эти "пираньи Бальцеровича" оставили советским людям пустые полки. Нет ни одного наименования предметов потребления - от продуктов питания до техники - которые бы не вывозились. Вывозились наши великолепные ткани. В СССР к 1990-91гг. ежегодно производилось по 38 метров тканей на человека. Из них только официально (то есть государством и совместными предприятиями) вывезено 50% льняных, и 42% шерстяных тканей. Но в этих цифрах не учтен вывоз отдельными частными лицами. А они, как саранча, вывозили всё, что сумели урвать! То есть вывоз был тотальным – сто процентным!

Вывозились продукты. Например, СССР производил 21,4% мирового выпуска сливочного масла (при этом население СССР составляло 4,88% от мирового). Производство масла всё увеличивалось, но в результате вывоза на него появились талоны. На одного жителя СССР сливочного масла приходилось на 26% больше, чем в Великобритании. В Великобританию поставок сливочного масла не велось, но в магазинах Лондона оно присутствовало. Советское сливочное масло не поставлялось и в Африку, к примеру, в Эфиопию, но в Аддис-Абебе оно продавалось. И, конечно, в четыре раза дороже, чем в СССР.
Производство мяса в 1991 г. составляло 11.7% от мирового уровня. Потребление мяса в СССР было на 668 тыс. тонн меньше его производства. Это данные официальной статистики. Однако дело обстояло гораздо хуже. Статистика считала потребленным ВНУТРИ СССР всё то масло и мясо, которое было отправлено на склады для продовольственных магазинов. При продаже масла и мяса никто паспортов не требовал, и посему они, купленные в СССР, но вывезенные за его пределы, якобы увеличивало благосостояние советского народа. А ведь многие тонны масла и мяса, предназначенные для торговли, уходили прямо со складов, минуя магазины - и вывозились за пределы СССР - контейнерами по морю, поездами и автотранспортом по суше, самолетами - по воздуху. А статистика считала, что всё это сожрал советский народ.

Почему капиталисты до сих пор вопят, что Гайдар "спас страну от голода"?! Потому что он поднял цены на то же масло так, что мелким спекулянтам стало невыгодно его вывозить (мелкие-то мелкие, но их была тьма-тьмущая, как саранчи). Последний советский премьер Павлов попробовал поднять цены на некоторые дефициты на какую-то долю процента - какой хай тогда поднялся! То есть, тотальный вывоз, помимо того что угробил СССР, был одним из механизмов, приведшим гайдаров и собчаков к власти.

В конце 80-х - начале 90-х исчезло всё: носки и холодильники, мебель и утюги, телевизоры и тарелки, простыни и стиральные машины! Колбасу и рыбу, сахар и крупы - всё сожрала налетевшая саранча!
Алюминиевые котелки, миски, ложки вывозились как дешевое и ценнейшее сырьё, уже прошедшее самый энергозатратный и экологически грязный этап обработки. Жучки-вывозники проели некогда мощный корабль советской экономики до трухи!

Грабёж золотого запаса

21 июля 1989 г. новыми Таможенными правилами были сняты все ограничения на вывоз из СССР золота и драгоценных камней. Семидесятилетний труд советских людей по накоплению золотого запаса страны был уничтожен в одно мгновение. Золото в невероятных доселе масштабах выбрасывалось на внутренний рынок, а затем, приобретённое по внутренним ценам СССР, вывозилось за рубеж, а там продавалось по мировым ценам. Сколько было вывезено золота?

В 2002 г. экономист В.А. Грязнов - крупнейший эксперт Гохрана - опубликовал три большие статьи (каждая - на всю полосу) об истории и динамике добычи и рынка золота и драгоценных камней. Вот данные В. Грязнова:
В 1985 г. золотой запас СССР составлял 2500 тонн.
В 1991 г. этот запас сократился до 250 тонн.
Помимо 2250 тонн золотого запаса испарились добытые в 1986-90 гг. дополнительные 1500 тонн.
Для сведения читателей: один грамм золота в те дни стоил в СССР примерно 50 руб. В то же время на мировом рынке 1 г золота стоил 13 долларов (курс чёрного рынка в 1991 году: 30–33 рубля за доллар).

«Реформы»

С 1 января 1987 г. право непосредственно проводить экспортно-импортные операции было дано 20 министерствам и 70 крупным предприятиям. Через год были ликвидированы Министерство внешней торговли и ГКЭС (Государственный комитет по экономическим связям) СССР и учреждено Министерство внешнеэкономических связей СССР, которое теперь лишь регистрировало предприятия, кооперативы и иные организации, ведущие экспортно-импортные операции. Законом 1990 г. право внешней торговли было предоставлено и местным Советам. Согласно "Закону о кооперативах" (1988 г.), при государственных предприятиях и местных Советах быстро возникла сеть кооперативов и совместных предприятий, занятых вывозом товаров за рубеж, что резко сократило поступление на внутренний рынок. Многие товары при спекуляции давали выручку до 50 долларов на 1 рубль затрат и поэтому покупались товары у предприятий "на корню". По оценкам экспертов, только в 1990 г. была вывезена 1/3 потребительских товаров.

Следующим шагом, через "Закон о государственном предприятии (объединении)" (1987 г.), было разрешено превращение безналичных денег в наличные. Это был первый шаг к приватизации банковской системы СССР. В большой мере эта работа была поручена комсомольским деятелям. Созданные тогда "центры научно-технического творчества молодежи" (ЦНТТМ), курируемые ЦК ВЛКСМ, получили эксклюзивное право на обналичивание безналичных денег. Из этих центров вышли почти все наши олигархи. При плановой системе поддерживалось такое распределение прибыли предприятий (для примера взят 1985 г.): 56% вносится в бюджет государства, 40% оставляется предприятию, в том числе 16% идет в фонды экономического стимулирования (премии, надбавки и т.д.). В 1990 г. из прибыли предприятий в бюджет было внесено 36%, оставлено предприятиям 51%, в том числе в фонды экономического стимулирования 48%. Таким образом, не только резко были сокращены взносы в бюджет, но и на развитие предприятий средств почти не оставлялось. При этом сразу было нарушено социальное равновесие, т.к. личные доходы работников стали зависеть от искусственного показателя рентабельности. Произошел скачкообразный рост личных доходов вне всякой связи с производством. Ежегодный прирост денежных доходов населения в СССР составлял в 1981-1987 гг. в среднем 15,7 млрд. руб., а в 1988-1990 гг. составил 66,7 млрд. руб. В 1991 г. лишь за первое полугодие денежные доходы населения выросли на 95 млрд. руб. (при этом зарплата в производстве выросла всего на 36%). Такой вал роста доходов при одновременном сокращении товарных запасов в торговле привел к краху потребительского рынка ("товары сдуло с полок"). Были введены талоны на получение основных продуктов питания, резко увеличился импорт, что привело к огромному внешнему долгу.

Росту дефицита способствовала и начатая в мае 1985 г. "антиалкогольная кампания". Сокращение продажи водки и бюджетных поступлений от неё было полностью компенсировано её изготовлением в "теневой экономике" (140-150 декалитров в 1987 г.). Помимо тяжелого удара по государственным финансам это привело к становлению мощной организованной преступности нового поколения, активно вошедшей в политику.

К концу 80-х годов в СССР сложился крепкий сектор "теневой экономики", набрала силу и организованная преступность. Она практически ликвидировала государственную торговлю спиртным, "приватизировала" её и изъяла из госбюджета в свою пользу 23 млрд. руб. в 1989 г. и 35 млрд. руб. в 1990 г.

Подведём НЕКОТОРЫЙ итог или как легализовать награбленное

Таким образом, налаженная и работавшая годами система распределения доходов на производстве была разрушена. Деньги, которые в ней циркулировали, и которые должны были идти на развитие предприятий, перенаправили населению, создавая серьезный дисбаланс между доходами населения и предложением товара. Когда много денег, но мало товара – что происходит? Население начинает скупать то, что ещё может скупить. Начинается истерия, огромные очереди за всем. Дефицит усиливается.
Мелкие спекулянты, учёт которым никто не вёл, имеют возможность не только скупать, но и сбывать на Западе. Более крупные начинают проводить аферы, когда товар прямо со склада, не поступив в продажу, уплывает за рубеж. Дефицит разрушает экономику страны. Чтобы избежать голода, правительство вынуждено ввести карточки. Как во время войны... Это значит, что в стране уже нехватка товаров первой необходимости.

Под шумок, спекулянты разного калибра проводят аферы, наживают валютные состояния на том, что награбили и вывезли из страны. Вы представляете себе размер этих состояний? Разграбление одного только золотого запаса страны даёт понять размер нажитых состояний.

Понятно, что наибольшие состояния заработали «блатные» - те, кто находился при власти. Те, кто понимал, что происходит, имел связи и возможности проводить аферы в особо крупном размере. Только, что делать мошенникам с этими состояниями в СССР? Надо либо ехать на Запад, либо... устраивать в России капитализм, чтобы легализовать награбленное.
Почва для переворота была подготовлена на славу. Озлобленные и доведённые этими «реформами» люди, разумеется, были готовы устроить переворот, а внедренная в массовое сознание мысль, что на Западе живут лучше, предопределила, почему народ пошёл за Ельциным. «Похмелье» наступило позже...

И после выше изложенного Вы всё ещё верите заявлениям Горбачёва, что экономике СССР серьёзно повредили Чернобыль и цены на нефть? Но предательство верхов оказалось для страны в тысячу раз страшнее Чернобыля.

Николай Коньков - Геноцид имени Гайдара

Кто же уничтожил советские вклады?

Владимир Назаров, заведующий лабораторией Института экономической политики им. Е.Т.Гайдара, 27 февраля на сайте Forbes.ru разразился статьей под названием "Советская пирамида: почему вклады граждан СССР были фикцией", в которой, помимо прочего, утверждает: "Вряд ли многие вспомнят, что в этот день 21 год назад президент России Борис Ельцин подписал Указ № 196 "О снятии ограничений на использование средств населения на специальных счетах в Сберегательном банке Российской Федерации". По сути, речь шла о "размораживании" советских вкладов..."

С учетом того, что данную — видимо, заказную — статью широко рекламируют и ссылаются на неё в сетевых источниках информации, хочется задать автору во*прос: что это, про*стая не*ком*пе*тент*ность или ин*тел*лек*ту*аль*ное шу*лер*ст*во? Уж за*вла*бу-то гай*да*ров*ско*го-то ин*сти*ту*та-то долж*но быть из*ве*ст*но, что имен*но он пы*та*ет*ся "вте*реть" сво*им чи*та*те*лям? Чи*та*ем текст ель*цин*ско*го ука*за:

"1. При*нять пред*ло*же*ние Сбе*ре*га*тель*но*го бан*ка Рос*сий*ской Фе*де*ра*ции о сня*тии ог*ра*ни*че*ний на ис*поль*зо*ва*ние до ис*те*че*ния трех*лет*не*го сро*ка вклад*чи*ка*ми средств, за*чис*лен*ных на спе*ци*аль*ные сче*та, в со*от*вет*ст*вии с Ука*зом Пре*зи*ден*та СССР от 22 мар*та 1991 г. "О ком*пен*са*ции на*се*ле*нию по*терь от обес*це*ни*ва*ния сбе*ре*же*ний в свя*зи с еди*но*вре*мен*ным по*вы*ше*ни*ем роз*нич*ных цен".

2. От*ме*нить с 30 мар*та 1992 г. все ог*ра*ни*че*ния на ис*поль*зо*ва*ние вклад*чи*ка*ми средств, за*чис*лен*ных на эти сче*та.

3. Сбе*ре*га*тель*но*му бан*ку Рос*сий*ской Фе*де*ра*ции оп*ре*де*лить раз*ме*ры и по*ря*док вы*пла*ты про*цен*тов по вкла*дам, хра*ня*щим*ся на спе*ци*аль*ных сче*тах".

Так, по ссы*лоч*ке и прой*дём.

Указ Пре*зи*ден*та СССР от 22 мар*та 1991 г. N УП-1708 "О ком*пен*са*ции на*се*ле*нию по*терь от обес*це*нен*ных сбе*ре*же*ний в свя*зи с еди*но*вре*мен*ным по*вы*ше*ни*ем роз*нич*ных цен":

"В це*лях ком*пен*са*ции на*се*ле*нию по*терь от обес*це*не*ния сбе*ре*же*ний в свя*зи с еди*но*вре*мен*ным по*вы*ше*ни*ем роз*нич*ных цен по*ста*нов*ляю:

1. При*нять пред*ло*же*ние Ка*би*не*та Ми*ни*с*т*ров СССР и Гос*бан*ка СССР о ра*зо*вой пе*ре*оцен*ке де*неж*ных средств на*се*ле*ния, на*хо*дя*щих*ся во вкла*дах в Гос*бан*ке СССР и Сбе*ре*га*тель*ном бан*ке СССР, а так*же по*ме*щен*ных в сер*ти*фи*ка*ты Сбе*ре*га*тель*но*го бан*ка СССР го*су*дар*ст*вен*ные каз*на*чей*ские обя*за*тель*ст*ва СССР и об*ли*га*ции Го*су*дар*ст*вен*но*го вну*т*рен*не*го вы*иг*рыш*но*го зай*ма 1982 го*да. Ис*хо*дя из ос*нов*ных це*ле*вых на*прав*ле*ний ис*поль*зо*ва*ния на*се*ле*ни*ем сбе*ре*же*ний и с уче*том ин*дек*сов цен по от*дель*ным ви*дам то*ва*ров и ус*луг про*из*ве*с*ти в ра*зо*вом по*ряд*ке уве*ли*че*ние раз*ме*ра сбе*ре*же*ний на 40 про*цен*тов от ос*тат*ков вкла*дов и на*ри*ца*тель*ной сто*и*мо*с*ти цен*ных бу*маг.

2. Ком*пен*са*ци*он*ные вы*пла*ты про*из*во*дят*ся по всем ви*дам име*ю*щих*ся вкла*дов ис*хо*дя из их ос*тат*ка на 1 мар*та 1991 го*да в по*ряд*ке, оп*ре*де*ля*е*мом Гос*бан*ком СССР и Сбе*ре*га*тель*ным бан*ком СССР.

На сум*му ком*пен*са*ци*он*ных вы*плат до 200 руб*лей вклю*чи*тель*но уве*ли*чи*ва*ют*ся ос*тат*ки вкла*дов с пра*вом ис*поль*зо*ва*ния этих сумм по*сле 1 ию*ля 1991 го*да. Сум*мы пе*ре*оцен*ки вкла*дов, пре*вы*ша*ю*щие 200 руб*лей, за*чис*ля*ют*ся на спе*ци*аль*ные сче*та с пра*вом ис*поль*зо*ва*ния этих средств вклад*чи*ка*ми по ис*те*че*нии трех лет".

Вам всё яс*но? Раз*мо*ра*жи*ва*ние спе*ци*аль*ных сче*тов, на ко*то*рые за*чис*ля*лись ком*пен*са*ци*он*ные 40%-ные вы*пла*ты го*су*дар*ст*ва, пре*вы*ша*ю*щие 200 руб*лей, ни*что*же сум*ня*ше*ся пы*та*ют*ся вы*дать за раз*мо*ра*жи*ва*ние со*вет*ских вкла*дов в це*лом! Впро*чем, то, что здесь за*влаб На*за*ров, мяг*ко го*во*ря, лу*ка*вит, ни*ка*ко*го удив*ле*ния не вы*зы*ва*ет: ну, "де*мо*кра*ты" же, че*го еще от них, бо*лез*ных, ожи*дать? Ку*да ин*те*рес*нее дру*гое: в по*пыт*ках за*щи*тить сво*е*го быв*ше*го ше*фа он не*воль*но про*го*ва*ри*ва*ет*ся о том, что дей*ст*вия "пе*ре*ст*рой*щи*ков" при Со*вет*ской вла*с*ти и "де*мо*кра*тов-ры*ноч*ни*ков" по*сле унич*то*же*ния оной — зве*нья од*ной це*пи: "По су*ти, Гай*дар не*спра*вед*ли*во рас*пла*тил*ся сво*ей ре*пу*та*ци*ей за то, что по*зд*не*со*вет*ское ру*ко*вод*ст*во так и не ре*ши*лось осу*ще*ст*вить ли*бе*ра*ли*за*цию цен,.. а на са*мом де*ле про*ело да*же то не*мно*гое, че*го эти на*коп*ле*ния сто*и*ли..."

Не бу*дем вда*вать*ся в пе*ре*су*ды о "ре*пу*та*ции" Гай*да*ра — ка*кая у не*го бы*ла ре*пу*та*ция до "ры*ноч*ных ре*форм", вну*ка из*ве*ст*но*го пи*са*те*ля раз*ве что? Но не бу*дем спо*рить — вкла*ды со*вет*ских граж*дан за*мо*ро*зи*ло еще "пе*ре*ст*ро*еч*ное" гор*ба*чев*ское ру*ко*вод*ст*во, обе*щая вза*мен не по*вы*шать по*тре*би*тель*ские це*ны. И в 1988 го*ду оно же "от*кры*ло шлаг*ба*ум" для вы*во*за оте*че*ст*вен*но*го сы*рья и то*ва*ров за ру*беж, вслед*ст*вие че*го уро*вень то*вар*но*го по*кры*тия де*неж*ной мас*сы, на*хо*дя*щей*ся в соб*ст*вен*но*с*ти на*се*ле*ния, сни*зил*ся в 2,5 ра*за: с 30% в 1985 го*ду до 13% в 1991 го*ду. Но по*че*му граж*да*не СССР не*сли за*ра*бо*тан*ные ими руб*ли в сбер*кас*су? Толь*ко ли по*то*му, что им не*че*го бы*ло на эти день*ги ку*пить, как ут*верж*да*ет Вла*ди*мир На*за*ров? Или же, на*про*тив, по*то*му, что их жиз*не*ные по*треб*но*с*ти в жи*лье, одеж*де, об*ра*зо*ва*нии, здра*во*о*хра*не*нии, пи*та*нии и так да*лее бы*ли в це*лом удов*ле*тво*ре*ны, а ко*пи*ли ча*ще все*го "на квар*ти*ру", "на ма*ши*ну", "на да*чу" и про*чие ста*тус*ные ве*щи? Так что на*зы*вать эти сбе*ре*же*ния со*вет*ских граж*дан "вы*нуж*ден*ны*ми" — еще од*но лу*кав*ст*во до*б*ро*воль*ных (или всё-та*ки на*ём*ных?) за*щит*ни*ков Гай*да*ра.

И то, что имен*но Гай*да*ра, а во*все не Пав*ло*ва или ко*го-ли*бо еще, на*род*ное мне*ние об*ви*ня*ет в унич*то*же*нии "до*ре*фор*мен*ных", со*вет*ских вкла*дов граж*дан Рос*сии, со*став*ляв*ших ни мно*го ни ма*ло 120 млрд. руб*лей, — во*все не слу*чай*но. По*то*му что имен*но "Егор*ке" был до*ве*рен "кон*троль*ный вы*ст*рел". И тот с его "шо*ко*вой те*ра*пи*ей" "не под*вёл", не про*мах*нул*ся.

И те*перь мож*но сколь*ко угод*но до*ка*зы*вать, что Со*вет*ский Со*юз столк*ну*ли в кри*зис*ную яму сов*сем дру*ги*е лю*ди и в дру*гое вре*мя, а Гай*дар "все*го лишь" уб*рал ле*ст*ни*цу, по ко*то*рой еще мож*но бы*ло вы*ка*раб*кать*ся из этой ямы. Но "чер*но*го ко*беля не отмоешь добела" — на со*ве*с*ти "глав*но*го шо*ко*те*ра*пев*та" "ли*бе*ра*ли*за*ция цен" без од*новременного (это надо специально подчеркнуть. — Н.К.) размораживания вкладов, что выбросило миллионы наших сограждан за черту не только нормальной жизни, но и просто физиологического выживания. С марта 1991 года по март 1992 года включительно, инфляция в России составила 1350%, за три месяца, январь–март 1992 года, — 520%, а за весь 1992 год — более 2500%. В целом, гайдаровские "рыночные реформы" образца 1992 года можно назвать разновидностью геноцида русского народа и других народов нашей страны, — геноцида, осуществленного не силовыми, а социально-экономическими мерами.

