*3140. Публикации Сергея Гуриева

[Сергей Гуриев]

http://www.newtimes.ru/articles/detail/85875

" Запад не отменит санкции "

Автор, профессор университета Sciences Po, Париж

Хорошего сценария для России я не вижу. Проблемы в экономике, которые были очевидны еще до аннексии Крыма, будут только усугубляться. Санкции против госбанков создали проблемы с выплатой по внешнему долгу как госкомпаний, так и частного бизнеса. Не случайно Игорь Сечин уже обратился в правительство с просьбой рефинансировать долги «Роснефти» на сумму 1,5 трлн рублей из Фонда национального благосостояния (там, впрочем, таких денег уже нет). «Роснефть» не одинока — по данным ЦБ, в ближайший год российские банки и компании должны выплатить $ 135 млрд, в ближайшие два года — больше $ 300 млрд.

Замедление экономического роста (или рецессия) приведет к тому, что в бюджете не будет хватать денег — и это произойдет еще до 2018 года. Цены на продовольствие (причем не только импортное) тоже вырастут. По разным оценкам — от 1 до 2 % в среднем по стране, причем в больших городах, где люди привыкли к качественным продуктам питания, они вырастут больше. Если же правительство решит контролировать цены на продовольствие, как заявил Дмитрий Медведев, то отток капитала ускорится, и деньги в бюджете закончатся еще раньше.

Капитал будет по-прежнему бежать из страны — даже если не будет следующей волны санкций, которые могут ударить по владельцам больших российских бизнес-групп и создать еще бÓльшие проблемы российской банковской системе.

Будет ли введен новый раунд санкций — неизвестно. Все зависит от того, что дальше предпримет российское руководство. Если войска на Украину под тем или иным видом будут введены, то новые санкции неизбежны. Проблема еще и в том, что Запад совершенно не верит российскому президенту. Например, когда он говорит о гуманитарном конвое, западные политики думают, что на белых КАМАЗах он посылает сепаратистам оружие. Это недоверие создает нервозность и еще бÓльшую неопределенность: бизнес в таких условиях делать очень трудно.

Если же Путин откажется от востока Украины, то ситуация будет лучше. Но не стоит ожидать, что Запад снимет уже введенные санкции. На Западе мало кто сомневается, что малазийский самолет был сбит если и не российскими военными (хотя есть и версия, что в кабине «Бука» сидели российские военнослужащие), то контролируемыми Россией сепаратистами — и из предоставленного Россией оружия. Поэтому после трагедии с самолетом общественное мнение Запада, простые люди, которые до того вовсе не знали, где находится Донецкая область и что там происходит, развернулось. Погибли ни в чем не повинные их сограждане. Совершенно ужасающее впечатление на тех, кто смотрит новости и читает газеты, произвели и репортажи о том, как люди в камуфляже обращались с останками погибших. Для них подобное неуважение к мертвым — вещь совершенно невозможная. И несмотря на то, что западные компании, европейские в особенности, серьезно пострадают и от санкций, введенных их правительствами, и от мер, принятых российской властью, они дальше не смогут давить на своих политиков. Общественное мнение их просто не поймет. Неясно, например, сможет ли Exxon Mobil публично продолжать поддерживать интересы «Роснефти» — ведь на борту MH-17 был сотрудник их компании.

Однако, главной причиной санкций остается Крым. Даже если Путин откажется от идеи «Новороссии», трудно представить себе, как он может вернуть Крым Украине. А это необходимое условие для отмены санкций.

Крайне важная и — вытесненная другими новостями — история с отставкой заместителя министра экономического развития Сергея Белякова. Беляков написал на своей странице в фейсбуке, что ему стыдно за действия правительства, которое экспроприирует пенсионные накопления, — и был за это тут же уволен. Беляков отвечал за инвестиционную политику и пользовался доверием и уважением ведущих западных компаний, инвестирующих в Россию, — потому, что он руководствовался интересами дела и отвечал за свои слова. При этом Беляков — никакой не оппозиционер; в частности, я никогда не слышал о его контактах с противниками режима. Но для него, как для профессионала, было очевидно, что изъятие пенсионных денег — это шаг не только неверный (не будет длинных денег), но и нечестный — откровенный обман людей, поверивших в пенсионную реформу. Судя по всему, Беляков не готовил своей отставки — для него это стало полной неожиданностью, у него нет ни золотого парашюта, ни другой работы.

Возможно, что настроения Белякова разделяют и другие квалифицированные чиновники. Они пока молчат, но никто из них не может убедительно, с цифрами в руках, объяснить, как российский бюджет сведет концы с концами. Соответственно, пока неясно, от каких именно своих обязательств будет отказываться Российское государство. Приведет ли ситуация в экономике и неизбежный рост социального недовольства к смене режима — предсказать тоже невозможно. Но и занимать на Западе сегодняшним российским властям будет очень трудно. Как и в последние годы Советского Союза, можно будет получить только «политические» кредиты, которые наверняка будут обусловлены резким изменением внутренней и внешней политики России.

Трудно поверить, что после всего, что произошло с начала этого года, после путинской речи 18 марта, когда он объявил о присоединении Крыма к России, после его «прямой линии» по российскому ТВ месяцем позже, когда он публично признал, что в Крыму за теми, кто голосовал на референдуме, стояли российские военные, после военной поддержки сепаратистов на востоке Украины, наконец, после сбитого пассажирского самолета, удастся вернуться к уровню отношений с Западом времен хотя бы февраля 2014 года. Сейчас отмечается 100-летие начала Первой мировой войны и 75-летие начала Второй мировой войны. Западный обыватель волей-неволей проводит параллели, и, да, он боится новой большой войны в Европе.

[TheQuestion.ru]

http://slon.ru/russia/voprosy_o_krizise_s_otvetami_i_bez_intervyu_s_serg eem_gurievym-1183695.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1100000/632/1183695.jpg?1417438705
Экономист Сергей Гуриев считает, что ничего катастрофического с рублем не произошло, тем не менее Россия входит в период стагфляции. TheQuestion задал вопросы о политических и экономических последствиях нынешней ситуации и на некоторые из них получил ответы. Это интервью выходит в рамках совместного проекта Slon и TheQuestion – сервиса, который находит тех, кто ответит на ваши вопросы. Свои вопросы вы можете задать здесь.

Насколько долгие последствия будет иметь сегодняшняя история с рублем?

Рубль потерял действительно много, но это не катастрофа. Он стоит столько, сколько стоит. Вполне возможно, что Центральному банку не удастся сбить инфляционные ожидания и паника на валютном рынке добавит дополнительной инфляции. Возможно, без паники рубль стоил бы больше, инфляция была бы меньше. Но, с другой стороны, пока ничего катастрофического не произошло. Надо понимать, что цены на нефть упали, все-таки война, санкции, поэтому нормально, что инфляция выше и что курс рубля снизился.

Какая сейчас инфляция для обычного потребителя и жителя Москвы?

Инфляция для обычного потребителя и жителя Москвы разная, все зависит от того, что вы покупаете. Можно спросить самих людей, но обычно они преувеличивают инфляцию, потому что замечают самые большие изменения, не замечая цен, которые не изменились. Поэтому если спросить человека, он может сказать, что цены удвоились, хотя на самом деле речь идет о том, что он заметил удвоение цен на рыбу, но забыл о том, что, например, яйца стоят столько же.

Вы можете на сайте Росстата оценить инфляцию по своей корзине потребления. У всех инфляция разная. Но есть индекс потребительских цен, который составлен на основании специальной корзины Росстата. Его уровень в октябре 2014 года был на 8,3% выше, чем в октябре 2013 года. Декабрь к декабрю, скорее всего, будет 8,5–9%. Это существенно выше, чем целевой показатель 6%, год назад говорили и о плане 5%. Но это нормально, потому что страна получила очень серьезный шок, и дело не только в ценах на нефть, а в войне и санкциях. Эта ситуация напоминает 1970-е годы в Америке, когда из-за нефтяного эмбарго американская экономика получила серьезный удар и справиться с ним без роста инфляции было бы слишком дорого. Поэтому нормально, что Центральный банк допустил рост инфляции.

А что вообще происходит в экономике?

То, что происходит, называется стагнация. В следующем году будет рецессия. Есть такое слово «стагфляция» – слово из учебника по макроэкономике, описывающее как раз ситуацию семидесятых годов в Америке, когда инфляция выше, чем нужно, и когда ВВП не растет. Мы именно в этой ситуации. В этой ситуации простых решений нет. Например, если вы будете бороться с инфляцией, то это может привести к дополнительному падению доходов и ВВП.

Как именно можно бороться с инфляцией в данной ситуации?

Повышая процентные ставки – как ЦБ и сделал в этом году несколько раз, в том числе две недели назад повысил на полтора процентных пункта. Это делает деньги более дорогими, банки дают меньше кредитов, у людей меньше денег, и цены не растут так быстро.

Какие оптимальные выходы есть из сложившейся ситуации?

Ситуация очень тяжелая, но не сейчас, а будет через два года. Бюджет составлен из расчета 37 рублей за доллар, цены на нефть на уровне 100 долларов за баррель и роста 2,5% в год на следующие три года. Ничего из этого не будет. Бюджет придется переписывать.

Очень часто говорят, что бюджет будет переписать легко, потому что когда рубль подешевеет, то цена нефти в рублях будет та же самая, расходы бюджета в рублях будут те же самые. Это не так, потому что, во-первых, будут проблемы с экономическим ростом (в лучшем случае он будет нулевым, никак не двухпроцентным), во-вторых, если людям не проиндексировать доходы в их номинальных рублях, то они это заметят и будут недовольны.

Поэтому просто так сказать: рубль подешевел, ну и отлично, ведь расходы в рублях, нефть в рублях, – это будет работать лишь до той степени, до которой люди готовы получать пенсии в тех же самых номинальных рублях, которые потеряли свою покупательную силу. Если люди не готовы к тому, что им платят ту же самую пенсию, а цены выросли на 10%, то государству придется эту пенсию повышать. Тогда концы с концами уже не сойдутся.

Я думаю, что повысить можно, но это приведет к тому, что Резервный фонд, который в сегодняшнем проекте бюджета снижается с 5% до 3% ВВП в ближайшие три года, снизится в реальной жизни до нуля. И через два-три года надо будет задавать вопрос, какие именно расходы бюджета сокращать: снизить ли оборонные расходы, снизить ли пенсии, и так далее. И вот это будет новая реальность, с которой сегодняшняя власть еще не сталкивалась.

Этот сценарий основан на предположении, что цена на нефть дальше падать не будет, что дополнительных геополитических приключений у нас не будет, дополнительных санкций не будет и больших макроэкономических потрясений нам удастся избежать. Если эти риски реализуются, то ситуация будет еще хуже. Но даже в ситуации статус-кво через два-три года придется принимать решения о том, чьи доходы понизить.

Самая эффективная стратегия разрешения ситуации?

Я не буду отвечать на этот вопрос в целом. Но есть важные частные решения, которые надо принимать немедленно. Одна из ключевых проблем состоит в том, что российские банки и компании должны заплатить или рефинансировать $300 млрд внешнего долга в течение ближайших двух лет. Возможно, частично это долг российских компаний перед офшорными, которые ими владеют, и это не страшно. Но большая часть этого долга реальна, и кто-то должен будет его заплатить. Есть два решения. Нас может спасти Китай; в конце концов, у него есть $4 трлн резервов. Если этого не произойдет или если мы не согласимся на условия, на которых Китай будет готов нас спасти, это означает, что Центральный банк должен придумать механизм, при котором – например, используя свои резервы, – он сможет помочь компаниям заплатить этот долг. И пока этот механизм не предложен, рынок очень нервничает. Компании начинают думать о том, что нужно накупить долларов и сидеть на них до тех пор, когда придется расплачиваться по долгам. Чтобы этого не произошло, Центральный банк должен выйти и рассказать, как эта проблема будет решена. Такая возможность есть, я думаю, что Центральный банк скоро выйдет и расскажет.

А что Центральный банк может рассказать?

Он выйдет и, например, скажет, что он готов к следующим действиям, о которых, он на самом деле уже говорил, но не в тех объемах и не в тех сроках. Возможно, госбанки будут давать кредиты предприятиям в валюте, тогда ЦБ будет эти кредиты принимать в залог и под этот залог выдавать долларовые кредиты самим банкам из своих резервов. Это означает, что резервы через 2–3 года кончатся, но 2–3 года прожить можно.

Было время, когда ЦБ тратил по $3 млрд в сутки на поддержание курса, если бы он так продолжил делать, на сколько времени хватило бы резервов?

Ответ зависит от того, на каком уровне он пытался бы поддерживать курс. Если бы он пытался поддерживать рубль на уровне 30, то это могло бы кончиться очень быстро – например, за две недели. Если бы он пытался поддерживать рубль на уровне 42–44, это могло бы продолжаться два месяца, как это было в 2008 году.

Те, кто сейчас играет на бирже, они знают, что ЦБ будет так делать?

Нет, ЦБ считает, что он сможет их наказать и сможет показать им, что так делать не надо. Не надо играть на бирже против ЦБ. Вполне возможно, что он это сделает. И он уже кое-что сделал в этом смысле, в пятницу рубль укрепился, в понедельник рубль укрепился, поэтому работа Центробанка именно в том, что когда происходят такие скачки, он должен вмешиваться, самым неожиданным образом наказывать спекулянтов и отпускать курс дальше.

Спекулянты – это же и есть банки? Почему их называют недобросовестными?

Не нужно называть их «недобросовестными спекулянтами», в слове «спекулянт» нет никакой отрицательной коннотации. В советском новоязе такая коннотация была, но вообще-то спекулянты крайне важны для рынка, благодаря им рыночные курсы и определяются. Спекулируя на валютном рынке, банки берут на себя риски, а роль Центрального банка как регулятора банковской системы в том, чтобы не разрешить им рисковать нашими депозитами слишком сильно. Но в целом играть на валютном рынке – это абсолютно нормально для банка. Задача ЦБ в том, чтобы курс не слишком отличался от того, который кажется равновесным.

Можно сравнить этот кризис с тем, что уже было в нашей истории?

Эта ситуация немного похожа на 2008 год, но вообще точных аналогов нет. Впервые российский рубль стал по-настоящему рыночной валютой, как канадский доллар или австралийский доллар. В 2008 году возникла неприятная политическая ситуация: российские власти боялись, что если девальвировать рубль, то народ узнает, что кризис есть. Поэтому ЦБ защищал рубль, потратил много резервов, потерял репутацию, потому что каждый день в течение нескольких недель говорил, что проведет девальвацию на 1%, а больше девальвации не будет. Когда девальвация наконец прошла в конце января 2009 года, Центральному банку пришлось для остановки паники резко поднять процентные ставки, что привело к существенному спаду в российской экономике. Это стоило очень дорого всем нам, и Центральный банк, судя по публичным заявлениям, сделанным и сейчас, и два года назад, и три года назад, понял, что это больше не должно повториться. Мы разрешим рублю быть таким, каким его считает рынок. Это очень важно, потому что мы все знаем, что если государство устанавливает цены, то это может привести к дефициту. Чтобы этого не было, Центральный банк разрешил рублю быть рыночным товаром, что очень хорошо.

Решение принято?

В России нет ничего, что нельзя отменить. Мы сначала сказали, что Крым – часть Украины, а потом мы сказали, что Крым – часть России. Мы сначала сказали, что выборы губернаторов должны быть, потом мы сказали, что их не будет. Потом мы сказали, что их не будет еще сто лет, потом мы их вернули, потом мы их отфильтровали. В России все может измениться, но сейчас официальная позиция именно такая: курс рубля – плавающий.

Во время Болотной все говорили: скорее бы закончилась стабильность и нефть начала падать. С точки зрения экономики и ее оздоровления то, что происходит, – это хорошо или плохо в долгосрочной перспективе?

То, что сейчас рубль является плавающей валютой, в любом случае хорошо. То, что происходит в экономике в целом, – конечно, плохо. Мы упускаем возможности для реформ, инвестиций, происходит перераспределение собственности, государство теряет репутацию, уезжают люди, и выводятся деньги. Вернуть их будет гораздо труднее, чем вывезти. Люди уехали, устроили свою жизнь за границей, вряд ли они быстро приедут обратно. Деньги вывели, инвестировали на Западе или на Востоке – вернуть их будет трудно.

Идеальная ситуация, кончилось ресурсное проклятие, есть стимулы строить конкурентную экономику?

Безусловно. Я думаю, что все так или иначе будет начинаться заново. Сегодня я слышал от одного бывшего чиновника, что наконец-то есть стимулы заняться реформами, потому что ситуация отчаянная. И я думаю, что ситуация действительно будет отчаянной через два-три года, хотя сейчас она такой не является. С другой стороны, власть отлично понимает, что любые реформы опасны. И поэтому никаких реформ не будет, а будет продолжение статус-кво и попытка удержаться у власти за счет самых разных маневров.

Вы говорили, что в ситуации, когда власть удерживают за счет подкупа, репрессий и пропаганды, чем меньше свободных денег, тем больше репрессий и пропаганды. Что сейчас?

Я имел в виду именно то, что я сказал.

Какие должны быть репрессии при таком ограниченном бюджете?

Через два года будет больше репрессий. Денег меньше – репрессий больше. Цель в том, чтобы народ поддерживал власть и при снижении доходов. Пропаганда и цензура должны дойти до такого уровня, чтобы люди понимали, что без этой власти было бы гораздо хуже. То есть нужно рассказать о том, как плохо жить на Украине, и, вполне возможно, что надо предпринять еще какие-то неожиданные действия в области внешней политики.

А в области внутренней?

Нужно сделать так, чтобы основные слои населения не смогли получить доступ к альтернативным источникам информации.

Но ведь для них и курс на вывеске обменного пункта – тоже альтернативный источник информации?

Совершенно верно. Соответственно, есть два сценария. Либо обменный пункт будет закрыт, курс рубля будет регулироваться, либо обменный пункт будет открыт, курс рубля будет плавающим, но будут специальные пропагандистские усилия, которые будут рассказывать, что рубль падает, но в других странах все падает еще больше. А главное, что если сменить власть, то все упадет совсем.

При каком сценарии шахтеры касками стучат на Горбатом мосту?

Я думаю, что в данном случае речь идет не о шахтерах, а о пенсионерах, докторах и учителях. Мы видели докторов на улицах Москвы, они не стучали касками, но у пенсионеров и докторов есть важное преимущество. Может быть, они не смогут побить ОМОН, но пенсионеров, докторов и учителей ОМОНу не позволит побить народ.

Были примеры, когда в такой ситуации власти удавалось удержать власть?

Конечно. И многие правительства управляли своими странами в течение десятилетий после катастрофических кризисов. Все зависит от того, может ли правительство рассказать народу о том, что именно это правительство легитимно, потому что альтернатива ужасна. Например, в Северной Корее был настоящий голод, и тем не менее Северная Корея продолжает…

Есть другие примеры, более близкие к России?

Мугабе.

Ну мы все же не Зимбабве...

Узбекистан. Но вы правы в том, что Россия уникальна. Это очень образованная и богатая страна для того уровня ограничений политических свобод, которые мы имеем.

А какие есть предпосылки к демократизации? Казалось, что падение цен на нефть к ней должно привести?

За демократизацию уровня дохода, образования и урбанизации. Более богатые и образованные граждане требуют демократии не просто так, а потому, что они заинтересованы в получении общественных благ. Когда ваши доходы относительно высоки, дальнейшее повышение доходов не приведет к существенному повышению качества жизни: запах сероводорода вы не можете выключить, пробки не можете убрать, полицию не можете перестать бояться, здравоохранение не улучшится. Среднему москвичу трудно заплатить за швейцарскую клинику, а хорошую поликлинику в Москве он может получить, только заставив правительство работать. В этом смысле у людей нормальный спрос на подотчетное и эффективное государство.

А факторы против демократизации?

Низкий уровень доверия и цинизм, убежденность, что в России никогда не было честной власти и никогда не будет. Кроме того, умелая пропаганда власти, которой удается рассказать людям, что власть – это меньшее зло, что если не власть, то воровать будут еще больше. Трудное дело – победить пропаганду, цензуру и насилие, потому что, в конце концов, каждый гражданский активист, который выйдет на улицу первым, понимает, что он может получить реальный срок или домашний арест. Людей, которые готовы сидеть в тюрьме, не так много.

Когда кончатся деньги?

Через два или три года. Еще один важный фактор – у России очень низкий государственный долг, если бы Россия могла занимать деньги на внешнем рынке, она бы их заняла, и вообще не было бы никаких проблем. Но этому препятствуют санкции.

Как в таком случае будут развиваться, например, события с финансированием Чечни? Хватит ли у бюджета денег на поддержку Кадырова?

Я не буду отвечать на этот вопрос.

Санкции отменят через год?

Это не очевидно.

Когда Европа принимала санкции против России, они понимали этот сценарий кризиса?

Безусловно. Надо понимать, что европейские и американские политики в первую очередь думают не о России, а о своих избирателях. Им важно рассказать своим избирателям, что мы не сидим сложа руки. Европейские политики говорят избирателям: «Мы стараемся не тратить ваших денег и тем более не посылать ваших детей на войну. Посмотрите, какие мы эффективные, что случилось с Россией. Мы не сидим сложа руки – и при этом все наши солдаты живы. Да, наш план займет 2–3 года, но никакого выхода у российского правительства нет, и все идет в ту сторону, в которую мы хотели».

Кто сейчас определяет экономическую политику?

Я не буду отвечать на этот вопрос. Но отвечает за нее в конечном счете президент России.

То, что происходит с рублем, – это суть проблем?

Нет, это только градусник. Снижение курса рубля означает, что рынок (все те люди, которые покупают и продают рубли) думает, что российской экономике предстоят трудные времена.

Мы можем нарисовать сценарий, при котором Россия выходит из кризиса?

Можем, но я не буду об этом говорить.

Чего мы хотим от Китая?

От Китая нам нужно несколько вещей: рынок для нефти и газа, инвестиции в Россию, в дороги, газопроводы, нефтяные месторождения – и деньги для рефинансирования внешнего долга. Как я уже сказал, в следующие два года российским банкам и компаниям нужно заплатить $300 млрд, и их откуда-то надо взять. Можно объявить дефолт, но тогда денег больше не дадут. Дефолт никому не хочется объявлять, ни «Роснефти», ни госбанкам, поэтому им хотелось бы, чтобы деньги дал взаймы Китай.

Расположите кризисы, с которыми сталкивалась Россия, в порядке масштабности: 1991-й, 1998-й, 2008-й, нынешний?

Я не буду отвечать на этот вопрос.

Чем для обывателей ситуация через два года будет отличаться от того, что есть сейчас?

Кому-то из обывателей придется увидеть снижение доходов. Кому именно – не наше решение. Российская власть может снизить доходы богатых или доходы бедных. Это политическое решение, власть должна принять решение, о чьей поддержке она больше заботится: богатых, бедных или среднего класса.

[Сергей Гуриев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/12/23/670893-neravnie-itogi
Статья опубликована в № 4231 от 23.12.2016 под заголовком: Наше советское: Неравные итоги реформ

Экономист о том, кто выиграл от рыночных реформ в посткоммунистических странах
23 декабря 00:33

Для Ведомостей
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/9y/1wo5z/mobile_high-2h0.jpg
Первые годы реформ были действительно очень трудным временем для большинства населения
Ведомости

Не только СССР, но и все остальные страны бывшего советского блока, а также бывшие советские республики столкнулись 25 лет назад (или чуть больше) с необходимостью кардинальных экономических реформ.

Переход от плановой экономики к рыночной, осуществленный в 30 странах, привел к разным результатам. В некоторых странах построена рыночная экономика и демократическая политическая система, в других – институты «капитализма для своих» (crony capitalism). Во многих странах первые годы реформ были настолько болезненными, что в конечном итоге к власти пришли популистские политики, которые обратили экономические и политические реформы вспять. Для того чтобы понять, как и почему это произошло, нельзя ограничиться анализом динамики ВВП – необходимо понять, кто именно выиграл и проиграл от реформ, достались ли выгоды от реформ всем (или хотя бы большинству) или их получило меньшинство населения. Именно этим вопросам посвящен ежегодный доклад ЕБРР «Реформы для всех». Оказывается, что для большинства населения посткоммунистических стран реформы не привели к сокращению отставания от развитых стран. Особенно болезненными были первые несколько лет реформ, когда примерно 90% домохозяйств столкнулись с падением доходов – доходы выросли лишь у 10% самых богатых домохозяйств.

Сегодня с подобными вызовами сталкиваются и развитые страны. В некоторых западных странах большая часть роста доходов за последние 20–30 лет сосредоточена в верхних 20% распределения доходов – среди самых образованных специалистов, выигравших от глобализации и технологического прогресса. В то же время менее образованные слои населения теряют рабочие места, соглашаются на более низкую зарплату или перестают искать работу. Впервые за последние десятилетия в США растет смертность и сокращается продолжительность жизни. Вопросы неравенства доходов и неравенства возможностей играют ключевую роль и в политической повестке дня – не случайно и в Великобритании, и в США большинство голосует против глобализации. Вслед за исследованием неравенства богатства в работе «Капитал в XXI веке» Тома Пикетти широкую известность получила и книга Бранко Милановича «Глобальное неравенство». Особенно часто обсуждается график «слона Милановича», на котором изображен рост дохода в 1988–2008 гг. для каждого перцентиля глобального распределения доходов в 1988 г. График действительно выглядит как профиль слона и показывает, что доход вырос больше всего для «глобального среднего класса» (индийцев, китайцев и жителей других развивающихся рынков), а также для глобального top 1%. При этом рост реальных доходов вторых 10% глобального распределения был равен нулю. Обычно этот факт интерпретируют как доказательство того, что в большинстве развитых стран доходы среднего класса практически не выросли. Это не так. За исключением Японии и Италии, в других развитых странах доходы среднего класса все же росли – пусть и гораздо медленнее, чем доходы элиты.

Кто же эти вторые 10% глобального распределения с нулевым ростом доходов за последние 20–25 лет? Оказывается, что кроме Японии и Италии эти люди в основном живут в посткоммунистических странах. Мы проанализировали эволюцию доходов домохозяйств с 1989 г. и выяснили, что за период 1989–2008 гг. рост доходов нижних 50% домохозяйств был действительно равен нулю. Весь выигрыш от реформ в эти 20 лет достался более богатой половине населения (чьи доходы выросли примерно на 40%), и особенно верхним 10% (рост на 70%).

Если проанализировать данные за 1989–2016 гг., ситуация существенно лучше: доходы выросли у всех. Но и в этом случае лишь у 27% самых богатых доходы росли темпами выше среднего по стране. Что это означает, легко увидеть на примере России, где рост среднего дохода за 1989–2016 гг. составил 70%. У скольких россиян доходы выросли на 70%? Оказывается, что лишь у 20% самых богатых. У подавляющего большинства – 80% более бедных домохозяйств – рост доходов был меньше. А у 10% самых бедных доходы в 2016 г. были ниже, чем в 1989 г.

Насколько неизбежным был опережающий рост доходов самых богатых? На самом деле во многих развивающихся странах «слон Милановича» выглядит совсем по-другому. Например, в Турции доходы всех слоев населения росли практически одинаковыми темпами, а в Бразилии или Чили быстрее росли доходы бедных, а не богатых. Да и во многих западноевропейских странах выгоды от роста, пусть и медленного, распределялись вполне равномерно.
Строители разного капитализма

Результаты перехода к рынку можно оценить не только с точки зрения роста доходов в абсолютном выражении, но и с точки зрения сокращения отставания от развитых стран. Оказывается, что лишь у 44% населения посткоммунистических стран рост доходов опережал средний рост доходов жителей G7. В России это всего лишь 40% (более благополучных) домохозяйств.

Безусловно, сравнение доходов с дореформенными временами не дает точного представления об изменении качества жизни. Поэтому мы анализируем и субъективные представления о качестве жизни, и объективные показатели, такие как рост или вес. Экономисты, исследующие развивающиеся страны, давно показали, что дети, сталкивающиеся с неблагоприятными социально-экономическими условиями в первые два года жизни, вырастают менее высокими. Мы сравнили сегодняшний рост жителей посткоммунистических стран, родившихся в годы начала реформ, с ростом тех, кто родился до или после. Оказалось, что рост «детей реформ» на один сантиметр меньше, чем у предыдущих или последующих когорт. Это совсем не мало – например, рост тех, кто провел первые два года жизни в стране, в которой были вооруженные конфликты, меньше тоже примерно на сантиметр. В развитых странах один сантиметр – это различие в росте между когортами, отстоящими друг от друга на 10 лет по году рождения (рост уровня жизни приводит к увеличению роста тех, кто родился позже).