[File-rf.ru]

Свидетель эпохи. Академик Олег Богомолов

06 декабря 10:00

Александр Мешков
http://file-rf.ru/uploads/view/analitics/122013/c7ae6d026261d4f0ba8af538653b1340b3b54db5.jpg
В борьбе с «реформами» радикал-либералов 90-х годов российских учёных поддерживали нобелевские лауреаты, известные экономисты из США. О совместном противодействии авантюрно навязанной стране «шокотерапии» вспоминает активный участник событий академик РАН Олег БОГОМОЛОВ.

Свидетель эпохи. Академик Олег Богомолов: «Чем настойчивее мы предостерегали, тем снисходительнее становилась улыбка Гайдара» - Олег Богомолов. Фото: Алексей Исаев / «Файл-РФ».

– Олег Тимофеевич, человек устроен таким образом, что его взгляды на протяжении жизни эволюционируют. Хорошо помню ваши статьи в перестроечных «Московских новостях», ваше активное участие в деятельности Межрегиональной депутатской группы. Однако вы не согласились с политикой «шоковой терапии», которую начало проводить опекаемое Ельциным новое правительство России во главе с Егором Гайдаром, стали его оппонентом. Изменились ли ваши взгляды?

– Да, конечно, кое-что уточнялось, что-то сегодня видится по-другому. Но, в главном, мое отношение к обвальной приватизации и либерализации, к тому, что результатом гайдаровских преобразований стала деградация российской экономики, не изменилось. Я могу это подтвердить моими книгами и статьями, относящимися как к началу «реформ», так и к последнему времени. Вряд ли преувеличу, если скажу, что пытался последовательно придерживаться тех позиций, которые были сформулированы 20 с лишним лет назад. К сожалению, они были проигнорированы «верхами». Ладно бы, речь шла только о моих личных предложениях. Досаднее, что не воспользовались советами крупнейших российских и американских экономистов, в том числе, лауреатов Нобелевской премии. Практика подтвердила их правоту, однако за допущенные грубые просчёты никто не понёс ответственности. До сих пор не вижу готовности признать справедливость высказанных тогда рекомендаций. Несмотря на то, что ныне только 20% опрашиваемых социологами граждан поддерживают начатые в 1992-м реформы, а большинство относятся к ним отрицательно, выводов из этого не делается. Почему, образно говоря, не сработали механизмы иммунной защиты общества? Где клапаны, которые сбрасывают излишнее давление, дабы котел не взорвался?

Напомню историю выбора модели рыночных преобразований. В ноябре 1989-го для обсуждения курса реформ в Колонном зале собрались экономисты, хозяйственники, партийные работники. Присутствовали Михаил Горбачёв и Николай Рыжков.
http://file-rf.ru/uploads/2013/12/06/TASS_1503300--380261.jpg
Академик Леонид Абалкин. Фото ИТАР-ТАСС.

Главным докладчиком был заместитель председателя правительства академик Леонид Абалкин, который изложил три возможных варианта реформирования. Первый – инерционный, не требовавший проведения серьёзных изменений сложившегося порядка. «Медленным шагом, робким зигзагом» идти вперёд, поправляя и совершенствуя то, что плохо работает. Второй вариант – «шоковая терапия», «либерализация» всего и вся: торговли, цен, предприятий, находящихся в государственной и общественной собственности. Этот сценарий рассматривался как провальный, способный разрушить экономику. И, наконец, третий вариант – умеренно радикальный, который докладчик поддерживал. Он предусматривал сохранение государственного регулирования экономики наряду с развитием рыночных отношений.

К сожалению, история распорядилась так, что модель постепенного перехода к рынку при ведущей роли государства не была принята в ельцинской России. Выбрали самую авантюрную реформу – и «шоковая терапия» стала базой развития страны на последующие годы.

– Почему не были учтены неизбежные для такого сценария риски?

– Мы предупреждали Ельцина. Но «короля делает» свита. Ельцин всецело доверился Геннадию Бурбулису, который стал секретарём созданного при президенте РФ Консультативного совета, а позже занял ключевую должность в правительстве – государственного секретаря. Я был членом этого совета. В отсутствии Ельцина Бурбулис втайне от всех усадил за работу на подмосковной правительственной даче в Архангельском группу молодых радикально настроенных экономистов во главе с Егором Гайдаром. Они должны были подготовить план реформы к приезду российского президента из отпуска (после событий в августе 1991 года он уехал на юг). Младореформаторы сочли необходимым лечить экономику с помощью «шоковой терапии». После некоторых колебаний Ельцин с этим согласился.

Смелость, решительность, обещание быстрых результатов – всё это импонировало Ельцину, поскольку было в его характере. Но когда на Консультативном совете он стал информировать нас, что собирается делать в ближайшее время, мы стали возражать. Как можно осуществить приватизацию и либерализацию без того, чтобы не вывернуть карманы граждан? Отпуск цен неминуемо превратит в ничто накопления граждан в Сбербанке, одолженные ими деньги взамен облигаций государственных займов и, наконец, то, что хранилось в «кубышках» и т.п. Ельцин удивился. Он даже не задумывался над тем, что станет с зарплатами, с накоплениями.

– И все-таки остановить надвигающуюся беду не удалось?

– Да. Хотя попытки предотвратить её продолжались. Когда вышеупомянутые реформы уже созрели в узком кругу либерально настроенных экономистов, но ещё не были превращены в законодательные решения, тогдашний руководитель Всесоюзной телерадиокомпании Егор Яковлев предпринял попытку урезонить Гайдара, организовав обсуждение намечаемого рыночного переустройства с оппонентами. Состоялась встреча – моя и академика Николая Шмелёва – с Гайдаром, на которой мы пытались удержать его от либеральных крайностей. Егор Тимурович пришёл на встречу со своим папой – адмиралом, который в то время работал в газете «Московские новости».

Из состоявшегося разговора стало ясно, что разработчик реформы безжалостно относится к предстоящим жертвам населения, он не придаёт им большого значения, поскольку быстрый переход к рыночной экономике якобы всё оправдает. Мы так не думали. И поэтому пытались усовестить его: мол, что делаешь, ты же ограбишь народ… Но чем настойчивее предостерегали, тем снисходительнее становилась улыбка Гайдара. Не были услышаны и мои сомнения по поводу приватизации. То, как она задумывалась, представляло в перспективе сплошной грабёж народа. Начиная рыночный эксперимент, мы обязаны были добиться улучшения жизни простых людей. Нельзя же всё время только отбирать. Если основная масса населения впадёт в бедность и нищету, это может обернуться взрывом.
http://file-rf.ru/uploads/2013/12/06/TASS_157308--380261.jpg
Борис Ельцин, Андрей Козырев, Геннадий Бурбулис и Егор Гайдар. 1992. Фото ИТАР-ТАСС.

Из высказываний Гайдара-младшего следовало, что он за быструю приватизацию, однако не имеет чёткого представления, как её проводить. Тем не менее, его папа наседал на нас: мол, вы, экономисты старой школы, живёте прошлым днём. Убедить Егора нам не удалось, да он уже мало что мог сделать. На сторону его «реформ» встал Ельцин.

– Олег Тимофеевич, но ведь наряду с вами, Николаем Шмелёвым, Егором Яковлевым, членами президентского консультативного совета являлись другие известные интеллектуалы. Например, академик Георгий Арбатов, приверженец «народных предприятий» Святослав Фёдоров, писатель Даниил Гранин… Всех ваших усилий оказалось недостаточно, чтобы скорректировать навязываемый стране курс?

– Нас выслушивали, как правило, без возражений, но не принимали во внимание. По мере обострения социально-экономической обстановки в стране совет стал собираться всё менее регулярно, а затем и вовсе наступил длительный перерыв, после которого многих из нас поблагодарили за работу и заменили сторонниками проводимой политики. Именно отсутствие обратной связи в отношениях между властью и обществом, властью и оппонентами, её нежелание признавать ошибки и неумение извлекать из них уроки – более чем всё другое объясняет неудачный старт рыночных реформ в России.

– Почему новое правительство вело себя словно секта, не желая как-то объяснить свои действия, намерения широкой общественности?

– Видимо, для него важнее была поддержка американской администрации, МВФ и других влиятельных сторонников рыночного фундаментализма. На московском конгрессе Международной экономической ассоциации в августе 1992 года в моём докладе на пленарном заседании говорилось о далеко ещё не ясных шансах на успех реформ. Егор Гайдар, выступавший вслед за мной, утверждал другое: что мы имеем от предпринятых мер первые положительные результаты, и всё идёт по плану. Последующий опыт со всей очевидностью показал, что «архитекторы реформ» просчитались. Страна до сих пор не может выбраться из того бедственного положения, в котором оказалась в результате «шоковой терапии». Мы лишились обрабатывающей, текстильной, приборостроительной промышленности, погубили своё сельское хозяйство и живём только благодаря экспорту нефти и газа из разведанных в советское время огромных запасов. Кризисным явлениям в экономике сопутствовали провалы в государственном управлении и серьёзные проблемы в общественной жизни: моральная деградация, рост преступности, потеря молодыми людьми нравственных ориентиров.

И все-таки до октября 1993 года, когда Ельцин осуществил государственный переворот и расстрелял из танков парламент, ещё существовала перспектива корректировки курса. Но наступил «чёрный октябрь», и он побудил российских экономистов прибегнуть к другим возможностям убеждения руководства страны.
http://file-rf.ru/uploads/2013/12/06/Lawrence-Robert-Klein--240.jpg
Лоуренс Кляйн.

Так возникла российско-американская Группа экономических преобразований, объединившая учёных двух стран. Её созданию предшествовала моя поездка в Соединённые Штаты в 1994 году, беседы с нобелевскими лауреатами Василием Леонтьевым, Лоуренсом Кляйном, Кеннетом Эрроу, Джеймсом Тобиным. Договорились о том, что выскажем российскому руководству совместную точку зрения: как можно приостановить негативные процессы и создать условия для восстановления экономики, нормализации общественной жизни. Обращение к будущему главе государства под заглавием «Новая экономическая политика для России» появилось перед вторым туром президентских выборов в 1996 году в «Независимой газете» от 1 июля. Его подписали шесть российских академиков, три лауреата Нобелевской премии и два профессора-экономиста из США. Обращение включало пять пунктов конкретных предложений по выходу из затянувшегося кризиса. К сожалению, большая часть того, о чём говорилось, осталось благим пожеланием.

Вот как оценивал этот документ один из подписавших его – профессор Калифорнийского университета Майкл Интрилигейтор: «К сожалению, реформы привели не к рыночной экономике, а скорее к криминальной. Социальными последствиями преобразований было колоссальное увеличение части населения, впавшего в абсолютную бедность… Основным было предложение для российского правительства играть более важную роль в экономике, такую, как например, играют правительства в США, Швеции и Германии... Мы предлагали, чтобы государство помогало переключать инвестиционные потоки с непроизводительных вложений, таких как строительство роскошных зданий или спекуляция, в производительные... Мы утверждали, что задачей правительства является сохранение двух главных богатств России: человеческого капитала и природных ресурсов. Оно должно позаботиться о том, чтобы рента от минеральных ресурсов преобразовывалась бы в государственные доходы и общественные инвестиции... Мы указывали, что политика правительства не должна основываться на тезисе, что секретом рыночной экономики является частная собственность, а на признании того, что таким секретом является скорее конкуренция».
http://file-rf.ru/uploads/2013/12/06/kenneth_arrow--240.jpg
Кеннет Эрроу.

Американские и российские исследователи выступили единомышленниками в том, что касается сочетания в переходный период наличия сильного государственного и рыночного секторов экономики. И наши авторы, и нобелевские лауреаты Лоуренс Кляйн, Джеймс Тобин выражали убеждённость в том, что смитовская система свободного рынка может работать только в условиях, когда существуют социальные институты, направляющие эгоистическую энергию и жажду прибыли в конструктивное русло.

Авторы обращения предлагали российскому государству взять на себя основную роль в обеспечении динамичного и устойчивого развития, как это происходит в смешанных экономиках. И что же? В верхних эшелонах до сих пор продолжают звучать заявления о том, что государство должно уйти из экономики. Правда, на практическом уровне его роль все-таки усиливается. Создаются государственные корпорации, предпринимаются попытки индикативного планирования. Но пока экономика подчиняется стихийным процессам, и государству не удалось побороть коррупцию и уклонение от налогов, остановить бегство капиталов и умов, воссоздать обрабатывающую промышленность, развить транспортную и другую инфраструктуру. Ранее была сделана ставка на доминирование частного сектора, которая себя не оправдала. Оказалось, что отказ от регулирования по отношению к нему грозит ещё большими бедами, чем усиленное развитие государственного сектора.

– Может быть, пример реформирования в постсоциалистических странах Европы подтолкнет нас к решительным шагам?

– В некоторых странах Восточной Европы, несмотря на неблагоприятную либеральную парадигму, новым властям удалось выправить ряд перегибов и ошибок своих предшественников, повернуть общественность к осознанию более активного вмешательства государства в регулирование общественной жизни. У нас же до сих пор действует даже не плоская шкала налогообложения, а регрессивная. Большая часть народа платит со своей зарплаты 13 процентов. А получатели дивидендов – всего 9 процентов. Разница – в пользу богатых и сверхбогатых.

Что толку, что мы время от времени говорим о необходимости прогрессивного налогообложения? Вы где-нибудь видели примеры его осуществления? Была попытка обложить прогрессивным налогом владельцев дорогих автомобилей. Но обратите внимание, какую панику это вызвало. Хотя тех, кто может позволить себе купить машины стоимостью свыше 700 тысяч рублей, не так уж много даже в Москве.

Предложения науки, которая призвана вооружать политику идеологией, экономической стратегией, были отброшены. А сегодня мы по существу пытаемся ликвидировать прежнюю Академию наук и заменить её бюрократической структурой, подчинённой некомпетентным чиновникам. Мнение крупнейших ученых авторитетов Запада, лауреатов Нобелевской премии о том, как изменить курс, не были приняты во внимание. В результате страна понесла колоссальные моральные и материальные потери.

К сожалению, к началу реформ в 1990-е общественное мнение в значительной своей части было уверено, что «нельзя быть немножко беременным». Надо либо рыночную экономику внедрять, либо плановую; середины здесь нет. На фоне таких настроений китайский опыт выглядел нонсенсом. Между тем в этой стране анклавы рыночного хозяйства мирно сосуществовали с государственными, с административным управлением. Ничто не мешало нам последовать опыту Китая и поднять сначала на основе рыночных отношений между городом и селом производство продовольствия, а затем распространить этот успех – постепенно, шаг за шагом – на другие отрасли народного хозяйства. Можно сочетать то и другое!
http://file-rf.ru/uploads/2013/12/06/TASS_1011919--380261.jpg
Заброшенные предприятия. Итоги реформ 90-х. Фото ИТАР-ТАСС.

В июне 2000 года российские и американские экономисты (10 из России, в том числе, 8 академиков; 8 из США, из них троё нобелевских лауреатов) вновь выступили с совместным обращением к российскому президенту, предлагая новую повестку реформ. На этот раз – с учётом опыта прошедших лет. Попытались объяснить, почему для успеха нужны эффективные институты рыночной инфраструктуры, такие как надёжный бухгалтерский учёт, независимый аудит и правовая система, развитая и здоровая банковская система и система страхования, прогрессивное налогообложение, строгое соблюдение налогового законодательства и плательщиками, и контролирующими службами.

Новое обращение поддерживало Владимира Путина в его желании усилить роль государства с тем, чтобы оно могло играть более активную роль в экономике. Однако президенту явно не повезло с советниками. В их числе оказались полуграмотный экономист Андрей Илларионов, который потом предал своего руководителя, и упёртый фундаменталист-рыночник, тогдашний начальник Экспертного управления президента РФ Аркадий Дворкович.

Перестраивать своё отношение к курсу реформирования наши либеральные экономисты не собираются даже после уроков глобального кризиса и плачевного состояния, в котором ныне оказались большинство отраслей и российское общество. Мне вспоминается давнишняя дискуссия с радикал-реформатором Евгением Ясиным. Он и сегодня, не будучи уже министром, является идейным гуру наших неолибералов в качестве научного руководителя Высшей школы экономики. Тогда, в первый год шокотерапии, он призывал начинать незамедлительно рубить существующую организацию экономической жизни, а как, с какого конца – «потом разберёмся». Такие авантюристы и завели страну в тупик. И продолжают гипнотизировать соотечественников, заставляя жить по внушённым им «законам» рыночного фундаментализма. А я был убеждён: чтобы построить цивилизованную экономику, нужно предварительно подготовить соответствующую институциональную инфраструктуру. Иначе получим дикий рынок, разбойничий капитализм.

– Продолжаются ли контакты с американскими учёными по вопросам оптимальной модели экономического устройства?

– Да, и глобальный кризис сделал это особо актуальной задачей. Контакты продолжаются. Многие американские учёные-экономисты пришли к выводу о несостоятельности политики рыночного фундаментализма и необходимости усиления роли государства в экономике. Похоже, что в Западном мире назревает революция в умах, начинают раздаваться призывы приглядеться к моделям европейских государств «благосостояния», к Китаю, где рождается конвергентная модель рыночного социализма или смешанного гармоничного общества, а в западном определении – «государственного капитализма». Этот опыт становится привлекательным для многих стран, особенно развивающихся.

На самом деле, как свидетельствует мировая практика, только модель общества со смешанной экономикой, которая включает в себя лучшие элементы двух некогда противостоявших друг другу систем (капитализма и социализма), обещает стать эффективной. Как вы его ни назовёте – государственным капитализмом, государственным рыночным социализмом, дело не в этом. Мне хотелось бы разделить уверенность академика, директора ЦЭМИ РАН Валерия Макарова, что в России, как в Китае, вызреет-таки общество нового типа, с иной системой ценностей и другими идеалами, что оно выступит эффективным конкурентом общества потребления (олицетворяемого, прежде всего, США), которое исчерпывает себя. У нас осталось не так уж много времени, чтобы этот прогноз воплотить в жизнь.
984

[Яблоко]

http://www.yabloko.ru/Publ/2008/2008_12/081216_privat.html
// Участник Великой Отечественной войны, кандидат технических наук– Корабельников Юрий Григорьевич, Специально для сайта,16.12.2008

"Нравственные решения и поступки, в конечном счёте, оказываются самыми прагматичными".
Андрей Дмитриевич Сахаров.

В средствах массовой информации (программах телевидения, радиостанций “Эхо Москвы” и “Свобода”) периодически обсуждаются итоги экономических реформ 90-х годов. К участию в обсуждении привлекают и бывших “младореформаторов”, взявших на себя ответственность за реформы.

Господа Гайдар, Шохин, Ясин и др. убеждают телезрителей и радиослушателей в том, что экономика страны к концу 80-х годов оказалась в критическом состоянии. Вспоминая о том времени, они именуют себя “камикадзе” (смертники), которые, рискуя жизнью, спасали страну от неминуемого краха. При этом поспешность проведения реформ мотивируется дефицитом продуктов и предметов первой необходимости, таких как хлеб, соль, сахар, мыло, сигареты, спички и т.п.

В октябре – ноябре 1991г в газетах появились статьи, в которых сообщалось об ожидаемой либерализации и грядущем в 2-4 раза росте цен. Как и следовало ожидать, граждане начали скупать продукты впрок, а производители решили их “придержать”, чтобы после освобождения цен продать втридорога. Уже к концу ноября даже в Москве полки магазинов опустели. Теперь ни у кого не оставалось сомнений в необходимости немедленного реформирования экономики.
— • —
Попробуем разобраться в событиях, предшествовавших экономическому и политическому кризису. Следует сразу оговориться, что милитаризация экономики Советского Союза (гонка вооружений) действительно негативно отразилась на жизни граждан. Ответственными за создавшееся в стране тяжёлое положение была партийная и советская “верхушка”. На той или иной ступени иерархической лестницы находились и будущие “реформаторы”, которые состояли в КПСС и, при желании, могли влиять на развитие экономики. Так Егор Гайдар был редактором экономического отдела журнала “Коммунист”, а впоследствии – главной партийной газеты “Правда”. Анатолий Чубайс еще в 1990 году был заместителем председателя Ленинградского горисполкома.

Насколько мне известно, в те годы лишь труд Г.А.Явлинского, посвящённый проблемам экономики в СССР, был изъят КГБ. Ни Егор Гайдар, ни Евгений Ясин, ни другие экономисты ничего не предпринимали для её реформирования. Создается впечатление, что случившееся тогда падение цен на нефть прозвучало для них, как гром с ясного неба.

Не претендуя на глубокий и всесторонний анализ экономического положения в стране, предшествовавшего реформам, все же попробую взглянуть, как простой обыватель.

1. У кого в 80 годы были деньги?

У активной части граждан (~50–70млн. вкладчиков сбербанка) были небольшие сбережения. Стремясь улучшить свои жилищные условия, граждане копили деньги на “кооператив”, мечтали купить автомобиль. Работали в горячих цехах, добывали уголь, нефть и другие полезные ископаемые. Уезжали на заработки в удалённые районы страны (на строительство БАМа, на целинные земли, в районы крайнего севера и Дальнего востока). Жители деревень на своих приусадебных участках, размером не более половины гектара, выкармливали поросят и телят. Мясо сдавали в колхоз по мизерным ценам. Но при существовавшем тогда товарном дефиците тратить деньги в деревне было практически не на что. Деньги хранили в сберкассах на похороны или для внуков.

Представители партийной и советской элиты пользовались государственными дачами, продуктовыми наборами, гос.обслуживанием и спец.транспортом, спец.поликлиниками и санаториями. Жили с семьями в домах с высокими потолками и немереным метражом, ездили в зарубежные командировки и приобретали дефицитные товары по “чекам” в магазинах “Берёзка”, шили костюмы в “люксовских” ателье за государственный счёт. Перечень льгот для партийных и советских функционеров можно было бы продолжить, но и перечисленного выше достаточно, чтобы догадаться, что им вполне хватало относительно высокой зарплаты, а хранить большие деньги в сберкассах было для них рискованно (соответствующие органы могли заинтересоваться происхождением денег). Эти товарищи ничего не хотели терять при реформировании экономики, а хотели приобрести виллы, яхты, и счета в иностранных банках, которые можно было бы завещать детям и внукам.

При проведении экономических реформ вклады граждан в сберкассах можно было рассматривать, как персональное право вкладчика на приобретение акций (в зависимости от величины вклада). При приватизации, кооперировании, создании акционерных обществ эти граждане получили бы значительные преимущества. Мог сформироваться “средний класс собственников” – традиционных сторонников демократии.
Такое реформирование противоречило интересам партийной и советской элиты. Но, как реформировать экономику, не только сохранив, но и приумножив их богатства и привилегии?

2. Как сохранить привилегии?

Решение этой проблемы президент Ельцин поручил Гайдару и Чубайсу, которые (надо отдать им должное) блестяще справились с поставленной задачей.
Эти господа рассуждали примерно так. Что произойдет, если при проведении экономических реформ изменить последовательность? То есть, вопреки здравому смыслу и опыту других стран (например, Польши), – сначала провести либерализацию цен, а уж потом приватизацию. Ответ на этот вопрос станет очевидным даже для самых “упёртых” поклонников Гайдара и Чубайса из анализа следующего бытового примера.

“Войдя по нужде в туалет, любой здравомыслящий человек сначала снимает одежду, а лишь потом приступает к отправлению естественных надобностей”. А что случится, если изменить последовательность операций? Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы представить себе результат.

Господа “реформаторы” решили в условиях жестокого товарного дефицита провести либерализацию цен и «шоковую терапию», а уж потом приватизировать всё, созданное многолетним трудом миллионов граждан. В результате такой либерализации цен, проведенной в январе 1992г., уже к февралю месяцу цены выросли в 15-20 раз.

Чтобы не быть голословным, сошлюсь на интервью Егора Гайдара "Стихия рынка бушует по расписанию”, опубликованное в газете Комсомольская правда, 22 января 1992г.

Журналистка И.Савватеева выражает сомнения в том, что реформа идет в соответствии с планами правительства: «….– Помнится, рост цен прогнозировался в два - три, ну, в четыре раза. Во всяком случае, того, что произошло, никто, кажется, не ожидал. Вас упрекают, извините, в легкомыслии: бросили процесс формирования цен на самотек, не подготовив к началу либерализации товарных запасов.

Егор Тимурович отвечает:

– По поводу прогнозов. Представляете, что творилось бы, объяви правительство, что цены вырастут в 20 раз! Примерно такого скачка, который произошёл, мы и ожидали…..»

Значит, ожидали… и представляли возможные последствия освобождения цен в условиях товарного дефицита и при отсутствии надежных производителей и поставщиков товаров первой необходимости.

Уместно напомнить, что «Согласно российскому уголовному законодательству умысел это форма вины преступника, при которой он осознаёт общественно - опасный характер своих действий и предвидит неизбежность возможных последствий».

После признания в умышленном обмане граждан России, Егор Тимурович не подал в отставку, а еще несколько месяцев оставался премьер-министром и оставил этот пост не по собственному желанию.

В ответ на предложения на некоторое время заморозить цены хотя бы на товары первой необходимости («Программа 500 дней») последователи и сторонники Гайдара заявляли, что «хвост собаке надо рубить сразу, а не по частям».

К концу 1992 года инфляция достигла 2600%, то есть цены выросли в 27 раз, и “проблем” со сбережениями граждан у власти не осталось. Итак, первая часть известного лозунга – «Всё забрать и поделить» была выполнена Егором Гайдаром.

"Поделил" – Анатолий Чубайс, раздав труженикам и бездельникам по одному «ваучеру» и разрешив приватизировать жилье. Граждане, жившие в элитных домах и в "коммуналках", в муниципальных домах и в уже оплаченных кооперативных квартирах, приватизировали жилье на общих основаниях.

3.Теперь о последствиях.

Прекращение финансирования бюджетных организаций (армии, науки, учебных и медицинских учреждений, библиотек и т.д.) в начале 90-х годов нанесло стране ущерб, сопоставимый, разве что, с оккупацией немецко-фашистскими захватчиками в период Великой Отечественной войны.

Месяцами не получая зарплату, советские граждане по–привычке ходили на работу. В некоторых НИИ появились шуточные плакаты с предложением взимать с сотрудников плату за проход на рабочее место. И, в самом деле, необходимо было платить за электричество, за отопление, холодную и горячую воду. Я иногда навещал коллег по работе в научно–исследовательском институте, награжденном перед самой перестройкой Орденом Ленина за достигнутые успехи. Мои бывшие коллеги завидовали мне. – Я получал пенсию.

Очень многие классные специалисты ушли и занялись разными промыслами (например, циклёвкой и мытьём полов). Кандидаты и доктора наук уехали за границу, где их знания и способности были оценены по достоинству. В процессе приватизации некий «шустрый» предприниматель скупил долги института за коммунальные услуги. Теперь большая часть помещений арендуется коммерческими организациями, не имеющими к науке прямого отношения. Судьба института типична для многих предприятий, по которым прошёл каток «гайдаровско-чубайсовских» реформ.

Осмелюсь предположить, что в ближайшие 25-30 лет восстановить научный потенциал России не удастся.

Не лучше обстоят дела и в Вооружённых силах. Процветает «дедовщина». Находятся политологи, которые убеждают граждан в том, что она де существовала испокон веков. Многолетний опыт (10 лет службы в Вооруженных Силах в период с 43 по 53 г.) убеждает меня в том, что дедовщина расцвела в период гайдаровской либерализации цен.

Офицерский состав перестал получать зарплату (денежное довольствие). Чтобы накормить жён и детей, офицеры были вынуждены заниматься промыслами, не связанными со службой отечеству. Солдат срочной службы оставляли под присмотром старослужащих. Среди так называемых «дедов» были и такие, которые посылали солдатиков просить милостыню и на вырученные деньги покупать им водку.

Теперь победить «дедовщину» очень трудно, и вместо того, чтобы обучать солдат военному делу, осваивать современную технику и тактику, добросовестные офицеры борются с «дедовщиной», а недобросовестных «дедовщина» вполне устраивает.

По причине невыплаты зарплат в период либерализации цен, коррупция охватила всю страну от «жековского» сантехника до самых высших государственных чиновников. Коррупция была и при Советской власти, но ей можно было сопротивляться и противостоять со значительно меньшим риском для здоровья и самой жизни. Теперь беззаконие, взятки, блат, рейдерство, крышевание и поборы приобрели непреодолимый характер.

А как обстоят дела в сельском хозяйстве?

Все колхозы (рентабельные и нерентабельные) были распущены. Всё колхозное имущество растащили по дворам.

В Псковской области, где я многие годы летом живу в деревне возле границы с Белоруссией, в колхозе было молочное стадо, насчитывавшее больше 100 голов. В соседней деревне был небольшой молокозавод, и каждое утро молоковоз отвозил туда свежее молоко. В результате реформ, завод прекратил своё существование, а колхозное стадо пошло «под нож». В деревне осталось всего несколько частных коров.

Не верьте рекламе – «Хорошо иметь домик в деревне». Её авторы вводят вас в заблуждение. Теперь держать корову невыгодно. Её надо кормить, поить, доить, убирать навоз и, “извините за прозу”, иногда водить к быку. А где теперь взять быка? На всю зиму надо вручную накосить и насушить сена. Это очень тяжёлый труд, а сбывать молоко зимой некуда (летом покупают дачники). Купить навоз для удобрения огорода стало не просто. В деревне негде работать. Вся молодёжь и крестьяне среднего возраста “подались” в города, где и своих бездомных и безработных девать некуда. Оставшиеся в деревнях старики и старухи постепенно вымирают. Мне возразят, что колхозы де себя не оправдали. Но пусть кто-нибудь объяснит, почему в Израиле «кибуцы» (колхозы) – процветают на камнях и песке. Если верить побывавшим там нашим журналистам, надои молока от одной коровы в сутки, достигают фантастических величин, а зарплата у скотников 1,5–2 тысячи долларов в месяц. Может быть, процветают потому, что там граждане объединились добровольно?

Перечисление ущерба нанесённого народному хозяйству либерализацией цен и последующей приватизацией можно продолжать долго. Напомню о детской беспризорности, низкой рождаемости и высокой смертности граждан России. Беспризорниками стали дети, родители которых не могли их накормить, одеть и обуть. Этих детей посылали просить милостыню, а воровать они научились сами. В телепрограмме В.Познера «Времена» 27.05.2007г, в которой участвовал и председатель Совета Федерации С.Миронов, отмечалось плохое состояние здоровья у молодых людей и, прежде всего детей школьного возраста. Казалось естественным рассмотреть негативное влияние реформ 90х годов на здоровье 10–15летних мальчиков и девочек. Но никто из участников обсуждения не обратил внимания на «совпадение» возраста больных школьников с периодом либерализации цен и приватизации.

Ну, а о смертности я слышал еще при Советской власти. И тогда, и особенно теперь, мужчины не доживают до пенсии, а тем, которые всё–таки доживают, требуется железное здоровье. Иначе на пенсию не проживешь.

И, наконец, самый важный негативный эффект от поспешно проведённого реформирования – дискредитация демократии. Этот термин теперь ассоциируется у простых граждан с рухнувшими надеждами, с самым чудовищным обманом. Поддержка авторитарных проектов (например, назначения губернаторов, увеличения президентского срока) и других действий власти по ограничению демократии – прямое следствие таких реформ. В действительности Ельцин, Гайдар, Чубайс и другие реформаторы были такими же "демократами", как например, возглавляющий ЛДПР /либерал-демократическую партию России/ господин Жириновский. Они просто использовали популярный в 90 годы бренд.

Итак, результаты реформ 90х годов неутешительны. Но, может быть, всё происшедшее действительно было неизбежным?

В уже упоминавшемся выше интервью Комсомольской правде Гайдар так объясняет выбранную последовательность при реформировании.

« – Приватизация – это большая и серьёзная работа, которая длится годами… В Польше команда под руководством Бальцеровича начала готовить приватизацию с 89 года, и только в 91-м там стали появляться признаки успеха...»

Мне подобная аргументация не кажется убедительной. Возвращаясь к приведенному выше бытовому примеру, спросим у Гайдара можно ли оправдать изменение последовательности действий в туалете тем, что снимать штаны долго (надо расстегивать пуговицы). Последствия таких изменений потом приходится долго застирывать, чем Россия и занимается вот уже не два года, а – 16 лет.

А представители так называемой элиты не только ничего не потеряли, но в результате приватизации получили огромные состояния. Реформаторы тоже “пристроены” и не бедствуют. Егор Гайдар – директор института «Экономики переходного периода», "непотопляемый" Анатолий Чубайс – после развала РАО ЕС возглавил Российскую корпорацию нанотехнологий РОСНАНО, Александр Шохин – председатель Российского совета предпринимателей РСПП, Евгений Ясин – преподает в высшей школе экономики.

Внакладе остались только миллионы активных граждан России, чей труд не был вознагражден при Советской власти, и интересы которых никак не были учтены при проведении экономических реформ 90х годов.

“Реформаторы” хорошо представляли себе неизбежные последствия выбранного ими пути и руководствовались сугубо личными интересами.
Их выбор обернулся позорным дефолтом в 1998 году, и, теперь в 2008году, как только упали цены на нефть, и разразился экономический кризис, объектами особой заботы правительства вновь стали крупные банки и монополии.

[Красная линия]

3hqO4JvvNU4

[Больная совесть либерализма]

http://www.forbes.ru/mneniya-column/makroekonomika/238749-gosudarstvo-v-dolgu-kak-unichtozhili-sberezheniya-grazhdan-v-sb
07.05.2013 16:07

http://cdn.forbes.ru/cdn/farfuture/rd8Ta_fCaYRQxcGp7IuLJ-MuHl8-wL4EMOc4BMx4yds/mtime:1385615098/sites/default/files/imagecache/forbes2013_530_313/main/story/RIAN_00902250.LR_.ru_.jpg
Фото РИА Новости

Кто виноват в потере и обесценивании миллиардных советских вкладов?

Материал является ответом на колонку «Советская пирамида: почему вклады граждан СССР были фикцией»(http://www.forbes.ru/mneniya-column/istoriya/234847-sovetskaya-piramida-pochemu-vklady-grazhdan-sssr-byli-fiktsiei) и публикуется в рамках открытой дискуссии об ошибках и успехах реформаторов 1990-х годов.

На сайте русского Forbes заведующий лабораторией Института Гайдара Владимир Назаров предпринял попытку защитить незащитимое — объяснить, почему в 1992 году необходимо было уничтожить частную собственность российских граждан, воплощенную в их вкладах в Сбербанке, почему, на его взгляд, отсутствовала альтернатива такому уничтожению частной собственности, почему Егор Гайдар, чиновник, принявший активнейшее участие в этом уничтожении и ставший таким образом одним из наиболее ярких символов такой конфискационной политики, должен, по мнению автора, считаться национальным героем.

Повторение представителем нового поколения сторонников Гайдара мифа о якобы «эфемерных», «реально не существовавших» сбережениях российских граждан, о так называемой их «фикции» и «пирамиде иллюзий» нацелено на закрепление этой конструкции в сознании тех, для кого описываемая ситуация выступает скорее фактом истории, нежели собственным жизненным опытом. То, что советские и российские власти, по сути дела, сожгли расписки на вклады, доверенные миллионами наших соотечественников государственному Сбербанку, нисколько не отменяет того факта, что сбережения эти были заработаны в течение десятков лет упорного труда, потом, кровью, здоровьем их владельцев, а иногда и жизнями их близких.

Если сбережения граждан были настолько «нереальными», «эфемерными», «фиктивными», как пытаются нас уверить, то, спрашивается, зачем же тогда эти «эфемерные» и «иллюзорные» вклады так тщательно и так подчистую (как зерно в ходе продразверстки) изымались советскими властями из Сбербанка? И каким же образом эти «нереальные фиктивные средства» смогли профинансировать вполне реальные бюджетные дефициты СССР 1990 и 1991 годах и России 1992 году? В мифе о «иллюзорности», «фиктивности» сбережений ярко проявляются наиболее явные черты гайдаровской школы экономической политики — ее бюрократически-номенклатурный характер, пренебрежение чужой собственностью (как частной, так и государственной), нарушение существующих контрактов, игнорирование в целом того, что в общественных науках называется «верховенством права».

Другая важнейшая черта этой школы — страсть к искажениям, без чего, собственно, невозможно даже пытаться доказывать недоказуемое.

Так, в упомянутом тексте искажения фактов начинаются практически с первой фразы. Указ Бориса Ельцина №196 от 22 февраля 1992 года «О снятии ограничений на использование средств населения на специальных счетах в Сберегательном банке РФ» был посвящен вовсе не «размораживанию» советских вкладов», а снятию ограничений на использование компенсаций, зачисленных властями по указу Михаила Горбачева от 22 марта 1991 года на специальные счета, которые, строго говоря, не были вкладами граждан. Сумма этих компенсаций была меньше четверти от средств населения в сберегательных вкладах на 1 марта 1991 года.

Авторство этого указа Назаровым совершенно незаслуженно приписано Гайдару: «решение правительства Гайдара о «разморозке» вкладов», «Гайдар и Ельцин... открыли гражданам доступ...» Ни в своих многочисленных текстах и выступлениях (включая мемуары «Дни поражений и побед»), ни в более чем 1000-страничном фолианте «Экономика переходного периода», написанном сотрудниками возглавлявшегося им института, нет ни одного слова о том, что Гайдар когда-либо выступал с подобной идеей. В тексте же самого президентского Указа четко упомянут его инициатор: «Принять предложение Сберегательного банка Российской Федерации...».(http://russia.bestpravo.ru/fed1992/data03/tex14820.htm) Как известно, Сбербанк подчинялся не Гайдару и даже вообще не правительству, а Центробанку, с руководителем которого Георгием Матюхиным Гайдар находился в состоянии неприкрытой бюрократической войны.

Г-н Назаров вводит читателей в заблуждение, предъявляя советскому руководству необоснованные претензии: будто бы вначале оно «заморозило вклады» и повысило в ручном режиме цены. Потом испугалось ответственности за обесценение вкладов и приняло решение о компенсации населению потерь». Во-первых, по указу Михаила Горбачева №1329 от 22 января 1991 года (http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=ESU;n=3873) были заморожены не все средства граждан во вкладах, а лишь их часть, за исключением разрешенной выдачи денег в пределах 500 рублей с одного счета в месяц, а также сумм, уплачиваемых без ограничения для оплаты товаров и услуг в безналичном порядке. Несомненно, это были ограничительно-конфискационные меры, заслуживающие самого жесткого осуждения, но это не была тотальная «заморозка вкладов». Во-вторых, все ограничения на выдачу наличных со счетов были сняты через два месяца указом Горбачева №1708 от 22 марта 1991 года(http://russia.bestpravo.ru/fed1991/data01/tex11955.htm). В-третьих, тем же горбачевским указом было принято решение о компенсации потерь вкладчикам Сбербанка. Иными словами, и «заморозка» была снята, и компенсации были начислены до повышения цен 2 апреля 1991 года, а не после него.