Эти результаты говорят о том, что первые годы реформ были действительно очень трудным временем для большинства населения. При этом переход к рынку особенно сильно ударил по наименее обеспеченным и наименее образованным семьям. В какой мере социально-экономические издержки тех лет до сих пор влияют на удовлетворенность жизнью людей, родившихся в годы начала реформ? Оказывается, что в целом люди, родившиеся во время перехода к рынку, не менее – и даже более – счастливы, чем те, кто родился до или после них. Сегодня эти люди имеют примерно те же доходы и уровень занятости, но более образованны и, видимо, обладают большими возможностями, чем более старшие поколения (в то время как младшие поколения пока еще учатся). Конечно, это верно лишь «в среднем»: люди, выросшие в менее обеспеченных семьях, менее счастливы.

В целом последние данные по удовлетворенности жизнью – это, скорее, хорошие новости. Впервые с начала реформ мы не обнаруживаем существенных различий в уровне удовлетворенности жизнью между жителями посткоммунистических и других стран с тем же уровнем дохода. И в 1990-е, и в 2000-е жители посткоммунистических были существенно менее счастливы, чем жители других стран (с учетом дохода, пола, возраста, образования и т. д.). Сейчас это различие наконец-то исчезло. В этом смысле с субъективной точки зрения жителей посткоммунистических стран переход к рынку завершен. Опять-таки это имеет место в среднем, но не везде. В отдельных странах, в том числе и в России, люди по-прежнему существенно менее счастливы, чем люди в развитых или развивающихся экономиках с сопоставимыми доходами.
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/9y/16nvv/mobile_high-1ja.png
Итак, кто же выиграл и кто проиграл от реформ? Наши результаты говорят о том, что первые годы реформ были очень болезненными для подавляющего большинства семей – кроме самых богатых и самых образованных. Последующий рост привел к росту доходов почти для всех, но больше всего от реформ выиграло опять-таки наиболее образованное и обеспеченное меньшинство. В этом смысле те проблемы, с которыми сегодня сталкиваются развитые страны, проявились в переходных экономиках гораздо раньше. Несмотря на рост ВВП, большинство населения было недовольно происходящим и голосовало за популистов – как раз потому, что выгоды от реформ доставались меньшинству. При этом во многих странах популисты не выполнили своих обещаний, перераспределяя ресурсы в первую очередь в пользу своего окружения, а также инвестируя их в пропаганду и цензуру – с тем чтобы остаться у власти, несмотря на отсутствие ощутимых социально-экономических достижений.

Еще один интересный результат нашего анализа – это различия между измерением неравенства на основании статистических данных и опросов домохозяйств о доходах, с одной стороны, и субъективным восприятием уровня неравенства гражданами, с другой. Очевидно, что статистические данные о неравенстве по определению не включают ни самых богатых, ни самых бедных, в то время как обычные граждане видят и нищих на улицах, и миллиардеров в новостях и социальных сетях. Оказывается, что посткоммунистические страны опережают остальные страны (кроме развитых) по отношению совокупного богатства миллиардеров к ВВП. Более того, именно в посткоммунистических странах большая часть активов миллиардеров связана с природными ресурсами – в то время как в остальных странах ресурсная рента облагается налогами, так что большинство миллиардеров зарабатывают деньги в других секторах. Эти факты и сами по себе могут объяснять отношение большинства населения посткоммунистических стран к сегодняшнему распределению богатства как к несправедливому. Но самая важная проблема – это не только и не столько наличие сверхбогатых людей, сколько восприятие их привилегированного доступа к СМИ, к политической и судебной системе. Если сверхбогатые люди используют доходы от своего бизнеса для изменения правил игры в свою пользу (через влияние на СМИ, политиков и судей), то возникает «институциональная экономия от масштаба»: чем богаче бизнесмен, тем больше у него преимуществ перед конкурентами и тем менее справедливыми и конкурентными являются экономические и политические институты.

С проблемой неравенства справиться непросто. Необходимо обеспечение равенства возможностей. Это включает и равный доступ к качественному образованию (начиная с дошкольного!), и широкий доступ к финансовым услугам. Это и верховенство права – независимая и эффективная судебная система и правоприменение для всех, а не только для самых богатых. Это и антимонопольная политика. Это и прозрачность финансирования политических кампаний и СМИ. Все эти решения давно известны, но по-прежнему актуальны. Ведь они до сих пор не были реализованы как раз потому, что во многих странах статус-кво устраивает находящиеся у власти элиты.

Автор – главный экономист Европейского банка реконструкции и развития

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/01/27/reforma-konkurenciya-i-obrazovanie
27 января 2003 00:00

Ведомости

Трудно угадать, какую именно нишу займет Россия в мировом разделении труда через 5 - 10 лет. Впрочем, очевидно, что для обеспечения высокого уровня жизни недостаточно хорошего инвестиционного и предпринимательского климата, необходим (и, возможно, достаточен) высокий уровень образования. А для того, чтобы иметь конкурентоспособную систему высшего образования через 10 лет, нужно действовать уже сейчас. Иначе даже в случае успеха структурных реформ Россия станет развивающейся страной со средним уровнем дохода, но не догонит развитые страны ни за 10, ни за 30 лет.

Российское общество не до конца осознает глубину проблем российского образования. Несмотря на бурный рост количества образовательных учреждений и специальностей, качество образования оставляет желать лучшего. Научные и преподавательские кадры молодого и среднего возраста уехали за границу или предпочли работу в частном секторе, остальные уйдут на пенсию в ближайшие 5 - 10 лет.

Финансируемые государством образовательные программы не востребованы российской экономикой: выпускники естественнонаучных и инженерных институтов и факультетов работают не по специальности или уезжают за границу. Низкий спрос российского рынка труда на российское образование ярче всего отражается в количественных оценках так называемой отдачи на инвестиции в человеческий капитал. В отличие от развитых стран, где каждый дополнительный год образования при прочих равных приводит к увеличению зарплаты на 10%, в России соответствующий показатель равен лишь 4 - 5%. Другими словами, неэффективность высшего образования дорого обходится российской экономике: производительность труда специалиста с высшим образованием могла бы быть выше на четверть.

Главная проблема российского образования заключается в том, что оно рассматривается обществом как часть "социальной сферы", а не как производственная отрасль. И в программе правительства на период до 2010 г., и в программах ведущих политических партий реформа образования обсуждается в разделе социальной политики. Если же принять точку зрения, что высшее образование - пусть и специфическая, но все же часть рыночной экономики, а университеты - пусть и производящие как частные, так и общественные блага, но все же корпорации, то сразу становится ясно, как создать эффективные стимулы. Как и в других отраслях, в образовании необходима рыночная конкуренция. Именно на создание конкуренции и нацелена проводимая сейчас реформа вступительных экзаменов, включающая введение единого госэкзамена и реализацию принципа "деньги следуют за студентом". У этой реформы много оппонентов, но она является лишь первым шагом на пути создания эффективного рынка образования. Ее реализация необходима, но никак не достаточна для создания настоящей конкуренции.

Не нужно изобретать велосипед: ключевые институциональные изменения давно реализованы не только в образовании других стран, но и в российской корпоративной среде. Во-первых, это прозрачность и современное корпоративное управление. В отличие от ведущих российских корпораций, российские университеты даже не публикуют годовых отчетов. Как инвесторам удалось внедрить в российском корпоративном мире моду на прозрачность, так и обществу (крупнейшему инвестору в российском образовании) нужно сделать прозрачность и подотчетность модными и в университетах: государство, студенты, абитуриенты и родители должны знать, на что тратятся деньги и как принимаются решения.

Во-вторых, нужна система независимого мониторинга качества. Образование - это специфический продукт, потребительская ценность которого полностью не проявляется не только в момент "покупки", но даже через некоторое время после окончания всего курса. Для эффективного функционирования такого рынка необходим институт независимых рейтинговых агентств (как, например, на рекламном рынке специальные агентства измеряют долю и рейтинг аудитории СМИ), которые могли бы, используя данные о карьере и заработках выпускников, исследовательских успехах преподавателей, предоставить обществу информацию не только о процессе производства знаний внутри университета, но и о его результатах.

В-третьих, необходимо внедрение института студенческих кредитов. Как потребительский кредит резко расширяет рынок товаров длительного пользования, так и студенческие займы предоставляют гораздо большие возможности для образовательного бизнеса. Это в первую очередь относится к ведущим университетам, дипломы которых позволяют добиться самого существенного роста зарплаты. Элитное образование стоит дорого, поэтому оно может оказаться недоступным для многих абитуриентов, которые вполне могли бы расплатиться после окончания учебы. Институт образовательных кредитов - это не только рыночный способ достижения социальной справедливости (платное, но доступное образование), но и фактически единственная возможность заработать деньги в секторе элитного образования, который и определяет конкурентоспособность страны на мировом рынке.

В-четвертых, следует поощрять реструктуризацию отрасли: слияния и поглощения, вход на рынок новых игроков, в том числе и негосударственных вузов. По аналогии с пакетом законов о дебюрократизации необходимо выравнивание условий конкуренции для государственных и частных вузов как на бумаге, так и на деле.

Создание реальной конкуренции на образовательном рынке ни в коем случае не означает ухода государства из образования. Государство может и должно финансировать фундаментальные исследования в вузах, стипендии для талантливых и нуждающихся студентов, субсидировать процентные ставки по студенческим кредитам. Однако именно рыночные институты позволят повысить эффективность государственного участия в высшем образовании и создать условия для притока в образование частных денег. У России все еще есть шанс войти во второе десятилетие XXI в. с конкурентоспособным высшим образованием, но времени осталось совсем мало.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

tps://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/04/07/mify-jekonomiki-zaschischat-stranu-a-ne-lobbistov
07 апреля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - первая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема: протекционизм.

В чем заключается национальный интерес во внешнеторговой политике? Распространенная точка зрения такова: в продвижении своих товаров на внешний рынок и защите своего внутреннего рынка от импортных товаров. Поэтому считается, что такие меры, как либерализация внешней торговли и устранение барьеров для импорта в одностороннем порядке, якобы наносят ущерб экономике страны и могут быть предприняты только в ответ на аналогичные уступки других стран.

Эта позиция несостоятельна с точки зрения экономической науки. Экономисты, которые, как правило, не могут прийти к согласию по многим вопросам, в данном случае едины. В долгосрочной перспективе протекционизм противоречит национальным интересам, а либерализация торговли выгодна даже в одностороннем порядке.

На первый взгляд это не очевидно. К примеру, при снижении пошлин на иномарки российские автолюбители выигрывают, а автопромышленники проигрывают. Однако оказывается, что на самом деле экономический выигрыш потребителей всегда превышает потери производителей.

Что происходит при повышении импортных пошлин на $1000 за машину, которая стоит, например, $5000? Цена повышается до $6000, ввоз иномарок сокращается, их место занимают отечественные аналоги, которые продаются по более высокой цене из-за сокращения конкуренции. Часть покупателей иномарок переключается на подорожавшие отечественные автомобили, в то время как другая часть потребителей вынуждена вообще отказаться от покупки.

Суммарный выигрыш производителей складывается из увеличения прибыли на двух сегментах рынка. Во-первых, удается дороже продать автомобили тем покупателям, которые и так собирались покупать отечественные машины. Этот выигрыш в точности равен потерям покупателей, лояльных к российским товарам.

Во-вторых, российские производители получают прибыль от нового сегмента рынка - покупателей, которые до введения пошлин предпочитали иномарки. Этот выигрыш не компенсирует потерь потребителя. Для завоевания этого сегмента рынка производителю нужно либо повысить цену менее чем на $1000, либо повысить качество (например, установить более мощный двигатель). В первом случае производитель получает дополнительно такую же сумму, которую тратит покупатель, но покупатель страдает из-за низкого качества машины. Если же производитель добьется аналогичного уровня качества, потратив на это, например, $600, то при продаже машины за те же $6000 его прибыль будет равна всего лишь $400, а проигрыш каждого потребителя составит $1000.

Кроме того, проиграют и потребители, которые будут вынуждены отказаться от покупки как иностранного, так и отечественного автомобиля. Например, те, кто готов платить за машину $5700, до введения пошлин купили бы машину за $5000. Тем самым потери таких потребителей от пошлин составят $700.

Остается важный аргумент - с оставшихся ввозимых иномарок можно собирать пошлины. Казалось бы, что может быть лучше - пополнять бюджет за счет иностранцев? Однако из-за роста цен налоговое бремя перемещается с иностранных производителей на российских покупателей. Россия - небольшая часть глобальной экономики: например, с точки зрения совокупного спроса российский рынок чуть меньше голландского. Даже полное закрытие российского рынка вряд ли повлияет на мировые цены на автомобили. Поэтому цены внутри России вырастут ровно на величину пошлин - и налог фактически придется платить российским потребителям, а не иностранцам.

Либерализация торговли выгодна, даже если другие страны не придерживаются принципов честной конкуренции. Например, когда страны ЕС субсидируют свое сельское хозяйство, это несправедливо по отношению к российским аграриям. Однако и в этом случае снижение импортных пошлин выгодно России. Выигрыш российских потребителей, покупающих еду по заниженным (за счет европейских налогоплательщиков) ценам, превышает проигрыш российских производителей. Итак, даже односторонняя либерализация увеличивает национальное благосостояние. Почему же большинство стран продолжают защищать свои рынки от конкуренции? Ответ, к сожалению, прост: даже в самых развитых странах политический процесс далек от совершенства. Отраслевые лоббисты обладают гораздо большим влиянием на экономическую политику, чем плохо организованные группы потребителей. Типичный пример - недавние ограничения импорта стали в США. Сталеварам удалось добиться своего, несмотря на огромные издержки потребителей, в том числе играющих важную роль в американской экономике автомобилестроителей. Кроме потребителей, в политическом процессе не представлены также молодые, растущие отрасли, которые пока уступают зрелым и не всегда конкурентоспособным отраслям в размере и, следовательно, во влиянии.

Еще один аргумент в пользу протекционизма основан на огромной роли отдельных стран в международной торговле. В отличие от России США и ЕС представляют собой значительную часть глобальной экономики, поэтому их торговая политика существенным образом влияет на мировые цены. Поэтому при повышении тарифов часть бремени переносится с потребителей на иностранных производителей. Американские ограничения импорта стали привели не только к повышению издержек потребителей стали в США, но и к снижению цен на мировом рынке и потерям всех неамериканских производителей.

Сторонники протекционизма любят также говорить о необходимости защиты развивающихся отраслей. Если отрасль почти конкурентоспособна в глобальной экономике, то ее стоит защитить тарифами или квотами на некоторое время, пока она не достигнет уровня конкурентоспособности. Только после этого можно открывать рынок. Этот аргумент имеет право на существование при следующих условиях: в случае защиты отрасль должна развиваться опережающими по сравнению с иностранными конкурентами темпами, а отставание в конкурентоспособности должно быть небольшим. Защита каждой отрасли приводит к потерям благосостояния, поэтому протекционизм должен быть крайне избирательным и ограниченным во времени. Если защищать все отрасли, то реальный курс рубля вырастет, выигрыш каждой отрасли будет невелик, а потери благосостояния будут огромны.

На практике идея защиты отраслей используется, как правило, для того, чтобы обосновать узкие отраслевые, а не национальные интересы. В большинстве развивающихся стран, пытавшихся проводить промышленную политику путем ограничения импорта, происходило одно и то же. Каждая отрасль объявляла себя почти конкурентоспособной, и политически сильные отрасли добивались защиты. Без конкуренции у предприятий не было стимулов к повышению эффективности, поэтому "почти конкурентоспособные" отрасли так и оставались почти конкурентоспособными и добивались продления периода защиты. К статическим потерям благосостояния добавлялись и динамические - длительная поддержка неэффективных отраслей создавала искусственные стимулы для перетока труда и капитала, сдерживая развитие конкурентоспособных секторов.

У свободной торговли много врагов. Трудно представить себе предпринимателей, не заинтересованных в ограничении конкуренции. Но надо помнить, что благосостояние страны - это благосостояние ее граждан, а им протекционизм обходится недешево.

Найдутся ли у потребителей деньги на покупку импортных товаров, если все неконкурентоспособные отрасли будут вытеснены внешними конкурентами? Об этом - в следующей статье цикла.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/04/21/mify-jekonomiki-mesto-dlya-rossii
21 апреля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - вторая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема: конкурентоспособность.

В глобальном рейтинге конкурентоспособности 2002 г. Россия занимает 64-е место (из 80) - позади Шри-Ланки, Ямайки и Аргентины. Означает ли это, что для России нет места в мировой экономике? Кажется очевидным, что все российские товары будут вытеснены импортными, если вдруг правительство решит снизить таможенные пошлины. Наши предприятия не могут конкурировать на равных с предприятиями западных стран и стран Юго-Восточной Азии, поэтому в случае либерализации внешней торговли все российское производство умрет.

Кто не работает, тот не ест.

Такие опасения регулярно будоражат и развитые страны. Буквально в тех же выражениях в США обсуждалось вытеснение американских товаров японскими, а в Японии - перемещение производства в Китай. Но может ли страна полностью потерять внутренние и внешние рынки и перейти на потребление импортных товаров? Конечно, нет: кто не работает, тот не ест. Для того чтобы оплачивать импорт, необходим приток конвертируемой валюты, поэтому страна не может импортировать все товары и не экспортировать ничего. Приток валюты можно обеспечить за счет иностранных инвестиций, но они быстро иссякнут - инвесторы не заинтересованы бесконечно вкладывать в экономику, не возвращая прибыль. Нельзя представить себе и страну, которая только экспортирует и ничего не импортирует. Полученная валюта не имеет ценности сама по себе и будет рано или поздно потрачена на покупку импортных товаров. В принципе, иностранную валюту можно накапливать в качестве резервов, но и у такой политики есть предел - если резервы слишком велики, спекулянты начнут игру на повышение курса национальной валюты.

Поэтому неудивительно, что даже в самых конкурентоспособных странах импорт ненамного уступает экспорту, а иногда и превышает его. Например, в последние годы в Китае сальдо торгового баланса (превышение экспорта над импортом) составляло всего $25 - 30 млрд - меньше, чем в России ($45 млрд); в США, лидере рейтинга конкурентоспособности, сальдо торгового баланса отрицательно (свыше $400 млрд). Делать то, что умеем.

Еще Дэвид Рикардо объяснил, почему в мировом разделении труда найдется место для всех стран. Согласно его теории сравнительного преимущества даже в случае, если одна страна обладает абсолютным преимуществом над другой в производстве всех товаров, место в мировом разделении труда найдется для обеих. Каждая страна будет производить те товары, в которых у нее есть сравнительное преимущество.

Простой пример иллюстрирует теорию сравнительного преимущества на микроэкономическом уровне - делегирование полномочий внутри компании. Легко представить ситуацию, когда президент компании разбирается в финансах лучше финансового директора. Тем не менее, если превосходство президента в области стратегического управления еще более существенно, он делегирует решение финансовых вопросов подчиненным. Рабочее время президента ограниченно, поэтому ему нужно сосредоточиться на том виде деятельности, в котором у него есть сравнительное преимущество, который даст компании максимальную отдачу, даже если финансами займется менее компетентный специалист.

В случае с национальной экономикой аналогом цены рабочего времени является уровень зарплаты в стране. Производительность труда важна не сама по себе, а по сравнению с зарплатой. Если производительность труда будет очень высокой, но зарплата - еще выше, то данный товар будет производиться за рубежом, даже если там производительность ниже. В итоге отрасли с более высокой производительностью останутся конкурентоспособными в мировой экономике. А продукция остальных будет вытеснена импортом.

В конечном счете, уровень жизни в стране определяется средней производительностью труда. Участие в международном разделении труда позволяет сосредоточить ресурсы в отраслях с более высокой производительностью и тем самым повысить уровень жизни. Низкая конкурентоспособность страны означает не только и не столько низкую производительность труда, а неспособность перераспределить ресурсы в пользу более эффективных отраслей.

Россия - не Кувейт.

Как узнать, в чем именно наше сравнительное преимущество? Не получится ли так, что преимущество сырьевых отраслей в производительности труда настолько велико, что все остальные отрасли погибнут? Вряд ли: Россия - не Кувейт, и доходов от экспорта нефти на всех не хватит. Вытеснение неконкурентоспособных предприятий приводит к высвобождению и удешевлению рабочей силы, что создает стимулы для роста в других несырьевых отраслях.

Развитие российской экономики после 1998 г. показало, что и при текущем уровне жизни (и при сверхвысоких ценах на нефть) вполне конкурентоспособны даже те отрасли, на которые власти давно махнули рукой - пищевая, текстильная, сельское хозяйство и тяжелое машиностроение.

Выигрыш от международного разделения труда обусловлен мобильностью факторов производства. Если отрасль становится неконкурентоспособной, то ресурсы переориентируются на более производительное использование. Чаще всего это означает переход предприятия в руки более эффективных собственников, но иногда приводит к ликвидации предприятия и переходу рабочих на более эффективные предприятия или в более конкурентоспособные отрасли. Однако мобильность рабочей силы в России невысока, поэтому встраивание в мировую экономику приводит к социальным проблемам. Означает ли это, что необходимо отложить реструктуризацию неконкурентоспособных предприятий и передать ее в наследство следующему правительству? Надо ли и дальше защищать неконкурентоспособные отрасли, избегая, пусть и за счет потребителей, нежелательных социальных последствий? Деньги из вертолета.

Социальная справедливость - это лишь предлог для защиты слабых отраслей от внешней конкуренции. Внешнеторговая политика настолько же приспособлена для решения социальных проблем, как разбрасывание денег с вертолета - для борьбы с бедностью. Защищая слабые отрасли, государство за счет потребителя (т. е. за счет национального благосостояния) субсидирует не рабочих, а неэффективных собственников предприятий.

Задачи социальной политики необходимо решать при помощи инструментов, направленных на поддержание не предприятий, а конкретных людей в период переквалификации и поиска работы. Впрочем, наилучшая защита рабочих - это конкуренция работодателей на рынке труда. Для того чтобы защитить рабочих при помощи конкуренции, надо повышать профессиональную и географическую мобильность, проводить активную политику занятости, улучшать среду малого бизнеса, развивать финансовую систему с целью открытия для населения доступа к кредиту и сбережениям по рыночным ставкам.

Повышение мобильности рабочей силы - сложная задача, но именно страны с наиболее мобильной экономикой и занимают первые места в рейтингах конкурентоспособности.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/05/12/mify-jekonomiki-pravila-igry-v-monopoliyu
12 мая 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - третья в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема естественные монополии.

При обсуждении стратегии реформирования естественных монополий оппоненты, как правило, вкладывают совершенно разный смысл в само понятие "естественная монополия". Действительно, как определить, является ли та или иная монополия естественной? Ставки в этой ученой дискуссии очень высоки: объявив монополию естественной, можно избежать ее разделения, а объявив естественную монополию частью конкурентной отрасли, удается отразить попытки ее регулирования.

Придумано в России.

Одна из крайних точек зрения заключается в том, что естественных монополий не бывает вообще. Иногда даже приходится слышать мнение, что сам термин "естественная монополия" придуман в России. Другая крайность - признать все инфраструктурные компании естественными монополиями, которые нужно не только сохранять, но и защищать от конкуренции, чтобы не допустить неэффективного расходования ресурсов.

В законе "О естественных монополиях" содержится два определения подобных монополий: в 4-й статье - простое и понятное, а в 3-й - правильное.

Статья 3 гласит, что естественная монополия - это "состояние товарного рынка, при котором удовлетворение спроса на этом рынке эффективнее в отсутствие конкуренции в силу технологических особенностей производства (в связи с существенным понижением издержек производства на единицу товара по мере увеличения объема производства) ".

Аршином не измерить.

Во-первых, неочевидно, как измерить издержки: у монополии нет стимулов их раскрывать, а базис для сравнения по определению отсутствует - конкурентов нет. Во-вторых, непонятно, как определить "товарный рынок". Юридическое определение - "сфера обращения товаров, не имеющих заменителей, или взаимозаменяемых товаров" - не очень помогает. Как провести черту между заменяемыми или незаменяемыми товарами? Например, является ли рынок телефонной связи с фиксированным доступом отдельным рынком или частью большего рынка телекоммуникационных услуг? Еще несколько лет назад о взаимозаменяемости мобильной и фиксированной связи не было и речи. Но теперь, когда тарифы на фиксированную связь становятся повременными, а ввод новых номеров происходит крайне медленно, число абонентов мобильной связи уже превышает число абонентов обычных телефонных сетей.

Третья проблема - размер рынка. Если спрос на рынке достаточно высок, то на нем найдется место для нескольких эффективных компаний, если же низок, то монополия естественным образом вытеснит конкурентов. Еще в 1998 г. в каждом стандарте сотовой связи в Москве работал один оператор. Казалось, что больше быть и не может - у каждого оператора было всего лишь несколько десятков тысяч абонентов, и разворачивать для такого маленького рынка дублирующую сотовую инфраструктуру не было смысла. Сейчас в стандарте GSM работают уже три оператора.

Тест на естественность.

Чтобы не ломать голову над этими вопросами, авторы 4-й статьи закона приводят полный перечень естественных монополий. Тем самым все возможные споры прекращаются: раз в законе написано, что магистральные нефтепроводы - естественная монополия, значит, так оно и есть. Однако это противоречит определению 3-й статьи, которая ставит "естественность" монополии в зависимость от рыночной конъюнктуры.

Есть простой тест на естественность монополии - боится ли она конкуренции? Настоящая естественная монополия знает, что "размер имеет значение": если конкуренты и войдут на рынок, им не удастся отобрать большую долю. Типичный пример - железные дороги в Швеции. В этой стране было проведено классическое вертикальное разделение на инфраструктуру и железнодорожные перевозки, после чего разрешена свободная конкуренция на рынке перевозок. За 10 лет новым компаниям удалось отвоевать у монополии всего лишь около 10% рынка. Эффект масштаба защищает монополию лучше всяких ограничений на вход.

Если же монополия понимает уязвимость своей рыночной позиции, то она предпочитает, ссылаясь на упомянутую в законе "эффективность в отсутствие конкуренции", требовать защиты от конкурентов. Например, российское правительство всячески противится попыткам строительства частных нефтепроводов и частных сетей передачи электроэнергии. Добиваясь введения административных ограничений, монополии признают, что их "естественность" связана не с технологическим эффектом от масштаба, а с превосходством в лоббировании. К счастью, таких амбиций нет у российской почты, также упомянутой в статье 4 закона. К чему бы привели ограничения на предоставление частных почтовых услуг (такие попытки иногда предпринимаются), например экспресс-почты или даже электронной почты? Дурной пример Европы.

Еще одна отрасль, в которой легко спутать естественные и неестественные монополии, - это железнодорожный транспорт. В России принято считать, что инфраструктура является естественной монополией, а перевозки - конкурентным сектором. Эта точка зрения доминирует и в ЕС, где вертикальное разделение железнодорожного сектора на инфраструктуру уже было проведено в Англии и Швеции и постепенно осуществляется в других странах. Результаты реформы в Англии трудно признать успешными. А в Швеции, как уже говорилось, реальной конкуренции не возникло.

Но главное то, что в Европе, имеющей развитую сеть автодорог, ориентированный на пассажиров железнодорожный транспорт играет другую роль, чем в России, и имеет другую структуру издержек. Для нас более актуален опыт стран с похожими размерами и структурой грузооборота. В железнодорожном транспорте США, Канады, Мексики, Аргентины, Бразилии естественных монополий нет совсем. В каждой из этих стран конкурируют несколько успешных вертикально-интегрированных компаний, владеющих (на правах собственности или долгосрочной аренды) как инфраструктурой, так и подвижным составом. Исследования структуры издержек американских перевозчиков показывают, что рынок одной лишь европейской части России достаточно велик для того, чтобы на нем поместилось несколько (вплоть до 10!) конкурирующих вертикально-интегрированных компаний. Три основные мексиканские компании, вместе взятые, по размеру примерно соответствуют железнодорожной сети Центрального федерального округа.

Доверяй, но проверяй.

Вследствие изменений в технологии производства и в структуре экономики то, что вчера было естественной монополий, сегодня ею уже не является, и наоборот. Для правильного определения естественной монополии необходимо всего лишь прочитать статью 3 закона "О естественных монополиях" и, как в других странах, использовать экономический анализ, а не полагаться на общепринятые стереотипы, которыми так ловко пользуются некоторые группы интересов.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/06/09/mify-jekonomiki-naruchniki-dlya-nevidimoj-ruki
09 июня 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - пятая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - роль государства в рыночной экономике.