Проблема денежно-товарной (не)сбалансированности российского рынка накануне либерализации цен 2 января 1992 года представлена в статье на редкость некорректно. Ситуация в России на рубеже 1991-го и 1992 года проиллюстрирована данными для другой страны и другого времени — для СССР в период с 1970-го по 1990 год. Вызывает глубокое недоумение и несуществующий термин, помещенный автором в таблицу, — «наличные бумаги». На фоне таких ляпов бледнеет даже ошибочная размерность (на два порядка) представленной в таблице обеспеченности денежных средств товарными запасами. Приходится констатировать, что подобная, строго говоря, халтура — тоже характерная черта гайдаровской школы.

Для понимания действительных масштабов разбалансированности рынка и ее эволюции в последние годы существования централизованно регулируемой экономики необходимо прежде всего взглянуть на реальные данные соотношения денежных средств населения и товарных запасов в торговле и промышленности (см. таблицу).

О чем говорят эти данные? Они говорят о том, что хотя кризис денежно-товарной сбалансированности российского рынка действительно имел место, пик его пришелся не на конец 1991 года, как это навязывает гайдаровская школа, а на конец 1990-го. Именно тогда товарные запасы в торговле и промышленности составляли лишь 12 копеек на 1 рубль денежных средств населения. На конец 1991 года это соотношение, пусть ненамного, но все же увеличилось — до 14 копеек. Однако поскольку ограничения на использование компенсаций по банковским вкладам еще продолжали действовать и вкладчики не могли ими пользоваться (до марта 1992-го), то на самом деле на 31 декабря 1991 года более корректным является соотношение товарных запасов к денежным средствам без компенсаций, равное 17 копейкам. Такая величина больше не только показателя 1990 года, но и даже 1989-го.

Иными словами, фактическая денежно-товарная сбалансированность российского рынка в конце 1991 года на самом деле была немногим лучше, чем в течение двух предшествовавших лет.

Следовательно, утверждения гайдаровской школы о том, что своего относительного пика денежный навес достиг именно к концу 1991 года, скорее всего, не соответствуют действительности. Разрушение потребительского рынка последних месяцев 1991 года, скорее всего, было вызвано не только и не столько фактическим дисбалансом между объемом доступных гражданам денежных средств и наличными товарными запасами (в 1989 и 1990 годах ситуация была хуже), сколько результатом психологической паники, возникшей после публичных заявлений властей о неизбежной и скорой либерализации цен.

Но даже такая картина, представленная в таблице с корректными данными, является все равно неполной и неточной. Это картина, если что отражает, то только ситуацию в жестко регулируемой, контролируемой, еще не либерализованной экономике, со спросом граждан, вынужденно ориентированных властями на приобретение исключительно потребительских товаров. Если бы у власти оказалось правительство либеральных, а не номенклатурно-бюрократических реформаторов, то оно предприняло бы элементарные шаги по открытию для граждан рынков других товаров и услуг, до того времени запрещенных для реализации гражданам. Например, оно сняло бы ограничения на приобретение производственно-технического оборудования, грузового и пассажирского транспорта, квартир, магазинов, предприятий бытового обслуживания, других объектов малой приватизации, недвижимости, земельных участков сельскохозяйственного, производственного, жилищного назначения, иностранной валюты — то есть всего того, что тогда предлагал, например, Григорий Явлинский.

Тогда практически сразу же товарная часть приводимого выше товарно-денежного соотношения увеличилась бы в разы, скорее всего, ликвидировав проблему его дисбаланса.

В этом случае расширение товарного предложения было бы настолько значительным, что даже немедленное снятие ограничений на использование компенсаций по банковским вкладам населения не смогло бы заметно осложнить рыночную ситуацию. Более того, расширение товарного предложения означало бы столь же незамедлительное превращение так называемых «фиктивных» и «иллюзорных» сбережений граждан во вполне осязаемые.

Назаров делает вид, что не понимает ответа на элементарный вопрос: как можно и как нужно было компенсировать вклады граждан? Ему кажется, что в случае предлагаемого им варианта индексации вкладов (в соответствии с темпами инфляции) ему удастся напугать читателя размерами «бомбы замедленного действия» (внутреннего государственного долга) в 60% ВВП. Однако государственный долг представляет макроэкономическую угрозу не тогда, когда он существует, а лишь тогда, когда власти игнорируют проблему и не хотят заниматься ее преодолением.

Например, российский внешний долг, унаследованный от СССР и составлявший в 1991 году 12,5% российского ВВП, при проведении безответственной экономической политики за восемь последующих лет, к 1999 году, вырос до 77% ВВП. Однако при проведении разумной бюджетной и долговой политики за следующие девять лет, к 2008 году, размер российского внешнего долга упал с 77 до 2% ВВП. На таком фактическом фоне недавней истории собственной страны может ли кого-либо напугать величина государственного внутреннего долга в 60% ВВП?

Но представитель гайдаровской школы не был бы самим собой, если и в этом случае не обошелся бы без весьма показательных умолчаний. Если не прекращать индексацию сбережений граждан в 1998 году, на котором почему-то остановился Назаров, а продолжить ее проведение, например, до 2012 г., то размер индексированных по инфляции советских вкладов в Сбербанке составлял бы сейчас около 15% ВВП. И это та величина «бомбы замедленного действия», которой можно кого-то напугать?

Но предлагаемый для обсуждения и тут же отвергаемый ответ об индексации советских вкладов очередной раз убедительно проявляет важнейшую характерную черту гайдаризма — циничной бюрократически-номенклатурной политики, возводящей безответственность власти перед своими гражданами в подлинный культ: как это может быть, чтобы государство компенсировало людям то, что оно у них забрало? Это же просто невозможно!

Но и обсуждаемая Назаровым индексация сбережений — это далеко не самый лучший вариант, он является, что называется, second best. Существует гораздо более популярный, более естественный и более традиционный способ сохранения сбережений граждан — проведение либерализации не только товарных цен, но и всех других экономических параметров, включая и, естественно, цен на деньги. Иными словами, проведение либерализации процентных ставок, переход к рыночному способу их формирования по всем предоставленным и предоставляемым кредитам, переход к реально положительным (по отношению к инфляции) их значениям.

Такие действия позволили бы сохранить сбережения граждан без внедрения технически более сложного механизма их компенсации. Но Гайдаром не было сделано ни первое (обсуждаемое Назаровым), ни второе (сделанное во многих переходных странах). Цены на товары для приобретения гражданами были либерализованы, а вот ставки по кредитным ресурсам, заимствованным правительством у населения, остались регулируемыми. Иными словами, с самого начала это были двойные стандарты — закон действует для всех, кроме меня и моих друзей. Как и во многих других случаях, подход Гайдара был селективным, избирательным, элитарным.

Уничтожение сбережений граждан было проведено следующим образом.

Средства граждан, накопленные к 1990 году на счетах в Сбербанке СССР (369 млрд руб.), правительство Николая Рыжкова изъяло и направило на финансирование дефицита союзного бюджета. Своим постановлением от 11 декабря 1990 года Верховный Совет СССР поручил Совету министров СССР до 31 декабря 1991 года оформить надлежащим образом возникшую задолженность перед Сбербанком. Несмотря на неоднократные обращения Сбербанка СССР и Госбанка СССР по этому поводу, ни правительство Рыжкова, ни правительство Павлова этого не сделали.

Своим письмом от 15 апреля 1991 года(http://gaidar-arc.ru/file/bulletin-1/DEFAULT/org.stretto.plugins.bulletin.core.Article/file/2450) глава Госбанка СССР Виктор Геращенко известил правительство о том, что Госбанк приступил к начислению платы за пользование правительством кредитными ресурсами (в том числе полученными от Сбербанка) в размере 5% годовых. К тому времени инфляция в годовом измерении составляла уже примерно 95% годовых. Таким образом, реальная процентная ставка по изъятым у граждан сбережениям с самого начала оказалась сильно отрицательной. По итогам всего 1991 года индекс потребительских цен в России вырос до 168%, величина номинальной ставки по займам осталась неизменной, а реальной ставки снизилась еще более.

[Больная совесть либерализма]

Несколько комментариев, сделанных мною в обсуждении одного из предыдущих текстов, читатели попросили вынести в отдельный пост. Выполняю их просьбу, немного расширив и уточнив эти комменты, а также сопроводив их несколькими цитатами.

Что было накануне (до рубежа 1991-1992 гг.)?

1. В стране наблюдался огромный подъем либерально-демократического движения. На антикоммунистические митинги в Москве выходили сотни тысяч человек. Широкая демократическая коалиция победила на выборах Председателя Верховного Совета России 12 июня 1990 г., на выборах Президента России 12 июня 1991 г., под ее руководством была одержана победа над организаторами путча ГКЧП 19-21 августа 1991 г.

2. Ключевая задача переходного периода (наряду с развитием и укреплением демократической политической системы и правового порядка) заключалась в передаче активов, находившихся в государственной собственности, российским гражданам (либо бесплатно, либо в обмен на накопленные ими сбережения и/или заимствованные ими средства, либо в какой-то пропорции между бесплатной передачей и платной приватизацией).

3. Подавляющее большинство производственных активов («заводов, газет, пароходов») на территории России находилось в государственной собственности и принадлежало т.н. «общенародному государству», т.е. потенциально — всем российским гражданам.

4. У большинства российских граждан были значительные сбережения (в Сбербанке, в появившихся накануне коммерческих банках, в ценных бумагах, в наличных на руках); по состоянию на конец 1991 г. сбережения граждан составляли примерно 40% ВВП.


Что сделали Гайдар и Чубайс?

5. В 1989-91 гг. Е.Гайдар стал добровольным консультантом и автором экономической программы имперско-консервативной группы депутатов Съезда народных депутатов СССР «Союз». Один из руководителей этой группы В. Алкснис писал: «Е.Гайдар был консультантом группы „Союз“ по экономическим вопросам и был одним из авторов нашей экономической программы... Могу еще раз подтвердить, что Е. Гайдар... был сторонником регулируемой государством рыночной экономики, причем регулируемой достаточно жестко».

6. В ноябре 1991 г. Е.Гайдар и А.Чубайс стали членами российского правительства и получили возможность уже не только советовать властям и депутатам, но и самим на практике воплотить модель общественного устройства, какую они до этого разрабатывали, и какую пропагандировал, в частности, С.Кугушев, ближайший друг и советник Е.Гайдара в 1987-91 гг.: «... именно блок настоящих предпринимателей и армии, спецслужб, опирающийся на широкую народную поддержку, способен приостановить дальнейшее разграбление страны и провести приватизацию в интересах всего народа... если оставить эмоции и обратиться к историческому опыту самых разных стран, выбиравшихся из ужасов тоталитаризма к рынку; то следует признать: в любом случае реформы опирались если и не на военную силу непосредственно, то на очень жесткую власть» (Кугушев С. Пока не приватизирован Кремль. — «Комсомольская правда», 6 февраля 1991 г.).

7. Ключевую роль в создании указанной «модели общественного устройства» играл фактор первоначального (в ходе реформ) распределения собственности и власти. Еще в статье «Частная собственность — новый стереотип» в «Московских новостях» от 8 октября 1989 г. Е.Гайдар отмечал, что главное в ходе предстоящих реформ — не максимальное распространение свободных рыночных отношений, частной собственности и свободы предпринимательства, а «правильное распределение собственности и власти»: «Рыночные отношения отнюдь не являются едиными для всех без исключения стран и народов... рынок не дает однозначного ответа на вопрос: кто должен присваивать результаты производства — он может обслуживать самые разные социальные структуры. Все зависит от распределения собственности и власти».

8. Став руководителем экономического блока российского правительства, а затем и возглавив его, Е.Гайдар радикально увеличил государственные расходы и дефицит государственного бюджета, катастрофически ослабил денежную политику. Е.Гайдар так описывал свои действия по развалу финансовой системы: «... усилились требования ослабить денежную политику и серьезно увеличился дефицит бюджета. Когда мы более не могли противостоять давлению, мы потеряли возможность проводить жесткую денежную и финансовую политику».

9. В результате проведения Е.Гайдаром намеренно ослабленной бюджетной и денежной политики была развязана гиперинфляция — по сравнению с ростом цен в 1991 г. в 2,7 раза (который на фоне практически ценовой стабильности советского времени вплоть до конца 1980-х годов казался совершенно небывалым) кумулятивный рост цен только в 1992-94 гг. составил 775 раз.

10. Гиперинфляция уничтожила практически все накопленные частные сбережения граждан и имевшиеся на счетах предприятий денежные средства.

11. Производственные активы, унаследованные от советского «общенародного государства», А.Чубайс передал в основном следующим социальным группам — бандитам, коммунистической номенклатуре, красным директорам, элите ВПК, спецслужбам. А.Чубайс: «В чем политическая конструкция? Политическая конструкция в том, что мы отдали собственность тем, кто был к ней ближе. Бандиты, секретари обкомов, директора заводов. Они ее и получили...». А.Гайдар: «... другие группы, например, военнослужащих, сотрудников МГБ [так в тексте. — А.И.]... тоже нельзя было игнорировать».

12. Во многом по инициативе и с активным участием Е.Гайдара был разгромлен важнейший демократический институт страны — парламент. А.Шохин: «В итоге схема Егора была жесткой. Борис Николаевич должен понять, что единственный „его“ кандидат — это Гайдар. Если не Гайдар, то к едреной матери весь Верховный Совет, и съезд нужно разогнать». А. Кох: «Петя, помнишь мою теорию про 3 октября 1993 года ? О том, кто это придумал?» П.Авен: «Помню, конечно. Алик считает, что это Егор подговорил Ельцина распустить Верховный Совет. И в случае чего не бояться силовой конфронтации». А.Нечаев: «Допускаю, кстати». Е.Гайдар: «Очень долго, на протяжении всего 1992 года, я решительно отвергал любые идеи конфронтационного, силового разрешения противоречий с парламентской оппозицией. Но в 1993 году убедился... Вступив на путь прямой, открытой конфронтации, надо быть готовым при необходимости применить силу» (Гайдар Е. Дни поражений и побед. С. 276).

13. Е.Гайдар и А.Чубайс сыграли ключевую роль в подчинении власти российского демократического движения и в его дальнейшем уничтожении. Л.Пономарев: «Он [Е. Гайдар. — А. И.] мне прямо сказал, что его не устраивает широкое, неуправляемое демократическое движение, он намерен был создать компактную партию. „У коммунистов надо брать лучшее — дисциплину“, — говорил он. Создавая партию власти с жесткой дисциплиной, Гайдар переманивал кадры из „ДемРоссии“».

Основные результаты «реформ Гайдара-Чубайса».

14. Был разрушен пусть несовершенный, но действовавший в СССР правовой порядок, уничтожены господствовавшие в обществе представления о справедливости, надежды на то, что в России государство может принимать правовые решения. А.Чубайс: «Мы признавали, что приватизация дала собственность тем, кто наиболее влиятелен, что и определило ее несправедливость, но при этом мы отдали ее легитимным путем, а легитимность идет от государства». А. Чубайс: «Представление о справедливости у народа мы сломали ваучерной приватизацией».

15. Либерально-демократическое движение, лидировавшее в стране в конце 1980-х — начале 1990-х годов, было разгромлено. Независимый средний класс, предъявлявший в конце 1980-х — начале 1990-х устойчивый спрос на создание либерально-демократической политической системы, был уничтожен.

16. Идеи либерализма, демократии, верховенства права были дискредитированы. Свое авторство в этом деле признавал, в частности, и сам Е.Гайдар: «Связывать с моим именем надежды тех, кто хочет построить в России реально функционирующую демократию, мне кажется ошибкой».

17. В результате предоставления бюджетной помощи, государственных кредитов, раздачи унаследованной от СССР собственности была создана новая российская олигархия, купающаяся в роскоши, политически абсолютно сервильная, в своей общественной деятельности полностью зависимая от государственной власти.

18. В условиях разрушенного правового порядка и дискредитированной демократической политической системы со стороны несиловой олигархии возник мощный спрос на услуги спецслужб по защите нелегитимно приобретенной ею собственности от претензий обманутых и обворованных.

19. Захват спецслужбами политической власти в стране, начатый в ноябре 1991 г. Е.Гайдаром, продолженный разгромом парламента в октябре 1993 г., финансовым кризисом 1998 г., был увенчан в августе 1999 г. назначением на пост наследника российского президента непосредственно представителя спецслужб.

20. Получив высшую власть в стране, спецслужбы поставили под свой контроль государственный аппарат, представительную и судебную ветви власти, СМИ, крупный и средний бизнес, общественные организации, регионы. Сколько-нибудь заметные оппозиционные партии, движения, СМИ, бизнесы были разгромлены. На практике была воплощена модель корпоративистского государства, в котором вся полнота власти принадлежит КССС — Корпорации сотрудников спецслужб, модель, которую в конце 1980-х годов разрабатывали и фундамент которой в 1990-х годах создавали Е.Гайдар и А.Чубайс.

21. В отличие от судеб многих лидеров и активистов российского либерально-демократического движения — Г.Старовойтовой, С.Юшенкова, Ю.Щекочихина, А.Политковской, М.Салье, Б.Немцова — судьбы Е.Гайдара и А.Чубайса сложились иначе. КССС и пальцем не тронула ни одного, ни другого. Более того, она по достоинству оценила работу «отцов-основателей» своего режима: Е.Гайдар получил от КССС освобождение своего института от всех налогов и платежей, а после смерти — запрет на критику, исключительно позитивное освещение «жизни и деятельности», а также президентский Указ о государственном увековечивании его имени, А.Чубайс — государственную компанию с фактически неограниченным бюджетным финансированием.

http://www.echo.msk.ru/blog/aillar/1520262-echo/

[Накануне.RU]

http://www.nakanune.ru/articles/111188/
02.12.2015 10:00 Мск

http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_88713
"Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом – новые вырастут" Анатолий Чубайс

"Ну и что? Тот, кто умирает, заслужил свою смерть" Егор Гайдар

Россия обладает крупнейшими месторождениями никеля, мы занимаем второе место в мире по запасам нефти, наша страна первая по запасам железа, в России крупнейшие в мире запасы газа, мы занимаем второе место по запасам золота. Почему же до сих пор, после 25 лет либеральных реформ в экономике, про нас можно сказать: Россия - это богатая страна очень бедных людей? Если познакомиться с фактами, статистикой и цифрами, то можно прийти к выводу, что нас постигла какая-то невероятная природная или техногенная катастрофа.

Можно будет предположить, что Советский Союз пострадал в результате крупной войны, которая повлекла за собой вымирание коренных народов (вымирание 15 млн россиян - это только то, что поддается исчислению, с учетом тех, кто не родился, кто ушел раньше из жизни - около 25-35 млн человек, по разным оценкам), потерю огромной части территории (15 республик), общество постигла полнейшая деградация, морально-нравственный упадок, зато произошел рост криминала, началось обнищание (если в советское время бедных, по самым жестким оценкам, было, пускай, даже 30 млн человек, то к 1996-98 гг. - уже около 110-120 млн человек, а нищих - тех, кто уже просто на грани выживания - по официальным данным, было около 35 млн человек) и "узаконенное" рабство (наша валюта является вспомогательной).

Но нет, это была не война, это были рыночные реформы и "свободные 90-е": пляшущий президент, хорошо одетые "авторитетные" люди на черных машинах, голливудские улыбки и богатейшая обстановка банков – храмов новой религии, которая смела былое государство.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88712.jpg
Ельцин танцует, Ельцин|Фото: gdb.rferl.org

Сегодня, когда в Екатеринбурге открылся Ельцин-центр, и нынешний глава государства – преемник Ельцина – призвал "учиться у истории" – пора "посчитать по осени цыплят". Что дали нам 25 лет экономических преобразований, что обещали нам Ельцин и Гайдар – что в итоге получила страна?
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88718.jpg
Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, доктрина шока, шоковая терапия, 1990 г., экономика катастроф|Фото: bump.ru

Удивительно, но кроме "мы стали свободнее" и "магазины наполнились" – то есть плодов пропаганды и воронки общества потребления, в которую нас втянуло, конкретно назвать, в чем же нам стало жить лучше, сторонники Гайдара не могут. Если же говорят, что были заложены основы для эффективной экономики – остается только спросить "и где она?" Но реформаторы без устали брались за новые законопроекты в течение всех 25 лет, и даже недавно, в свое президентство, Дмитрий Медведев трубил о необходимости экономической модернизации и слезания с "нефтяной иглы" (а на нее мы подсели именно в 90-е).