Еще со времен Адама Смита известно, что при прочих равных "невидимая рука" рынка позволяет добиваться эффективного распределения ресурсов, даже если каждый отдельный предприниматель или потребитель заботится лишь о своем благополучии. Вот и проект программы развития России на среднесрочную перспективу исходит из "презумпции нецелесообразности государственного вмешательства в экономику".

Политикам и экономистам удалось придумать много причин, оправдывающих вмешательство государства в экономику. С другой стороны, очевидно, что вследствие неэффективности госаппарата это вмешательство может обойтись экономике очень дорого, поэтому необходимо точно представлять себе, насколько такое вмешательство обосновано в каждом конкретном случае. Ответ на этот вопрос зависит от уровня развития технологии, институтов исполнения контрактов, эффективности государства и поэтому может быть разным в разных странах или на разных стадиях развития экономики.

Маяки для блага.

Основное обоснование государственного вмешательства в экономику - наличие общественных благ, т. е. товаров и услуг, которые частный сектор предоставлять не в состоянии. Одно из ключевых свойств общественного блага - "неисключаемость", т. е. невозможность запретить потребителям пользоваться данным благом. Неисключаемость не позволяет собирать плату за потребление таких товаров и услуг, поэтому частный предприниматель не может окупить свои издержки на их производство. Например, армия в равной мере обеспечивает безопасность всех жителей страны вне зависимости от того, платят они за это или нет.

Впрочем, противники невидимой руки часто считают неисключаемыми те товары, которые таковыми не являются. В качестве примера общественного блага многие экономисты (включая нобелевского лауреата Пола Самуэльсона, автора знаменитого учебника экономики) приводят услуги маяка, полагая, что маяк не может собирать плату за свои услуги с проходящих мимо кораблей. Однако, как было указано в классической работе Рональда Коуза (также нобелевского лауреата по экономике) , на протяжении столетий маяки в Великобритании находились в частной собственности и их владельцы успешно справлялись с задачей сбора с кораблей платы за услуги.

Развитие технологий снижает издержки сбора средств и тем самым сокращает круг "неисключаемых" благ. Например, автомобильные дороги вышли из их числа. Современные технологии позволяют не только распознавать автомобиль и автоматически собирать плату за проезд, но и варьировать плату за отдельные участки дороги в разное время дня в зависимости от плотности транспортных потоков. В Сингапуре и Лондоне удалось существенно уменьшить пробки, взимая плату за въезд в центр города, а в Южной Калифорнии - снизить плотность трафика на автострадах, изменяя плату за специальные "быстрые" полосы движения каждые 6 минут. При этом удельные издержки настолько низки, что удается с лихвой окупать расходы. Например, в Лондоне плата за въезд в центральную часть города составляет 5 фунтов, при этом уже через месяц после введения новых правил пробки уменьшились на 20% , а средняя скорость движения в центре выросла более чем в два раза. Хотя и в Лондоне, и в Сингапуре оператором является государство, нет никаких причин полагать, что эту деятельность нельзя поручить частной компании, например продав операторскую лицензию с аукциона.

Социальные предпочтения также не являются препятствием к предоставлению "общественных" благ частными компаниями. Например, пригородные железнодорожные перевозки рассматриваются как общественное благо и субсидируются государством. Однако во многих странах пригородные перевозки осуществляются частными операторами, которые получают лицензию на аукционе заявок на минимальную субсидию.

Чистый воздух.

Другое обоснование госвмешательства в экономику - наличие так называемых экстерналий (или внешних эффектов) , классическим примером которых является загрязнение окружающей среды. Предприятия, выбрасывающие в атмосферу вредные газы, не заботятся о состоянии озонового слоя - для них это всего лишь побочный эффект производства, не влияющий на прибыль компании. Может ли невидимая рука поправить стимулы предпринимателей в этом случае?

Последователи госвмешательства предпочтут рассчитать для каждого предприятия оптимальный с точки зрения общества уровень выбросов. Однако гораздо эффективнее развязать руки рынку и ввести возможность торговать квотами на выбросы. Те предприятия, которые могут сократить выбросы без существенного ущерба для производства, получат стимулы снизить уровень загрязнения и передать свою квоту другим предприятиям, которым сокращение выбросов обошлось бы слишком дорого. Эта идея, реализованная в последние десятилетия в некоторых штатах США, лежит и в основе Киотского протокола. Страны, подписавшие протокол, договорились организовать глобальный рынок квот на производство парниковых газов. Роль государств заключается не в предоставлении общественного блага - чистого воздуха, а в создании условий для вовлечения его в рыночный оборот. Возникновение глобального рынка выбросов, в свою очередь, приведет не только к снижению выбросов, но к созданию эффективных стимулов для инвестиций в более экологически безопасные технологии.

Помочь невидимой.

И все же есть услуги, которые частные предприниматели предоставить действительно не в состоянии. К их числу относятся так называемые рыночные институты: обеспечение прав собственности, обеспечение выполнения контрактов и особенно поддержка конкуренции. Эти блага действительно трудно предоставлять за плату. От развития конкуренции и снижения барьеров на конкретном рынке выигрывают потенциальные производители, которые только собираются войти на рынок, и потребители, которые организованы гораздо хуже производителей (вследствие высоких издержек координации). Им противостоят уже присутствующие на рынке предприниматели, которые, естественно, не заинтересованы в усилении конкуренции.

Главная проблема рыночной экономики заключается в том, что состояние честной и открытой конкуренции на рынке - ключевое условие успеха невидимой руки - не обязательно является равновесным в долгосрочной перспективе. Наиболее эффективные фирмы вытесняют остальных, после чего приобретают такую власть, что изменяют правила игры в свою пользу и ограничивают вход на рынок потенциальных конкурентов. Как это ни парадоксально, жертвой конкурентной борьбы в конце концов может стать и сама конкуренция.

Как и во времена Адама Смита, в большинстве ситуаций невидимая рука рынка эффективно защищает интересы общества. Однако, как и прежде, невидимая рука сама нуждается в защите. Роль государства и общества заключается как раз в том, чтобы поддерживать и защищать невидимую руку рынка от неизбежных попыток ограничить ее возможности.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/06/23/mify-jekonomiki-kak-umenshit-gosudarstvo
23 июня 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чаю или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - шестая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - уровень налоговой нагрузки.

Как и в любой другой стране перед выборами, в России с новой силой вспыхнула дискуссия об оптимальных размерах государства. Высказываются разные точки зрения. Некоторые специалисты считают, что участие государства в экономике должно быть существенно сокращено, другие - что доля государства в ВВП находится на разумном уровне и стоит задуматься скорее о повышении эффективности государства. Интересно, что дискуссия часто перескакивает с обсуждения сокращения госрасходов на сокращение налоговой нагрузки. Действительно, что же нужно сократить в первую очередь - доходы или расходы государства?

Казалось бы, именно доходы бюджета - налоги - тяжкой ношей ложатся на плечи предприятий и потребителей и препятствуют экономическому развитию и росту. В то же время госрасходы, даже будучи крайне неэффективными, как бы никому и не мешают.

В отличие от физики в экономической науке нет точных законов и, к сожалению, пока не существует надежных оценок оптимального уровня доходов, расходов и бюджетного дефицита. Тем не менее в макроэкономике есть одна бухгалтерская истина, которая выполняется с точностью закона сохранения энергии: каждый рубль расходов одного экономического агента получен другим агентом в качестве дохода. Как ни странно, эта тривиальная истина может пролить свет на то, к чему может привести сокращение доходов бюджета без соразмерного сокращения расходов.

Бухгалтерия ВВП.

Бухгалтерское правило двойной записи (каждый кем-то потраченный рубль кем-то другим получен) при возведении на макроэкономический уровень превращается в равенство так называемых "ВВП по доходам" и "ВВП по расходам". Каждый рубль российского ВВП заработан либо на продаже потребительских товаров российским домохозяйствам, либо на продаже инвестиционных товаров частным российским предпринимателям, либо на продаже товаров и услуг государству, либо на продаже товаров и услуг иностранным потребителям (чистый экспорт). С другой стороны, каждый заработанный россиянами рубль потрачен либо на потребление, либо на сбережения, либо на налоги. Таким образом, получается, что инвестиции частных предприятий равны сбережениям минус дефицит госбюджета (превышение госрасходов над доходами бюджета) минус чистый экспорт (превышение экспорта над импортом).

Чтобы понять роль чистого экспорта, необходимо вспомнить еще одно бухгалтерское тождество - платежный баланс. Действительно, чистый экспорт - приток валюты в страну - равен оттоку капитала плюс увеличение валютных резервов.

Таким образом, макроэкономическая бухгалтерия объясняет, почему высокие сбережения не обязательно превращаются в инвестиции: помимо инвестиций сбережения финансируют бюджетный дефицит, отток капитала и накопление валютных резервов. То, что отток капитала лишает экономику инвестиций, очевидно. Роль дефицита бюджета стоит обсудить подробнее.

Дорогой дефицит.

Макроэкономическая бухгалтерия неумолима: при заданном уровне оттока капитала каждый рубль дефицита бюджета поглощает один рубль сбережений, которые могли бы быть использованы для инвестиций. Действительно, откуда берутся средства для покрытия бюджетного дефицита? За исключением таких удобных, но, к сожалению, ограниченных источников, как безвозмездная помощь других государств или продажа государственной собственности, существует лишь три способа финансирования дефицита: эмиссия денег и заимствования на внутреннем или внешнем рынке. Не нужно далеко ходить за примерами для того, чтобы объяснить недостатки каждого из них: все они широко использовались в России в 1990-х.

Денежная эмиссия приводит к повышению инфляции и является по существу скрытым налогом на всех держателей рублей. Впрочем, главный недостаток инфляции не в том, что это лишь еще один способ для государства безвозмездно залезть в карман своих граждан, а в том, что высокая инфляция приводит к макроэкономической нестабильности и тем самым сокращает горизонты планирования и ухудшает инвестиционный климат. Самый страшный спад производства в России наблюдался в период трех- и четырехзначной инфляции первой половины 1990-х гг. Высокие темпы инфляции до сих пор являются существенной проблемой при разработке долгосрочных инвестиционных проектов.

Финансирование дефицита бюджета за счет займов и облигаций, безусловно, является более цивилизованным и менее разорительным для экономики, чем инфляционный налог, но и долговое финансирование хорошо лишь в меру. Если государство занимает на рынке слишком много, реальные процентные ставки резко возрастают, и частные инвесторы вытесняются с рынка. Во второй половине 1990-х гг. российское правительство перестало печатать деньги, но не смогло снизить дефицит бюджета. Реальная доходность ГКО была настолько высока, что все свободные ресурсы в экономике направлялись в государственные бумаги. Конкуренции с ГКО не выдерживали не только инвестиционные проекты, но и вложения в оборотный капитал; предприятия были вынуждены финансировать текущую производственную деятельность, используя денежные суррогаты и бартер.

Рост внешних заимствований приводит к аналогичным результатам, только в этом случае бюджет конкурирует с российскими предприятиями не за российские, а за иностранные кредитные ресурсы. Это приводит к сокращению валового притока капитала в страну и опять-таки сокращает инвестиции. Во второй половине 1990-х высокая доходность российских суверенных еврооблигаций обусловила невозможность выхода на международный рынок корпоративных облигаций. И напротив, теперь, когда Россия активно погашает внешний долг, российские корпорации занимают на внешнем рынке по разумным ставкам.

Конечно, российский опыт 1990-х гг. - это крайний случай. Однако негативные последствия дефицита бюджета имеют место и в развитых странах. Поэтому, как правило, дефицит удерживается на низком уровне, инфляционное финансирование не допускается. Если необходимо поддержать инвестиции при помощи снижения процентных ставок, то гособлигации не выпускаются - напротив, скупаются.

Нет ничего зазорного и в том, чтобы доходы бюджета превысили его расходы, особенно в отдельные фазы циклов деловой активности. Профицит во время бума может помочь расплатиться с долгами, накопленными во время рецессии. Более того, наличие профицита оказывает положительное влияние на инвестиционный климат: погашение внутреннего долга приводит к снижению процентных ставок в экономике, а выплата внешнего долга противодействует завышению роста реального курса национальной валюты (не говоря уже о положительном воздействии на кредитный рейтинг страны).

Сначала расходы.

Снижение налогов оставит в распоряжении предприятий больше средств для инвестиций. Безусловно, частные предприниматели могут более эффективно распорядиться своими средствами, чем российское государство. Однако если снижение налогов не будет сопровождаться сокращением расходов, то их придется финансировать из других, совсем не безобидных с точки зрения инвестиционного климата источников. При заданном уровне государственных расходов налоги являются, пожалуй, наименьшим злом по сравнению с денежной эмиссией и обширными заимствованиями. Поэтому начинать надо с сокращения расходов, а не доходов бюджета. Конечно, снизить налоговые ставки гораздо легче, чем преодолеть групповые интересы, стоящие за отдельными статьями государственных расходов. Однако снижение налогов без соразмерного сокращения расходов - очень рискованная затея. Вполне вероятное падение мировых цен на нефть может вернуть нас в 1990-е гг. , поставив государство перед нелегким выбором между высокой инфляцией и высокими реальными процентными ставками.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/07/07/mify-jekonomiki-uroki-rosta
07 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - источники роста экономики.

Новая Россия наконец обрела национальную идею. "Счастье" 2010 г. , обещанное президентом полтора года назад участникам Всемирного экономического форума и всем остальным россиянам, наконец обрело конкретные очертания: речь идет об удвоении ВВП. Неудивительно, что постановка такой амбициозной цели привела к возобновлению дискуссии об источниках роста. Как правило, участники дискуссии ссылаются на "мировой опыт", который, как ни парадоксально, помогает обосновать противоположные точки зрения на то, что способствует и что препятствует росту.

Почему Корея не Уганда.

Как правило, под "международным опытом" исследований экономического роста подразумеваются попытки экономистов дать обоснованный ответ на вопрос, почему одни страны растут быстрее других. Важность этого вопроса трудно переоценить. Например, в 1960 - 1990 гг. средняя страна в Африке к югу от Сахары росла с темпом менее 1% в год; совокупный прирост ВВП составил 30%. Если сопоставить эти данные с 7% -ным ростом в Южной Корее (что увеличило ВВП на душу населения в 7,4 раза за 30 лет) , то трудно не согласиться с лауреатом Нобелевской премии Робертом Лукасом: "Как только начинаешь об этом думать, трудно переключиться на что-нибудь еще". Как только в конце 1980-х гг. появились надежные данные по экономическому росту за послевоенный период, для приблизительно 100 стран были проведены десятки исследований факторов, определяющих темпы долгосрочного экономического роста.

По определению эти исследования рассматривают не краткосрочные колебания ВВП вокруг тренда, а сам этот тренд. Поэтому, если не ограничивать выборку только развитыми странами (для которых имеются данные более чем за 100 лет) , приходится рассматривать послевоенный период в каждой стране как одно наблюдение. Таким образом, исследователи экономического роста не могут сказать, насколько изменение различных переменных влияет на рост в данной стране, а вынуждены сравнивать средние темпы роста различных стран. Такой подход обусловливает серьезные ограничения. Так как на рост влияет много факторов, эффект каждого из них имеет место лишь "при прочих равных" и зависит от того, какие именно прочие факторы включены в эконометрический анализ. Например, количество человеческого капитала (доля людей со средним образованием или среднее количество лет образования) положительно влияет на темпы роста, однако стоит добавить в регрессию качество человеческого капитала (например, результаты национальной сборной на международных олимпиадах по математике) , и эффект количества человеческого капитала становится статистически незначимым. Оказывается, что именно качество образования (а не коррелированное с ним "количество" образования) положительно влияет на рост. Однако если данные по качеству недоступны, то исследователь придет к выводу, что главное - это количество образования (и будет рекомендовать органам власти предпочесть экстенсивное развитие системы образования его реформе).

Поэтому результаты анализа самым существенным образом зависят от того, какие переменные учтены в анализе, а какие отброшены (например, из-за недостатка данных). Именно поэтому можно найти и работы, в которых размер государства влияет на рост отрицательно, и работы, в которых его эффект не значим, и даже работы, в которых эффект положителен. Как правило, более поздние работы дают более надежные результаты, но даже и это не всегда так.

К счастью, в последние годы был проведен ряд исследований по выявлению устойчивых факторов роста, т. е. тех факторов, которые значимо влияют на рост в подавляющем большинстве постановок (некоторые исследователи проверили ни много ни мало 2 млн спецификаций). Этих факторов не так много. При прочих равных бедные страны растут быстрее (поэтому сравнение темпов роста Китая с Россией пока не вполне правомерно, а вот отставание от Кореи должно вызывать серьезное беспокойство). Образование и здоровье (например, продолжительность жизни) положительно влияют на рост. Государственное вмешательство отрицательно влияет на рост, причем в первую очередь важен не размер, а качество государства: бюджетный дефицит, инфляция, избыточное регулирование, коррупция. Для роста очень важны экономические и политические институты, такие как права собственности, качество правовой системы, финансовое развитие, а также географические и исторические факторы, объясняющие институты: расположение страны, этническая неоднородность, наличие природных ресурсов. Оказывается, что наличие природных ресурсов (и их преобладание в экспорте страны) отрицательно влияет на рост, в первую очередь оказывая негативный эффект на качество экономических институтов.

Достаточно сложным является вопрос о влиянии на рост неравенства и открытости. При прочих равных более однородные и более открытые страны растут быстрее, однако в обоих случаях не так легко ответить на вопрос, что является причиной, а что - следствием. Специальные эконометрические методы позволяют показать, что неравенство действительно замедляет рост, но и само, в свою очередь, зависит, например, от количества природных ресурсов: чем больше природная рента, тем больше неравенство, острее социальный конфликт, тем более неэффективны экономические институты и тем медленнее рост.

Удвоение счастья.

Какие же можно извлечь уроки из "международного опыта"? С одной стороны, Россия располагает инфраструктурой индустриальной экономики и огромным (для нашего нынешнего ВВП) уровнем образования. С другой стороны, высокое неравенство, этнолингвистическая неоднородность, преобладание природных ресурсов в экспорте и неэффективное правительство резко снижают потенциал роста. Следовательно, росту ВВП могут содействовать следующие реформы: а) административная реформа и реформа госслужбы; б) реформа образования и здравоохранения; в) адресная социальная политика и борьба с бедностью; г) реформа финансового сектора.

Удвоение ВВП потребует значительных усилий как от власти, так и от общества. Насколько оправданны эти жертвы? Принесет ли двукратный ВВП обещанное счастье? Недавние исследования динамики около 80 показателей уровня жизни показывают, что самые разнообразные показатели качества жизни действительно улучшаются с ростом ВВП на душу населения. Однако эта зависимость носит скорее долгосрочный характер, причем для большинства показателей лаги существенно превышают 10 лет. Так что вполне возможно, что благами экономического роста в большей степени воспользуются следующие поколения россиян. Впрочем, это лишь подчеркивает правильность выбора высоких темпов экономического роста в качестве национальной идеи.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/07/21/mify-jekonomiki-prognozy-jekonomicheskoj-pogody
21 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - экономическое прогнозирование.

Экономическая метеорология.

Недавно опубликованные данные по экономическому росту за первое полугодие 2003 г. самым удивительным образом совпали с поставленными в Послании президента целями: 7,2% в годовом исчислении. Сразу после этого были пересмотрены и прогнозы экспертов (как правительственных, так и независимых) на второе полугодие. Оказалось, что даже те эксперты, которых раньше можно было обвинить в неамбициозности, теперь вполне согласны с возможностью достижения 7% -ного роста, по крайней мере в 2003 г. Насколько можно верить прогнозам экономистов в краткосрочной перспективе? Одна из распространенных точек зрения заключается в том, что использование количественных методов в экономике теперь позволяет обогнать метеорологов по качеству прогнозов. Это легко проверить: нужно всего лишь посмотреть на прогнозы, сделанные год назад, и сопоставить их с реальными данными.

Завидное постоянство.

Оказывается, что всего полгода назад подавляющее большинство прогнозов предсказывало российской экономике темпы роста не выше 4% в год. Проведенный в январе - феврале 2003 г. опрос ведущих российских экономистов (работающих как в исследовательских организациях, так и в частном секторе) показал безрадостную картину: "Ухудшение экономической конъюнктуры в IV квартале 2002 г. еще больше утвердило экспертов во мнении, что по темпам роста ВВП 2003 г. будет для России хуже предыдущего года" (www.dcenter.ru). Темп роста ВВП в 2003 г. , предсказанный тогда экспертами, составил лишь 3,9%. Не более оптимистичным был и официальный прогноз Минэкономразвития: 3,5%. Прошло всего лишь полгода, и эксперты (как и Минэкономразвития) повысили прогноз до 6 - 7%. Вряд ли можно считать удачным и прогнозы экспертов на 2000 г. : в начале 2000 г. экономисты считали, что ВВП вырастет на 1,5% (фактическое значение составило 9% ). Прогнозы на 2001 - 2002 гг. были более точными, но и в этом случае ошибка составила 1%.

Не лучше обстоят дела и у западных коллег, в том числе и экономистов МВФ (пожалуй, лучшего коллектива макроэкономистов в мире). Крайне поучительным доказательством качества макроэкономического прогнозирования может стать сравнение фактических и прогнозных темпов роста, публикуемых в ежегодных отчетах World Economic Outlook (www.imf.org). Весной 1999 г. экономисты МВФ предсказывали российской экономике спад 7% (рост составил 5,4% ), прогноз на 2000 г. составил те же 1,5% , а на 2003 г. - 4%. Аналогичные прогнозы были сделаны и экспертами, опрашиваемыми журналом Economist (www.economist.com).

Сопоставление прогнозов с фактическими значениями за несколько лет позволяет сделать простой вывод: экономические прогнозы обладают двумя качествами - "постоянством" и "непостоянством". Постоянство заключается в том, что прогнозы очень сильно напоминают итоги предыдущего года (как известно, лучший прогноз погоды на завтра - это сегодняшняя погода). С другой стороны, так как экономическая конъюнктура все-таки меняется, прогнозы на следующий год пересматриваются вместе с ней. Это показывает и анализ прогнозов на два года вперед: как правило, прогноз на 2001 г. , сделанный в начале 2000 г. , практически совпадает с прогнозом на 2000 г. и серьезно отличается как от фактического значения, так и от прогноза, сделанного в начале 2001 г.

Безусловно, строить прогнозы для российской экономики очень трудно. Во-первых, открытая экономика в огромной степени зависит от изменчивых внешних факторов, например от цен на нефть. Во-вторых, происходящие в российской экономике серьезные структурные изменения затрудняют экстраполяцию. Поэтому интересно проверить, насколько выше качество прогнозов для мировой экономики в целом (которая по определению замкнута) и для развитых стран (в которых роль структурных изменений гораздо ниже). Тот же World Economic Outlook показывает, что величина ошибки существенно ниже (впрочем, необходимо помнить, что темпы роста мировой экономики в 2 - 3 раза ниже, чем российской). Для мировой экономики в целом ошибка прогноза на один год в среднем (за исключением кризисных лет 1997 - 1998 гг. ) составляет 0,7% в год, на два года вперед - 1,3%. Аналогичные ошибки получаются и для развитых стран. С другой стороны, прогнозы темпов роста мировой экономики и экономик развитых стран также страдают проблемами постоянства и непостоянства: прогнозы ближе к итогам предыдущего года и очень серьезно пересматриваются по мере поступления новых данных.

Хрустальные шары макроэкономистов.

Итак, несмотря на все успехи экономической теории, экономические прогнозы являются адаптивными. Экономисты по-прежнему не могут предсказать завтрашние тенденции, поэтому прогнозы на завтра основаны на экстраполяции сегодняшних и вчерашних. Нетрудно понять, почему это происходит. Рассмотрим три возможных способа прогнозирования: субъективные ожидания экспертов, простые эконометрические модели и сложные (структурные) модели. Простые модели экстраполируют на завтра наблюдаемые во временных рядах сегодняшних и вчерашних данных корреляции и тенденции; поэтому по определению не могут предсказать эффект структурных изменений в экономике. Субъективные прогнозы отражают интуицию эксперта, которая, по существу, также основана на некоторой простой модели (пусть и неформализованной).

Гораздо более перспективны структурные модели, в которых в явном виде описано поведение основных экономических агентов и сведены макроэкономические балансы. В принципе, структурные модели позволяют предсказать и величину структурных изменений (по крайней мере тех, возможность которых заложена в модель) , и их эффект на экономический рост. Первые структурные модели возникли в 1950-х гг. и пользовались огромной популярностью вплоть до 1970-х, когда необходимость их пересмотра стала очевидной. Сегодняшнее отношение к первому поколению этих моделей лучше всего сформулировано в недавнем обзоре одного из авторитетных макропрогнозистов Фрэнсиса Диболда (профессора Университета Пенсильвании) : "сообщения о кончине больших макроэкономических моделей НЕ являются преувеличенными". Современные структурные модели отличаются от моделей 1950-х гг. эконометрическим подходом к оценке параметров (вместо так называемой калибровки параметров). Кроме того, современные модели в гораздо большей степени опираются на недавние достижения макроэкономической теории, основанной на анализе микроэкономического поведения предприятий и потребителей.

Однако эти преимущества новых моделей существенно затрудняют их использование для прогнозирования российской экономики. Во-первых, макроэкономические модели, построенные для развитых стран, нужно существенно адаптировать для описания микроэкономических взаимодействий в российской экономике (в том числе и вследствие неразвитости ключевых рынков или их монополизации). Во-вторых, у нас по-прежнему не хватает длинного ряда макроэкономических данных для того, чтобы получить надежные оценки для большого количества параметров.

Без гарантий.

И все же, если понимать, как экономические прогнозы устроены и чего от них можно ожидать, прогнозы могут быть очень полезны. Простые модели позволяют получить точку отсчета: что было бы, если бы внешние условия, структура экономики и экономическая политика остались бы неизменными. Сложные модели в общих чертах позволяют проводить сценарные расчеты и предсказывать реакцию экономики на изменения внешней среды. Кроме того, даже ошибаясь в прогнозе, экономисты, как правило, угадывают, повысятся или понизятся темпы роста.

Главное - помнить об ограниченной точности прогнозов. Как и метеорологи, экономисты не несут прямой материальной ответственности за свои ошибки.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/07/21/mify-jekonomiki-prognozy-jekonomicheskoj-pogody
21 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - экономическое прогнозирование.

Экономическая метеорология.

Недавно опубликованные данные по экономическому росту за первое полугодие 2003 г. самым удивительным образом совпали с поставленными в Послании президента целями: 7,2% в годовом исчислении. Сразу после этого были пересмотрены и прогнозы экспертов (как правительственных, так и независимых) на второе полугодие. Оказалось, что даже те эксперты, которых раньше можно было обвинить в неамбициозности, теперь вполне согласны с возможностью достижения 7% -ного роста, по крайней мере в 2003 г. Насколько можно верить прогнозам экономистов в краткосрочной перспективе? Одна из распространенных точек зрения заключается в том, что использование количественных методов в экономике теперь позволяет обогнать метеорологов по качеству прогнозов. Это легко проверить: нужно всего лишь посмотреть на прогнозы, сделанные год назад, и сопоставить их с реальными данными.

Завидное постоянство.

Оказывается, что всего полгода назад подавляющее большинство прогнозов предсказывало российской экономике темпы роста не выше 4% в год. Проведенный в январе - феврале 2003 г. опрос ведущих российских экономистов (работающих как в исследовательских организациях, так и в частном секторе) показал безрадостную картину: "Ухудшение экономической конъюнктуры в IV квартале 2002 г. еще больше утвердило экспертов во мнении, что по темпам роста ВВП 2003 г. будет для России хуже предыдущего года" (www.dcenter.ru). Темп роста ВВП в 2003 г. , предсказанный тогда экспертами, составил лишь 3,9%. Не более оптимистичным был и официальный прогноз Минэкономразвития: 3,5%. Прошло всего лишь полгода, и эксперты (как и Минэкономразвития) повысили прогноз до 6 - 7%. Вряд ли можно считать удачным и прогнозы экспертов на 2000 г. : в начале 2000 г. экономисты считали, что ВВП вырастет на 1,5% (фактическое значение составило 9% ). Прогнозы на 2001 - 2002 гг. были более точными, но и в этом случае ошибка составила 1%.