"Все 90-е гг. плотно вошли в сознание 95% россиян, несмотря на все усилия пропаганды и манипулирование сознанием, как эпоха социального геноцида, погрома, уничтожения на корню реального сектора, вошли в сознание как эпоха социального дарвинизма и даже лютой ненависти, презрения к своему народу со стороны правящей тусовки, - рассказывает в беседе с Накануне.RU независимый экономист, биржевой аналитик Владислав Жуковский. - То есть эти все люди типа Гайдара, Чубайса, Ельцина, Черномырдина - ну, их там много, тот же Кудрин, эта банда либерал-реформаторов - они на самом деле прикрывались красивыми, во многом правильными и своевременными лозунгами о том, что действительно нужно развивать конкуренцию, необходима гласность, свобода слова, свобода предпринимательства, демонополизация политической системы, раскрепощения трудящихся масс, повышения уровня жизни. Но эти же люди уничтожили как таковую суть частной собственности, полностью дискредитировали ее ваучерной приватизацией. Они уничтожили малый бизнес как таковой, реально задавили так называемые демократические институты, ради которых и затевалась вся эта перестройка".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88716.jpg
дефецит, пустые полки, перестройка|Фото: lenta.ru

Ради чего вообще затевалось реформирование? По официальной версии, плановая экономика дала трещину и набила оскомину - в общем, хороши любые банальности по поводу экономики Советского Союза, которая как-то 70 лет простояла под постоянным внешним давлением (санкции придумали не сегодня, эта система экономических рычагов влияния работает с 1918 г. и серьезно усилилась после Второй мировой войны, уже не говорим про психологический фактор Холодной войны и ядерную опасность), и все же сегодня нам говорят, что СССР умер бы с голоду, если б не Гайдар и свободный рынок. Это не так, говорит Владислав Жуковский:

"То, что писали Гайдар с Чубайсом, - ну, это просто бред. У нас не было вообще проблем с производством. Если сравнивать с производством при Ельцине, то мы всего производили в 2-4 раза больше, по многим отраслям в десятки раз больше".

Перед перестройкой, действительно, начались проблемы - поздняя советская номенклатура загнивала, планирование давало сбои, и реформы Горбачева, которые он проводил с 1985 г., заложили фундамент для возникновения голода. Но даже единомышленники Гайдара признают – голода бы не было. Хотя Ксюша Собчак и рассказывает, как ее отец не допустил второй блокады Ленинграда и спасал вымирающий город, выбивая гуманитарную помощь с Запада.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_74347.jpg
Ксения Собчак|Фото:Super.RU

"По рассказам отца, самым сложным периодом для него была зима 1991—1992 гг., когда в результате шоковой терапии город голодал, - рассказывала в СМИ светская львица Собчак. - Магазины стояли пустые, продукты выдавали по талонам. Папа добился того, чтобы Запад начал оказывать городу гуманитарную помощь. Он лично встречался по этому поводу с канцлером Германии Гельмутом Колем и президентом Франции Франсуа Миттераном. А также под личную ответственность разбронировал государственные запасы продовольствия, предусмотренные на случай войны. И ездил ночью разгружать груз с гуманитарной помощью, чтобы ее не разворовали. "Город, переживший блокаду, — говорил папа, — не должен вновь узнать, что такое голод".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88714.jpg
дефецит, пустые полки, перестройка|Фото: master-netbuk.ru

Перечит мемуарным фактам юной особы о спасителе Ленинграда 2.0 сотрудник Института экономики РАН Ренальд Симонян. Он писал: "Обойтись без голода удалось не благодаря Гайдару, Чубайсу и Коху, а потому, что русский народ способен приспосабливаться". Даже член команды Гайдара Петр Авен считал, что "спасение страны от голода" - всего лишь миф, в одном из интервью после смерти Гайдара он сказал:

"А теперь я хотел бы поговорить еще об одном (ставшем в последнее время дискуссионным) тезисе, что команда Гайдара спасла Россию от голода, холода и гражданской войны. Я как либеральный экономист, считаю, что, если правительство народу не мешает жить - ни голод, ни холод не возникают. И хотя в 1991 г. магазины были пусты и купить, не выстояв длинную очередь, ничего было нельзя, я не видел в Москве ни одной павшей лошади, чтобы ее на куски резали на Тверской, как в 1918 г. в Петрограде. Более того, я помню, что в Москве в 1991 г. работали рестораны, и в квартирах тоже никто особенно с голоду не умирал, да и о холоде были панические разговоры, но реально особого холода не было. На мой взгляд, крайности хвалебные провоцируют крайности ругательные".

Со стопроцентной уверенностью можно заявить только одно - страна продолжала работать, производить, совхозы и колхозы могли поставлять зерно, но его закупали на Западе. Было ли место саботажу, политическим интригам или просто неграмотной политике – уже "совсем другая история". Но как результат - и на валютном рынке царил хаос.

"Уже тогда создавались разного рода посредники и кооперативы, которые выводили деньги из реального сектора экономики - вот это спровоцировало резкий рост цен, резкий рост денежной массы и товарный дефицит. Поэтому когда либералы говорят, что они в 90-х спасли страну - они на самом деле не спасали, а добивали ее после той разрушительной экономической политики, которую они еще учинили, по большому счету, в 86-90-х гг.", - отмечает Владислав Жуковский.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88733.jpg
Горбачев, перестройка|Фото: lenta.ru

Михаил Горбачев набрал кредитов у Запада и просил "еще"

Действительно, до края пропасти нас довел не Гайдар - Гайдар только помог спрыгнуть вниз. Взявшись реформировать СССР, Михаил Горбачев оказался совершенно некомпетентен, зато ретивость молодого коня в стремлении дружить с Западом восполняла все недостатки в прагматичности реформатора, а кредиты - все пробелы в неумелой политике.

"Мне кажется, это была некая утопия. Строить рынок в конце 20, начале 21 века - это все равно, что атомоходу, у которого загас атомный двигатель, натянуть паруса и выбросить для облегчения двигатель за борт, - рассуждает в беседе с Накануне.RU политолог, профессор Сергей Черняховский. - Рынок – это система движения по ветру, куда дует тенденция, туда и плывешь. В 15-17 веке, да, это хорошо работало, а потом появляются паровые суда, дизельные, атомные суда. И в условиях, когда у тебя уже был атомоход, но надо было разобраться с неполадками в двигателе – переделывать его под парусник? Всерьез этим заниматься может только умалишенный. Либо тот, кто хочет все это дело остановить и потихоньку растащить".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88700.jpg
Милтон Фридман, экономический университет Чикаго, создатель теории монетаризма, родоначальник чикагской школы|Фото: luminous-lint.com

Профессор Чикагского университета Милтон Фридман

В это время последователи Милтона Фридмана из Чикагского экономического университета США зорко следили за Советским Союзом, как древние охотники на мамонта, которые уже пустили ядовитые стрелы и ждут – окажет яд влияние на зверя, и повалится он к их ногам, или же только разозлится, поймет, что на него идет охота, и растопчет врагов. Милтон Фридман был видным экономистом Штатов второй половины XX столетия, он лауреат Нобелевской премии 1976 г. (премию получил после того, как его теория "успешно" прошла обкатку в Чили, о чем пойдет речь ниже). Фридман обладал феноменальной способностью притягивать последователей и вдохновлять своей идеей студентов. Можно сказать, он основал не столько экономическое учение, сколько религиозно-экономическое.

Доктрина шока, так или иначе, работает по сей день – чтобы ввести кардинальные новшества в экономику, развернуть ее и дать свободу рынку, нужно воспользоваться катастрофой, учил Фридман. Когда люди напуганы, растеряны, когда боятся за свою жизнь - вряд ли они будут особенно беспокоиться о таких вещах, как крупные капиталы, банки, инвестиции, приватизация. Шок может быть естественным - от цунами, как в Шри-Ланке, где земли, освобожденные от школ и жилищ, занимаются под отели. Землетрясения, наводнения, как в самих Штатах после урагана Катрина – государственные школы не стали восстанавливать, а создали частные (Фридман выступает за частные школы, государство не должно вмешиваться в образование, чтобы дать свободу рынку, а обучение - это тоже "продукт", который необходимо покупать). Потому такое большое внимание последователями экономиста уделяется созданию негосударственных структур. Шок чаще всего бывает от военного переворота (как было в Чили), военного вторжения, как в Ираке, где шок и бедственное положение людей используют для введения новых экономических реформ, для наводнения рынка "Страбаксами" и "Пиццей Хат". Несмотря на свою античеловечность, теория Фридмана была привлекательна, и среди его последователей есть несколько наиболее одиозных президентов США, премьер-министры Великобритании, российские олигархи, министры финансов Польши, а главное - диктаторы стран третьего мира, директора Международного валютного фонда и три последних руководителя Федеральной резервной системы США.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88701.jpg
Милтон Фридман, экономический университет Чикаго, создатель теории монетаризма, родоначальник чикагской школы|Фото: si.wsj.net

Изначально "чикагские мальчики" выглядели так

Фридман был уверен, что кризис и катастрофы создают "чистый лист", на котором может быть "начертан новый мир" удивительных возможностей для капитализма. Как описывают эффект эксперты: "Нужно использовать момент коллективной травмы для применения радикальной социальной и экономической инженерии" (Наоми Кляйн, "Доктрина шока"). Главный завет в идеологии этой доктрины - государство не должно вмешиваться в экономику, тогда экономика, подчиняясь собственным внутренним правилам, как природа гармонично контролирует приливы и отливы морей и океанов, так и гордый свободный дикий рынок сможет самостоятельно и гармонично обеспечивать новый мировой порядок.

Только не надо мешать "природе" капитализма, не надо брать в тиски государственности, контролировать, субсидировать, содержать школы и больницы, выделять деньги "бюджетникам", контролировать цены - вы этим только мешаете рынку. Разрешите ему развиваться по своим правилам, и останется только пожинать плоды в экономическом эдеме. Вряд ли кто-то по своей воле пошел бы на поводу фантазий идеолога такой системы, философа, окруженного в Чикагском университете не последователями, а апостолами, апологетами новой теории – ведь при здравом рассмотрении дела становится понятно, что это безумие. Применять законы ноосферы, о которой не так много и известно, к тому, что находится в пределах человеческого понимания - все равно, что использовать квантовую физику для создания оригами. К тому же, если сравнение с природой и диким рынком можно продолжить – то, что хорошо для "баланса" в природе, не всегда хорошо для системы экономической? В дикой природе есть цунами, хищники, обвалы, извержения вулканов. И если отдать свою жизнь на волю случая в дикой природе, то это будет совсем не эдем. То же самое с капитализмом, который постоянно сотрясается от кризисов и обвалов, депрессий. Но учтем, что такого дикого рынка, совершенно свободного от вмешательств государства, не было ни в США, ни в одной из развитых стран Запада. Фридман только представлял, насколько прекрасным будет его детище, а в США начали обучать его теории экономистов из других стран, чтобы они, вдохновленные, возвращались к себе и творили "свободные рынки".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88709.jpg
Аугусто Пиночет|Фото: trendymen.ru

Первым мышонком в лаборатории Фридмана стало государство Чили. Чтобы внедрить новые идеи, надо действовать быстро, наставлял профессор Чикагского университета Аугосто Пиночета, совершившего военный переворот и установившего в Чили диктатуру. Ему было поручено молниеносно производить необратимые изменения, пока охваченное кризисом общество не придет в себя. Фридман утверждает, что "у новой власти есть от шести до девяти месяцев, когда можно добиться основных перемен; если она не использует этот шанс и не предпримет решительных действий в этот период, ей не будут даны другие столь же богатые возможности". Фридман посоветовал Пиночету совершить моментальное преобразование экономики: снизить налоги, дать свободу торговле, приватизировать часть государственных функций, уменьшить расходы на социальную сферу и ослабить государственный контроль.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88718.jpg
Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, доктрина шока, шоковая терапия, 1990 г., экономика катастроф|Фото: bump.ru

Так "чикагские мальчики" выглядели уже в России

Идея использовать кризисы и бедствия была присуща школе Милтона Фридмана с самого начала – эта фундаменталистская версия капитализма всегда нуждается в катастрофе, чтобы двигаться вперед. Нечто подобное произошло в России в 1993 г., когда Ельцин послал танки и велел открыть огонь по зданию парламента. Это связало руки деятелям оппозиции, позволило провести приватизацию по сниженным ценам и породило печально известных русских олигархов. Эффект шока для Маргарет Тэтчер в Великобритании вызвала война на Фолклендских островах в 1982 г. - так железная леди прекратила забастовки шахтеров. Если у вас много дури бегать и кричать по улицам, как бы сказала она протестующим – то все молодые и сильные должны отправиться на войну. В Англии до сих пор считают эту войну странной, необоснованно жестокой и кровопролитной. Тогда в Великобритании удалось осуществить безумную программу приватизации. Для Ельцина роль "маленькой победоносной войны" должна была сыграть Чечня. Исследователи "Доктрины шока" отмечают, что за последние 30 лет, где бы ни применялась политика чикагской школы, возникает альянс между немногочисленными крупнейшими корпорациями и группой самых богатых политиков, причем граница между этими группами была нечеткой и изменчивой:

"В России миллиардеры – частные игроки в таком альянсе – называются олигархами, в Китае их зовут "князьками", в Чили – "пираньями" , в США, в правление Буша, Чейни, – "первопроходцами". Эти политические и корпоративные элиты отнюдь не освобождают рынок от государства, они просто сливаются с ним, присваивая себе право распоряжаться ресурсами, которые ранее принадлежали обществу, от нефтяных скважин России до общественных земель в Китае или контрактов на восстановительные работы в Ираке при отсутствии конкуренции. Более точный термин для системы, которая стирает границы между Большим Правительством и Большим Бизнесом, – это не либерализм, не консерватизм и не капитализм, но корпоративизм. Ее главная характеристика – переход значительной массы общественного богатства в частные руки, часто при этом растут долги, возникает все более широкая пропасть между неимоверно богатыми и на все готовыми".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_87646.jpg
олигархи хозяева России, 90-ые, Ельцин, ельцинизм|Фото: delyagin.ru

В России миллиардеры – частные игроки в альянсе корпораций и самых богатых – называются олигархами

Кризис в нашей стране был готов, искусственно создавался дефицит, распускались слухи про грядущий голод и холод. Плюс ко всему, напоминает в беседе с Накануне.RU независимый экономист Александр Одинцов,в 70-80 гг. в мировой финансовой системе случился очередной глобальный кризис. Всего их было три – первый в Великую депрессию, второй в 1970-х, и нынешний – это третий кризис за последние 120 лет.

"Для западной экономики нужно было найти новые рынки, - говорит Одинцов. - А наша элита к этому времени созрела к тому, чтобы стать рынком Запада, люди ездили за границу – видели, какая там яркая буржуазная жизнь, культ потребления, полные магазины и красивые вещи – и вот эти два начала встретились. Во времена Горбачева это рассматривали, как логичное "потепление" отношений - чего нам наставлять друг на друга ракеты, когда мы так отлично взаимодействуем? Культивировалось разочарование в плановой экономике, и реформы Горбачева воспринимались с позитивом, несмотря на то, что люди по своей воле сдавали империю, но, вроде как, получали свободу. Народ был на подъеме. Казалось, все к лучшему. Ошибка Горбачева – он взял слишком большие займы, порядка 60 млрд, и стал активно импортировать товары. Правда, импортировал и технологии, и заводы. К моменту реформ Ельцина Россия стала банкротом, потому что во времена Горбачева мы набрали этих денег. Мы для Запада были просто как новый рынок. Они сделали очень простую вещь – посадили нас на иглу займов, взамен они получили рынок сбыта для своей продукции. Ельцин попал в очень сложную ситуацию. Фактически ему нужно было получить новые займы, чтобы обслуживать старые. Запад фактически навязал нам эти реформы - шоковую терапию в обмен на займы".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88719.jpg
Егор Гайдар, приватизация, доктрина шока, шоковая терапия, 1990 г., экономика катастроф|Фото: stroysar.ru

Если говорить о целях преобразований 90-х гг. – это был слом старой системы. С этим справились быстро. А вот построение новой системы социально-экономических отношений вызывает вопросы до сих пор. Зато машина пропаганды работала получше, чем в "страшном 37-ом", потому что теперь это была не агитация, а реклама, это был пиар нового модного мира. По оценкам ведущих экономистов, даже теперь очевидно, что в ход был пущен противоречащий науке и здравому смыслу миф о том, что любая приватизация, вне зависимости от способа ее проведения, ведет к повышению эффективности производства по простой причине преимущества частной собственности над государственной (и это одна из заповедей Милтона Фридмана). Могли ли мы пойти другим путем? Конечно, сам народ выбирал совершенно другие реформы, но Доктрину шока нам прописали в довесок к кредитам. И все же Горбачев, который залез в долги и, как мадам Бовари, отчаянно нуждался в деньгах и любви, понимал, что использовать "Доктрину шока" демократический лидер, которым он себя мнил, не может.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_83541.jpg
Рейган, Горбачев|Фото: narod-president.ru

А вот Запад его подзуживал. Журнал The Economist в известной статье 1990 г. призывал Горбачева быть "сильным человеком… и подавить сопротивление, которое препятствует серьезным экономическим реформам". Только-только Нобелевский комитет провозгласил окончание Холодной войны, и вот The Economist советует Горбачеву брать пример с одного из самых скандальных убийц – Пиночета. В Washington Post вышла статья под заголовком "Чили при Пиночете: прагматическая модель для советской экономики". Намеки были прозрачными, и, тем не менее, друг Маргарет Тэтчер не обладал достаточной политической волей, чтобы пойти по дороге, вымощенной желтыми кирпичами кредитов МВФ. Природа, которая стала метафорой для теории Фридмана, по русской поговорке, не терпит пустоты, и вскоре Горбачев столкнулся с человеком, готовым стать "русским Пиночетом". Именно такой человек был нужен - но не СССР, а его врагам.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_13944.jpg
ельцин борис николаевич|Фото: gulaghistory.org

Команду Ельцина возглавлял Егор Гайдар, которого Ельцин назначил одним из двух заместителей премьер-министра. Петр Авен, министр в 1991-1992 гг., входивший в ближний круг Ельцина, вспоминал об этой группе: "Они отождествляли себя с Богом, поскольку верили в свое неоспоримое превосходство, и это, к сожалению, было типичной чертой наших реформаторов".

Сам Ельцин обещал много и красиво - еще до начала реформ, в 1991 г., Ельцин говорил: "Нам будет трудно, но этот период не будет длинным. Речь идет о 6-8 месяцах".

Однако обуздать гиперинфляцию правительству удалось только к 1997 г. В 1993 г. рост цен все еще составлял 840%, в 1994 — 214% ("Я оптимист и я верю, что в этом году к концу года будет стабилизация экономики", — говорит Ельцин в интервью западному каналу), в 1995 г. — 131%. Свести показатель к двухзначному числу удалось лишь к 1996 г., когда инфляция составила 21%.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88351.jpg
ельцин центр фанфик, народное творчество|Фото: vk.com

"Если цены станут неуправляемы, превысят более чем в три-четыре раза, я сам лягу на рельсы"

1992 г. считается годом начала радикальных экономических реформ. В январе правительство дает старт либерализации цен, что должно было создать рыночную экономику в России. Отныне участники рынка могли сами устанавливать цены на свои товары. Несмотря на заявление президента, в январе 1992 г. инфляция составила 245%, за весь год достигла 2508%.

Также Ельцин обещал не пускать во власть олигархов. Но с 1994 г. все большую власть в стране стали приобретать ведущие банкиры и предприниматели - Владимир Гусинский (группа "Мост", владел и управлял НТВ), Михаил Ходорковский ("Менатеп-банк"), Владимир Потанин ("ОНЭКСИМбанк"), Борис Березовский ("Логоваз", владел ОРТ), Михаил Фридман ("Альфа-банк"). Среди самых громких примеров сотрудничества олигархов и государства можно назвать "залоговые аукционы" 1995 г., когда в обмен на кредиты бюджету в частные руки передавались пакеты акций крупнейших компаний России. Всего за этот период было приватизировано не менее 87 тыс. 600 предприятий.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88720.jpg
Егор Гайдар, Борис Ельцин, доктрина шока, шоковая терапия, 1990 г., экономика катастроф|Фото: ngs24.ru

Джозеф Стиглиц, который был тогда главным экономистом Всемирного банка, называл русских реформаторов "большевиками рынка" за их преданность идее разрушительной революции – какая циничная ирония. Большевики разрушали старый мир для создания справедливого общества для всех – их сверхидеей был коммунизм. Сегодняшние революционеры передали государственное (читай - народное) достояние в руки узкой группе предпринимателей-политиков, создали новый класс феодалов, и именно тогда "олигархи" начали править страной. Однако между "революцией" в Чили и в России было много отличий, пишет исследователь "Доктрины шока". Публицисты отмечают, что Пиночет в ходе переворота упразднил демократические институты и приступил к шоковой терапии, Ельцин же начал шоковую терапию буквально "в условиях демократии", но когда народ взбунтовался, смог защитить доктрину шока, только упразднив все те свободы, которые обещал.

А произошло вот что - в 1993 г. парламент (демократически избранный) принял бюджетный законопроект, который не соответствовал требованиям МВФ (средний класс был уничтожен, страна катилась в бездну нищеты, стояли заводы, организованная преступность диктовала свои правила, олигархи прибрали к рукам СМИ – нужно было все это остановить, пока не поздно, считали они). В ответ Ельцин решил просто распустить парламент (как настоящий диктатор), но народ не поддержал инициативу роспуска парламента, а Ельцин все равно объявил о своей победе (он сказал, что страна стоит за него, хотя это было не так, судя по референдуму).
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_46198.jpg
коллаж Ельцин, расстрел белого дома, разгон верховного совета, 1993, черный октябрь|Фото:

"На самом деле, Ельцин вместе с Вашингтоном ничего не могли поделать с парламентом, ведь он действовал согласно закону, но замедлял темпы шоковой терапии"

И сегодня сторонники реформ Гайдара говорят, что Егору просто не дали времени, слишком мало он был у руля власти. И если бы ельцинские реформы продолжались по сей день - цвела бы демократия и текли бы реками инвестиции. Хотя Милтон, как мы помним, утверждал, что основные перемены нужно внести за 6-8 месяцев - Гайдару хватило времени. Тезис, что Гайдара сместили слишком рано, когда он не успел довести до ума свои реформы, комментирует Сергей Черняховский:

"Понимаете, всегда тот недоучившийся волшебник, который, например, поджог дом, говорит, что ему не дали до конца все довести. Он поджог дом, испугались – пожар погасили, ему говорят: "Ну, что же ты наделал, полдома сгорело?!". А он отвечает, мол, так вы мне не дали до конца сделать, надо было, чтоб дом бы полностью сгорел, а потом зола удобрила бы землю, а из земли вырос бы новый дом. Естественно, что человек, который завел людей в болото, на упреки будет отвечать, что если бы мы головой окунулись, то, глядишь, попали бы в подводное царство, а там могущественный правитель, который дал бы нам много золота. Пропагандировалось разрушение советской системы – это было достигнуто. Пропагандировалась идея приватизации – осуществилось. То негативное, что пропагандировалось – разрушение было достигнуто. Цели созидательные достигнуты не были".

Ельцин пошел по стопам Пиночета и издал Указ №1400, объявил об отмене Конституции и распустил Верховный Совет. Парламент, естественно, сделал свой ход – импичмент. 636 голосов против двух. Произошло вооруженное столкновение между Ельциным (он поднял зарплаты, и армия в тот момент была за него) и парламентом. В этом случае, почему-то США не стали поддерживать умеренную оппозицию, а целиком перешли на сторону президента, который уже был очень далеко от демократического образа и действовал именно как диктатор. Белый дом окружили, отключили свет и отопление, через две недели – колючая проволока, водяные пушки.

"3 октября толпа сторонников парламента двинулась маршем к Останкинскому телевизионному центру с требованием передать их сообщение, – описывает те дни в своей книге общественник и публицист Борис Кагарлицкий. – Некоторые люди в толпе были вооружены, но большинство нет. В толпе были дети. Навстречу им вышли боевики Ельцина и начали расстреливать людей из автоматов".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_46195.jpg
расстрел белого дома, разгон верховного совета, 1993, черный октябрь |Фото:

Были погибшие. Ельцин распустил все местные советы по стране. Таким образом "молодая российская демократия" погибла, еще и не родившись. Запад полностью поддерживал действия Ельцина. И Евросоюз, и Вашингтон - одобряли все, что творилось у нас в стране. 4 октября 1993 г. Ельцин стал настоящим русским Пиночетом. Он приказал армии штурмовать Белый дом, здание охватил огонь, то самое здание, которое Ельцин еще недавно защищал.

"Коммунизм сдался без единого выстрела, - вспоминает первый штурм автор исследования "Доктрина шока" Наоми Кляйн, - но оказалось, что капитализм в чикагском стиле требует для своей защиты гораздо больше оружия: Ельцин собрал 5999 солдат, десятки танков и бэтээров, вертолеты и элитные вооруженные части – и все это ради защиты новой российской капиталистической экономики, которой не на шутку угрожала демократия".

Парламент обстреляли снарядами, пехотинцы открыли пулеметный огонь, охранники и депутаты начали выходить с поднятыми руками. Атака унесла 500 жизней, около тысячи человек были ранены. Питер Редуэй и Дмитрий Глинский, описавшие годы правления Ельцина в книге "Трагедия российских реформ", пишут, что было арестовано около 2 тыс. человек, некоторых доставили на стадион – это напоминает действия Пиночета после переворота 1973 г. в Чили.

"Атака Ельцина получила широкую поддержку" – заголовок "Вашингтон пост", на Западе это называли "победой демократии". В это время в России распустили выборные органы, остановили работу Конституционного суда, был введен комендантский час, пресса оказалась под цензурой. Западные советники и российско-чикагские мальчики лихорадочно писали новые законы. Последовало значительное сокращение бюджета, бешеная либерализация цен на основные продукты питания (а не ступенчатая, как в Китае), дальнейшая приватизация в самые быстрые сроки (неважно, кому и за сколько – говорил Чубайс – хоть с приплатой, главное создать класс собственников и не допустить возвращения коммунистов, которые опирались бы на промышленность).
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88706.jpg
коллаж, Ельцин, Пиночет|Фото: Накануне.RU

Олигархи и иностранные инвесторы грустили только от того, что рейтинг Ельцина падал быстрее, чем уровень жизни населения. Преемник? На какое-то время взгляды обратились к Примакову, но он не устроил олигархов, потому что начал поворачивать вспять гайдаровские реформы. Березовский в свое время из ссылки говорил в интервью израильским журналистам: "Примаков – это худший случай. То, что Путин делает дубиной, он бы делал скальпелем. И никто бы не заметил".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_6202.jpg
|Фото: www.vagrius.com

Ельцин для сохранения своей власти начал "маленькую победоносную войну" – в Чечне

Олигархи, как черт ладана, боялись прихода коммунистов, Зюганов уже чувствовал себя хозяином в Кремле. Чубайс активизировал "демократическое крыло" – то есть собрал олигархов, и даже враждующие между собой Березовский и Гусинский согласились, что нужно сделать все, но не пустить коммунистов к власти. Конечно, они подстраховались - активы переводились в оффшоры на Запад, но лишиться власти и имущества в России хозяева не торопились. В итоге выборы, которые другие сторонники Ельцина, боявшиеся провала, пытались отменить – состоялись. Олигархи "вбухали" в Ельцина $100 млн – и он победил на выборах. Хотя и это - тоже под сомнением. Дмитрий Медведев как-то обмолвился, что тогда победил "естественно, не Ельцин", но подтасовка была необходима, чтобы, не дай бог, снова к власти не пришли коммунисты. А там и до гражданской войны и пересмотра итогов незаконной приватизации недалеко - суды, суета, может быть, даже расстрелы? Борис Николаевич попал на второй срок. Кто Ельцина спонсирует, тот его и танцует - после избрания власть получили "бояре" при монархе. Начался период, вошедший в историю как "Семибанкирщина", когда страной управляли олигархи.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_12866.jpg
березовский борис абрамович предприниматель|Фото: www.jeremynicholl.com

Следующий виток "либеральных реформ" – распродажа народного достояния - всего, что нажил и создал, построил за 70 лет Советский Союз. Как определить этому цену? Как дать оценку тому, что до сих пор никогда не "выбрасывалось" на рынок? Продавали своим, делили между банкирами, "загоняли" дешево. 40% одной нефтяной компании, по объему сравнимой с французской Total, были проданы за $88 млн (за 2006 г. объем продаж Total составил $193 млрд). "Норильский никель", производивший пятую часть никеля в мире, был продан за $170 млн (его прибыль вскоре составила $1,5 млрд в год). Огромная нефтяная компания ЮКОС, в распоряжении которой находится больше нефти, чем в Кувейте, была продана за $309 млн - и стала приносить 3 млрд долларов. 51% акций нефтяного гиганта "Сиданко" оценили в $130 млн, а два года спустя на международном рынке стоимость сделки составила $2,8 млрд. Гигантский военный завод был продан за 3 млн долларов – по цене загородного дома на французском лыжном курорте. Скандальность этих акций заключалась не только в том, что государственные богатства России распродавались с аукциона за малую часть их реальной цены, но и в том, что их покупали на государственные деньги. Как пишут журналисты Moscow Times Мэтт Бивенс и Джонас Вернстейн, "горстка избранных получила нефтеносные земли российского государства даром в процессе грандиозного мошенничества, когда одна рука правительства передает деньги его другой руке".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_56990.jpg
перестройка, нищета, пенсионер|Фото: зона ч

Шло распределение и перераспределение всех возможных активов. Семья Ельцина разбогатела, как и семья его "наставника" Пиночета, - а его дочери и их супруги заняли важные посты в больших компаниях. Реформы были сведены к созданию фондового рынка и приватизации. Целью реформаторы провозглашали рыночную экономику, либерализацию цен, отказ от планирования и вмешательства государства в экономику. Как следствие – и это мы наблюдаем до сих пор – развал систем образования, медицины, науки. Ради чего вообще затевалось? Ради того, чтобы раздать людям осколки страны? Этими осколками стали ваучеры, которые должны были стоить, по самым скромным подсчетам Чубайса, как две "Волги" (не реки, а автомобиля). Но денег не хватало. Бюджет был сокращен. Выплата зарплат и пособий систематически задерживалась.

С 1996 г. под высокие проценты и гарантии государство стало выпускать ценные бумаги — "государственные краткосрочные обязательства" (ГКО), которые покупали различные предприятия, акционерные общества и организации. Внутренний государственный долг к 1998 г. составил 45% от федерального бюджета. Государство создало свою финансовую "пирамиду". Почти 10 лет страна ничего не производила, кроме денег, когда-то это должно было больно ударить. Олигархи работали, да, но деньги делали деньги, заводы покупались, продавались, за них стрелялись, за них лизались пятые точки чиновников. Но никто не работал, люди могли бастовать или идти торговать на рынок – производства не было, заводы ветшали. Когда деньги заканчивались, государство продавало государственные обязательства под сумасшедшие проценты. Тем не менее, Ельцин говорил:

"Девальвации рубля не будет. Это твердо и четко. Мое утверждение — не просто моя фантазия, и не потому, что я не хотел бы девальвации. Мое утверждение базируется на том, что все просчитано. Работа по отслеживанию положения проводится каждые сутки. Положение полностью контролируется".

Через два дня рубль обесценился в 4 раза, в России случился дефолт. 18 августа 1998 г. Кириенко заявил, что государство не сможет выплатить долги. ГКО – это была афера государства с банками. Народ опять обобрали до нитки. Был уничтожен средний класс. Олигархи устояли.

"В 1998 г. банки отказались возвращать людям деньги, которые они доверили. Ну, нечем! Народ еще раз обобрали до нитки. Страну отбросило на много лет назад. Все эти люди, поверившие в сказку капитализма, воспаряли… и были брошены в грязь. Пешки в чужой игре. Ой, чужой", - рассказывается в израильском документальном фильме "Олигархи".
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_68351.jpg
макдональдс, 1990, Москва|Фото:

ООН признавала итоги реформ 90-х годов как беспрецедентные за всю историю существования современного человечества демонтаж и погром среднего класса

Подведем итоги - за годы экономических реформ у нас в стране не сложились условия для эффективной конкуренции, не создан и механизм накопления капитала у эффективных фирм, не сформировался необходимый набор стимулов для эффективного производительного использования ресурсов. Периоду "расцвета" реформ сопутствовало масштабное хищение госсобственности, перераспределение из общенародной собственности в карман олигархов. Все это закончилось социально-экономической катастрофой. Россия до сих пор расхлебывает утрату суверенитета, здравого смысла и ответственности, уверен экономист Владислав Жуковский:

"У нас до сих пор утрачен экономический суверенитет, финансовый, валютный, производственный, интеллектуальный, политический. Поэтому, если привести цифры того, что произошло в 90-е гг., то вот с ходу несколько цифр: ВВП страны примерно с 1991 по 1997 г. упал где-то на 45%. Промышленное производство упало на 60%, обрабатывающее производство сократило выпуск более чем в 5 раз, а большинство наукоемких высокотехнологичных производств с высокой добавленной стоимостью обвалилось в моменте не то, чтобы в 10-20 раз, а в сотни раз. Ну, ладно бы упало здесь - может, с социальной точки зрения стало жить лучше? На самом деле нет, потому что даже ООН признавала итоги реформ 90-х годов как беспрецедентные за всю историю существования современного человечества - демонтаж и погром среднего класса. Чтобы было понятно, у нас уровень жизни россиян упал в реальном выражении примерно в 10-15 раз, резко выросла пропасть между сверхбогатыми и сверхбедными, 1% населения страны контролировал в моменте львиную долю всех активов нашей экономики. Из страны было вывезено за рубеж больше 1 трлн долларов, реально, думаю, речь идет о сумме в два раза большей".

Самое страшное, что гайдаровщина и ельцинщина в российской экономике никуда не делись, и сегодня русского Пиночета, Ельцина, совершившего военный переворот, называют "самым демократичным президентом". Во главе экономического блока сидят последователи Гайдара, которые воздают ему почести, "оптимизируют" образование и медицину, переводя их на "рыночные рельсы", режут социальные расходы, повышают пенсионный возраст и замораживают пенсионные накопления, "борются с инфляцией", отрезая от денег реальный сектор экономики (только инфляция все равно растет), занимаются "улучшением инвестиционного климата" (когда на деле это лишь банковские кредиты или возвращенные в Россию через оффшоры капиталы, заработанные внутри страны), и в отсутствие лучшего - уповают на... приватизацию, то есть распродажу государственной собственности, доставшейся по наследству от "проклятого совка" - благо, еще осталось, что продавать, и тем самым худо-бедно латать дыры на штанах молодого капитализма. Да, все это происходит уже без "шока", но по сути - то же самое.

"До сих пор мы живем по идеологии, заложенной во времена Ельцина. Эта идеология говорит, что в России не нужна никакая идеология, народ - это аморфная масса, и нужно встраивать Россию в мировое политическое и экономическое пространство на правах сырьевого придатка. Это ущербная идеология, ведущая нас в тупик. Ельцин не смог стать таким лидером, который вывел страну на новый путь развития. Его имя, скорее, связано с разрушением. Гайдар и Ельцин "хорошо справились" с разрушением, но не предложили никакой созидательной идеи", - рассказывает Накануне.RU президент ассоциации "Росагромаш", сопредседатель МЭФ Константин Бабкин.
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_88711.jpg
Ельцин танцует, Ельцин|Фото: otvet.imgsmail.ru

"Ельцин больше похож на продажного шута, чем на грозного диктатора. Но его экономическая политика, а также войны, которые он вел для ее защиты, заметно увеличили списки убитых в крестовом походе чикагской школы, списки, которые постоянно пополнялись, начиная с Чили 1970 х гг.", - резюмирует автор исследования "Доктрина шока" Наоми Кляйн.

Да, при отсутствии серьезного голода, эпидемии или войны никогда столько бедствий не выпадало на долю людей за столь короткое время. В России появились миллиардеры и бездомные дети - 17 "россиянских" олигархов против 3,5 млн бездомных ребятишек (по данным ЮНИСЕФ). Что вы там говорили про "слезинку ребенка"? Крушение Советского Союза было катастрофой для сотен миллионов, и Ельцин применил "Доктрину шока", чтобы получить власть и выслужиться перед "патронами" в Вашингтоне, вместо сохранения и развития всего того лучшего, что уже было. И скажете, о мертвых либо хорошо, либо ничего? Да мы не о тех мертвых, которым открывают капища за 7 млрд бюджетных рублей на фоне разговоров о необходимости "затянуть пояса". А о тех, кто не пережил 90-е, "не вписавшись в рынок". В итоге всех реформ пока "нового мира" достичь не удалось, но мы двигаемся заданным курсом уже 25 лет. Попытки продолжаются, плывем по ветру?..
Другие новости по темам: , доктрина шока, шоковая терапия, экономические реформы, 1990 г., Гайдар, Ельцин

[Накануне.RU]

23.05.2016
http://www.media.nakanune.ru/images/pictures/image_big_97487.jpg
В России обсуждается повышение пенсионного возраста для граждан, уже введены ограничения по индексации пенсий, уровень реальной заработной платы падает, более того, инициатива замораживания зарплат все еще в подвешенном состоянии. И пока граждане России клянут 90-е и тогдашние реформы, а с ними и последователей приватизации и гайдаровской политики: нынешних министров финансов, экономического развития, главу Центробанка, – в это время в Екатеринбург приезжает «адвокат» Чубайса и Гайдара.

16 мая все в том же 7-миллиардном «Ельцин-центре» прошла лекция Андрея Нечаева с «романтичным» названием «Предотвращенная катастрофа«. Встреча, посвященная оправданию деятельности Гайдара, Чубайса, самого Нечаева и вообще реформаторов 90-х, прошла символично в так называемом «Зале свободы» за 200 руб. с человека. Там же побывал и корреспондент Накануне.RU.

Комментирует Юрий Болдырев

Андрей Нечаев — министр экономики России в 1992-1993 гг., это, пожалуй, все, что нужно о нем знать для начала лекции. В зале собралось около 40 человек – в основном молодые люди, хотя было и более старшее поколение. Некоторые на задних рядах откровенно спали, кто-то «ковырялся» в телефоне; среди всех единственными пожилыми людьми была пара, сидевшая недалеко от центра, и пока молодые люди посмеивались над шутками Нечаева, на лице пожилого мужчины по ходу лекции все больше читались грусть и отчаяние.

( Collapse )

Встречу бывший министр экономики начал бойко – мол, нас, реформаторов, во всем обвиняют, но мы ничего не рушили, мы спасали страну, и сейчас я расскажу как. Первым делом Нечаев описал современную «навязчивую пропаганду, которая объясняет все современные беды российской экономики и российского общества итогами 90-х», а также описал то, чем мы «обязаны» Ельцину.