Не лучше обстоят дела и у западных коллег, в том числе и экономистов МВФ (пожалуй, лучшего коллектива макроэкономистов в мире). Крайне поучительным доказательством качества макроэкономического прогнозирования может стать сравнение фактических и прогнозных темпов роста, публикуемых в ежегодных отчетах World Economic Outlook (www.imf.org). Весной 1999 г. экономисты МВФ предсказывали российской экономике спад 7% (рост составил 5,4% ), прогноз на 2000 г. составил те же 1,5% , а на 2003 г. - 4%. Аналогичные прогнозы были сделаны и экспертами, опрашиваемыми журналом Economist (www.economist.com).

Сопоставление прогнозов с фактическими значениями за несколько лет позволяет сделать простой вывод: экономические прогнозы обладают двумя качествами - "постоянством" и "непостоянством". Постоянство заключается в том, что прогнозы очень сильно напоминают итоги предыдущего года (как известно, лучший прогноз погоды на завтра - это сегодняшняя погода). С другой стороны, так как экономическая конъюнктура все-таки меняется, прогнозы на следующий год пересматриваются вместе с ней. Это показывает и анализ прогнозов на два года вперед: как правило, прогноз на 2001 г. , сделанный в начале 2000 г. , практически совпадает с прогнозом на 2000 г. и серьезно отличается как от фактического значения, так и от прогноза, сделанного в начале 2001 г.

Безусловно, строить прогнозы для российской экономики очень трудно. Во-первых, открытая экономика в огромной степени зависит от изменчивых внешних факторов, например от цен на нефть. Во-вторых, происходящие в российской экономике серьезные структурные изменения затрудняют экстраполяцию. Поэтому интересно проверить, насколько выше качество прогнозов для мировой экономики в целом (которая по определению замкнута) и для развитых стран (в которых роль структурных изменений гораздо ниже). Тот же World Economic Outlook показывает, что величина ошибки существенно ниже (впрочем, необходимо помнить, что темпы роста мировой экономики в 2 - 3 раза ниже, чем российской). Для мировой экономики в целом ошибка прогноза на один год в среднем (за исключением кризисных лет 1997 - 1998 гг. ) составляет 0,7% в год, на два года вперед - 1,3%. Аналогичные ошибки получаются и для развитых стран. С другой стороны, прогнозы темпов роста мировой экономики и экономик развитых стран также страдают проблемами постоянства и непостоянства: прогнозы ближе к итогам предыдущего года и очень серьезно пересматриваются по мере поступления новых данных.

Хрустальные шары макроэкономистов.

Итак, несмотря на все успехи экономической теории, экономические прогнозы являются адаптивными. Экономисты по-прежнему не могут предсказать завтрашние тенденции, поэтому прогнозы на завтра основаны на экстраполяции сегодняшних и вчерашних. Нетрудно понять, почему это происходит. Рассмотрим три возможных способа прогнозирования: субъективные ожидания экспертов, простые эконометрические модели и сложные (структурные) модели. Простые модели экстраполируют на завтра наблюдаемые во временных рядах сегодняшних и вчерашних данных корреляции и тенденции; поэтому по определению не могут предсказать эффект структурных изменений в экономике. Субъективные прогнозы отражают интуицию эксперта, которая, по существу, также основана на некоторой простой модели (пусть и неформализованной).

Гораздо более перспективны структурные модели, в которых в явном виде описано поведение основных экономических агентов и сведены макроэкономические балансы. В принципе, структурные модели позволяют предсказать и величину структурных изменений (по крайней мере тех, возможность которых заложена в модель) , и их эффект на экономический рост. Первые структурные модели возникли в 1950-х гг. и пользовались огромной популярностью вплоть до 1970-х, когда необходимость их пересмотра стала очевидной. Сегодняшнее отношение к первому поколению этих моделей лучше всего сформулировано в недавнем обзоре одного из авторитетных макропрогнозистов Фрэнсиса Диболда (профессора Университета Пенсильвании) : "сообщения о кончине больших макроэкономических моделей НЕ являются преувеличенными". Современные структурные модели отличаются от моделей 1950-х гг. эконометрическим подходом к оценке параметров (вместо так называемой калибровки параметров). Кроме того, современные модели в гораздо большей степени опираются на недавние достижения макроэкономической теории, основанной на анализе микроэкономического поведения предприятий и потребителей.

Однако эти преимущества новых моделей существенно затрудняют их использование для прогнозирования российской экономики. Во-первых, макроэкономические модели, построенные для развитых стран, нужно существенно адаптировать для описания микроэкономических взаимодействий в российской экономике (в том числе и вследствие неразвитости ключевых рынков или их монополизации). Во-вторых, у нас по-прежнему не хватает длинного ряда макроэкономических данных для того, чтобы получить надежные оценки для большого количества параметров.

Без гарантий.

И все же, если понимать, как экономические прогнозы устроены и чего от них можно ожидать, прогнозы могут быть очень полезны. Простые модели позволяют получить точку отсчета: что было бы, если бы внешние условия, структура экономики и экономическая политика остались бы неизменными. Сложные модели в общих чертах позволяют проводить сценарные расчеты и предсказывать реакцию экономики на изменения внешней среды. Кроме того, даже ошибаясь в прогнозе, экономисты, как правило, угадывают, повысятся или понизятся темпы роста.

Главное - помнить об ограниченной точности прогнозов. Как и метеорологи, экономисты не несут прямой материальной ответственности за свои ошибки.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/08/04/mify-jekonomiki-spravedlivye-aukciony
04 августа 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - экономическое прогнозирование.

Еще с античных времен известно, что лучшим способом получить максимум доходов от продажи имущества является аукцион. В древнем Риме с аукциона продавались не только товары и люди, но и сама Римская империя. Например, 28 марта 193 г. солдаты преторианской гвардии, убившие императора Пертинакса, продали Дидию Юлиану Рим и империю с аукциона за 25 000 сестерциев (пять годовых окладов) в расчете на каждого из 10 000 гвардейцев. В современном мире с аукциона продают не только предметы искусства и недвижимое имущество, но и радиочастоты, облигации и электричество. С появлением интернет-аукционов предметами аукционных торгов стали и личные вещи.

В то же время в России популярность аукционов стремительно падает. Даже инициатор использования аукционов для распределения квот на вылов рыбы - Минэкономразвития согласно отказаться от этой идеи. Результаты аукциона по продаже компании "Славнефть" оказались гораздо хуже ожидаемых. Означает ли это, что об аукционах в России стоит забыть? Отнюдь нет. Во-первых, аукционы в России работают не так плохо, как принято считать; например, рыбные аукционы принесли в бюджет сотни миллионов долларов, больше, чем ожидали даже их разработчики. Во-вторых, изменив формат аукционов, можно существенно улучшить их результаты.

Аукцион аукциону рознь.

Выбор конкретного формата аукциона особенно важен, когда высока опасность сговора между участниками аукциона и ограничения конкуренции. Например, сговор существенно снижает доходы от продажи товара на английском аукционе (он же - открытый восходящий аукцион, описанный в романе "Двенадцать стульев"). Действительно, победитель английского аукциона платит цену, на которой остановился проигравший, поэтому в интересах победителя подкупить проигравшего в обмен на обещание отказаться от повышения ставок. При этом у более слабого игрока нет стимулов нарушать предварительную договоренность: товар все равно достанется сильному участнику, пусть и по более высокой цене. Отсутствие агрессивной торговли на английском аукционе имело место как на аукционе по "Славнефти", так и на рыбных аукционах, когда большинство лотов продавалось практически по стартовой цене (участники рыбных аукционов договаривались о низких ставках прямо в зале).

Впрочем, сговор возникает и в развитых странах, причем участникам необязательно находиться в одной комнате. В 1996 г. на аукционе по распределению радиочастотного спектра в США участники посылали друг другу предложения о сговоре и разделе рынка, шифруя их при помощи последних цифр в своих ставках. Например, ставка $313,378 означала не то, что борьба идет за каждый доллар (большинство ставок все же заканчивались тремя нулями) , а то, что участник предлагал конкурентам оставить ему лицензию номер 378 в обмен на другую. Хотя смысл таких сигналов был очевиден как участникам аукциона, так и властям, доказать наличие сговора было невозможно.

В то же время существует и другой формат аукциона, который предотвращает сговор и резко повышает доходы продавца. Это аукцион с закрытыми конвертами, при котором участники делают ставки один раз, одновременно и независимо друг от друга. Известный пример - аукцион по продаже акций "Связьинвеста" в 1997 г. , который принес в бюджет $1,875 млрд при стартовой цене $1,18 млрд. Конечно, если участники абсолютно доверяют друг другу, то опасность сговора по-прежнему остается, однако такое доверие редко наблюдается на практике (участники, как правило, являются конкурентами на рынке). Например, при проведении аукциона по "Славнефти" даже уверенные в победе своего совместного предприятия ТНК и "Сибнефть" все-таки подали и индивидуальные заявки на участие (по-видимому, они не исключали возможности нарушения партнером предварительных договоренностей).

Другое важное преимущество аукциона закрытых конвертов - поощрение конкуренции за счет участия в аукционе даже тех покупателей, вероятность победы которых относительно невелика. Слабые покупатели знают, что на открытом аукционе их ставки будут перебиты, но в закрытом аукционе они располагают нетривиальным шансами на победу (в случае, если сильный покупатель попробует выиграть аукцион по заниженной цене). Слабые конкуренты добиваются успеха крайне редко (это произошло, впрочем, на аукционе лицензий мобильной связи третьего поколения в Дании) , но само их участие заставляет сильных покупателей платить справедливую цену. Именно поэтому даже уверенные в своей победе покупатели делают все (в том числе и используя административный ресурс) , чтобы ограничить круг возможных участников.

Теория аукционов всесильна, потому что верна Идея предотвращения сговора и поощрения конкуренции и обусловила выбор формата аукциона для продажи лицензий мобильной связи третьего поколения в Великобритании в 2000 г. В подготовке аукциона принимали участие ведущие специалисты в области теории аукционов, в том числе и оксфордский экономист Пол Клемперер. Клемперер и предложил формат аукциона, который принес рекордные доходы - 39 млрд евро, или 650 евро на душу населения. В тех же странах, где не удалось создать реальную конкуренцию, результаты были гораздо хуже: 240 евро на душу населения в Италии, 170 - в Голландии и 20 - в Швейцарии (в 50 раз меньше, чем ожидало швейцарское правительство! ). Аукционы мобильной связи доказали, что теория аукционов наконец достигла определенной зрелости. Экономисты не только предложили оптимальный формат аукционов в каждом конкретном случае, но и правильно предсказали как успехи, так и провалы аукционов 2000 - 2001 гг. Исход аукциона по продаже "Славнефти" был предсказан российским экономистом Константином Сониным.

Сколько стоят права собственности.

Низкая популярность аукционов связана и с тем, что они не нужны ни покупателям (которые вынуждены платить больше) , ни чиновникам (которые вынуждены следовать четким правилам игры и теряют возможность распоряжаться распределением товара). Единственная заинтересованная сторона - это бюджет и бюджетники, которым аукцион приносит справедливую цену за приватизируемое имущество, будь то промышленные активы, лицензии или концессии. К сожалению, интересы этих слоев населения плохо представлены при выработке экономической политики. Однако приобретение госимущества по заниженным ценам таит в себе существенную опасность и для покупателей. Если население считает сделку несправедливой, то права собственности останутся под вопросом. У власти или у конкурентов возникнет соблазн отобрать собственность (законными или незаконными методами) , опираясь на поддержку большинства.

Эти вопросы представляют интерес не только для историков или сотрудников следственных органов. В ближайшие годы будет приватизирована существенная часть активов естественных монополий. Кроме того, в соответствии с вновь принятым законом "О связи" на аукционной или конкурсной основе будут распределены лицензии на осуществление телекоммуникационных услуг нового поколения. Для того чтобы сделать предстоящую волну приватизации более успешной, чем предыдущая, и обеспечить политическую поддержку прав собственности, необходимо использовать прозрачные правила игры, противодействующие сговору и приносящие государству справедливую цену за активы. Со времен древнего Рима лучшего способа, чем аукционы, пока не придумано.

При проведении аукциона важно не только то, сколько денег получает продавец, но и то, кому именно достается товар или лицензия. О том, как добиться продажи имущества самому эффективному собственнику, о роли финансовых ограничений и печальной судьбе императора Юлиана - в следующей статье.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/08/18/mify-jekonomiki-otdat-v-horoshie-ruki
18 августа 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - 10-я в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - эффективные аукционы.

В прошлой статье ( "Ведомости", 4 августа 2003 г. ) обсуждалось, как правильный формат аукциона помогает продавцу (например, государству) увеличить доходы от аукциона за счет конкуренции и предотвращения сговора между покупателями. Однако порой государство заинтересовано не только в максимизации полученного дохода, но и в эффективности аукциона - аукцион должен передать актив в руки покупателя, который может распорядиться им наилучшим образом с точки зрения общества. Оказывается, что, хотя эффективность и максимизация дохода - не одно и то же, эти цели все же вполне совместимы.

Ставка больше, чем жизнь.

В первом приближении эффективность аукциона и его оптимальность с точки зрения максимального дохода эквивалентны. Чтобы собрать наибольшую сумму денег на аукционе, необходимо продать объект покупателю, который готов заплатить больше других, т. е. тому покупателю, который получит от обладания объектом наибольший доход.

Однако все не так просто. Поучителен пример аукциона по продаже Римской империи, состоявшегося в 193 г. Победитель аукциона Дидий Юлиан, пообещавший гвардейцам больше другого претендента на престол, не смог расплатиться, потерял поддержку гвардии и был убит всего через 66 дней.

К счастью, в наше время ошибки покупателей не приводят к столь трагичным последствиям. Тем не менее ситуация в европейском телекоммуникационном секторе после аукционов 2000 - 2001 гг. по распределению лицензий на мобильную связь третьего поколения во многом напоминает судьбу императора Юлиана. Для того чтобы заплатить за выигранные на аукционе лицензии, телекоммуникационные компании были вынуждены занять огромные средства. Так как ожидания быстрого роста спроса не оправдались, компании оказались в очень сложном положении.

Безусловно, в обоих случаях покупатели переоценили свои будущие доходы. Тем не менее основной причиной неудачи оказались финансовые ограничения. Если ставки превышают текущие финансовые возможности покупателей, то, во-первых, победителем может оказаться не самый эффективный собственник, а тот, у кого больше наличных, во-вторых, после победы на аукционе долговое бремя серьезно затрудняет эффективную работу победителя.

Финансовые ограничения особенно важны в развивающихся и переходных экономиках, в том числе и в России. Именно отсутствие доступа к финансированию российских предприятий и приводится в качестве основного аргумента в пользу отмены рыбных аукционов: аукционы выигрывают не те, кому хотелось бы отдать квоты, а те, у кого больше денег. Второй аргумент противников аукционов также связан с финансами: аукционные цены квот настолько велики, что победители аукционов вынуждены заниматься браконьерством.

Рыба и нефть.

В соответствии с Конституцией водные биоресурсы являются таким же национальным богатством, как и нефть, поэтому нет никаких причин полагать, что государство не должно получать природную ренту с их пользователей. Как упоминалось в предыдущей статье, самый справедливый способ собрать ренту - это аукцион. С другой стороны, если нефтяные компании имеют и наличные деньги, и доступ к дешевому заемному финансированию, то для рыболовецких предприятий финансовые ограничения являются существенными. Как максимизировать собираемую за пользование биоресурсами ренту и в то же время обеспечить эффективное распределение квот?

Как и во многих других случаях, эффективности можно достичь при помощи невидимой руки рынка. Для того чтобы добиться перехода квот в хорошие руки после аукциона, необходимо создать вторичный рынок квот. Трансферабельные квоты на вылов рыбы хорошо зарекомендовали себя в других странах. Возможность передачи квот на вылов другим лицам была введена в Исландии в 1983 г. (сначала только в аренду на год, а с 1990 г. - на любой срок, в том числе и навсегда). Теперь трансферабельные квоты используются и в Новой Зеландии, и в Голландии, и - в качестве эксперимента - в других странах; на них приходится около 5% мировой добычи. Создание вторичного рынка квот упомянуто и в разработанном Минэкономразвития проекте Концепции развития рыбного хозяйства. Возможность перепродажи квот облегчит и доступ к финансовым ресурсам - под ликвидный товар (обращающиеся на рынке квоты) будет легче получить кредит.

Противники аукционов также считают, что, для того чтобы отработать уплаченные на аукционе более высокие цены, обладатели квот вынуждены прибегать к браконьерству. Этот аргумент вряд ли является обоснованным как с теоретической, так и с практической точки зрения. Действительно, в приложении к другим отраслям этот аргумент означает, что увеличение налогов должно приводить к росту производства: для того чтобы расплатиться с бюджетом, предприятиям придется больше работать. Даже самые горячие сторонники увеличения нефтяной ренты или платы за выкуп земли под предприятиями не отваживаются утверждать, что увеличение платежей в бюджет приведет к росту производства.

С другой стороны, браконьерство процветало и до введения аукционов. Отчет Счетной палаты о состоянии дел в рыбной отрасли в 2000-м и первой половине 2001 г. поражает воображение масштабами незаконной деятельности. Как до, так и после введения аукционов браконьерство было фактически нормой, а квоты воспринимались лишь как билет на выход в море, а не ограничение на объем улова.

В то же время браконьерство наносит ущерб не только государству и обществу (в конце концов, речь идет не только о доходах бюджета, но и о невосполнимом природном богатстве) , но и самой отрасли. До тех пор, пока существенная часть дохода будет в тени, в отрасль будет трудно привлечь внешнее финансирование. Одно из возможных решений проблемы заключается в том, чтобы все-таки ужесточить наказание за браконьерство, как, например, предложено в указе Петра Первого 1721 г. : "Торговля рыбой - дело воровское. А посему жалованье им положить мизерное, да и вешать по одному в год, чтобы другим неповадно было". Госкомрыболовство предлагает более мягкие, но экономически не менее болезненные меры - например, отлучение пойманных нарушителей от распределения будущих квот. Однако для того, чтобы эта мера привела к снижению браконьерства, а не увеличению взяток, необходимо резкое повышение эффективности пограничного контроля.

Есть и более реалистичное решение - узаконить статус-кво. Этот подход (аналогичный реформам подоходного налога и дебюрократизации) заключается в том, чтобы смириться с тем, что государство не может проконтролировать объем добычи. Вместо этого можно действительно рассматривать квоты как билет на выход в море. Для того чтобы избежать истощения биоресурсов, придется резко ограничить количество таких билетов: каждый билет должен примерно соответствовать максимальному улову судна за сезон. Это, впрочем, приведет к окончательному вытеснению с рынка владельцев мелких судов, которые уступают в производительности крупным игрокам.

В защиту аукционов.

В рыночной экономике есть целый ряд инструментов для того, чтобы аукционы и приносили доход в бюджет, и передавали продаваемые объекты в руки эффективного пользователя. Предыдущие неудачи российских аукционов в основном связаны с тем, что эти возможности не были до конца использованы, поэтому нет никаких причин отказываться от этого проверенного способа продажи госсобственности, лицензий, концессий и квот.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/09/02/mify-jekonomiki-postoronnim-vhod-vospreschen
02 сентября 2003 00:00
Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - последняя в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - иммиграция.

В большинстве развитых стран миграционная политика базируется на лицемерии и двойных стандартах. Российское государство быстро учится у европейских соседей. В то время как президент заявляет о поддержке трудовой миграции, законы и подзаконные акты все больше ограничивают иммиграцию. Кроме того, федеральное правительство никак не может (или не хочет) добиться выполнения Конституции в части свободного перемещения рабочей силы внутри страны; термин "иногородние" по-прежнему фигурирует в официальных документах.

Казалось бы, свободное перемещение рабочей силы повышает эффективность экономики и является самым действенным способом борьбы с бедностью и неравенством. Кроме того, миграция из стран СНГ позволяет справиться с демографическими проблемами России без угрозы целостности национальной культуры. Кому же мешают приезжие работники и почему? Насколько искренни заявления властей об их борьбе с бесправным положением нелегальных иммигрантов?

Братское кольцо враждебности.

Отрицательное отношение к иммигрантам свойственно не только российской власти. В большинстве развитых стран в последние десятилетия наблюдается резкий рост ограничений на въезд рабочей силы. Нынешняя волна глобализации, которая уже превзошла предыдущую (1870 - 1913 гг. ) по степени интеграции рынков продукции и капитала, существенно отстает с точки зрения создания глобального рынка труда. Сто лет назад свободное перемещение рабочей силы было ограничено лишь транспортными издержками. Теперь же, когда издержки на переезд из любой точки мира существенно меньше годовой заработной платы на новом месте, главную роль стали играть административные барьеры, при этом международная мобильность трудовых ресурсов снизилась на порядок. Вокруг богатых стран фактически выстроено кольцо визовых барьеров, гораздо более непроницаемое, чем "железный занавес".

Этому есть два объяснения. Во-первых, развитие демократии в богатых странах привело к тому, что право решающего голоса в политических процессах перешло в ХХ в. от работодателей к низкоквалифицированным рабочим. Как правило, средний иммигрант начинает свою карьеру с низкоквалифицированных рабочих мест. Поэтому, хотя в целом экономика и выигрывает от миграции, низкоквалифицированные рабочие могут проиграть от увеличения конкуренции на рынке труда.

Во-вторых, резко увеличилась роль государства в предоставлении общественных благ. Поэтому граждане богатых стран считают несправедливым, что иммигранты бесплатно получают доступ к инфраструктуре, созданной предыдущими поколениями.

Насколько эти опасения оправданны? В США города, куда приезжают мигранты, не отличаются от других с точки зрения динамики и безработицы, и зарплаты. Это верно и в периоды сверхинтенсивной миграции. Например, когда в 1980 г. Фидель Кастро позволил свободный выезд кубинцев через порт Мариэль, в Майами немедленно прибыли 125 000 иммигрантов (7% экономически активного населения Майами). Несмотря на это, динамика показателей рынка труда в Майами по сравнению с другими городами не изменилась. Кубинцы не отняли рабочие места у американцев, а создали новые.

То же самое имеет место и в Москве. Несмотря на все усилия московских властей, Москва принимает огромное число иногородних и иностранных рабочих. Тем не менее безработица фактически отсутствует. Приезжие выполняют работу, которую москвичи делать не умеют или не хотят (по крайней мере, по рыночным ставкам зарплаты). Москвичи же выигрывают не только от того, что низкие ставки зарплаты приводят к быстрому развитию бизнеса, но и от того, что цены на строительные, домашние и другие услуги остаются на приемлемом уровне.

Второй стандартный аргумент против иммиграции также вряд ли имеет право на существование: в советское время развитие столицы во многом финансировалось за счет всего остального СССР, поэтому не только иногородние россияне, но и жители СНГ имеют полное моральное право на доступ к московской инфраструктуре.

Возвращение крепостного права.

Самая лицемерная сфера миграционной политики - это борьба с нелегальной миграцией. Как и их европейские коллеги, московские власти заявляют, что они обеспокоены бесправным положением и эксплуатацией нелегальных иммигрантов, именно поэтому они хотят ограничить миграцию. К сожалению, как раз чрезмерное административное регулирование приводит к закабалению приезжих.

Как ни трудно европейцам и американцам примириться с этим, но в XXI в. в их демократических странах существуют потогонные производства, где фактически возрождено долговое рабство. Это многомиллиардный бизнес: ежегодно сотни тысяч людей переезжают в развитые страны по поддельным документам. Например, стоимость нелегальной иммиграции из Китая в США составляет $35 000 - 40 000. Бедные китайские крестьяне и рабочие не могут позволить себе заплатить такую сумму сразу, поэтому иммигранты вынуждены продавать себя в рабство на 2 - 3 года после переезда, чтобы расплатиться с посредником. В этом смысле современные китайские иммигранты похожи на европейских переселенцев в Америку в XVII - XVIII вв. , которые были также вынуждены финансировать свой переезд, продавая себя в неволю на несколько лет по так называемому договору сервитута. Сейчас любые формы подневольного труда запрещены. На чем же основано исполнение современных крепостных контрактов? Не в последнюю очередь и на том, что у иммигранта нет выхода: если он сбежит от своего нелегального работодателя, то в лучшем случае дело кончится депортацией.

В том же положении находится и нелегальный рабочий без регистрации или разрешения на работу в Москве - на улицах Москвы его ждут бесконечные штрафы и поборы, а то и задержания. Именно поэтому в переговорах с работодателем у него нет никаких прав и аргументов, он вынужден соглашаться на низкую зарплату и потогонные условия труда. Многочисленные исследования жизни нелегальных иммигрантов в США показывают, что нелегальное положение рабочего не только снижает его текущий уровень жизни, но и отрицательно сказывается на его здоровье и образовании, что, в свою очередь, существенно ухудшает его долгосрочные карьерные перспективы. По всей видимости, положение российских гастарбайтеров ничем не лучше.

Нелегальное положение мигрантов является причиной роста вокруг них организованной преступности. Хорошо понимая это, многие западные страны время от времени проводят разовые амнистии и кампании легализации. Однако, так как при этом не расширяются возможности для легальной миграции, после каждой амнистии количество нелегальных мигрантов продолжает расти. Как только оно достигает критического уровня, властям приходится проводить следующую амнистию.

Политэкономия ксенофобии.

За сложными словами, как правило, стоят интересы конкретных групп. Чиновники вряд ли захотят отказаться от статусной ренты. Политикам очень легко переложить на приезжих вину за рост бедности, неравенства и преступности. Наверное, именно поэтому российское государство и возводит барьеры на пути простых граждан России и СНГ, которые всего лишь хотят иметь право на выбор работы вне зависимости от места рождения.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/04/21/barery-s-chego-nachinaetsya-rodina
21 апреля 2004 00:00

Ведомости

Российские туристы часто жалуются на "Шереметьево" - разительные отличия в уровне сервиса сразу дают понять возвращающимся на Родину, что "здесь Вам не тут". Впрочем, для иностранцев и российских граждан, проживающих за рубежом, Россия начинается с наших посольств или консульств. Автору этих строк пришлось провести несколько часов в очереди на улице перед генеральным консульством в Нью-Йорке. Истории, которые я услышал в очереди, а также мой личный опыт и опыт коллег заставляют забыть о всех неприятностях в "Шереметьево".

Конечно, с экономической точки зрения визовые ограничения на въезд в Россию граждан развитых стран стоит вообще отменить в одностороннем порядке. Выгоды очевидны, а бояться иммиграции из США и ЕС нам вряд ли стоит. С точки зрения безопасности визы вообще перестают играть ключевую роль - например, при въезде в США теперь снимают отпечатки пальцев даже у тех иностранцев, которые не нуждаются в американской визе.

С другой стороны, гораздо важнее отношение представителей российского государства к нашим собственным гражданам. Для большинства россиян, проживающих в Америке, необходимость продления паспорта или оформления каких-либо российских официальных документов - это болезненное путешествие не столько в пространстве (в нестабильную Россию) , сколько во времени (в Советский Союз). Где еще они могут отстоять многочасовую очередь, а после этого получить невежливый и бессодержательный отказ? Как объяснить то, что российское посольство требует от своих граждан гораздо большее количество документов, чем американские органы власти от чужих им россиян (в том числе и тех, кто не проживает в США постоянно)? Как убедить россиян, учащихся или преподающих в американских университетах, в том, что они действительно нужны своей стране, если продление российского паспорта занимает в среднем пять месяцев и стоит огромного количества нервов? Как доказать им, что в сегодняшней России можно не только получить интересную работу, но и сохранить самоуважение, быть уверенным в том, что беспричинное унижение со стороны бюрократии является редким исключением?

Можно постараться убедить себя в том, что мы пока еще слишком бедны для того, чтобы позволить себе роскошь человеческого достоинства. Однако российским дипломатам стоит поучиться у представителей Китайской Народной Республики - государства, с подушевым ВВП в несколько раз ниже нашего. В консульстве КНР очередь организованна, располагается внутри помещения, сотрудники предупредительны. Имеются также туалеты и копировальные машины. При необходимости за работу принимаются все новые и новые сотрудники, так что никому не приходится проводить в очереди больше получаса.

Почему Россия - не Китай, судить трудно. Скорее всего правящая партия действительно стремится к повышению эффективности и наказывает нерадивых сотрудников. Однако очевидно, почему американская бюрократия работает лучше российской. Дело не в том, что американцы богаче, или в том, что американские бюрократы и их начальники любят свою работу и своих клиентов от рождения, - например, иммиграционная служба (единственное федеральное агентство, обслуживающее только иностранцев) работает исключительно медленно и неэффективно. Просто американское правительство действительно подотчетно своему народу. Каждый американский гражданин, ущемленный в своих правах государственными чиновниками, обращается - как ни смешно это звучит для российского уха - к своему конгрессмену. И вне зависимости от партийной принадлежности конгрессмена и заявителя такой механизм почему-то приводит к эффективной и дружелюбной организации работы бюрократии.

Административные барьеры с рождения.

Получение американского паспорта для россиянина, рожденного в Америке, отнимает у его родителей 15 минут. Для того чтобы получить для него российский паспорт, приходится потратить 15 часов. При этом все американские клерки, выдающие дополнительные справки и удостоверяющие дополнительные печати, сочувственно качают головой. При слове "Россия" они буквально вздрагивают и говорят: "Мы обязаны вас предупредить: российскому консульству недостаточно того, чего хватает остальным, нужна закорючка здесь и тут, пожалуйста, будьте осторожны с этой запятой, а то консульство - как это часто бывает - вам откажет, и вам придется обращаться к нам снова".

Недоумение американского бюрократа по поводу отношения России к своим гражданам - это, в конце концов, его личное дело. Гораздо важнее объяснить нашим детям, как любить Родину, в которой и для входа в свою собственную страну приходится преодолевать административные барьеры.

Автор - приглашенный профессор Принстонского университета

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/09/30/uroki-jekonomiki-rossiya-i-enron
30 сентября 2004 00:00

Ведомости

Головокружительный взлет и столь же стремительное падение американской корпорации Enron уже вошли в историю. Буквально за 15 лет после своего создания Enron превратился из провинциальной газопроводной компании в седьмую по капитализации корпорацию мира. Enron считали компанией будущего как с точки зрения оригинальной бизнес-идеи (торговля производными на энергию), так и по способу организации бизнеса (децентрализованное принятие решений) и финансового менеджмента (повсеместное применение “структурированных финансов”, позволяющих чудесным образом привлекать капитал без выпуска акций и увеличения задолженности на балансе).

Акционеры были счастливы: те, кто купил акции в начале 1998 г. и реинвестировал дивиденды в покупку тех же акций Enron, учетверили вложенный капитал всего за три года, в то время как вложения в индексные фонды принесли бы лишь 30%! Однако в течение всего лишь одного 2001 г. курс акций упал до нуля, ключевые менеджеры были вынуждены уйти в отставку, компания обанкротилась. С тех пор один из высших руководителей компании покончил с собой, несколько уже осуждены, многим предъявлено обвинение. Расследование вскрыло огромные проблемы как внутри компании, так и в деятельности инфраструктуры американского фондового рынка – регуляторов, аудиторов, инвестиционных банков.

Приписки и маниловщина

Интересно разобраться не только в том, как менеджменту удалось заморочить голову инвесторам и, по существу, отобрать у них десятки миллиардов долларов, но и в том, почему система приписок привела к полному разрушению стоимости Enron. Несмотря ни на что, исходная бизнес-идея Enron была действительно замечательной; до самых последних дней существования компании подразделение, торгующее производными на газ, продолжало приносить существенную прибыль. Кроме того, в Enron работали лучшие люди отрасли, закончившие ведущие университеты и обладающие выдающимися творческими способностями. И все же система приписок привела к тому, что компания регулярно принимала ошибочные инвестиционные решения, которые и съели все ее ресурсы.

Менеджмент и исходные акционеры компании были заинтересованы любой ценой поддержать рост курса акций компании, с тем чтобы успеть реализовать свои опционные контракты и продать свои акции близоруким инвесторам по сверхоптимистичным ценам до тех пор, когда обман раскроется (или до того, как какой-нибудь из “маниловских” проектов чудом принесет огромную прибыль).

В конце каждого квартала менеджмент “управлял” отчетами так, чтобы – на бумаге – превзойти ожидания инвесторов. Так и возникла система “структурированных финансов”, когда под каждую сделку создавались внебалансовые “инструменты специального назначения”, резко снижающие возможность выяснить реальное положение дел. За три года финансовый директор Энди Фастоу зарегистрировал 3000 компаний (включая более 800 офшорных).

В конце концов высший менеджмент уже и сам не мог определить, принесет данная сделка прибыль или нет. Это хорошо понимали руководители подразделений, которые предлагали все новые и новые проекты – расширение исходной бизнес-идеи на водоснабжение, электричество, широкополосные коммуникации, выход на иностранные рынки. В подавляющем большинстве этих проектов реальная вероятность успеха была ниже приемлемой, однако чудеса финансовой отчетности позволяли доложить о хороших результатах и получить доход от реализации опционов. Ряд руководителей с треском провалившихся проектов реализовали опционы и акции на десятки миллионов долларов каждый.

Круговая порука

Российские (и не только российские) предприниматели, не понаслышке разбирающиеся в проблеме оптимизации налогов, зададут законный вопрос: почему же Enron и подобные ему компании не перешли на двойную бухгалтерию, используя один набор документов для внешней отчетности, а второй – для управления компанией и создания стимулов внутри корпоративной иерархии.

Оказывается, что приписки с целью завышения стоимости компании существенно отличаются от схем сокрытия доходов от налогообложения. Уклонение от налогов автоматически согласует стимулы всех сотрудников, связывая их круговой порукой без потери внутренней эффективности. Если какое-то подразделение добивается успешных результатов и получает зарплату в конверте, у него нет причин доносить в налоговую инспекцию.

В Enron же приписки были нужны для того, чтобы выдать плохие результаты за хорошие. Необходимо было обеспечить молчание именно тех подразделений, чьи результаты были завышены, иначе те могли начать задавать неприятные вопросы. Не случайно знаменитое письмо вице-президента Шеррон Уоткинс о проблемах Enron начиналось с фразы: “Те из нас, кто не разбогател в последние годы...”

Утечка информации о приписках могла привести к резкому падению курса акций компании и лишить высшее руководство многомиллионных доходов. Поэтому менеджмент предпочитал закрывать глаза на провалы подчиненных, вознаграждая их за отчетные, а не реальные достижения. На практике это выразилось в распространении краткосрочных опционов по всем уровням корпоративной иерархии. Вне зависимости от реального положения дел все ключевые сотрудники были кровно заинтересованы в том, чтобы инвесторы продолжали верить в сверхъестественные доходы Enron. Система приписок расползлась по всему Enron, уничтожая стимулы и разъедая стоимость.

Корпорация “Россия”

К сожалению, Enron конца 1990-х гг. удивительно напоминает не только некоторые российские корпорации, но и саму систему государственной власти, сформировавшуюся в России в последние годы. Посредники американского фондового рынка – аудиторы, рейтинговые агентства, инвестиционные аналитики – не выполнили свои функции честного, непредвзятого контроля за действиями менеджеров Enron. Так же и в России отсутствие свободных выборов и свободных средств массовой информации, подконтрольность всех ветвей власти одному центру не позволяют контролировать действия бюрократов.

Российские избиратели – акционеры корпорации “Россия” – не могут получить никакой информации о реальном положении дел. Телевизионная картинка, как и отчетность Enron, показывает, что нет поводов для беспокойства. В случае Enron подавление всех каналов подотчетности привело к потере управляемости. Эта же угроза нависла и над российской властью. Что бы ни делали отдельные чиновники или подразделения госаппарата, высшее руководство вынуждено признавать их успехи. У него не осталось независимых от бюрократии оценок ее деятельности, поэтому создать работающую систему стимулов невозможно.

Если не возродить институты прозрачности и подотчетности бюрократии обществу, то в ближайшем будущем Россия превратится в страну со счастливыми избирателями и неэффективным правящим классом, медленно, но верно упускающую свой шанс догнать развитые страны. Мы удвоим ВВП на бумаге, но опыт Enron не позволяет надеяться на то, что мы удвоим его на самом деле.

Американские инвесторы в конце концов вынесли вотум недоверия руководству Enron, проголосовав ногами. В отличие от них нам некуда бежать. А значит, следует добиваться подотчетности нанятых нами менеджеров.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/10/14/uroki-jekonomiki-udvoenie-prezidenta-p
14 октября 2004 00:00

Ведомости

Удвоение ВВП объявлено в России новой национальной идеей: как только мы догоним передовые страны по уровню экономического развития, демократические институты возникнут сами собой. Поэтому ради удвоения ничего не жалко. Журналисты, политические партии и региональные выборы могут быть принесены в жертву экономике.

Опыт некоторых стран, пренебрегших демократическими свободами ради сверхбыстрого экономического роста, демонстрирует цену такого подхода, которую заплатит не только народ, но и сами власть предержащие.

Свобода в обмен на рост

После распада страны президентом был избран антикоммунист. США оказали ему не только моральную, но и материальную поддержку, но существенная часть американской помощи была разворована, при этом возникло несколько беспрецедентно крупных состояний. Коррупция достигла небывалого уровня, и в конце концов народное возмущение заставило президента уйти в отставку.

К власти пришел генерал П., который начал с того, что ужесточил законы по борьбе с коррупцией и арестовал несколько самых крупных предпринимателей, обязанных своими состояниями прежнему режиму. Самый богатый человек страны, контролировавший около 15% национального богатства, чудом избежал ареста.

Впрочем, бизнесмены вскоре вышли на волю: им удалось достичь компромисса с президентом. П. “попросил” их поделиться с государством и обществом; бизнесмены действительно заплатили штрафы в государственный бюджет, а также поддержали несколько общественных инициатив, например подарили землю университету.

Основная сделка заключалась в следующем: президент обязался не преследовать магнатов до тех пор, пока они способствовали росту экспорта и ВВП. Обе стороны сдержали свое слово.

Президент не только не экспроприировал собственность крупных бизнес-групп, но и поддерживал их бюджетными деньгами в форме субсидируемых кредитов. С другой стороны, за десятилетие экспорт увеличился с 5% до 30% ВВП, а сам ВВП вырос ровно в два раза (за следующее десятилетие – еще почти в два раза).

При этом президент практически уничтожил политическую оппозицию, не стесняясь в средствах. Лидер оппозиции К. пережил пять покушений, смертный приговор, несколько эмиграций, похищение из эмиграции, и только вмешательство США спасло ему жизнь.

Экономический рост обеспечил генералу победу на двух выборах подряд. Но со временем П. уверовал в то, что для продолжения экономического роста президентом страны должен быть он – и только он. Для того чтобы выдвинуть свою кандидатуру на третий срок, ему пришлось изменить конституцию.

Выяснилось, что П. плохо представлял себе степень народного недовольства авторитарным режимом. Несмотря на практически полное отсутствие демократических институтов, лидер оппозиции почти выиграл выборы, а возможно, и действительно выиграл, так как до сих пор остаются серьезные сомнения в честности подсчета голосов.

Пораженный неблагодарностью избирателей, П. окончательно разочаровался в демократии и объявил себя пожизненным президентом. Через восемь лет он был убит ближайшим соратником, главой одного из силовых ведомств. Еще через восемь лет правящая военная элита была вынуждена восстановить выборность президента. Соперничество между двумя лидерами демократической оппозиции позволило генералам удержать власть еще в течение нескольких лет. Спустя примерно 30 лет после прихода П. к власти на президентских выборах победил тот самый лидер оппозиции К., который так долго досаждал своим существованием покойному генералу.

В награду – приговор

Изложенный выше краткий курс истории Южной Кореи представляется настолько же актуальным для понимания нашего будущего, как и история Северной – для нашего прошлого. Успехи Южной Кореи вошли в учебники экономического роста. Стране удалось в течение жизни одного поколения превратить бедную страну в индустриальную и затем высокотехнологичную державу, повысить доход на душу населения в 12 раз.

Не стоит полагать, что воспроизвести экономические достижения Кореи легко. Промышленная политика генерала Пака была основана на его способности угадывать, какие именно отрасли корейской экономики необходимо поддерживать в данный момент. На удивление тогдашних экономических советников, его решения оказались очень точными.

Но Паку было намного проще, чем лидерам сегодняшней России. Уровень глобальной конкуренции был гораздо ниже нынешнего, а последовательность построения индустриальной экономики вполне предсказуема. В постиндустриальную эпоху труднее угадать, какие отрасли способны завоевать глобальный рынок даже в ближайшем будущем.

Впрочем, корейским генералам не откажешь ни в твердости, ни в последовательности, ни в широте экономического мышления. Как правило, правительству в основном удавалось выдерживать обещания о временной поддержке конкретных отраслей. Промышленная политика переключалась на новые приоритеты, даже когда лоббисты чеболей были против.

Кроме того, частью экономической политики стало развитие человеческого капитала. Доля населения с высшим образованием выросла в 6 раз, а продолжительность жизни увеличилась на 17 лет. Поэтому неудивительно, что, по разным оценкам, около половины феноменального экономического роста было обеспечено за счет увеличения предложения труда в экономике и повышения производительности.

С другой стороны, как возместить целому поколению корейцев жизнь без демократии? Судя по результатам выборов 1971 г. и 1990-х гг., судя по регулярным массовым выступлениям против авторитарного режима, которые беспощадно подавлялись, это поколение не считало, что даже беспрецедентные экономические достижения стоят 30 лет несвободы.

Еще печальнее выглядят итоги генеральского правления для самих генералов. Пак Чжон Хи и его жена были убиты. Преемники – Чон Ду Хван и Ро Дэ У – приговорены к смертной казни и пожизненному заключению за военный переворот и коррупцию.

По иронии судьбы их помиловал – уже будучи президентом – Ким Дэ Джун, чудом переживший режим Пака, Чона и Ро и ставший впоследствии лауреатом Нобелевской премии мира.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/10/28/uroki-jekonomiki-tehnika-scheta
28 октября 2004 00:00

Ведомости

Трудно представить себе экономиста, который возражал бы против принятия удвоения ВВП в качестве национальной идеи. Конечно, ВВП не учитывает внеэкономические составляющие уровня жизни. Как сказал в 1968 г. Роберт Кеннеди, “ВВП измеряет все, кроме того, ради чего стоит жить”. Но, с другой стороны, опыт подавляющего большинства стран показывает, что при прочих равных экономический рост приводит к увеличению благосостояния и повышению качества жизни по всем показателям.

Насколько оправданно предположение о прочих равных в применении к российскому росту? Будет ли стремительное увеличение роли государства в ведущих отраслях экономики способствовать росту ВВП и приближать обещанное россиянам счастье к 2010 г.? Нужно всего лишь задуматься об используемых во всем мире – и в России – правилах подсчета ВВП.

Удвоение парковщиков

Рост ВВП не всегда сопровождается повышением уровня жизни. Представьте себе, что у вашего офиса, где вы паркуетесь изо дня в день, без проблем и бесплатно, вдруг появился знак “Платная стоянка” и бравый молодой человек взял с вас 50 руб. Органы государственной статистики тут же зафиксируют факт оказания услуги, и российский ВВП вырастет почти на 50 руб. (за вычетом расходов на форму, бляху и бланки квитанций). Вы удивитесь, ведь еще вчера вы спокойно оставляли машину на том же месте (и никто не угрожал вам проколоть колеса за неуплату), поэтому ваш уровень счастья от потребления этой “услуги” не изменился, а 50 руб. вы лишились.

Перечень замечательных услуг можно продолжать до бесконечности. Армия частной охраны приближается по численности к Вооруженным силам РФ и зарабатывает до 1% ВВП. На каждом углу в Москве стоят, но не простаивают, автомойки, которые берут за свои услуги лишь немного меньше, чем в Америке. При этом даже в северных штатах США машину можно мыть раз в сезон, а не раз в неделю, а за грязные машины не штрафуют. Выпускники российских государственных школ платят огромные деньги за подготовительные курсы вузов. Замечательно работают посреднические конторы по оформлению документов при органах власти всех уровней и бюро по “согласованию” строительных проектов.

Что общего у всех этих услуг? ВВП увеличивается за счет того, без чего можно было бы обойтись, если бы государство хорошо делало свою работу – поддерживало бы чистоту и порядок на улицах, обеспечивало бы качество услуг, которые оно должно предоставлять по закону. До тех пор пока государство неконкурентоспособно, существенная часть роста ВВП – это не доходы, а расходы граждан на защиту от государства. Нормальная жизнь в России – это дорогое удовольствие.

Экономически незначимые

ВВП, произведенный внутри самого госсектора, имеет еще меньшее отношение к качеству жизни. По определению добавленная стоимость частного предприятия – это стоимость произведенной им чистой продукции, т. е. за вычетом расходов на приобретение товаров и услуг у других предприятий. А как определить добавленную стоимость министерства, которое ничего, кроме общественных благ, не производит? Или предприятие ЖКХ, которое продает свои услуги по субсидируемым или, как говорят российские статистики, по экономически незначимым ценам? Как узнать стоимость, которую создают такие учреждения? Ответ прост: для таких предприятий добавленная стоимость считается по затратам – чем больше в министерстве фонд заработной платы, тем полезнее считается его продукция для потребителей-граждан. Все миллиарды рублей, зарытые в землю при строительстве высокоскоростной магистрали Москва – Санкт-Петербург, вошли в российский ВВП по номиналу.

Речь идет не о трюке, а об общепринятом подходе к измерению ВВП. До тех пор пока роль госсектора невелика или хотя бы не меняется во времени, искажение оценки ВВП несущественно или по крайней мере одинаково вчера, сегодня и завтра. Но факт остается фактом: чем больше затраты на предоставление нерыночных услуг государственными поставщиками, тем выше официальный ВВП.

Даже в том случае, когда государственные или квазигосударственные предприятия предоставляют рыночные услуги, за которые потребитель платит из своего кармана, все опять-таки не так просто. Если государству удается ограничить конкуренцию, то соответствующее монопольное повышение цен будет выглядеть как увеличение добавленной стоимости, хотя потребитель вряд ли заметит улучшение качества услуг. В принципе Госкомстат должен отследить изменение цен и соответствующим образом уменьшить темпы роста реального ВВП, однако на практике такое повышение цен часто выдается за добавление новых услуг или повышение качества старых.

Холодная страна

Великобритания может похвастаться немного более высоким ВВП на душу населения, чем ее извечный соперник – Франция. Тем не менее мало кто может поспорить с тем, что жить лучше во Франции – с ее солнцем, морем, вином и кухней. Неудивительно, что во Франции гораздо больше англичан, чем французов в Соединенном Королевстве.

В России достаточно суровый климат, поэтому для обеспечения португальского уровня жизни нам придется не догнать, а существенно обогнать Португалию по уровню подушевого ВВП. Неэффективность государства только усиливает дискомфорт, обусловленный географическим положением. Ползучее наступление государства на бизнес и частную жизнь граждан необязательно приводит к сокращению отчетного ВВП, но как будто понижает среднегодовую температуру.

В том же выступлении в 1968 г. Роберт Кеннеди напомнил, что “ВВП не включает ни осмысленность дискуссии в обществе, ни порядочность наших политиков и чиновников”. Набирающая силу экспансия государства и неизбежное снижение эффективности его работы не противоречат росту ВВП, но и не способствуют улучшению жизни.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/11/11/uroki-jekonomiki-ruka-s-nevidimym-cvetom-kozhi
11 ноября 2004 00:00

Ведомости

Беспрецедентные по жестокости теракты августа – сентября вызвали в российском обществе новую волну отрицательного отношения к “лицам кавказской национальности”. Можно ли победить расовую дискриминацию? Нам есть чему поучиться у других стран.

Рациональная сегрегация

C экономической точки зрения дискриминация на первый взгляд обречена. Работодатели, которые исключают из списка кандидатов представителей отдельных национальностей и демографических групп, ограничивают свой выбор и в конце концов проигрывают в конкуренции. Поэтому если дискриминация и появляется, то это временное явление, возникающее по злой воле отдельных политиков. Рано или поздно невидимая рука рынка сама обеспечит равные возможности.

Однако эта точка зрения является, мягко говоря, поверхностной. Дискриминация может возникнуть и в экономически благоприятной, равновесной обстановке, а для борьбы с ней необходима последовательная политика государства и общества. Современная теория дискриминации (иногда ее называют теорией “статистической дискриминации”) базируется на ключевом постулате экономической науки: при принятии решений люди используют всю доступную им информацию. Когда работодатель отбирает сотрудников, он получает данные не только о биографии и прошлых успехах кандидата, но и о его поле, возрасте и национальности. Работодатель знает, что выпускник вуза А в среднем лучше выпускника вуза Б, он также знает, что для данного рабочего места в среднем лучше подходит тот или иной пол и возраст. Он знает, как может пригодиться для предполагаемой работы традиция образования в семьях данной национальности. Конечно, работодатель отлично понимает, что каждый конкретный представитель данной национальности может существенно отличаться от среднего и полностью подходить для вакансии, но при прочих равных он выбирает ту национальность, которая ему кажется более подходящей. Если он и наймет нежелательного кандидата, то предложит ему более низкую зарплату. Именно поэтому даже с учетом возраста, стажа, образования женщины в России получают за ту же самую работу на 20–30% меньше мужчин, а уроженцы Кавказа вообще не могут найти работу в формальном секторе московской экономики.

Стереотипы о средней производительности различных групп населения известны всему обществу, в том числе и представителям этих самых групп. Поэтому неудивительно, что и сами дискриминируемые учитывают реалии рынка труда при выборе образования и профессии. Афроамериканцы предпочитают заниматься спортом и рэпом, женщины – семьей, а уроженцы Кавказа нанимаются на предприятия, контролируемые соотечественниками, в том числе и в теневой экономике. Какой смысл в накоплении человеческого капитала, если его не удастся использовать? Так и возникают самоподдерживающиеся стереотипы, которые вполне соответствуют действительности. Именно поэтому у проблемы дискриминации нет рыночного решения.

С точки зрения экономического роста дискриминация совсем небезобидна. Общество разделяется на группы по обстоятельствам рождения, талантливый ребенок “неправильной” национальности не может подняться по социальной лестнице, человеческие ресурсы используются неэффективно, и экономика теряет конкурентоспособность.

Блэк энд уайт

Лидером борьбы с дискриминацией, безусловно, являются США, где так называемая политическая корректность возведена в ранг национальной идеологии. Большинство россиян с иронией относятся к “недалеким американцам”, жестко преследующим всякую возможность дискриминации по цвету кожи, полу, возрасту, сексуальной ориентации и инвалидности. Даже те россияне, которые на публике поддерживают антидискриминационную политику в США, в частных разговорах иногда признаются в том, что американцы “зашли слишком далеко”, что афроамериканцы “безответственные иждивенцы, живут на пособие и в лучшем случае умеют петь и играть в баскетбол”, а женщины “сами не рады полученным равным правам”. В то же время политическая корректность – это действительно неотъемлемая составляющая американской мечты, в соответствии с которой каждый американец может добиться успеха вне зависимости от семейного происхождения. В реальности все не так просто. Путь с нуля до верхнего среднего класса занимает 2–3 поколения, тем не менее никто не сомневается в продуктивности упорного труда и учебы.

Для защиты притесняемых меньшинств принимаются драконовские меры. В общественных местах лучше произнести “слово на букву F” (или любые нецензурные выражения), чем “слово на букву N” (расистское обозначение афроамериканцев). При обращении в службу занятости безработные не указывают пол, возраст и этническую принадлежность. Дискриминация при найме на работу запрещена законом; объявления типа “требуется мужчина 35–45 лет” невозможно себе и представить.

Однако успехи в борьбе с дискриминацией все еще ограничены, и особенно трудно похвастаться интеграцией черных американцев. В этом году исполнилось полвека историческому решению Верховного суда США о запрете раздельного обучения в государственных школах. Но, несмотря на заметные улучшения, афроамериканцы по-прежнему проживают отдельно от белых, среди них намного больше неблагополучных семей, безработных, людей с низким уровнем образования и заключенных. Более того, даже при заочном рассмотрении заявлений о приеме на работу обладатели имен, более распространенных среди афроамериканцев, имеют существенно меньше шансов даже получить приглашение на собеседование. Порочный круг дискриминации разорвать непросто и в Америке.

Общество равных возможностей

Советский Союз исповедовал интернационализм не только на бумаге. За исключением почти официального антисемитизма, отношение к национальным меньшинствам было вполне цивилизованным. Однако ситуация быстро меняется, причем власти на деле не борются с поднимающим голову расизмом, а иногда и поощряют его. Это не только приведет к отрицательным политическим последствиям и дальнейшей эскалации терактов, но и может негативно повлиять на конкурентоспособность и темпы экономического роста. Опыт других стран показывает, что борьба с расовой дискриминацией отнимает много времени и сил. Необходимо остановить рост расизма в первом поколении, пока дискриминация не зашла слишком далеко.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/11/25/uroki-jekonomiki-priklyucheniya-oligarhov
25 ноября 2004 00:00

Ведомости

Не пора ли подвести черту под эпохой олигархического капитализма в России? Опыт других олигархических экономик показывает, что происходящее сейчас наступление власти на крупный бизнес скорее всего приведет не к деолигархизации, а к перераспределению собственности и назначению новых олигархов.
Россия – не исключение

Термин “олигархия” был впервые употреблен в работах Платона и Аристотеля и с тех пор широко используется для описания политической системы, в которой реальная власть принадлежит немногим. Многие благополучные теперь страны проходили через олигархический этап развития, когда несколько крупнейших бизнесменов обладали не только экономической, но и политической властью.

Российские олигархи уникальны тем, что их состояние основано на активах, находившихся в собственности государства и приватизированных по заниженной стоимости. Но с точки зрения экономики такая приватизация всего лишь один из способов перераспределения общественных ресурсов в пользу узкого круга лиц.

Олигархи из других стран не приватизировали свои империи, а строили их с нуля, но и они опирались на поддержку государства. Американские железнодорожные магнаты XIX в. получали субсидии и земельные гранты. При этом они подкупали конгрессменов и сенаторов для лоббирования выгодных законов и не гнушались прямым подлогом.

Так, при сооружении трансконтинентальной железной дороги стандартной практикой стал “перенос гор”, когда компания выдавала равнину за гористую местность и получала субсидии по горным ставкам. Неудивительно, что американцы назвали первое поколение крупных капиталистов “баронами-разбойниками”, а президент Теодор Рузвельт говорил о них не иначе как о “преступниках с большим кошельком”.
Правила игры олигархов

Так же отрицательно относилось общество и к крупнейшим корпорациям в Швеции в 1930-х гг., в Японии и Италии после Второй мировой войны, в Корее в начале 1960-х. В этих странах олигархи так же построили свои империи, подкупая политиков и получая взамен налоговые льготы, субсидии, льготные кредиты, выгодные военные заказы и защиту от внешней конкуренции.

Олигархия расцветала, когда быстрее всего развивались те отрасли, в которых размер имеет значение: сырье и инфраструктура. Чем больше железная дорога, тем ниже удельные издержки и тем легче захватить лидерство на рынке. Поэтому первое поколение капиталистов хорошо понимало: победитель получает все.

Впрочем, большие предприятия выигрывали не столько за счет технологических преимуществ масштаба. Неразвитость правовой и политической системы позволяла большим компаниям с успехом навязывать свои правила игры: защита от конкуренции с импортом, неразвитость финансового сектора, слабая антимонопольная политика, барьеры на вход малых предприятий.

Сами не уйдут

Тем не менее названные страны сейчас живут совсем неплохо. Как же им удалось преодолеть барьеры развития, присущие олигархической системе?

Некоторые олигархические корпорации разваливаются под весом собственной неэффективности. Состарившись, талантливый основатель промышленной империи сталкивается с трудным выбором: его наследник скорее всего менее предприимчив. Поэтому в семье фирму оставить нельзя. Но если финансовые рынки неразвиты, то и продать ее можно лишь с огромным дисконтом. Так погибли большинство семейных фирм в Италии.

В России этот сценарий неактуален: российские олигархи в расцвете сил, среднему олигарху всего 44 года. Кроме того, хотя российский финансовый рынок и не позволяет мобилизовать средства для перепродажи крупных промышленных активов, это легко сделать на глобальном рынке.

Открытая экономика против трестов

Более радикальный подход деолигархизации был реализован в Америке сто лет назад. После убийства президента Маккинли власть досталась вице-президенту, представителю среднего класса Теодору Рузвельту. Он начал первую в истории антимонопольную кампанию, раздробил крупнейшие тресты и заложил основы открытой и конкурентной экономики с развитыми финансовыми рынками, что и сделало невозможным возвращение олигархов.

Даже сейчас, когда, по данным журнала Forbes, в США небывалое количество миллиардеров – 275, их суммарное состояние составляет менее 7% годового ВВП страны. Для сравнения: состояние 26 российских миллиардеров соответствует примерно 19% ВВП России.

В американской экономике и сейчас крупнейшие состояния возникают в отраслях, где размер имеет значение (например, Microsoft). Однако правила игры там защищены от влияния даже самых богатых предпринимателей. Отсутствие избыточного регулирования и развитая финансовая система позволяют новым предприятиям успешно конкурировать с большими фирмами.