«Главное, при обилии других исторических заслуг Бориса Ельцина, — это все-таки создание российской государственности и радикальные экономические преобразования, которые позволили предотвратить экономическую катастрофу в России в 1992 г., и создать основы рыночной экономики», — так, не стесняясь, начал Нечаев.

Вспомним основные «достижения» – либерализация цен, либерализация внешней торговли, реорганизация налоговой системы, приватизация.

Так они спасали страну от суверенитета и экономической стабильности, результатом чего стали: гиперинфляция, экономический кризис, обесценивание зарплаты и доходов, рост безработицы, неплатежей и, как следствие, рост смертности, падение рождаемости, распродажа крупнейших заводов-гигантов и, как следствие, увольнение сотен тысяч работников, остановка многих производств, падение целых отраслей, олигархизация и разгром отечественной науки.

Сейчас сторонники либеральных реформ любят говорить, что тогда полки товарами наполнились, причем разнообразными, шесть видов колбасы – им на это большинство населения, помнящее то время, отвечает: и что из этого мы могли купить?

Напомним, что нынешняя Россия по сравнению с РСФСР в 1990 г. до сих пор отстает: в добыче угля на 10%, в производстве чугуна и стали на 15% и 24% соответственно, в прокате готовых черных металлов на 10%; на 70% и более отстает производство тракторов, экскаваторов, грузовых автомобилей, зерноуборочных комбайнов; отстает также и посевная площадь, и получаемое зерно на 35% и 20% соответственно; на 70% снизилось поголовье крупного рогатого скота. За четверть века ВВП сократился на 45-46%, промышленное производство упало на 60%, в том числе обрабатывающие отрасли продемонстрировали падение примерно на 80% — в пять раз. Высокие технологии с высокой добавленной стоимостью — спад в 20-40 раз. Мы до сих пор находимся по объему производства на уровне 1950-х гг. Накопления основного капитала упали более чем на 49%, и мы до сих пор не доходим до уровня 1990 г. А ведь реформаторы, по словам Нечаева и позиции «Ельцин-центра», спасали страну.

Далее лектор принялся развеивать «мифы», которые «насаждаются пропагандой». Когда пришли реформаторы к власти – все уже было разрушено, все было развалено до них. Более того, на «нефтяную иглу» подсели не они – это было еще в СССР. Об этом Андрей Нечаев рассказал слушателям, которые активно его поддерживали кивками.Доктор экономических наук Валентин Катасонов в беседе сНакануне.RU объясняет – да, тогда было увеличение доли нефти, но «первый министр экономики» все равно лукавит.

«Действительно, в 70-е гг. цены на «черное золото» подскочили в 4 раза, и нефть тогда вышла на первое место среди всех экспортных товаров. Но сейчас доля нефти в экспорте, в формировании валютных резервов, в формировании доходной части бюджета по сравнению с советским периодом просто несопоставима. Да и в начале 90-х гг., когда Гайдар и его команда были у власти. Так что они просто не договаривают, не называют цифр, а тут нужен конкретный разговор«, - подчеркнул эксперт.

По поводу работы того правительства своей оценкой поделился экономист, экс-зампред Счетной палаты, эксперт Московского экономического форума Юрий Болдырев.

«Кто-то говорит о том, что вместо того, чтобы наводить какой-то порядок, обеспечить необходимый минимум для выживания людей, а затем включать механизмы рыночных преобразований, они сбросили с себя всю ответственность – как будет, так и будет. Что-то было разрушено, но что-то ведь и зависело от них. Но они пришли не наводить порядок, они пришли отказаться от попытки восстанавливать какие-то элементы прежнего порядка, с идеей радикальной смены, в рамках которой пойдет, как получится, а потом возникнет новый порядок. Уже за это к ним можно предъявить претензии с точки зрения гуманизма или хотя бы просто с точки зрения государственной ответственности», - рассказал эксперт.

Но тут же экономист добавил и свой личный опытвзаимодействия с тем правительством.

«Когда я стал начальником контрольного управления президента весной 1992 г., быстро столкнулся с элементарно корыстными действиями этой власти. Один из ключевых примеров – одна из проверок тут же выяснила, что деньги, которые выделяло это правительство на помощь фермерам в противовес колхозам – эти деньги правительство до фермеров не доводило, а отправляло в компанию «АККОР» и фонд «Российский фермер». В итоге фермерам ничего не приходило, а все деньги уходили на учреждения ТОО и депозиты в банках. Я в течение года работал тогда, и в течение года добиться прекращения сливания правительством бюджетных денег «налево» мне не удалось. Самая пикантная деталь в том, что где-то в апреле 1993 г. была учреждена политическая сила «Выбор России», прямыми учредителями которой стали конкретные министры гайдаровского правительства и непосредственно компания «АККОР», через которую они сливали деньги «налево», - рассказал Юрий Болдырев, подчеркнув, что это только один из примеров.

Затронул Андрей Нечаев и тему приватизации. Он прямо сказал, что приватизация не была справедливой, но не проводить ее якобы было нельзя. Мол, «другого пути у нас не было».

«У Нечаева, Гайдара, всей команды была масса возможностей: высказать свое мнение, принять контрмеры, подать на увольнение, если они не были согласны с принимаемыми мерами, — комментирует Валентин Катасонов. — Но раз они остались в своих креслах – значит, были согласны с этим и плыли по течению. Поэтому сейчас задним числом оправдываться бесполезно. Никто из них ничего не делал, они и были той «пятой колонной», которая и проводила эту политику приватизации«.

Юрий Болдырев поддерживает точку зрения возможности другого пути:

«Мне ведь пришлось изучать опыт приватизаций в других странах. Например, приватизация ключевых морских портов в Польше: 50% остается под государственным контролем, 25% — местному самоуправлению, оставшиеся 25% — частным инвесторам для дебюрократизации управления. Есть фундаментальная разница? На этом примере становится понятно, что есть многообразие методов, во-первых. А во-вторых, именные приватизационные счета могли бы позволить создать механизм более-менее народного самоуправления, когда большое количество граждан было бы участниками управления».

Андрей Нечаев рассказал историю, как он пришел в банк, спросил, как можно сделать именные счета, а ему в ответ сказали, что нужно 2-3 года, чтобы завести 150 млн именных счетов. Но – разве не было практически у всех граждан сберкнижек? Экономисты сходятся во мнении – все это лишь отговорки, чтобы «подрисовать» невозможность что-либо поменять в 90-х. Гость в «Ельцин-центре» также обозначил и отношение к предлагаемой новой приватизации – он «за». Конечно, он обозначил то, что приватизация должна проводиться для поиска эффективного собственника, но разве он не знает, для чего наше Правительство собирается проводить новую волну приватизации? В общем, посыл понятен.

К слову о приватизации следует затронуть еще две темы: во-первых, Андрей Нечаев как-то сказал, что у правительства реформаторов получилось быстро урегулировать долговые обязательства с зарубежными государствами. Не сказал, как именно. А мы вспомним, что в приватизации участвовали и зарубежные нерезиденты. Совпадение?…

Во-вторых, «бывший министр» отметил, что сам себя считает «адвокатом Чубайса» – дескать, он все правильно сделал, еще и пошел на «компромисс с реальностью». И Гайдар, по его словам, ни в чем не виноват. Тут же мы вспомним две интересные цитаты:

«А мы знали, что каждый проданный завод — это гвоздь в крышку гроба коммунизма. Дорого ли, дешево, бесплатно, с приплатой — двадцатый вопрос. Двадцатый. А первый вопрос один: каждый появившийся частный собственник в России — это необратимость. Это необратимость», — А.Б. Чубайс.

«Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом — новые вырастут», - А.Б. Чубайс.

«Ничего страшного нет в том, что часть пенсионеров вымрет, зато общество станет мобильнее», - Е.Т. Гайдар.

Видимо, таких людей в «Ельцин-центре» особенно почитают и защищают?

Ну, а кто же тогда виноват, что реформаторы пришли, а все уже было якобы разрушено? Андрей Нечаев начал издалека.

«Вообще, если совсем исторически, — начал экономист, — то виновата партия большевиков, устроившая в 1917 г. революцию, которая прервала на десятилетия естественный ход истории, естественное развитие в России рыночной экономики и демократических институтов. Эти проблемы с продовольствием и так далее – это, конечно, следствиесталинской модели коллективизации. […] И фактически развал советской экономики начался где-то в начале 70-х годов. […] И если говорить уже совсем о современной истории, то, конечно, это были серьезные ошибки, допущенные уже Горбачевым и его окружением…», — рассказал «бывший министр».

Как-то мало глубины в историческом экскурсе. Надо было прямо с Адама и Евы, наверное. Ах, да! Как же без Сталина?!

Сталин, судя по словам Нечаева, виноват в перестройке и 90-х – с него ведь все началось. Сталин кругом во всем виноват. Конечно!

«Это яркий такой тип человека, который не желает ни в чем каяться. Такое высокомерие и самодовольство присуще западному типу человека, — объясняет Валентин Катасонов. – Это человек, который в принципе не годен, чтобы управлять страной, министерствами. Но то что Нечаев все сваливает на других – это показывает его примитивность, таких выбирали в 90-е гг. А то, что он винит во всем Сталина – ну, это просто кощунство, потому что если бы не было мобилизации экономики — не было бы индустриализации, а значит, не было бы и Победы. Не было бы и Нечаева. Это как лакмусовая бумажка – если люди причисляют Сталина к разрушителям, то можно подозревать, что они выполняют задачи иностранного агента».

Ну, и конечно, как не отметить то, как один разрушитель и предатель СССР плюется в другого разрушителя и предателя СССР – как Нечаев сваливает все и на Горбачева. Оба сделали все, чтобы развалить страну, а потом пеняют на других и друг на друга.

А кто страну реально спасал? В 1998 г. рубль обвалился настолько мощно, что пришлось призвать тех самых коммунистов – знаменитое правительство Примакова,Маслюкова и Геращенко. Что они сделали? По словам Нечаева, Геращенко помешал как-то их реформам в 1992 г., а вот зато Примаков и Маслюков «не наделали глупостей, и на том спасибо». То есть спасти, реально спасти, страну от окончательной деградации, разрушения, люмпенизации и развала – это «не наделать глупостей».

«Тактика и стратегия может быть ошибочной или безошибочной, но всегда есть и мотивация. Я столкнулся с тем, что на первый план у команды Гайдара и реформаторов вышла корыстная мотивация, извлечение незаконных дивидендов из высокого положения правительства и членов правительства, создания мафиозной структуры, — рассказывает экономист Юрий Болдырев. – Это ведь все пришло на волне демократизации, но в истинной демократии существует идея того, что прошлое поколение власти не должно принимать такие решения, которые будут необратимы для следующей власти. А у правительства Гайдара была задача осуществить целый ряд необратимых действий с тем, чтобы поставить всех в положение, когда никакого иного пути, кроме того, по которому пошли они, уже нет. А это фундаментальное преступление перед народом, перед теми людьми, которые оказали им доверие«.

Вот оно — спасение страны, демократизация, либерализация и «исключительный путь» 90-х. Приглашенный гость из 90-х был так откровенен, что даже в ответе на вопрос слушателя про распад СССР и возможность распада России посетовал на Чеченскую республику, дескать, хорошо бы ее отделить (а это, на секундочку, по российским же законам, экстремизм).

«Безусловно, это [распад СССР] катастрофа и гуманитарная трагедия, но получилось то, что получилось. Собственно, это и ответ про дальнейший распад России. Хотя по отдельным позициям у меня есть вопросы. Вот если бы Чеченская республика стала бы независимым государством – только я бы там границу сильно укрепил, стену бы построил высокую – мне кажется, было бы неплохо. Это сэкономило бы нам много денег, во-первых, и снизило бы уровень этнической преступности», - вот так в стиле националистической власти Украины, строящей стену с Россией, говорил Андрей Нечаев в «Ельцин-центре».

В заключение, после всех тезисов, Андрей Нечаев снова соврал, говоря, что все 2000-е и нынешние годы, люди пользуются «плодами 90-х».

«Надо понимать, что такое «пользоваться плодами» – тогда были созданы просто иные перераспределительные механизмы. Они подменили регулирующие механизмы на механизмы преимущественно банковские. А с точки зрения того, где сеют, где жнут, где пашут, где куют и выплавляют – тут-то они не создали ничего. То есть роль перераспределительных механизмов – да, сейчас эту роль, так или иначе, играют механизмы иные, выросшие на основе криминальной самоорганизации. То есть важно, чтобы люди понимали, что живем в системе перераспределения, созданной в 90-е, но на основе запаса прочности, материально-технологического, научного, образовательного и прочего потенциала, созданного еще в советское время. За ошибки в мировоззрении судить нельзя, а вот за то, что ты под прикрытием тех или иных красивых знамен очень быстро стал набивать свой карман — вот за это общество должно, безусловно, судить в самом жестоком уголовном порядке.Я надеюсь, такой момент когда-то придет», - отметил экс-зампред Счетной палаты Юрий Болдырев.

[Илья Носырев]

http://rusplt.ru/society/rossiya-devyanostyie-istoriya-26362.html
16 июня 2016, 10:00
Политика, История

http://rusplt.ru/netcat_files/52/104/620x407/1506_duraki_i_dorogi_620.jpg
Митинг протеста. Фото: Алексей Владыкин /РИА Новости
Из-за горе-реформаторов Россия пропустила цивилизационный рывок, который совершил мир

С чем ассоциируется слово «девяностые» у американца, англичанина или жителя Южной Кореи? С технологическим и экономическим подъемом: Силиконовая долина, бум доткомов, развитие компьютерных и мобильных сетей, появление технологических компаний-гигантов. После экономического спада семидесятых и проблемных восьмидесятых передовые капиталистические страны переживали бурный рост. В России девяностые ассоциируются с распадом единой территории страны, нищетой и «братками» в малиновых пиджаках.

Трудно поспорить с тем, что экономические проблемы позднего СССР были серьезными. Но были ли они фатальными? И являлись ли реформы девяностых их лечением? Похоже, «лечение» убило пациента. К началу «потерянного десятилетия» Россия подошла с огромным научным заделом и развитой системой социального страхования, бесплатными медициной и образованием, которое было самым массовым в мире. Благодаря горе-реформаторам и их не менее талантливым наследникам от всего этого и камня на камне не осталось. В результате Россия пропустила социальный и технологический рывок, которым наслаждались другие страны. Не успев на поезд, везущий весь мир в будущее, наша страна застряла на полустанке безрадостного настоящего.

Гибель социального государства

Реформаторы начала девяностых убеждали граждан, что возвращают Россию в лоно цивилизованного мира: после тупиковых попыток построить плановую экономику страна возвращается к свободному рынку — как на Западе, «как в лучших домах Лондона и Парижа». Но в какой же из развитых стран в это время существовал свободный рынок? Именно в девяностые передовые капиталистические страны начинают активно ограничивать права корпораций, увеличивать налоги с них и благодаря этому наращивать социальные траты. Так, в 1980-е годы в Великобритании суммарный объем пенсионных выплат не превышал 2% от ВВП страны. Сегодня, по данным Института пенсионной политики Великобритании, на пенсии тратится 99 млрд фунтов — 5,5% от британского ВВП. Львиная доля из этого (67 млрд фунтов) — это государственные пенсии, хотя узнай о подобной расточительности Маргарет Тэтчер, она бы в обморок упала. Но именно в последнюю четверть века в европейских странах происходило смещение акцента с интересов крупного капитала на интересы рядового гражданина. В конце 80-х у западного капитализма еще не было того человеческого лица, которым прельщали нас реформаторы-рыночники. А вот сейчас оно появилось — и во многом именно потому, что западные страны все сильнее напоминают канувший в лету СССР. То, что наши либеральные экономисты считали нежизнеспособным, там рассматривается как реальность или предпочтительный вариант будущего.

Действовавшая в СССР пенсионная система была самой щедрой в мире. Начиная с 1950-х годов, когда она стала всеобщей, она неоднократно совершенствовалась. По закону «О пенсионном обеспечении граждан в СССР», принятому в 1990-м году, минимальная пенсия по старости составляла 55% от заработка, при этом за каждый полный год работы сверх 25 лет у мужчин и 20 лет у женщин пенсия увеличивалась на 1% заработка. Максимальный размер пенсии доходил до 75% заработка. Вам это ничего не напоминает? В наши дни так же щедры пенсии ряда европейских государств, например скандинавских. В нашем отечестве все, увы, давно не так.

Конечно, у советской пенсионной системы был крупный минус — из-за того что формирование пенсионных фондов не возлагалось на сами предприятия, последние стремились предоставить льготные пенсии максимальному числу своих выходящих в отставку работников. Таким образом, пенсионная система становилась все более тяжелой ношей для бюджета. Но было ли это чисто советской проблемой? Ничуть нет, схожие затруднения в наши дни широко обсуждаются в прессе западных стран. И решения предлагаются следующие — например, поднять пенсионный возраст, предоставить старикам возможность работать и по достижении пенсионного возраста, предпочитая пенсии зарплату. В России экономисты эпохи девяностых рубанули сплеча: воспользовались тем, что инфляция многократно снизила реальный размер пенсий, и индексировали ее, не успевая за ростом цен. В результате получилось сэкономить за счет человеческого капитала: обнищание пожилых людей привело к невысокой продолжительность жизни россиян и плохой ситуации с их здоровьем.

Но не следует думать, что «реформы» ударили в основном по старикам. Даже опубликованный издательством Института Гайдара двухтомник «Экономика России. Оксфордский сборник», старающийся возвести все экономические проблемы к «проклятому совку», не может не признавать очевидного — в постсоветской России стремительно нищало вполне трудоспособное население: «Вопреки ожиданиям, ни безработные, ни пенсионеры не являются основными социальными группами в категории малообеспеченных граждан России. Вместо этого профиль бедности определяют в основном "работающие бедные", сельское население, а также семьи с детьми (особенно только с одним из родителей)». Как это все расходится с некогда распропагандированной реформаторами-рыночниками мыслью о том, что бедность — это удел лентяев!

Обещая сформировать в России обеспеченный средний класс, либералы-рыночники в итоге вырастили лишь один действительно богатый слой — слой крупных собственников. Для позднего СССР коэффициент Джини — показатель финансового расслоения общества — составлял 26 (чем он меньше, тем выше равенство доходов граждан). В современной России он равняется 39,9. Это не так уж плохо: если сравнивать доходы богатых и бедных в Великобритании и США, мы получим почти те же цифры. Но если мы возьмем коэффициент Джини для тех стран, которые считаются благополучными и славятся высокой культурой отношения к человеческому капиталу, мы увидим, что он такой же, как в СССР: Швеция — 25, Норвегия — 25,8, Япония — 24,9, Финляндия — 26,9.

И недаром «реформы» разочаровали всех мыслящих патриотов России. В книге «Россия в обвале» Александр Солженицын писал: «Никогда не поставлю Гайдара рядом с Лениным, слишком не тот рост. Но в одном качестве они очень сходны: в том, как фанатик, влекомый только своей призрачной идеей, не ведающий государственной ответственности, уверенно берется за скальпель и многократно кромсает тело России. И даже шестилетие спустя по сегодняшнему самоуверенно ухмыльному лицу политика не видно смущения: как, разорением сберегательных вкладов, он сбросил в нищету десятки миллионов своих соотечественников (уничтожив основу того самого "среднего класса", который и клялся создать)».
http://rusplt.ru/netcat_files/userfiles4/!_2016/06_June_2016/1506_duraki_i_dorogi_vrez1.jpg
Бюст экономиста и политика Егора Гайдара в государственном университете «Высшая школа экономики». Фото: Валерий Шарифулин/ ТАСС

Обещанный средний класс фактически народился лишь к концу 2000-х. Правда, сразу отметим, что определять принадлежность человека к среднему классу российские экономисты предпочитают не столько по доходам, сколько по уровню образования и отсутствию необходимости заниматься физическим трудом. Если же попытаться определить размер российского среднего класса не по доходам, а по цене собственности, которой владеют граждане, ситуация окажется куда более плачевной — никаких 40% граждан, которые насчитывали в России до начала нынешнего кризиса мы, разумеется, не получим. «Приватизация внедрялась по всей стране с тем же неоглядным безумием, с той же разрушительной скоростью, как "национализация" (1917–18) и коллективизация (1930), — только с обратным знаком», — писал тот же Солженицын. И привела к таким же разрушительным последствиям. Когда сами капиталистические страны строили социальное государство, мы строили дикий, допотопный капитализм — такой, каким он был в США «ревущих двадцатых».