Сделки за чужой счет

В Швеции и Корее ситуация развивалась по другому сценарию. Олигархам удалось заключить сделку с правящей элитой. В социал-демократической Швеции 1930-х гг. олигархи договорились с профсоюзами, а в авторитарной Корее 1960-х гг. – с военными. В обоих случаях сделка фактически заключалась в перераспределении бюджетных средств в пользу самых богатых и самых бедных за счет среднего класса.

В Швеции это была налоговая реформа, которая финансировала социальное государство за счет крупного бизнеса, но ухудшала жизнь средним и малым предприятиям. В Корее президент пообещал чеболям льготные кредиты в обмен на развитие экономики и рост экспорта.

Эти соглашения действовали до самого недавнего времени. В Корее они были уничтожены кризисом 1997 г., а в Швеции их эффект в последнее время нивелируется обязательствами перед Евросоюзом. Неудивительно, что средний бизнес до сих пор практически отсутствует в обеих странах. Большинство крупнейших шведских корпораций по-прежнему в руках семей, подписавших соглашение 1938 г.

Раскулачивать бесполезно

Непосредственное “раскулачивание” олигархов ничего не меняет. В Японии после Второй мировой войны оккупационная администрация приказала раздробить и распродать (практически бесплатно) активы крупнейших бизнес-групп (дзайбацу). Однако объективные условия для возникновения больших интегрированных групп не были устранены, и уже через 10–15 лет те же группы были восстановлены фактически в том же составе, правда, с другими собственниками в виде так называемых кейрецу. Кейрецу доминировали в японской экономике (и политике!) вплоть до конца 1990-х гг.

Для того чтобы действительно преодолеть олигархический капитализм, необходимы экономические, политические и правовые институты, которые обеспечивают равенство возможностей для всех предпринимателей, независимо от размера и политического веса,– защиту прав собственности от конкурентов и чиновников, честную и эффективную судебную систему, развитые финансовые рынки, внешнюю и внутреннюю конкуренцию.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/12/09/uroki-jekonomiki-kapitalizm-na-doverii
09 декабря 2004 00:00

Ведомости

В последнее время слово “доверие” стало часто использоваться не только в общественных дискуссиях, но и в официальных документах. На прошлой неделе Дума приняла в третьем чтении закон о губернаторах, которые займут свой пост, если обладают “доверием президента”. Какую роль доверие играет в капиталистической экономике?

Доверие и рост

Современная экономическая наука рассматривает доверие в качестве одной из ключевых составляющих “социального капитала”. Под социальным капиталом понимается система неформальных правил и механизмов, действующих внутри определенной группы людей или даже внутри целой страны.

Зачем нужен социальный капитал? Формальные институты – законы и суды – не в полной мере обеспечивают защиту прав собственности и контрактов даже в развитых странах. Поэтому и нужны репутационные механизмы, этические нормы, моральные ценности и принципы, ограничивающие оппортунистическое поведение.

Понятие социального капитала получило широкое распространение в экономической науке относительно недавно, но уже появился ряд работ, которые показывают наличие положительной корреляции между социальным капиталом и экономическим ростом как на уровне стран, так и на уровне отдельных регионов. Например, успех Северной Италии некоторые специалисты склонны объяснять именно более высоким уровнем социального капитала, чем в Южной Италии. Аналогично в развитых странах социальный капитал, как правило, выше. В этих работах социальный капитал измеряется как уровень членства в общественных организациях и как процент людей, считающих, что незнакомцам можно доверять.

Некоторые результаты получены и на индивидуальном уровне. Например, дети, родители которых часто переезжали, не приобретали достаточного социального капитала и добивались в жизни меньших успехов. С другой стороны, в школах с более активными родительскими советами ученики получали образование более высокого качества.

Однако не все так просто. Во-первых, наличие корреляции не означают причинно-следственной связи. Членство в организациях гражданского общества является добровольным и зависит от других характеристик, которые и сами могут напрямую влиять на экономические достижения. Например, возможно, что родители, которые часто переезжают, скорее всего больше заботятся о своей карьере, чем об образовании детей, поэтому неудивительно, что частые переезды коррелируют с проблемами в карьере детей. Обратное, скорее всего, верно для родителей, активно участвующих в жизни школы.

Во-вторых, социальный капитал очень трудно измерить. Как соотнести членство в небольших кружках и в национальных ассоциациях? В послевоенной Америке членство в локальных организациях постоянно снижалось, но национальные ассоциации становились больше и сильнее. С точки зрения экономики национальные ассоциации лучше, чем локальные, – люди доверяют незнакомцам, а не только соседям; но неясно, насколько именно лучше. Вырос ли социальный капитал, если вместо двух локальных кружков средний американец теперь состоит в одной национальной организации?

Эти и многие другие трудности пока не дают возможности дать окончательный ответ на вопрос о количественном влиянии социального капитала на экономический рост и развитие.

Доверие и блат

Однако самая большая проблема исследований социального капитала заключается в том, что он играет роль именно тогда, когда не работают формальные институты. Поэтому естественно, что рост интереса к механизмам, основанным на “доверии”, резко вырос в России именно сейчас, когда обществу и бизнесу, как, впрочем, и самому государству, было продемонстрировано низкое качество работы правительства, законодателей, судов и правоохранительных органов. Социальный капитал – это ответ на несостоятельность государства, но даже и самый хороший социальный капитал не может полностью заменить эффективные формальные институты.

Во-первых, в отличие от закона, который един для всех, радиус доверия ограничен членством в группе. Например, неформальные институты кредита и страхования гораздо лучше работают внутри небольших сообществ. Они не могут справиться ни с задачей эффективного распределения капитала, ни с задачей диверсификации рисков. Поэтому высокий уровень социального капитала вряд ли может способствовать экономическому росту.

Не случайно неформальный сектор больше именно в бедных странах; именно там и возникли самые известные примеры успехов неформальных институтов (например, пионер микрокредита – бангладешский банк “Грамин”).

Даже если неформальные ассоциации и приносят выгоду своим членам, это может быть механизмом не создания стоимости, а лишь ее перераспределения (не всегда эффективного). Партийная номенклатура КПСС или “корпоративная солидарность” питерских чекистов помогали повысить лояльность членов группы, но с точки зрения аутсайдеров всего лишь представляли собой круговую поруку, систему, в которой “оступившимся” товарищам всегда подадут руку помощи, а не накажут за ошибку. Институт блата в Советском Союзе перераспределял дефицитные блага в пользу тех, у кого были “связи”, – за счет всех остальных

Наконец, накопление социального капитала стоит времени и, следовательно, может отнимать ресурсы у экономического роста. Например, упомянутое выше сокращение членства в локальных общественных организациях послевоенной Америки во многом объясняется и тем, что женщины стали работать, а не сидеть дома. Последнее обстоятельство безусловно внесло существенный вклад в экономический рост, несмотря на снижение социального капитала.

Инфраструктура доверия

И все же в современной России формальные институты настолько неэффективны, что потребность в социальном капитале бесспорна. Как же создать условия для накопления социального капитала? По аналогии с физическим и человеческим капиталом, необходимо построить инфраструктуру доверия. Нужны механизмы, облегчающие создание неформальных ассоциаций, координации ожиданий и построения репутаций.

Однако инфраструктура является необходимым, но не достаточным условием. Отсутствие доверия – это устойчивое равновесие. Для вывода общества из этого равновесия необходимо активное лидерство. Новые лидеры гражданского общества должны не только представлять себе конечную цель изменений и уметь их осуществлять. Лидеры должны быть уверены в успехе изменений и быть оптимистичными (или сверхоптимистичными) относительно готовности к изменениям других сограждан.

Опыт других стран показывает, что доверие к незнакомым согражданам постепенно вырастает из доверия к одноклассникам, соседям, коллегам, сотрудникам, а эффективные национальные организации возникают из локальных. Для того чтобы создать доверие на уровне целой страны, необходима упорная работа в течение длительного времени; однако нет причин полагать, что у нас нет шансов на успех.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2004/12/23/uroki-jekonomiki-ne-prodaetsya-vdohnovene
23 декабря 2004 00:00

Ведомости

Российское правительство собирается передать права на результаты научно-технической деятельности, полученные за счет бюджета, самим авторам. Реализация этой идеи, по мнению чиновников, должна резко расширить возможности коммерциализации научных разработок и трансфера технологий. Опыт аналогичного Акта Бэя – Доула (Bayh-Dole Act), принятого в США в 1980 г., убеждает в полезности такого шага. Но это лишь вершина айсберга.

Патент на успех

После принятия Акта Бэя – Доула в США действительно наблюдался резкий всплеск инновационной деятельности. Застой 1960–1970-х гг. сменился быстрым ростом числа ежегодно выдаваемых патентов: за 20 лет их количество увеличилось более чем в два раза.

Однако закон Бэя – Доула – это лишь часть широкомасштабной патентной реформы начала 1980-х, направленной на защиту прав изобретателей. Частью этой реформы стало удлинение срока патента, создание специальных судов, расширение толкования патентуемых технологий.

Да и сам закон Бэя – Доула позволил не только передавать созданную на федеральные деньги интеллектуальную собственность университетам, но и разрешил эксклюзивное лицензирование изобретений, что является ключевым условием их коммерциализации. Такой комплексный подход и принес положительные результаты.

Впрочем, целый ряд исследований показывает, что патентной защитой в американской экономике пользуются лишь несколько отраслей. Между тем инновационный бум последних двух десятилетий наблюдался не только и даже не столько в этих отраслях, но и во многих других. Кроме того, суммарная выгода от патентной защиты для компаний, которые ею пользуются, составляет всего около 15–25% от их расходов на НИОКР.

Без патента дешевле

Эти результаты заставили исследователей и практиков переосмыслить роль патентов в стимулировании инноваций. В последнее время становится все яснее тот факт, что патенты – лишь один из нескольких компонентов системы защиты изобретателей. Реформы, которые сосредоточены только на патентах, могут не дать ожидаемых результатов. Более того, они могут быть контрпродуктивны.

Исследования эффективности патентных реформ в развитых странах за последние 150 лет показали, что если зависимость инновационной деятельности от патентов и имеет место, то она немонотонна: как слишком слабая, так и слишком сильная защита патентов снижает инновационную деятельность.

Дело в том, что в современном мире новые продукты не создаются с нуля. Изобретения являются последовательными: новые технологии основаны на уже существующих изобретениях. Как говорил Исаак Ньютон, изобретатели “видят далеко, потому что стоят на плечах гигантов”. Слишком сильная патентная защита предыдущих изобретений увеличивает издержки последующих инноваций, поэтому эффект от усиления роли патентов может быть неоднозначным.

Например, один из секретов успеха российских программистов заключается в том, что в период своего обучения они имеют бесплатный доступ к огромному количеству дорогих пакетов за счет пренебрежения авторскими правами в России.
Слишком много гласности

Для того чтобы продать оригинальную идею или привлечь средства на ее реализацию, авторам этой идеи необходимо убедить покупателя в своей гениальности и при этом сохранить права собственности на свое изобретение. Очень часто описание идеи выдает существенную часть ее стоимости. Патенты позволяют решить эту проблему. Но, с другой стороны, при получении патента приходится слишком много рассказывать о сути изобретения. Даже в Америке это позволяет конкурентам, хотя бы и частично, имитировать чужие изобретения, формально не нарушая патент.

В тех отраслях, где описание новой технологии невозможно без раскрытия ее сути и от имитации трудно защититься в суде, изобретатели предпочитают двусторонние переговоры с отдельными покупателями идеи. Однако в этом случае покупатель не может получить гарантию, что изобретатель не продаст свою идею еще раз, причем конкуренту. Поэтому стороны часто договариваются о продаже изобретения за долю в доходах покупателя. Например, компания Spyglass продала Microsoft свою технологию для создания веб-браузера по цене $1 за каждую проданную копию программы Internet Explorer. В такой схеме у изобретателя появляется прямая заинтересованность в успехе покупателя, а не его конкурентов.

До встречи в суде

В современном мире система стимулов для инновационной деятельности должна быть многосторонней и гибкой. Продавцы и покупатели знаний должны иметь возможность заключать достаточно сложные контракты, а суды – уметь их интерпретировать и гарантировать выполнение. Важна и компетентность и объективность судов.

Когда в отношениях Microsoft и Spyglass возникли проблемы с уплатой роялти за бесплатно распространяемые копии браузера, обе стороны знали, что огромный экономический и политический вес Microsoft не повлияет на решение суда в пользу маленькой Spyglass. Принял бы российский суд решение в пользу небольшой компании, спорящей с гигантами, например с “Газпромом”?

С другой стороны, контракты, связанные с интеллектуальной собственностью, можно заключать и исполнять только в белом секторе экономики. Как показывают исследования, чем сложнее венчурный контракт, тем эффективней оказывается инвестиция. Но в сером секторе, куда государство заталкивает российский бизнес своим регулирующим и налоговым бременем, заключать подобные юридически сложные контракты бесполезно. История физика Данилова показывает, насколько высоки в России риски легализации торговли технологиями.

Для привлечения к инновационной деятельности в России профессиональных венчурных инвесторов нужны не только специальные гарантии прав на интеллектуальную собственность, но и гарантии защиты прав собственности вообще. До сих пор российские политические риски слишком высоки даже для таких азартных игроков, как американские венчурные капиталисты.

Инициативы Министерства науки по стимулированию рынка технологий можно только приветствовать. Но успех реформы зависит не от Миннауки, а совсем от других органов власти. Американский инновационный бум последних 20 лет нельзя воспроизвести в России, просто скопировав Акт Бэя – Доула. Как это ни банально звучит, необходимо снижение политических рисков и создание независимой и компетентной судебной системы.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/01/13/uroki-jekonomiki-zachem-nuzhny-jekonomisty
13 января 2005 00:00

Ведомости

Глядя на тысячи высокооплачиваемых профессоров по экономике, из года в год переполняющих центр американского города Филадельфии, трудно не задаться вопросом: зачем вообще нужны экономисты?

Ежегодно в первый уик-энд января они съезжаются сюда на конференцию Американской экономической ассоциации – без сомнения, крупнейшую конференцию по экономике в мире.

Это не только место обмена мнениями, но и своего рода биржа труда экономистов. Сотни ищущих работу выпускников докторантур по экономике проходят собеседования с потенциальными работодателями – университетами не только из Америки, но и со всего мира.

Почему американское общество считает нужным тратить миллиарды долларов в год на поддержание многочисленных факультетов экономики? Почему другие страны нанимают ученых-экономистов, выпускников американских докторантур?

Поствашингтонский консенсус

Мне хочется верить, что квалифицированные экономисты способствуют ускорению экономического роста. Подавляющее большинство ведущих экономистов мира работают в развитых странах, а безусловным лидером в области экономической науки является богатейшая страна мира – США. Даже по данным Европейской экономической ассоциации, среди 10 лучших факультетов экономики в мире нет ни одного неамериканского, а среди 50 лучших – от силы 15 европейских и канадских. Факультеты экономики развивающихся стран, способные конкурировать с западными, можно пересчитать по пальцам двух рук, а в посткоммунистических странах – по пальцам одной руки.

С другой стороны, корреляция между уровнем развития экономики и экономической науки скорее всего объясняется по-другому: именно богатым странам по карману иметь ведущие экономические школы, а бедные страны вынуждены импортировать экономические знания.

Казалось бы, что в этом плохого? Компьютеры и холодильники работают по всему миру вне зависимости от того, какой национальности были их изобретатели. Если законы экономики так же универсальны, как и законы физики, то для экономического развития не так важно, в какой стране они открыты.

Именно верой во всесилие современной (“неоклассической”) экономики и руководствовались авторы так называемого вашингтонского консенсуса. Изначально (в 1989 г.) вашингтонский консенсус был предложен в качестве наименьшего общего знаменателя рекомендаций различных экспертов в области экономической политики для стран Латинской Америки. Впоследствии эти рекомендации были интерпретированы как набор универсальных экономических рецептов для всех развивающихся стран.

Когда эти рецепты были взяты на вооружение экономистами, международными финансовыми организациями и реформаторами в развивающихся странах, именно на вашингтонский консенсус была возложена ответственность не только за успехи, но и за все неудачи реформ.

В конце 1990-х среди экономистов, в том числе и внутри Всемирного банка, назрело понимание необходимости нового, поствашингтонского консенсуса: без учета особенностей конкретной экономики универсальные рецепты обречены на провал. К сожалению, поствашингтонский консенсус пока не дает четкого, операционального определения экономических институтов и способов их измерения, а главное – их построения.

Найти свой путь

Вопреки распространенному мнению, в число целей вашингтонского консенсуса включались не только бюджетная дисциплина, приватизация, либерализация финансового рынка, обменного курса и внешней торговли, но и обеспечение прав собственности, снижение налоговых ставок, дерегулирование, увеличение госрасходов на здравоохранение, образование, инфраструктуру.

С этими положениями и сейчас согласны подавляющее большинство экономистов, однако все очевиднее, что весь список реализовать не так легко. Для достижения результатов реформы должны быть легитимными в глазах большинства граждан страны.

При определении последовательности и скорости реформ необходимо сделать все возможное, чтобы большинство населения получали осязаемые выгоды на протяжении всего процесса реализации пакета реформ. Если же это условие не выполняется, то реформы либо останавливаются, либо даже обращаются вспять.

Так как изначальные условия – распределение доходов и человеческого капитала, отраслевая структура экономики, экономическая география – в разных странах различны, то и оптимальный пакет реформ для каждой страны свой. Путь к общим целям оказался не общим.

Детальный анализ успешных реформ был опубликован недавно одним из самых известных критиков вашингтонского консенсуса, гарвардским профессором Дани Родриком, вместе с рядом других ведущих экономистов (“Справочник экономического роста”, сборник статей “В поисках процветания”). Выяснилось, что устойчивого экономического роста удалось добиться тем странам, которые нашли подходящие именно для них пути достижения неоклассических целей. При этом избранные ими стратегии роста необязательно совпадали с рекомендациями стандартных учебников.

Вот поэтому для экономического развития каждой стране необходимы ученые. Они не только разбираются в хитросплетениях современной экономической науки, но и хорошо знают особенности конкретной страны.

Дворцы экономики

Как показал опыт Китая и Индии, необязательно даже иметь выдающиеся университеты, достаточно наличия мощной научной диаспоры. Впрочем, сейчас и в Китае, и в Индии предпринимаются серьезные усилия по построению конкурентоспособных центров экономической науки внутри страны.

Ясно, что эти специалисты должны быть не только “читателями”, но и “писателями”: не просто ориентироваться в самых последних результатах экономической науки, но и работать на переднем крае науки, чтобы при необходимости разработать новые модели, подходящие именно для данной страны.

Проблемы развивающихся и переходных экономик носят комплексный характер, поэтому при построении подобных центров нельзя ограничиться какой-нибудь одной областью исследований. Необходимы ведущие специалисты сразу в нескольких отраслях экономики, а еще лучше привлечь специалистов и в смежных областях знаний – политологии, социологии и праве. Это, в свою очередь, означает, что необходимо создание целых научных центров с 20–30 профессорами каждый.

Съехавшиеся в Филадельфию молодые экономисты рассчитывают на стартовую зарплату в $65 000–85 000 в год. Это на порядок-полтора превышает уровень дохода квалифицированных кадров в развивающихся странах. Тем не менее многие бедные страны готовы платить сопоставимую зарплату для того, чтобы создать собственную экономическую науку и перестать зависеть от универсальных рецептов из учебников для первого курса.

Если учесть разницу в стоимости жизни, годовой бюджет полноценного факультета экономики международного уровня составляет в России несколько миллионов долларов. Это, конечно, немало, но и не так много, если нас интересует качество экономической политики и долгосрочный экономический рост.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/01/27/uroki-jekonomiki-lechenie-hronicheskoj-korrupcii
27 января 2005 00:00

Ведомости

Вопреки распространенному мнению, что “бабло победит зло”, повсеместная коррупция – это не просто перераспределение денег в карманы чиновников, а верное средство замедления экономического роста.

Межстрановые исследования показывают, что отрицательное влияние коррупции на рост вполне осязаемо. По оценкам экономиста МВФ Пауло Мауро, если бы современной России удалось снизить коррупцию всего лишь до уровня Греции или Чехии, то инвестиции увеличились бы на 4% ВВП, а темп роста самого ВВП – как минимум на 0,5 процентных пункта каждый год. Если бы нам удалось достичь уровня Скандинавских стран, эффект был бы втрое больше.

Причины влияния коррупции на рост очевидны – повсеместная коррупция не только является самым искажающим налогом на частный сектор, но и полностью уничтожает возможность государства проводить любую социально-экономическую стратегию. Поэтому все страны так или иначе борются с коррупцией.

Больше недоверия, меньше взяток

Успехов достигают немногие. Бороться с коррупцией особенно трудно, если коррупция поразила сразу несколько ветвей власти и несколько уровней бюрократической иерархии. Необходимым условием успеха является неотвратимость наказания для коррупционеров. Даже если наказание будет жестоким, но будет применяться избирательно, то в коррумпированной сверху донизу системе очень велика вероятность ошибки – за взятку можно как откупиться от наказания самому, так и посадить конкурента. Кроме того, если власть коррумпирована не только на нижнем, но и на верхнем уровне, сами правила игры выстраиваются так, чтобы воспроизводить коррупцию.

Один из рецептов успеха в борьбе с коррупцией основывается на нелегитимности коррупционного контракта. Взаимные обязательства сторон при передаче взятки не могут быть исполнены при помощи суда. Как заставить чиновника выполнить обещанное после того, как он взял деньги? И, наоборот, зачем платить чиновнику, когда он уже выполнил свою нелегальную услугу?

Оказывается, что при наличии угрозы обмана или даже доноса взяткодатель и взяточник оказываются в весьма затруднительной ситуации. Чем больше недоверия между участниками коррупционных сделок, тем меньше будет коррупции. Именно поэтому во многих странах информаторы защищены законом, причем не только в государственном, но и в частном секторе. В недавно принятом в США Акте Сарбейнса – Оксли целый раздел посвящен защите корпоративных инсайдеров, выносящих сор из избы.

Та же логика применима и к российской действительности. Действительно, не угрозой ли разоблачения объясняются вежливые, но настойчивые приглашения сотрудников ГИБДД проследовать в их автомобиль для составления протокола? Простейшее решение, резко осложняющее сбор взяток на дорогах, заключается в том, чтобы запретить водителю покидать свое место, как это, например, сделано в США.

Владивидео

Исследования коррупционных контрактов по определению крайне затруднительны. Тем примечательнее статья экономистов Джона Макмиллана и Пабло Зойдо о шефе Национальной службы разведки Перу Владимире Ленине Монтесиносе Торресе, опубликованная в последнем номере Journal of Economic Perspectives.

Монтесинос фактически управлял страной все 1990-е гг. Хотя эскадроны смерти и борьба с терроризмом унесли за эти годы около 70 000 жизней, его власть основывалась в первую очередь не на уничтожении, а на подкупе политических противников. На примере Чили Монтесинос хорошо понял опасность возмездия за насилие и предпочитал ежемесячно тратить миллионы (бюджетных) долларов на взятки политикам, судьям, чиновникам и журналистам. С тем чтобы обеспечить исполнение обещаний, полученных в обмен на взятки, Монтесинос не только брал расписки, но и снимал выдачу взяток на видео. Эти пленки были впоследствии названы по имени автора “владивидео”.

Макмиллан и Зойдо смогли проанализировать размеры взяток, которые позволяли Монтесиносу контролировать всю систему власти в стране, имевшую все внешние признаки демократии – выборы, ограничение двух сроков, независимую судебную власть, независимую прессу.

Результаты их исследования показывают, какие именно институты Монтесинос считал наиболее важными. Взятки рядовым судьям исчислялись тысячами долларов, а руководителям судебного корпуса, депутатам и премьер-министрам – от $5000 до $20 000 в месяц. Зато владельцы телеканалов получали сотни тысяч или даже миллионы в месяц; газеты стоили на порядок дешевле. С точки зрения Монтесиноса полный контроль власти именно над телевидением лишал оппозицию малейших шансов на успех. Как он выразился о пресс-конференции одного из оппозиционеров, “если ни один телеканал не показал пресс-конференцию, значит, ее и не было”.

При помощи СМИ Монтесиносу удалось создать феномен сверхпопулярного президента Фухимори. В глазах избирателей Фухимори олицетворял экономический рост и успехи в борьбе с терроризмом. Действительно, Фухимори удалось уничтожить маоистских повстанцев из организации “Сияющий путь”, а темпы роста составили в среднем 4% в год (по сравнению со спадом в 1,2% в год в предыдущем десятилетии). Однако какой ценой были достигнуты эти успехи, обществу стало ясно только после ухода Фухимори.

Нелегитимность коррупционных контрактов, которая заставила Монтесиноса вести коррупционную отчетность, в конце концов его и погубила. Одна из пленок владивидео попала к оппозиции. Так как это произошло сразу после избрания Фухимори на третий срок (с соответствующим изменением Конституции и махинациями при подсчете голосов), народное недовольство оказалось достаточным, чтобы свергнуть режим.

Фухимори бежал в Японию, а Монтесинос – в Венесуэлу, откуда был выдан перуанским властям. К несчастью для него, архив попал в руки победившей оппозиции и предоставил ей достаточно доказательств, чтобы осудить его сначала на девять лет, потом еще на пять, потом еще на восемь, а затем еще на 15. Обвинения были также выдвинуты против примерно полутора тысяч его соратников.

Польза газетных киосков

Еще один универсальный рецепт для снижения коррупции в бюрократии – это прозрачность. В Уганде центральная власть смогла прекратить разворовывание средств на поддержку школ, запустив мощную информационную кампанию по публикации приходящих в каждый округ бюджетных средств. Как показано в недавней статье экономистов Ритвы Рейникка и Якоба Свенссона, эта кампания помогла снизить разворовывание средств с 80% до 20%.

Коррупция особенно сильно снизилась в округах с более высокой плотностью газетных киосков. В России необязательно распространять информацию в газетах. Большим прогрессом стало бы, например, требование публикации решений органов власти – например, судебных решений, результатов тендеров по госзакупкам – в Интернете.

Первый шаг в борьбе с коррупцией – это перестать врать самим себе, что все нормально. Проблему коррупции невозможно решить, если сделать вид, что такой проблемы не существует.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/02/10/uroki-jekonomiki-oshibki-monetizatorov
10 февраля 2005 00:00

Ведомости

Как показало обсуждение монетизации льгот, соотношение ответов на извечные вопросы русской интеллигенции остается прежним. Как и 150 лет назад, гораздо проще ответить на вопрос “кто виноват?”, чем на вопрос “что делать?” и тем более – “с чего начать?”.

Все специалисты в один голос говорят о том, что сама идея монетизации верна, а вот конкретный способ ее реализации в спешке не успели разработать. При этом наблюдается полное отсутствие предложений о том, как, собственно, надо было делать реформу.

По-видимому, дело в том, что никто не знает, сколько людей на самом деле используют те или иные льготы, а без этих данных нельзя разработать систему денежных компенсаций, которая удовлетворила бы всех бывших льготников. Российское общество еще раз убедилось в том, что реформы нужно готовить и для их успеха необходимы серьезные количественные исследования с использованием обширных массивов микроэкономических данных.

Влияние Progresa

Замечательным примером успешной социальной реформы является мексиканская Программа образования, здравоохранения и питания – Programa de Educacion, Salud y Alimentacion (сокращенно Progresa).

Эта программа начала работать в 1997 г. Ее вдохновитель, экс-президент Мексики Эрнесто Седильо, с гордостью рассказывает, что реализации программы предшествовала исследовательская работа стоимостью $10 млн – небольшая сумма для программы с годовым бюджетом в $1 млрд, но беспрецедентно огромная величина для исследовательских расходов в развивающейся стране.

Кроме хорошей предварительной подготовки правительство Мексики одновременно с началом действия программы заказало проверку ее эффективности американскому Институту исследований международной продовольственной политики (IFPRI). Впечатляющие результаты, полученные учеными института, не только доказали пользу “социальной инновации” Мексики, но и стали поводом для расширения масштабов программы.

Действие Progresa, первоначально предназначавшейся для борьбы с бедностью в сельских регионах страны, было расширено на городские территории, в ней появились новые компоненты. Перемены привели в 2002 г. и к необходимости смены названия программы – вместо Progresa появилась Oportunidades.

Успех программы можно оценить не только по тому, как ее оценивают авторы и независимые исследователи. Свидетельством международного признания стало и то, что сразу несколько стран Латинской Америки решили последовать примеру Мексики и разработали аналогичные программы. Впрочем, самым ценным свидетельством правильности выбранной стратегии стало то, что мексиканская оппозиция, выигравшая выборы 2000 г. (после полувекового господства партии Седильо), не только не свернула программу, но, наоборот, увеличила ее бюджет.

На первый взгляд между программой Progresa и реформой монетизации льгот нет ничего общего. Progresa выплачивала денежные субсидии бедным семьям за то, что они инвестировали в свое здоровье и образование. Однако, как и все другие социальные реформы, Progresa и монетизация льгот – это всего лишь реструктуризация контракта гражданина с государством. С точки зрения отдельно взятого гражданина реформа является успешной, если она улучшает его баланс налогов, уплаченных государству, и благ, полученных от государства.

Очевидно, что монетизация льгот ухудшила положение слишком большого числа избирателей, как очевидно и то, что Progresa улучшила – или по крайней мере не ухудшила – положение подавляющего большинства мексиканцев. Бедные получили стимулы к инвестициям в человеческий капитал, в здоровье и образование. Богатые, непосредственно не затронутые реформой, вначале просто не проиграли от того, что собранные с них налоги были потрачены на борьбу с бедностью более разумным способом. В долгосрочной же перспективе богатые выиграли – и немало – от увеличения человеческого капитала в стране.

Телевидение вместо экономики

Для определения количественного эффекта – и, следовательно, целесообразности – конкретной реформы исследования должны удовлетворять двум условиям. Они должны проводиться независимыми специалистами и быть выполнены на высоком уровне качества. Как и во многих других странах, в России общество понимает, что авторы реформ часто преследуют свои собственные цели. Более того, даже если авторы искренне хотят принести пользу обществу, они склонны переоценивать эффект реформ, так как они примеривают ее на тех потенциальных “бенефициаров”, которые хотят в этих реформах участвовать.

Для того чтобы дать точную оценку, необходима случайная и репрезентативная выборка. Если бы монетизации льгот в России предшествовало исследование такой выборки, то не заметить недостатки реформы было бы невозможно. В то же время если опираться на репортажи государственных телеканалов, интервьюирующих только пенсионеров, безоговорочно поддерживающих правительство, то авторы реформ обречены на самоуспокоенность – вплоть до начала реформы.

Вот почему так нужны независимые от государства и групп интересов исследователи и инвестиции в базы микроэкономических данных, которые были бы всем этим исследователям доступны. Сейчас даже те данные, которые есть у Росстата, охраняются как государственная тайна, а лучшие открытые базы данных по российским домохозяйствам находятся во Всемирном банке и Университете Северной Каролины.

Торопиться без спешки

Исследования нельзя сделать за неделю и даже за месяц. Речь идет об одном-трех годах в зависимости от сложности реформы. Как показывают события вокруг монетизации льгот, сделанное на скорую руку все равно придется переделывать.

С другой стороны, структурные реформы нужны сейчас. Даже не потому, что в 2008 г. кончится политический ресурс, а потому, что грех не использовать беспрецедентные внешнеэкономические условия для их проведения. Опыт Progresa говорит о том, что сделанное на совесть не отменит даже пришедшая к власти оппозиция. Впрочем, не исключено, что именно неподготовленные реформы и приведут лидеров оппозиции в Кремль.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/03/03/uroki-jekonomiki-nashi-universitety
03 марта 2005 00:00

Ведомости

Российское правительство задумалось над идеей реструктуризации системы высшего образования. Предлагается сконцентрировать финансовые ресурсы на 10–20 “национальных” и еще 100–200 ведущих университетах.

Целью этого шага, видимо, является создание современных исследовательских университетов, которые могли бы восстановить престиж российского образования в мире.

Опыт других стран, и в первую очередь США – лидера в области науки, образования и интеграции науки и образования, показывает, что одних денег для достижения этой цели недостаточно. Нужно еще и исправление системы управления и стимулов внутри университетов.

Волшебный endowment

В рейтингах американских университетов по качеству исследований бросается в глаза безусловное лидерство частных заведений. Почему это так? Привычное объяснение “частные университеты богаче” не вполне удовлетворительно.

В Америке государственные университеты имеют доступ ко всем тем же источникам финансирования, что и частные, плюс государственный бюджет. Безусловно, государственные университеты не могут назначать слишком высокую плату за обучение, но вопреки распространенному мнению плата за обучение не является существенным источником дохода ведущих частных университетов.

В бюджете Принстонского университета плата за обучение составляет лишь около 20% всех доходов, а всем нуждающимся студентам (таких больше половины) предоставляются скидки или даже полное освобождение от платы.

Главное преимущество частных университетов – это более гибкая и эффективная система управления, которая позволяет обеспечить им “инвестиционную привлекательность” и привлечь большее количество пожертвований, чем в бюрократизированных государственных университетах.

Ключевую роль в управлении университетами играют советы, которые называются в разных университетах по-разному – советы попечителей, наблюдательные советы или даже “корпорации”, но играют одну и ту же роль.

Именно совет отвечает за соответствие деятельности университета его миссии. Поэтому неудивительно, что совет принимает активное участие в деятельности университета, а президент университета (аналог нашего ректора) подотчетен совету в той же или даже в большей степени, чем генеральный директор корпорации – совету директоров.

Совет, в частности, отвечает и за разумное использование привлеченных средств. Не случайно ведущие частные университеты – это как раз те, которым удалось накопить самый большой капитал (endowment), проценты с которого позволяют финансировать до 40% расходов университета. Endowment Гарварда составляет $19 млрд (на 19 000 студентов), Принстона – $9 млрд (на 6000 студентов), Массачусетского технологического института – $5 млрд (на 10 000 студентов).

Наличие такого долгосрочного источника финансирования, как endowment, позволяет поддерживать систему высокооплачиваемых пожизненных (tenure) и долгосрочных (tenure-track) контрактов для профессоров. Именно система tenure-track/tenure и обеспечивает правильные стимулы для передовых научных исследований.

Долгосрочный горизонт дает ученому возможность сконцентрироваться на серьезных научных проектах, а не на тех, которые дают быстрый, хотя и не прорывной результат. Безусловно, получатели пожизненных контрактов проходят очень жесткий отбор. Зато, получив такой контракт, старшие профессора больше не опасаются конкуренции со стороны молодых талантливых коллег, а, наоборот, помогают им; так от научной репутации всего университета в конечном счете зависит его процветание. Кроме того, молодые ученые, которые стремятся получить пожизненный наем, вынуждены работать с наибольшей отдачей. А ведь производительность ученого максимальна как раз в молодости.

Как и в случае с акционерными обществами, чем лучше корпоративное управление, чем подотчетнее и прозрачнее менеджмент, чем активнее и компетентнее совет директоров, тем легче привлечь внешние ресурсы, тем больше будет endowment.

С другой стороны, оценить качество работы ректора университета не так легко – в отличие от гендиректора корпорации: простых критериев эффективности нет. Кроме того, работа ректора, скорее всего, принесет плоды через десятилетия.

Именно поэтому так важно сформулировать миссию, сформировать стратегический план с измеримыми показателями успеха и создать совет, который сможет следить за выполнением миссии и стратегического плана. Это предъявляет к членам совета исключительно серьезные требования. Члены совета должны знать, как устроена научная и преподавательская работа, как управлять большой организацией и финансировать ее. Они должны быть лично обеспечены для того, чтобы иметь возможность уделять работе в совете много времени и заботиться в первую очередь о своей репутации, а не о материальных благах. Кроме того, работа в совете должна быть исключительно престижной в обществе.

Отличный шанс России

Можно ли воспроизвести успех частных американских университетов в российских государственных? Нет никаких причин полагать, что это невозможно.

Во-первых, и в США те штаты, которые задались задачей построения ведущих госуниверситетов, вполне с ней справились. Штаты Среднего Запада – Мичиган, Висконсин, Миннесота построили госуниверситеты, которые входят в первую или вторую десятку по различным дисциплинам.

Калифорния создала разные системы стимулов для преподавательских университетов (California State University) и элитных исследовательских университетов (University of California). Последние (особенно Беркли и UCLA в Лос-Анджелесе) на равных конкурируют с частными университетами.

Во-вторых, у России – как раз сейчас, при наличии замечательной внешнеэкономической конъюнктуры, – есть средства для формирования начальных капиталов исследовательских университетов.

В-третьих, у нас наконец появляются возможности для формирования эффективных советов. Первое поколение успешных предпринимателей и топ-менеджеров начинает отходить от дел, а эмигрировавшие в Америку и Западную Европу ученые достигли достаточно многого в своей научной карьере для того, чтобы принять участие и в судьбе своих российских alma mater. Поэтому нет сомнений в том, что при желании нам удастся создать если не 200, то хотя бы 20 эффективных и компетентных советов.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/03/17/uroki-jekonomiki-cena-insajda
17 марта 2005 00:00
Ведомости

В борьбе за диверсификацию экономики российское правительство готово пойти на все – обсуждаются и частно-государственные партнерства, и особые экономические зоны, и резкое снижение налогов. Однако руки по-прежнему не доходят до самого очевидного инструмента диверсификации – российского фондового рынка.

В его капитализации на долю несырьевых компаний приходится ничтожный процент, а количество первичных размещений акций в России можно пересчитать по пальцам одной руки. Мало кто рассматривает российский рынок как источник средств для инвестиций. При этом рецепты резкого повышения ликвидности и эффективности фондового рынка в России хорошо известны (и даже опубликованы на сайте ФСФР), а вот интереса к тому, чтобы следовать этим рецептам, как не было, так и нет. Более того, в прошлом году беззастенчивость инсайдерской торговли вышла на качественно новый уровень.

Ни в одной экономике фондовый рынок не является главным источником средств для инвестиций. Даже в Америке, где этот рынок наиболее развит, большинство инвестиций финансируется из собственных средств компаний, еще 20–30% – за счет заемных средств или выпуска облигаций и лишь менее 10% – за счет выпуска акций.

Хотя рынок акций не так важен для инвестиций в среднем по экономике, он является практически единственным источником финансирования для новых компаний, а также тех, которые производят новые услуги и новые идеи. Есть целые секторы экономики, в том числе высокотехнологичные, основанные на акционерном финансировании. У таких компаний нет ни собственных средств, ни материальных активов, которые можно было бы использовать в качестве залога для получения кредита. Для них даже дорогой акционерный капитал является единственной возможностью роста.

Для российских сырьевых компаний фондовый рынок не так важен (им легче получить кредит или выпустить облигации), но он жизненно необходим для диверсификации экономики.

Как ни парадоксально, ключевой институт либеральной экономики – развитой фондовый рынок – немыслим без регулирования. Наличие асимметричной информации, проблемы коллективных действий огромного числа акционеров современной корпорации, многочисленные конфликты интересов в деятельности менеджмента, аудиторов, инвестиционных аналитиков и рейтинговых агентств требуют соответствующих действий финансовых регуляторов.

Безусловно, легко перегнуть палку – например, среди участников американского рынка растет опасение, что принятый в 2002 г. Акт Сарбейнса – Оксли обойдется эмитентам слишком дорого. Тем не менее все согласны, что для нормальной работы рынка должны быть обеспечены несколько базовых условий. Причем самое главное – это законы, предписывающие полное раскрытие всей важной информации при выпуске ценных бумаг (см. статью американских экономистов Рафаэля ЛаПорты, Флоренсио Лопеса-де-Силанеса и Андрея Шлейфера “Что работает в законодательстве о рынке ценных бумаг?” в Journal of Finance, 2005 г.).

Впрочем, даже при наличии правильных законов нет однозначного ответа на вопрос, нужны ли для их исполнения регуляторы. Если нет сомнений в качестве судебной системы, достаточно позволить внешним акционерам подавать иски и наказывать инсайдеров за нарушения правил. Однако суды несовершенны, и иногда регуляторы – пусть и слишком ретивые – могут добиться лучшего результата. В статье “Коуз против своих последователей” (Quarterly Journal of Economics, 2001 г.) Глэйзер, Дьянков и Шлейфер анализируют сравнительные достоинства и недостатки судебной системы и регулирования. В случае стран с переходной экономикой регулирование выглядит предпочтительней, в частности, именно активными действиями польского регулятора авторы объясняют различие в развитии фондовых рынков Чехии и Польши. В начале 1990-х гг. польский рынок был на порядок меньше чешского; а в 1999 г. различие было в четыре раза в пользу польского.

Насколько дорого обходится отсутствие законов и их исполнения фондовым рынкам? В статье, опубликованной в Journal of Finance в 2002 г., профессора бизнес-школы Университета Индианы Утпал Бхаттачариа и Хазем Даук рассмотрели регулирование инсайдерской торговли в 103 странах, имеющих фондовые рынки.

В 1990-х гг. многие из этих стран приняли законодательство о борьбе с инсайдерской торговлей. Однако большинство из них это законодательство ни разу не применили. Неудивительно, что само по себе принятие законов не было воспринято инвесторами с энтузиазмом и не повлияло на цены акций. Зато начало применения закона (хотя бы в одном случае в каждой стране!) привело к повышению ликвидности рынка и росту цен.

Законодательство в России практически не дает никаких возможностей для борьбы с инсайдерской торговлей, закон “Об инсайдерской информации и манипулировании рынком” парламент не может принять уже несколько лет, а у ФСФР отсутствуют соответствующие полномочия. Казалось бы, цена вопроса невелика – в каждом конкретном случае инсайдерской торговли речь идет о сравнительно скромных суммах, украденных у остальных инвесторов. Но на самом деле цена попустительства инсайдерам только кажется небольшой: они снижают и ликвидность рынка, и капитализацию российских компаний, и стимулы к выходу на рынок новых игроков.

По оценкам Бхаттачариа и Даука, при прочих равных действенная борьба с инсайдерской торговлей уменьшает стоимость привлечения финансовых ресурсов на фондовом рынке на 6–7 процентных пунктов. Трудно придумать другие рецепты снижения стоимости капитала, которые давали бы такой огромный эффект – кроме, пожалуй, прекращения налогового администрирования задним числом и преследования акционеров компаний, придерживающихся передовых стандартов раскрытия информации.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/04/07/uroki-jekonomiki-oda-vnutrennej-migracii
07 апреля 2005 00:00

Ведомости

Недавнее заявление президента Путина о необходимости пересмотра миграционной политики и создания условий для трудовой миграции более чем своевременно. Впрочем, президент в основном настаивал на особом внимании к привлечению иностранной рабочей силы в Россию. Действительно, демографическая ситуация в России такова, что без внешней трудовой миграции трудно рассчитывать на сбалансированное социально-экономическое развитие страны. С другой стороны, для России важна не только – и не столько – внешняя, сколько внутренняя, межрегиональная миграция. В то время как крупные города задыхаются от нехватки рабочих рук, безработица в среднем по стране уже несколько месяцев растет и почти достигла 9%; количество безработных опять превысило 6 млн человек. Если считать, что естественный уровень безработицы в любой экономике равен 5,5%, то в России имеется около 2,3 млн человек, которые хотят устроиться на работу, но не могут ее найти.

Внутренняя миграция позволяет также решить одну из ключевых задач, поставленных перед правительством на среднесрочную и долгосрочную перспективу, – сгладить существенные межрегиональные различия в уровне и качестве жизни.

В 1992 г. американские экономисты Бланшар и Кац рассмотрели послевоенные циклы деловой активности на уровне отдельных штатов и показали, как устроено сглаживание региональных различий в США. Как и в других странах, американские штаты время от времени проходят через серьезные рецессии. Например, в 1987 г. безработица в штате Массачусетс была на 3 процентных пункта (п. п.) ниже среднеамериканской, а всего через четыре года превышала среднюю по Америке на 2 п. п. Как же экономики штатов справляются с такими испытаниями? Оказывается, что региональный спад сводится на нет за счет оттока трудовых ресурсов, при этом уровень безработицы возвращается к норме уже через семь лет. Высокая мобильность приводит и к тому, что уровень зарплаты почти не реагирует на рецессию, а межрегиональные различия в зарплатах неуклонно сокращаются со временем.

В Европе дела обстоят совсем не так. В 1995 г. Декрессен и Фатас воспроизвели расчеты Бланшара и Каца для европейских стран. Для сопоставимости авторы выделили в общей сложности 51 регион в 15 странах Евросоюза, так что и количество, и размер регионов, и даже амплитуда региональных циклов деловой активности были похожи на американские показатели. Оказалось, что в Европе мобильность населения гораздо ниже (как между странами, так и внутри стран). Поэтому спад региональной экономики преодолевается, во-первых, за счет других механизмов, а во-вторых, не полностью – каждая рецессия оставляет после себя долгосрочные последствия. Вместо миграции рабочие вытесняются из экономически активного населения: женщины уходят с рынка труда в семью, а рабочие старшего возраста выталкиваются на преждевременную пенсию.

Различия между Европой и США объясняются, в первую очередь, зарегулированностью рынка труда и высокой степенью социальной защиты в странах Евросоюза.

Насколько опыт развитых стран применим к переходным экономикам, и в частности к России? В прошлом году появилось сразу две работы, воспроизводящие анализ Бланшара и Каца для посткоммунистических стран: экономисты ЕБРР Борнхорст и Коммандер рассмотрели экономики отдельных регионов Чехии, Венгрии, Польши, Болгарии, Румынии и России, а экономисты МВФ Квон и Спилимберго ограничились анализом российских регионов.

К выводам этих исследований нужно подходить осторожно – временные ряды в переходных экономиках гораздо короче, а качество данных – существенно ниже, чем в развитых странах. Тем не менее полученные результаты вполне соответствуют общепринятым представлениям о нашей экономике.

Основной отличительной чертой России является сам уровень региональных различий. Он существенно превышает и европейский, и американский, и тенденции к сближению пока не наблюдается. В остальном механизм реакции на региональный спад в переходных экономиках больше похож на европейский – миграция находится на низком уровне, а рабочие просто уходят из экономически активного населения. При этом российский рынок труда является наименее динамичным из всех восточноевропейских. Впрочем, Квон и Спилимберго указывают на еще одну проблему России: если в Европе государственные расходы в депрессивных регионах увеличиваются с тем, чтобы сгладить негативные эффекты спада, в России расходы регионов, напротив, сокращаются во время рецессии, тем самым делая региональный спад еще более болезненным для населения.

Итак, межрегиональная мобильность населения могла бы помочь преодолеть межрегиональные различия в России. Почему же этого не происходит? В прошлом году было опубликовано сразу несколько работ, посвященных анализу причин низкой географической мобильности в России.

Оказалось, что россияне, которые проживают в регионах с высоким уровнем безработицы, плохими общественными благами и низкими доходами, хотят переехать в регионы с низкой безработицей, хорошими общественными благами и высокими доходами. Но они не всегда могут найти деньги на переезд, и это особенно существенный фактор в самых депрессивных регионах.

Неразвитый рынок жилья и отсутствие доступа к кредиту делают переезд невозможным как раз для самых уязвимых слоев населения в самых бедных регионах, которые попадают в своего рода “ловушку бедности” – все так плохо, что надо уезжать, но уехать не на что. Нередки случаи, когда зарплаты и уровни безработицы даже в соседних регионах отличаются в разы. В этом есть заслуга и административных ограничений миграции, преодоление которых требует еще больших средств. Искусственные барьеры мобильности настолько высоки, что, согласно расчетам, в “ловушке бедности” оказались около трети российских регионов, в которых проживает почти 30% населения России.

Как показал опыт 1990-х, федеральные миграционные программы вряд ли способны помочь переселению миллионов людей. В ряде случае чиновникам не удавалось правильно предсказать динамику регионального развития: программы ориентировались на вывоз людей из регионов, в которых впоследствии имели место экономический бум и нулевая безработица.

Разумная миграционная политика должна быть, в первую очередь, направлена на уничтожение барьеров к миграции. Российский гражданин должен обладать одинаковыми правами и возможностями вне зависимости от места рождения и прописки. Необходимо также развивать рынок покупки и аренды жилья – вывод из тени, снижение транзакционных издержек и рисков. А главное – необходимо развивать банковскую систему, чтобы россиянин, как и американец, имел возможность получить кредит по разумной ставке, чтобы профинансировать переезд и поиск работы в другом городе.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/04/21/uroki-jekonomiki-velikaya-rossiya
21 апреля 2005 00:00

Ведомости

В Кремле идет работа над очередной национальной идеей. Старая идея удвоения ВВП выглядит уже либо нереализуемой, либо не согласующейся с представлениями о справедливости распределения прав и свобод между федеральным центром, бизнесом и регионами. Теперь в качестве цели нам предлагается сохранение национальной целостности российского государства.

Выбор удачен: величие цели позволяет использовать для ее достижения любые средства – отмену региональных выборов, установление абсолютного контроля над федеральными СМИ, консолидацию власти в парламенте.

Насколько обоснованы опасения российского руководства по поводу возможного распада страны? Трудно дать точный ответ. Но аналогичные опасения мучают не только Кремль. Последние теоретические и эмпирические исследования факторов, вызывающих дезинтеграцию и объединение государств, суммировали в 2003 г. Альберто Алесина и Энрико Сполаоре в своей книге “Размер государств” (The Size of Nations).

В двух словах теория Алесины – Сполаоре очень проста. С одной стороны, чем больше государство, тем ниже издержки производства общественных благ и услуг, которые государство предоставляет своим гражданам, – например, обороны, безопасности, социального обеспечения. Кроме того, большие государства обладают преимуществом большого внутреннего рынка, необходимого для развития как индустриальной, так и постиндустриальной экономики. С другой стороны, если страна настолько велика, что ее население оказывается слишком разнородным, тогда ее гражданам трудно прийти к согласию относительно роли государства, количества и качества предоставляемых им благ и, следовательно, уровня налогообложения.

Даже этот простейший анализ позволяет сделать ряд нетривиальных выводов. Во-первых, международная торговля снижает роль большого внутреннего рынка. Для стран с доступом на мировой рынок размер внутреннего рынка больше не имеет значения. По мере глобализации вполне естественно ожидать увеличения количества стран и успешного развития очень небольших государств типа Гонконга и Сингапура. Этому способствуют и появившиеся после Второй мировой войны наднациональные организации – оборонные альянсы, МВФ, Всемирный банк, Интерпол, которые предоставляют глобальные общественные блага.

Во-вторых, при прочих равных размер авторитарных государств больше демократических. В авторитарном государстве выбор уровня налогообложения и направлений деятельности правительства отражает интересы лишь правящей элиты, которая, как правило, однороднее населения в целом. Чем больше государство, тем большую ренту собирает правящее меньшинство; единственное ограничение его аппетита – это возможность массовых протестов. Поэтому внутренне неоднородные государства при демократизации имеют склонность к дезинтеграции. Так, например, демонтаж коммунистической системы привел к появлению новых стран в Европе и Азии.

На первый взгляд эта теория подтверждает правоту кремлевских “медведей”. Для сохранения большого государства необходимо изолировать страну от внешнего мира, выстроить барьеры для торговли и инвестиций, консолидировать власть в руках единого центра, подавить демократические механизмы, институты гражданского общества и другие способы влияния разнородных избирателей на принятие решений в государстве.

Однако такая стратегия не выдерживает критики. Во-первых, она исходит из предположения, что интересы государства превыше интересов его граждан. Во-вторых, опасность распада России существенно преувеличена. В отличие от СССР Россия вполне однородная страна. По данным последней переписи, 79% процентов населения относят себя к титульной национальности и почти все граждане владеют русским языком. Широко используемый количественный показатель неоднородности (индекс этнолингвистической фракционализации) в России ниже, чем в США, Индии, а также в шести из 15 стран старой Европы.

Во-третьих, демократизация скорее всего приведет не к полной дезинтеграции, а к вполне разумной децентрализации. Опыт Чечни наверняка отбил у региональных лидеров охоту мечтать о независимости. И в США, и в Индии именно при помощи децентрализации удается справляться с существенной межрегиональной неоднородностью, при этом сохраняя эффективность предоставления общественных благ на национальном уровне. Поэтому эти государства остаются и большими, и вполне демократическими.

Возможно, в 1990-х гг. децентрализация в России зашла слишком далеко. Впрочем, легко представить себе и способ решения этой проблемы. Восстановление настоящего федерализма, например, референдумы по укрупнению регионов позволят обеспечить настоящее единство России, основанное на консенсусе граждан, а не правящей элиты.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/05/05/uroki-jekonomiki-prizrak-brodit-po-rossii
05 мая 2005 00:00

Ведомости

Как уменьшить число бедных в России? В развитых странах существуют два различных подхода к борьбе с бедностью. В Европе предпочитают перераспределение доходов в пользу бедных посредством высоких налогов и регулирования. В США полагают, что бедные должны помочь себе сами и надо всего лишь создать условия для вертикальной мобильности. Так как налогообложение и регулирование подавляют предпринимательство и не позволяют создавать рабочие места, американские налоги гораздо ниже. Доля госрасходов в ВВП составляет около 30% в Америке, 37% – в Великобритании, около 45% – в континентальной Европе и более 50% – в Скандинавии. При этом в Америке госрасходы включают 6% ВВП военного бюджета, в то время как Европа тратит на оборону всего 2% ВВП.

Какой подход будет преобладать в России? Пока что российское государство декларирует европейский уровень социальных расходов, а на практике масштабы перераспределения скорее соответствуют американским. Но рано или поздно все же придется определиться с тем, какой именно уровень перераспределения стоит за положением статьи 7 Конституции о том, что “Российская Федерация – социальное государство”.

Развитые страны похожи очень во многом, но с точки зрения как идеологии перераспределения, так и фактического уровня перераспределения Америка действительно стоит особняком. С легкой руки американского политолога Липсета в последнее время вновь вошел в оборот термин “американская исключительность” (American exceptionalism), впервые употребленный де Токвилем еще в 1835 г. В вышедшей в прошлом году книге “Борьба с бедностью в США и Европе” гарвардские экономисты Альберто Алесина и Эдвард Глейзер с цифрами в руках пытаются определить, насколько верны распространенные объяснения американской исключительности.

Оказывается, что стандартные экономические рассуждения из учебников не выдерживают критики. Эффективность перераспределения в Европе не выше, чем в Америке. Потребность в перераспределении больше именно в Америке – неравенство доходов до налогообложения здесь существенно выше, чем в Европе.

Казалось бы, это не так страшно, если в Америке действительно работает вертикальная мобильность, – каждый бедный сегодня может разбогатеть уже завтра. Именно так и принято считать: большинство европейцев полагают, что бедность объясняется не ленью, что высокие доходы – это в первую очередь удача, а не упорная работа и что из ловушки бедности самостоятельно не выбраться. Большинство американцев придерживается противоположной точки зрения.

Однако данные показывают, что уровень вертикальной мобильности в Америке не выше, чем в Европе, – дети богатых с большей вероятностью получают хорошее образование и работу, а бедные действительно не могут выбраться из ловушки бедности. При этом американские бедные работают столько же часов в неделю, как и их европейские собратья. Кроме того, хотя на словах американцы и винят бедных в их проблемах, на деле частная благотворительность в Америке на порядок масштабнее европейской, причем это объясняется не только и не столько налоговыми льготами.

Так как экономические теории не объясняют американской исключительности, приходится обратиться к политическим и историческим корням перераспределения. Современная политическая экономия утверждает, что перераспределение менее вероятно при мажоритарной выборной системе и существенной децентрализации бюджетного процесса. Именно такая политическая система была сформирована в Америке еще в XVIII в. – отцы-основатели США представляли интересы богатейших слоев населения. В Европе же современные политические институты возникли позже под давлением левых движений. Почему же в отличие от Европы Америке удалось избежать перехода к политическим институтам перераспределения в XIX–XX вв.? Оказывается, все дело в иммигрантской природе и этнической неоднородности населения Америки. Уже Маркс и Энгельс знали, что призрак коммунизма бродит именно по Европе, и считали маловероятным приход левых партий к власти в Америке. Этническая неоднородность позволила богатым расколоть бедные слои населения по национальному признаку, что и предотвратило возникновение сильной социалистической партии.

Именно поэтому нынешний приток иммигрантов из бедных стран представляет собой серьезную угрозу для социальных государств Европы. Растущая иммиграция увеличивает национальную неоднородность, чем пользуются ультраправые политики, набирающие популярность в целом ряде европейских стран.

Как следует из послания президента, российская власть пока лишь декларирует цель построения демократического государства с капиталистической экономикой, не задумываясь или не желая обсуждать, какой именно капитализм мы собираемся построить. Сознательно или подсознательно, но кремлевские стратеги выстраивают политическую систему, более склонную к европейской модели перераспределения. Поэтому, несмотря на все усилия экономического крыла правительства, пытающегося сдержать рост государственных расходов, полевение экономической политики неизбежно.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/05/19/uroki-jekonomiki-prigovor-vynosit-globalizaciya
19 мая 2005 00:00

Ведомости

Авторы рыночных реформ в России полагали, что либерализация в конце концов приведет к росту иностранных инвестиций со всеми вытекающими положительными последствиями. Однако, несмотря на присвоение инвестиционного рейтинга и существенное улучшение корпоративного управления за последние годы, в России по-прежнему остро стоит проблема оттока капитала.