Сырье вместо технологий

В девяностые компании США, Европы и Юго-Восточной Азии вкушали от плодов технологического подъема. Доля расходов на исследования и разработки в этих странах росла на протяжении последних 20–25 лет. В 2010 году траты на НИОКР по сравнению с ВВП стран составили: в Японии — 3,6%, в США — 2,7%, в Южной Корее — 4,2%, во Франции — 2,2%, в Израиле — 4,1%, в Финляндии — 3,1%. В конце восьмидесятых этот показатель для большинства перечисленных стран и близко не стоял рядом с советским: СССР тратил на НИОКР 3,5% своего огромного ВВП. В девяностые для России этот показатель упал до примерно 1%, для большинства других республик он исчисляется десятыми долями процента.

И даже сейчас, после некоторого увеличения затрат на науку, траты на НИОКР в России не превышают 1,1% ВВП страны. Это меньше (в относительных показателях, конечно же), чем тратят на исследования и разработки такие не слишком технологичные державы, как Чехия или Португалия. А если вспомнить, что значительная часть этих средств в России оседает в карманах ответственных за науку управленцев (вспомним громкие дела о растратах в «Роснано», инновационном центре «Сколково» и т.д.), станет ясно, что реальная поддержка науки и технологий в России в разы ниже.

Несмотря на ужасное нежелание платить налоги, которым славятся американские технические гиганты, их вклад в экономику США велик. Например, лишь одна Apple в 2014 году заплатила 13,97 млрд долларов налогов. В России технологический компаний такого уровня нет, но можно сравнить эти налоговые поступления, например, с теми, которые вносит в российский бюджет крупнейшая отечественная фирма — «Газпром» — которая в том же 2014 году заплатила 2,063 трлн рублей налогов. Даже если не брать курс доллара 65 рублей, который стал следствием «черного вторника» 16 декабря 2014 года (хотя крупные компании в России платят налоги именно в конце года), а взять более щадящую цифру, например, 50 рублей за 1 доллар, то получится, что одна технологическая компания Apple приносит бюджету США треть от той суммы, которую приносит российскому бюджету сырьевой гигант «Газпром».

И это при том, что Apple фактически торгует технологическими решениями и дизайном, а «Газпром» продает невосполнимые природные богатства. Не будем забывать и другое: да, Apple — крупнейшая американская технологическая компания, но даже серьезно отстающие от нее Amazon, HP и Microsoft вместе имеют гораздо большую выручку, чем детище Стива Джобса. В целом налоговые поступления от технологических компаний в бюджет США превышают 100 млрд долларов. В России они почти незаметны на фоне отдачи от компаний сырьевых. От девяностых годов Россия унаследовала искаженную и слабо диверсифицированную структуру экономики, целиком зависящей от добычи природных ресурсов. И это при том, что лишь благодаря сырьевым гигантам стране удалось худо-бедно восстановить промышленность. «Потерянное десятилетие» на деле растянулось на 16–17 лет: агрегированный индекс промышленного производства России лишь в 2008 году достиг уровня начала 90-х годов.

Да и сам тот факт, что крупные компании платят налоги вовсе не данность, — это показатель цивилизованности и законности в государстве. В годы застоя теневая экономика в СССР не превышала 10–15% ВВП страны. В девяностые цифра ушла за 50% ВВП, и не то чтобы ситуация преодолена: сейчас Росстат оценивает объем теневой экономики примерно 15–20%, хотя реальная цифра легко может оказаться вдвое выше. Коррупция служит еще одной причиной обнищания граждан: государство перекладывает на плечи честных тружеников те налоги, которые не может взять с мошенников.
http://rusplt.ru/netcat_files/userfiles4/!_2016/06_June_2016/1506_duraki_i_dorogi_vrez2.jpg
Фото: Станислав Красильников/ТАСС

Дураки и их дороги

В позднем СССР и постсоветской России активно критиковались советское образование и медицина: они ведь бесплатные, а как бесплатное может быть хорошим? Ведь ценит человек только то, за что платит деньги. Сегодня люди радостно перепощивают в «Фейсбуке» новость: «Германия сделала университеты бесплатными для всех граждан!» И восклицают: какие молодцы, не то что мы! Простите, но в СССР образование стало совершенно бесплатным еще в 1918 году. А, например, в Великобритании в том же году стала бесплатной для всех жителей острова лишь начальная школа. Сегодня правительство Великобритании борется за то, чтобы повысить доступность высшего образования для граждан — в этом году на стипендии для тех, кто не может платить за свое обучение, выделено до 12 млрд фунтов. До 2010 года находящиеся у власти лейбористы неоднократно говорили о своем стремлении добиться того, чтобы у всех талантливых представителей молодежи был шанс на бесплатную учебу в колледжах и университетах. Кажется, в передовых капиталистических странах, которые нам подавали в качестве примера, вовсе не считают, что ценно лишь то, за что граждане платят из своего кармана.

Такой же «советский» подход нетрудно заметить и в реформировании западными странами своих медицинских систем. Барака Обаму демократы славят за то, что проводимая с его подачи реформа системы медстрахования позволит с годами охватить бесплатным обслуживанием 95% населения. А ведь речь идет лишь о базовых, дешевых медицинских услугах — сложные случаи и целый ряд заболеваний бесплатная страховка не покрывает. В СССР последний дехканин из узбекского кишлака мог бесплатно лечиться в московской поликлинике по направлению из своего республиканского центра. Любопытно, что реформу медстрахования в США планируется проводить в том числе благодаря увеличению налогового гнета на фармацевтические компании и лечащихся богатых граждан. Вперед, к социализму!

Был голливудский фильм про деревеньку придурков в XIX веке, которая вместо того, чтобы двигаться на Дикий Запад, как все нормальные американские пионеры, отправилась обратным путем. При взгляде на постсоветскую историю России живо вспоминается этот сюжет. Пока Европа объединялась в Евросоюз, мы свой Союз рушили. Пока Запад усиливал систему соцстрахования, мы разрушали свое бесплатное образование и медицину. Пока США и страны Европы принуждали корпорации блюсти закон, мы грезили о свободном рынке, который по страннейшей логике демократов должен был накормить всех голодных и исцелить страждущих, а любые беззакония списывали на побочные эффекты первичного накопления капитала. Рыночники не умеют признавать ошибки — оттого они так и цепляются за примеры, где реформы якобы привели к прогрессу: «Почему у Грузии получилось? Почему у Украины получилось?» Затрудняясь при этом сказать, что же именно получилось — неужели экономическое процветание? Нет, ложный настрой на всепобеждающую силу рыночных реформ, на деле обернувшихся разграблением страны, мог увенчаться только провалом. Не дает терновник винограда, а репейник смоквы.

[Григорий Явлинский]

http://echo.msk.ru/blog/yavlinsky_g/1887926-echo/
17:26 , 07 декабря 2016

автор
политик

25 лет назад был опубликован указ Бориса Ельцина о так называемой «либерализации цен». В условиях сверхмонополизированной экономики, полностью отсутствующей частной собственности это была либерализация не цен, а советских госмонополий в части установления цен. Естественно, что инфляция по итогам 1992 года составила 2600 процентов. В результате произошла конфискация всех денежных накоплений граждан страны. При такой инфляции, понятное дело, приватизация могла быть только мошеннической. Ее и провели в форме аферы, назвав «залоговыми аукционами».
35xXFvHrGK0
https://youtu.be/35xXFvHrGK0
До сих пор многие спрашивают, что же надо было сделать иначе. Магазины же были пустые… Я считал тогда и настаивал на этом в своих обсуждениях с Ельциным, что для того, чтобы сбалансировать спрос и предложение, начинать необходимо не со снятия контроля над ценами монополий, а с массовой мелкой и средней приватизации. А именно — продавать людям магазины, парикмахерские, химчистки, грузовики и прочее в обмен на деньги, накопленные в советское время. Частные предприятия, естественно, получали бы право свободно устанавливать цены. Прилавки бы тогда наполнились, и инфляция была бы, конечно, высокой, но не в тысячи процентов.

В то время люди очень хотели заниматься предпринимательством, и надо было дать им такую возможность. Тогда бы в стране появился средний класс. Вместо этого устроили гиперинфляцию. Конфискация и мошенническая приватизация — слияние собственности и власти — заложили основу той системы, при которой мы живем сейчас.

Рассказал обо всем этом студентам. Полезная информация для будущих специалистов.

[Российская газета-90-х]

РОССИЙСКАЯ ГАЗЕТА ВТОРНИК, 1 декабря 1992 года №258 (594)
АНТИКРИЗИНАЯ ПРОГРАММА

Час экономических реформ в России пробил 2 января, и сейчас уже можно подвести первые итоги. Итак чего же хотело достичь правительство?
Первое-остановить инфляцию. Не нужно быть специалистом что бы утверждать, что эта задача провалена с треском. Вот последние сводки с фронта войны денег с населением: за первую неделю ноября в Москве цены выросли в государственной торговле на 12 процентов, в коммерческой на 18-20, на колхозных рынках-на 14. Можно вспомнить что целью правительства в этой области было ограничить рост цен тремя процентами в месяц.
Либерализация цен связывалась с обещаниями полных полок в магазинах («как в Польше»). Действительность опрокинула и эти надежды. В сентябре из 76 обследованных городов картофеля не было в 17, мяса-в 25, сахара-в 27, а растительного масла-в 38 городах.
Вторая заметная цель правительства-бездефицитный бюджет. И здесь фиаско. За 9 месяцев дефицит составил 716 млрд. руб.-67 процентов всех доходов бюджета.
Наконец третья основная задача-максимально противодействовать спаду производства. Состояние дел в этой области можно оценить как катастрофическое. Сравнивая обьемы с последним относительно стабильным годом (1989) получаем такую картину: в октябре промышленность России произвела только 67.4 процента т уровня 1989 г. Более того, с ноября 1991 г. по октябрь 1992 г. спад в промышленности (по отношению к последнему докризисному году) увеличился с 13 до 32.6 процента. Но перспективы еще мрачнее. За 9 месяцев этого года капиталовложения в промышленность сократились на 48 процентов, результатом чего может быть только одно-физическое разрушение производственного аппарата страны.
В сельском хозяйстве также идут процессы ставящие вопрос о существовании целых отраслей, например животноводства. На 1 октября поголовье крупного рогатого скота уже сократилось на 7 процентов, свиней-на 14, а птицы-на 22. Не таким уж большим преувеличением будет сказать: по своему разрушительному воздействию на экономику политика реформ в таком виде сравнима с залпом («Авроры»).
Теперь несколько слов о цене, которая уже заплачена населением за реформы.
Сбережения населения обесценены инфляцией. Реальное содержание среднедушевого дохода в августе составило только 55 процентов от уровня докризисного 1989 г. Другими словами, покупательная способность населения (в среднем) упала почти вдвое. К цене, которую общество платит за реформы, можно отнести и обреченность на заклание в качестве ритуальных жертв таких сфер, как образование, культура, наука. Если расходы бюджета на эти отрасли пересчитать в проценты от валого внутреннего продукта, то в 1992 г. они сократились: образование-в 2,5 раза, культура-в 1,8 раза, а расходы на науку упали более чем втрое.
Наша страна вошла в реформы с высоко поднятым знаменем, на котором было начертано: либерализация, стабилизация, приватизация. Мы готовы были платить. И мы заплатили, не постояв, как всегда за ценой. Но в результате на стенах нашего общего дома горят другие письмена: инфляция, стагнация, спекуляция.
К VII Сьезду народных депутатов правительство подготовило «Программу неотложных мер по оздоровлению экономической ситуации». В последний момент предприняты попытки усилить ее за счет добавления других разработок, в частности программы «Гражданского Союза», Не исключено, что на Сьезде будет предложено добавить сюда еще и программу Высшего экономического совета. В связи с этим представляется нелишним проанализировать то, что пытаются улучшить. Ведь как бы ни были сильны коррективы, но в основе сохраняется правительственная программа, и именно она будет определять состояние экономики в ближайшее время.
Если говорить об анализе современного состояния экономики и причин, доведших нас до жизни такой, то эта часть программы выполнена и поверхностно, и тенденциозно. Совершенно не ясно, к примеру, какими факторами определяется спад производства. В первую очередь, вероятно, он вызван сокращениями закупок продукции ВПК. Очевидно, что этот обьективный процесс должен оказывать сильное влияние как на сами оборонные предприятия, так и на все смежные отрасли. Однако не предпринимается даже попытки ответа на вопрос: какая доля спада обьясняется этим фактором, а какая лежит в других сферах?
Между тем не трудно перечислить и другие факторы, которые негативно влияют на производственную деятельность: разрыв связей с ближним зарубежьем, вывоз сырья и материалов из России, хаотический рост цен, воздействие налогового пресса, недостаток финасовых средств предприятий, недостаток валютных средств для закупки сырья, материалов, комплектующих, ограничения по потребительскому спросу, уменьшение поставок сельскохозяйственного сырья, старения производственных мощностей, естественное отмирание заведомо неэффективных производств, социально-политические моменты (забастовки, межнациональные конфликты и т.д.), влияние действий местных администраций, экологическое движение и т.д.
Очевидно, что интенсивность каждого из этих факторов определяется собственными, часто независимыми друг от друга причинами, а тем самым и меры по устранению их влияния будут разными. В арсенале же правительства находятся (как это следует из текста программы) лишь следующие: прямые бюджетные дотации, льготные кредиты (что по сути есть та же дотация), налоговые льготы (что тоже самое). А в результате складывается впечатление удивительной «однодумности» ее разработчиков.
Так как в документе нет анализа причин кризиса, то восприятие этой проблемы авторами программы приходится реконструировать по предлагаемым рецептам лечения. И тогда получается, что болезнь оказывается, у нас одна-недостаток средств. Соответственно и рецепт один-финансы. Сколько кому обеспечить из бюджета капитальных вложений, льгот по налогам, дотаций, льготных кредитов-единственное средство, панацея от всех бед. А отсюда и один бог бюджет, и один свет в окошке-собрать как можно больше и раздать как можно правильнее.
С учетом этого становится понятным, что важнейшей причиной, вызвавшей неотложность правительственных мер, является вступление в силу с 1 января ряда налоговых и иных льгот преференций, которые могут могут сократить поступления в бюджет на 1. 7 трлн. рублей. Причем «находки» есть совершенно экзотические. Например, желание брать налог на прибыль с суммы начисленной, но не использованной амортизации. Или еще-предлагается хитрый механизм кредитования бюджета путем обложения будущей деятельности. В целом же все налоговые новации программы можно разбить на три группы: те, что можно будет без труда обойти, те, что больно ударят по деловой активности, и на меры, несущие в себе мощный инфляционный заряд.
Теперь о промышленной политике. Надо отдать должное авторам программы: активно создается впечатление, что наконец-то они стали поворачиваться лицом к жизни. Главный аргумент-амортизация. Вроде бы все хорошо. Проводится переоценка фондов. В результате этой операции их балансовая стоимость увеличится в десятки, если не в сотни раз, тем более что в последующем она еще будет периодически индексироваться. И если всю эту сумму использовать на на техническое перевооружение, то средств у предприятий прибавляется вроде бы много. Но на самом деле все обстоит гораздо сложнее.
Прежде всего, что получить амортизацию, надо реализовать продукцию. Только тогда намного потяжелевшая амортизация заложенная в себестоимость, а следовательно и в цену, вернется на расчетный счет предприятия. Но весь вопрос-вернется ли? Ведь уже сейчас цены на на многие виды промышленной продукции являются запредельными. А что же будет после того, «взлетит» амортизация? Не начнет ли с еще большей скоростью набирать обороты кризис неплатежеспособности и неизбежный его спутник-спад обьемов производства?
Есть у этой проблемы и другая сторона. Нельзя предположить что интеллектуальное ядро правительства не знает о реальном положении дел с износом и низким качеством производственной базы нашей промышленности. Ведь многие основные фонды давно отработали свой срок, физически и морально устарели. Их реальная экономическая оценка нулевая, а в отдельных случаях и просто орицательная. Так что реформаторы собираютсяначислять амортизацию, да еще в промышленных размерах с мартеновских печей или кривошипно-ковочных молотов начала века? Можно быть уверенным, что за такими «неотложными» мерами тут же последует резкий рост «эффективного» капитала, инфляции. Спад производства будет катастрофическим.
Но и это не все. За всем этим стоит еще одна олригинальная новация-резкое увеличение налогового бремени при «несвоевременнос» использовании предприятиями амортизации на цели технического перевооружения производства. Выходит, если ты как это делается во всем цивилизованном мире, накапливаешь финансовые ресурсы для того, что бы осуществить крупномасштабную реконструкцию, то тебя твое же родное государство будет за это еще и наказывать. Вот тебе и Егорьев день, уважаемый директор!
О необходимости структурной перестройки нашей экономики говорилось много. К сожалению полное отсутствие четко обозначенных приоритетов говорит лишь о том, что авторами использовалась, казалось, уже забытая технология планирования «от достигнутого». Чем иным можно обьяснить следующий, например, факт: самой приоритетной, то есть получившей максимум денег из бюджета, научно-технической проблемой оказываются «Комплексные исследования морей и океанов». Даже на «Перспективные технологии производства сельскохозяйственных продуктов» выделяется меньше. Или мы уже окончательно сыты?
Если резюмировать общее впечатление от анализируемых материалов, то можно утверждать следующее: мероприятия на 1992-1993 гг. разработаны в традициях советского планирования и представляют из себя несостыкованный, а зачастую и внутренне противоречивый конгломерат предложений. Наиболее вероятным следствием реализации программы будут неконтролируемая инфляция и окончательный развал финансовой системы страны. В области текущей правительственной политики станут неизбежными хаотические налоговые и бюджетные конвульсии, единственно реальным в этой ситуации будет спекулятивное использование капитала, а стагнация производства, несмотря на растущие финансовые вливания, усилится.
А теперь выскажем «еретическую мысль.». Основной порок правительственной программы не в том, что она сделана плохо (с любой точки зрения). Если бы дело обстояло так, ситуация была бы достаточно просто поправима-нужно только поднапрячься и сделать ее хорошо. И тогда у нас скоро «на заборах индюки бы сидели». Беда, как представляется, в другом. Никак не стыкуясь со всеми нашими «успехами» в экономике, в стране сформировалась новая оригинальная отрасль производства-«производство программ». Все они делаются по технологии сороки: этому дала, этому дала, а этому не дала. Менять, с нашей точки зрения, нужно не программы. И даже не «девочек» (по выражению академика Арбатова) менять-не первый вопрос. Дело не в злой или доброй воли отдельных людей и команд. Менять нужно саму идеологию проведения реформ. А суть здесь в том, что бы перестать наконец насиловать экономику, ломать ее через колено во имя абстрактных целей, нужно опереться на естественные рыночные тенденции, которые в ней уже сформировались. Конструктивные разработки такого рода в нашем институте сделаны, и мы готовы их предоставить.
Дмитрий ЛЬВОВ,
член-корреспондент РАН,
заместитель директора
ЦЭМИ,
Николай БЕЛОХ,
к.э.н.,
Владимир ГЕРАСИМОВИЧ,
к.э.н.,
Александр ПЕТРОВ,
к.э.н.