Почему – несмотря на сверхвысокие цены на нефть, экономический рост, инвестиционные рейтинги и политическую стабильность – капитал продолжает бежать из России? Не следует ли выстроить барьеры на пути движения капитала, чтобы в России остались хоть какие-то средства для инвестиций? Как ни странно, то, что происходит в России, по существу не отличается от ситуации в большинстве развивающихся стран.

Либерализм для богатых

В последние десятилетия в мировой финансовой системе были устранены практически все барьеры на пути движения капитала, воздвигнутые в первой половине XX в. во время двух мировых войн и Великой депрессии. Однако, несмотря на отсутствие явных барьеров и видимость абсолютной финансовой глобализации, перетоки капитала между странами не очень велики, особенно по сравнению с перетоками капитала внутри развитых стран.

Американские экономисты Хендерсон, Джигадиш и Вайсбах приводят данные Security Data Corporation о привлечении финансовых ресурсов в 1990–2001 гг. За эти годы в мире было выпущено новых акций на $3,4 трлн. Из них только 6% были проданы иностранным инвесторам. Даже если исключить американские компании, этот показатель составит всего 9%.

При этом большинство трансграничных перетоков капитала приходится на богатые страны – на инвестиции развитых стран в корпорации в других развитых странах или на бегство капитала из развивающихся стран. По данным МВФ, за 1996–2004 гг. чистый приток инвестиций в акционерный капитал из развивающихся стран в развитые составил $60 млрд. Похожим образом, хотя и не столь драматично, обстоят дела и с рынком долговых инструментов.

Практика против теории

С точки зрения неоклассической экономической теории, такая ситуация в принципе невозможна. Если капитал абсолютно мобилен, он должен устремиться именно туда, где его применение принесет большую выгоду, т. е. в развивающиеся страны, богатые трудовыми ресурсами и отчаянно нуждающиеся в капитале.

Более того, в соответствии с этими представлениями интеграция глобального рынка капитала может резко сократить разрыв между бедными и богатыми странами. Даже если трудовые ресурсы не мобильны и не могут перетекать в экономики с более высокой производительностью, приток капитала в страны с изобилием трудовых ресурсов должен решить эту проблему.

Экономисты старались не обращать внимания на вопиющее несоответствие теории и практики до тех пор, пока можно было делать вид, что финансовая глобализация еще не состоялась. Однако в 1990 г. будущий нобелевский лауреат Роберт Лукас все же задался этим вопросом в статье “Почему капитал не перетекает из богатых стран в бедные?”.

Лукас предложил несколько возможных ответов: стимулы для инвестиций в развивающиеся страны низки из-за отсутствия человеческого капитала, риска экспроприации инвесторов и монополизма. С тех пор уровень конкуренции на международном финансовом рынке серьезно вырос. Благодаря усилиям правительств развивающихся стран и международных организаций проблема человеческого капитала также стала менее острой. Тем не менее отток капитала из бедных стран продолжается.

В недавнем ежегодном выступлении перед Американской финансовой ассоциацией ее президент Рене Штульц показывает, что отток действительно объясняется экспроприацией инвесторов – со стороны государства и со стороны корпоративных инсайдеров. Если уровень защиты прав инвесторов слишком низок, то капитал будет покидать страну, даже если ее экономика очень сильно нуждается в инвестициях.

Путь к застою

Из этого делается вывод, что финансовая либерализация может быть очень опасной для развивающихся стран. Подобной точки зрения в числе прочих придерживается и нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц. В стране с неэффективным, коррумпированным правительством и плохим корпоративным управлением устранение барьеров приведет к бегству капитала и, скорее всего, к снижению инвестиций. Кроме того, финансовая либерализация увеличивает подверженность бедных стран финансовым кризисам.

Впрочем, финансовая автаркия рано или поздно приводит к застою и, следовательно, к отставанию от других стран. Если даже и удастся закрыть границы для передвижения капитала, то уменьшатся как доходность, так и надежность финансовых вложений граждан. Тем самым снизятся стимулы к сбережениям внутри страны. Кроме того, без давления международных финансовых рынков не будет и стимулов к улучшению корпоративного управления и снижению политического риска. Это, в свою очередь, еще в большей степени подавит сбережения внутри страны – помимо низкой доходности и высокого риска, обусловленного отсутствием глобальной диверсификации, инвесторы страдают и от незащищенности их прав собственности. В конце концов пострадают и стимулы к труду, особенно у высококвалифицированного среднего класса. Зачем много работать, если необходимый минимум и так обеспечен, а безопасность и доходность сбережений обеспечить невозможно?

Классика жанра

Аргументы Штульца как нельзя лучше описывают ситуацию в России в последние годы. Несмотря на все проблемы и отрицательные тенденции в системе образования и здравоохранения, человеческий капитал в России остается на достаточно высоком уровне – по крайней мере, по сравнению с другими странами с тем же уровнем дохода. При этом выигрыш от глобальной диверсификации огромен – доходы ведущих российских компаний напрямую зависят от мировых цен на сырье.

Очевидно и то, что именно выход на международный рынок капитала заставил крупнейшие российские компании резко улучшить корпоративное управление. Ведь в условиях финансовой глобализации рынки не только жестоко наказывают компании с плохим корпоративным управлением и страны с высокими политическими рисками, но и платят огромную премию за снижение этих рисков.

Впрочем, насколько история “ЮКОСа” до 2003 г. показывает важность повышения качества корпоративного управления для роста капитализации и притока капитала, настолько же и события с “ЮКОСом” в последние два года доказывают, что экспроприация инвесторов со стороны государства может легко развернуть потоки капитала и разрушить инвестиционный климат. Именно таким образом ведут себя правительства многих развивающихся стран, и именно поэтому эти страны никак не могут сократить разрыв с экономиками богатых стран.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/06/02/uroki-jekonomiki-neizbezhnaya-amnistiya
02 июня 2005 00:00

Ведомости

Раздел послания президента, посвященный миграции, написан блестяще. Однако зарубежный опыт показывает, что правительству будет очень трудно реализовать предложения президента по разработке “осмысленной стратегии иммиграционной политики” и легализации миграционных потоков.

Во-первых, примеры успешного решения проблем миграционной политики в других странах можно пересчитать по пальцам одной руки. Во-вторых, в России до сих пор нет надежных источников информации о незарегистрированных мигрантах. Разброс оценок огромен – от 1,5 до 10 млн человек, отсутствует надежная информация о квалификации, возрасте и семейном положении незарегистрированных мигрантов. А не представляя себе природу явления, трудно определить инструменты “осмысленной миграционной политики”.

За бортом

Исследования издержек нелегальной миграции в основном относятся к США и в меньшей степени – к странам ЕС. Наличие уникальных микроэкономических данных в Америке, в том числе полученных в результате амнистии нелегальных мигрантов в 1986 г., позволяет узнать многое о количестве и положении мигрантов, их человеческом капитале и перспективах на рынке труда.

Сейчас количество нелегальных иммигрантов в США оценивается в 10 млн человек. Вокруг них возникла теневая экономика с оборотом в сотни миллиардов долларов, обеспечивающая не только изготовление фальшивых документов и контрабанду людей, но и их проживание и трудоустройство в Америке. За переход мексиканской границы контрабандисты взимают с мигрантов больше $1000, за эмиграцию из Китая – около $40 000. Для того чтобы расплатиться с посредниками, китайские иммигранты продают себя в рабство на 2–3 года.

Нелегалы, как правило, работают в секторах, где нужен низкоквалифицированный труд, – домашний персонал, рестораны, некоторые отрасли сельского хозяйства и легкой промышленности. Не платя налогов и социальных отчислений, работодатели получают огромные прибыли. Впрочем, и сами мигранты довольны – они зарабатывают и сберегают гораздо больше, чем на родине.

С другой стороны, даже самые высококвалифицированные мигранты не могут рассчитывать на адекватное применение своего человеческого капитала, так как технологичные и капиталоемкие рабочие места невозможно спрятать от полиции, а для мытья посуды высшее образование не требуется. Поэтому неудивительно, что зарплата нелегальных иммигрантов не учитывает их человеческого капитала и существенно ниже зарплаты таких же работников в легальном секторе. В свою очередь, в нелегальном секторе ни иммигранты, ни их работодатели не имеют стимулов инвестировать в человеческий капитал, поэтому нелегальные иммигранты с каждым годом все больше отстают от своих сверстников, попадая в ловушку долгосрочной бедности. Вместо знаменитого американского плавильного котла нелегальным мигрантам достается пламя под котлом.

Непопулярные инструменты

Цель миграционной политики во всех странах одна и та же: устранить нелегальную миграцию, а легальную миграцию структурировать оптимальным образом с точки зрения экономики и общества. На первый взгляд в распоряжении властей целый ряд механизмов регулирования миграции, однако большинство из них отнимает слишком много политических или финансовых ресурсов и поэтому в полной мере не используется.

Ужесточение охраны границ стоит очень дорого и все же не обеспечивает полной гарантии. Депортация – также недешевое удовольствие, особенно учитывая то, что мигрант опять попытается вернуться обратно. Кроме того, наказание конкретных нелегальных мигрантов трудноосуществимо по политическим причинам – средний гражданин развитой страны не любит абстрактную иммиграцию, но сочувствует конкретным бедным, но трудолюбивым и предприимчивым мигрантам, перенесшим беспрецедентные для благополучных стран страдания.

Самым дешевым и эффективным способом борьбы с нелегальной миграцией является наказание работодателей. Однако последние обладают существенной политической властью, и де-факто даже предусмотренные законом санкции не работают – как правило, речь идет всего лишь о десятках оштрафованных работодателей в год в каждой развитой стране.

Политические причины ограничивают и рационализацию легальной миграции. В большинстве стран средние избиратели протестуют против слишком открытой иммиграционной политики, а политики не спешат объяснять, что закручивание гаек перемещает потенциальных мигрантов в нелегальный сектор. Лишь в нескольких странах (Канаде, Австралии, а совсем недавно и Великобритании) удалось реализовать систему баллов, при которой легальным иммигрантом может стать каждый обладающий необходимыми для страны качествами.

Время от времени проблема нелегальной миграции становится настолько острой, что общество готово решать ее любой ценой, и в конце концов борьба с нелегальной миграцией сводится к амнистиям. Как правило, амнистии проводятся, когда количество нелегальных мигрантов достигает нескольких процентов экономически активного населения. Например, самая масштабная в истории США амнистия в 1986 г. легализовала 3 млн мигрантов, а только что закончившаяся амнистия в Испании – 800 000. Амнистии всегда сопровождаются обещаниями начать с чистого листа, не допустить дальнейшего роста нелегальной миграции и сделать эту амнистию последней. Но по вышеупомянутым причинам сделать это очень трудно, поэтому через определенный промежуток времени приходится проводить новую амнистию. Именно к этой черте сейчас вновь подошли США.

Опыт свидетельствует, что для качественного прорыва нужна политическая воля: властям необходимо либо рационализировать процедуры легальной миграции, либо наказывать работодателей.
Нам уже пора

По всем параметрам Россия вполне созрела для амнистии мигрантов и введения рациональной системы баллов для всех желающих – по крайней мере из стран СНГ. Амнистия поможет выбить почву из-под ног у криминальной среды, кормящейся на нелегальном статусе миллионов приезжих, и даст возможность рационализировать процедуры привлечения легальных мигрантов. В отличие от США и Европы, состояние демократии в России позволяет власти проводить реформы, не обращая внимания на недовольство безработных и низкоквалифицированных рабочих, конкурирующих с мигрантами за рабочие места.

Еще одно преимущество амнистии – возможность наконец собрать информацию о количестве и качестве находящихся в стране мигрантов. Без этой информации идеи “осмысленной миграционной политики” так и останутся лишь строчкой послания президента. С другой стороны, даже самая осмысленная стратегия не будет реализована без успехов в борьбе с коррупцией в органах государственной власти.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/10/27/reformy-ostanovleny-slovo-na-bukvu-r
27 октября 2005 00:00

Ведомости

На прошлой неделе Международный валютный фонд выпустил ежегодный отчет по России, в котором констатировал наличие существенных проблем в нашей экономической политике (см. “Ведомости” № 199 от 24.10.2005, стр. А3). В последние несколько лет отчеты МВФ были в основном приятным чтением для российских чиновников. За исключением вопросов реформирования банковского сектора, специалисты МВФ одобряли действия правительства, часто даже соглашаясь – вот уж редкий для МВФ случай – с предложениями по смягчению бюджетной политики. Критические настроения появились лишь в прошлом году, когда в отчете замелькали слова “расхождение желаемого и действительного”, “замедление структурных реформ”, “дело “ЮКОСа”. Отчет этого года говорит уже не о “замедлении”, а об “остановке” структурных реформ, не о “возможной опасности” дела “ЮКОСа” и “существенных рисках”, а о состоявшемся факте ухудшения инвестиционного климата.

Выводы МВФ трудно назвать сенсационными. Помимо всего прочего, они основаны и на результатах визита миссии МВФ в Москву в начале лета, когда эксперты встречались с российскими экономистами, в том числе и чиновниками, которые сами рассказали им об остановке реформ. Впрочем, если большинство чиновников скептически оценивали перспективы любых реформ в ближайшие годы, некоторые обещали их скорое возобновление, имея в виду планировавшийся запуск “национальных проектов”.

Какое МВФ дело до наших реформ? И какое нам дело до того, что думает МВФ? С одной стороны, основной интерес фонда – это макроэкономика, инфляция, курс рубля, состояние банковской системы, чему, собственно, и посвящена большая часть отчета. С другой стороны, эксперты фонда должны рассматривать и долгосрочную перспективу. А в долгосрочной перспективе макроэкономическое благополучие в России без структурных реформ – реформы госаппарата, пенсионной реформы, реформы образования и здравоохранения, реформы ЖКХ, реформы естественных монополий – просто невозможно. Когда цены на нефть упадут, то в бюджете не хватит денег на финансирование всех обещанных населению благ. Придется либо повышать налоги на несырьевой бизнес, либо печатать деньги, либо прибегнуть к обширным заимствованиям. Первое приведет к подавлению развития частного бизнеса, второе – к инфляции, третье – к росту реальной ставки процента; в любом случае ничего хорошего для экономического роста и уровня жизни каждого из нас ожидать не приходится.

Правы ли эксперты МВФ? Действительно, после монетизации льгот власти боятся не только проводить широкомасштабные реформы, но и употреблять само это слово. Вместо “слова на букву Р” теперь в ходу “изменения к лучшему” и “национальные проекты”. Это неудивительно – без оппозиции в парламенте и независимости СМИ потеряна обратная связь с обществом. Поэтому правительство в принципе не может разработать реформу, которая не вызовет отторжения у большинства населения и не приведет к уличным протестам. С другой стороны, нет и желания проводить реформы – на век нынешнего кабинета нефтяных денег точно хватит. Стимулов к реструктуризации естественных монополий тоже не осталось – создание конкуренции в этих отраслях приведет к снижению монопольной ренты, а это не нужно ни менеджменту госкомпаний, ни самой власти. Напротив, в интересах власти расширение сферы “стратегических” отраслей и увеличение веса госмонополий в экономике.

Насколько остановка программы реформ (которая оценивалась в 4–5% ВВП) может быть скомпенсирована национальными проектами (с трехлетним бюджетом в 2% ВВП)? С одной стороны, замечательно, что национальные проекты включают в себя достаточно компактные и относительно просто реализуемые задачи. С другой стороны, слишком много оставлено за их рамками – включая реформу госслужбы, судебную реформу и борьбу с коррупцией. Эти реформы необходимы: без честных и компетентных чиновников и судей государство не может реализовать никакие другие проекты.

На прошлой неделе состоялись заседание Координационного совета по иностранным инвестициями и российская конференция Всемирного экономического форума; еще до опубликования ежегодного индекса восприятия коррупции Transparency International все участники совета и форума – лидеры российского и международного бизнеса – в один голос говорили о том, что коррупция в России стала проблемой номер один. Правительство надеется на принятие в следующем году пакета законов о публикации всех судебных решений и результатов тендеров по госзакупкам. Эта мера является необходимой, но не достаточной – опять-таки, если нет реального разделения ветвей власти, нет по-настоящему оппозиционных партий и независимых электронных СМИ, то заклеймить нечестных чиновников будет некому.

Интересно, что в публичных выступлениях – в том числе и на Всемирном экономическом форуме – чиновники уверяют слушателей в продолжении реформ, поддержке конкуренции и отсутствии опасности роста госприсутствия в экономике. Тем и интересны отчеты МВФ, что в них отражены истинные настроения реформаторов, высказанные в частных беседах с экспертами фонда.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/12/01/obrazovanie-rynok-rektor-i-kredit
01 декабря 2005 00:00

Ведомости

У российских работодателей масса претензий к российской образовательной системе, и главная из них в том, что российские университеты не адаптируются к требованиям рынка труда. Даже с учетом огромной инерции образовательной системы отставание темпов реструктуризации образования от изменений в экономике поражает воображение. Поэтому компаниям приходится тратить огромные силы на доучивание кадров, а большинство выпускников вообще работает не по специальности. Почему же российские ректоры отстают от времени?

Многие предприниматели склонны видеть в ректорах архетипичных “красных директоров”, пусть высококвалифицированных, но неспособных к анализу рынка и не имеющих предпринимательских талантов. Но большинство российских ректоров доказало свою предприимчивость и изобретательность простым фактом выживания – всеми правдами и неправдами – в запредельно жестких условиях 90-х гг. Поэтому ответ нужно искать в отсутствии не способностей, а стимулов. Университет – это не совсем производственная корпорация, и руководитель университета необязательно получает выгоду от того, что его основной продукт – выпускники – востребован рынком. Даже если работодатели и готовы платить за внедрение современных образовательных программ, эти суммы, как правило, существенно ниже полных издержек на внедрение новых программ. Дело в том, что большая часть выигрыша от рыночной ценности образования достается не работодателю, а самому выпускнику. Хорошее образование по определению резко повышает мобильность его обладателя и, следовательно, усиливает его переговорную позицию на рынке труда.

Поэтому за пользующееся рыночным спросом образование необходимо собирать деньги с основных его потребителей – студентов.

Возможность повысить плату за обучение и должна создать соответствующие стимулы для ректора. Впрочем, любой ректор с негодованием отметет такое “рыночное” решение: цена хорошего образования так высока, что будет неподъемной для большинства абитуриентов, поэтому невозможно будет организовать отбор студентов по качеству; а без хороших студентов хорошего образования не бывает.

Эта коллизия лишь кажется неразрешимой. Ее разрешает студенческий кредит. Конечно, после окончания вуза кредит придется отдавать, поэтому студенты пойдут учиться только на те программы, которые позволят добиться существенного роста зарплаты. Это, в свою очередь, заставит ректоров изучать рынок труда, создавать пользующиеся спросом на этом рынке программы и убеждать студентов в ценности конкретных программ.

Дорогие образовательные кредиты

Студенческие займы по-прежнему считаются в России экзотикой. Закон об образовательных кредитах внесен в Думу, но у него по-прежнему есть ряд существенных недостатков. Тем не менее и без принятия закона можно сделать немало. Несколько банков уже выдают студенческие кредиты. Сбербанк выдает кредиты под 19% годовых в рублях на 11 лет, “Сосьете Женераль Восток” – от 12% годовых в долларах на два года до еще более высоких ставок на шесть лет. По-видимому, минимальной ставкой является 10% годовых в долларах: по этой ставке банк “Союз” выдает кредит студентам МГУ и ряда московских вузов на 10 лет, а банк “Русский стандарт” – студентам магистратуры РЭШ на 12 лет.

Почему этот опыт не перенимают другие банки и вузы? Казалось бы, банки должны быть заинтересованы в доступе к самому перспективному сегменту потребителей финансовых услуг. Дело не в отсутствии залога. Студенты – молодые люди, поэтому страхование их жизни и здоровья стоит совсем недорого, а уклонение от выплаты кредита перечеркнуло бы их кредитную историю в самом начале.

Проблема в том, что жизнеспособность студенческих кредитов зависит от их долгосрочности. Чтобы погашение кредита не мешало студенту учиться и не ложилось тяжелым бременем на бюджет выпускника, необходим льготный период по выплатам на все время обучения и очень длинный период погашения. Банк “Союз” и авторы законопроекта предусматривают пять лет после окончания (пятилетнего) обучения, банк “Русский стандарт” дает еще более привлекательную схему – 10 лет после окончания обучения. Как и в случае ипотеки, срок погашения имеет критическое значение для снижения нагрузки на ежемесячный бюджет выпускника. Например, если плата за обучение $5000 в год, а ставка кредита 10% годовых, то, для того чтобы погасить долг с процентами за пять лет после пяти лет обучения (схема банка “Союз”), надо платить $671 в месяц, а за 10 лет – $414 в месяц. Если же студент учится всего два года и имеет 10 лет для погашения кредита (схема банка “Русский стандарт”), то ему приходится платить всего $142 в месяц.

Но долгосрочные кредиты чреваты для банков и студентов высокими рисками. Во-первых, это непредсказуемость инфляции – кроме Сбербанка ни один банк не рискует даже назначить рублевую ставку процента; но и Сбербанк вынужден учитывать риск инфляции, поэтому ставка процента запретительно высока. Во-вторых, это риск изменения реального обменного курса. Очевидно, что за 10–12 лет цены на нефть несколько раз серьезно упадут и вырастут, что, в свою очередь, приведет к существенным изменениям реального курса рубля и долларовых зарплат на российском рынке труда. В-третьих, страновые риски (не столько макроэкономические, сколько политические) приводят к тому, что российским банкам приходится очень дорого платить за привлекаемые финансовые ресурсы. Поэтому трудно рассчитывать на ставки ниже 10% годовых. Студенты тоже сталкиваются с рисками неопределенности реального курса рубля и, следовательно, зарплат в долларовом выражении, поэтому для студентов 10% – это очень дорого. Безусловно, студенты отчасти защищены возможностью досрочного погашения, но это, в свою очередь, еще больше снижает привлекательность продукта для банков.

Простые правильные решения

Как же решить эту проблему? Высокие процентные ставки – это следствие неразвитости российской финансовой системы, макроэкономической нестабильности и политических рынков. В соответствии с экономической теорией такие провалы рынка должно исправлять государство. Самый рыночный способ решения проблемы – субсидирование процентных ставок. Тут, в принципе, могли бы справиться и частные благотворительные организации, но это обойдется им очень дорого – получение кредита по ставке ниже 9% годовых в валюте или 3?4 ставки рефинансирования в рублях считается материальной выгодой, облагаемой подоходным налогом по ставке 35%. Например, чтобы снизить ставку процента с 10% до 5% годовых, такому благотворителю придется заплатить не только субсидию в размере 5%, но и налог в 1,4%. Поэтому без вмешательства государства все равно не обойтись. Впрочем, это вполне справедливо – именно государство несет ответственность и за валютные риски, и за инфляционные ожидания. Поэтому было бы справедливо попросить государство выдать субсидию хотя бы на уровне 1–2,5% годовых (спрэды по российским суверенным и банковским 10-летним евробондам). Впрочем, даже страны с нулевым спрэдом (те же США) субсидируют студенческие кредиты и просто потому, что качественное образование приносит пользу не только самим студентам, но и всей экономике.

Внесенный в Думу законопроект об образовательных кредитах в принципе идет по этому пути, предусматривая достаточно разумную и щедрую формулу субсидирования процентной ставки. Законопроект предполагает, что правительство устанавливает единую для всех банков максимальную ставку процента (не выше ставки рефинансирования минус 2% годовых). При этом все банки получают одинаковую компенсацию (ставка рефинансирования плюс 2% минус максимальная ставка). Таким образом, правительство подарит студентам как минимум 4% годовых. Конечно, потенциал закона будет реализован, только если законодатели создадут возможность выдавать образовательные кредиты в долларах. Сделать это очень просто – как и в статье 212 Налогового кодекса, надо всего лишь установить аналог ставки рефинансирования для займов в валюте – например, на уровне 8% годовых в долларах. Тогда студенты будут платить не более 6% годовых, а банки получат 10%. И волки целы, и овцы сыты, и у ректоров есть стимулы заботиться о рыночной востребованности образования. Платить за все это удовольствие придется государству. Однако очевидно, что поддержка студенческих кредитов – это один из самых эффективных способов (если не самый эффективный) финансирования высшего образования.

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/12/27/strategiya-socializm-s-rynochnym-licom
27 декабря 2005 00:00

Ведомости

Какая экономическая система формируется в России? С одной стороны, основные принципы рыночной экономики не подвергаются сомнению. С другой стороны, все больше и больше коммерческих предприятий переходит в собственность государства, да и остающиеся крупные частные собственники стараются следовать указаниям чиновников и политиков. Возможна ли рыночная экономика с преобладающей государственной собственностью? Экономисты называют экономику, в которой основными предприятиями владеет государство, но цены определяются конкурентными рыночными механизмами, рыночным социализмом. В теории такая экономика так же эффективна, как и капиталистическая, но на самом деле рыночный социализм – это всего лишь утопия.

Развязать руки для госвмешательства?

Сто лет назад итальянский экономист Энрике Бароне показал, что эффективный рыночный социализм теоретически вполне возможен. Государство просто должно вычислить функции спроса и предложения и установить те же цены, что и рынок. После этого Людвиг фон Мизес и Фридрих Хайек указали на абсолютную нереалистичность модели – Госплан в принципе не может собрать необходимую для решения этой задачи информацию, поэтому неизбежны дефициты одних товаров и перепроизводство других. Однако этот – провидческий – аргумент не разубедил поклонников рыночного социализма. В 1936 г. польский экономист Оскар Ланге подробно описал, как построить эффективный рыночный социализм. Социализм Ланге не просто не уступает рыночной экономике, он существенно лучше – государство может избежать возникновения монополий и справиться со всевозможными недостатками рынка, связанными с экстерналиями и предоставлением общественных благ. Государство определяет правила поведения менеджеров госпредприятий таким образом, что предприятия не уступают в производительности частным предприятиям.

Как ни странно, замедление экономического роста в социалистических экономиках (в том числе и относительно “рыночных” Венгрии и Югославии) и даже распад СССР и СЭВ не убедили сторонников идеи рыночного социализма в ее безнадежности. Более того, в конце 1980-х дискуссия развернулась с новой силой. Целый ряд ведущих экономистов предложили воспользоваться ситуацией в начале переходного периода и попробовать реализовать модель рыночного социализма в чистом виде – построить конкурентный рынок, но оставить средства производства в государственной собственности. Интересно, что в начале 1990-х эти предложения были отвергнуты не только разочарованными в социализме странами соцлагеря, но и такими разными экономистами, как Джозеф Стиглиц и Андрей Шлейфер. Хотя нобелевский лауреат Стиглиц является самым влиятельным сторонником государственного вмешательства в экономику, а самый цитируемый на сегодня экономист Шлейфер – последовательный противник расширения роли государства, оба указывали на то, что проблемы асимметрии информации и неполноты контрактов и рынков делают невозможным эффективное управление коммерческими предприятиями в социалистической системе. Только кровно заинтересованные в прибыли частные собственники способны эффективно управлять предприятием и создавать для менеджеров адекватные стимулы – как кнуты, так и пряники.

Шлейфер также раскритиковал ключевые предположения Ланге о том, что государство способно выполнять свои обязательства при социализме, и о том, что политики альтруистичны и заботятся только об общественном благе. Отказ от этих – действительно наивных – предположений полностью уничтожает стройную систему аргументов рыночного социализма.

Так как государство контролирует всю экономику, фактически являясь крупнейшей и единственной монополией, очевидно, что оно не сможет отказаться от искушения воспользоваться своим влиянием на цены. Власть государства в такой экономике безгранична. Государство не сможет проводить в ущерб себе эффективную антимонопольную политику. Поэтому конкурентные рынки при социализме в принципе невозможны.

Кроме того, политики, в демократической или тоталитарной системе, по определению преследуют не экономические, а политические цели – как правило, не имеющие непосредственного отношения к общественному благосостоянию. Поэтому, даже если бы и было возможно создать для менеджеров правильные стимулы, у политиков не было бы ни малейшего желания это делать. Надо сказать, что Шлейфер не питал никаких иллюзий по поводу бескорыстности политиков и в капиталистической экономике – просто при рыночном социализме у политиков гораздо больше возможностей для преследования своих интересов.

Великое китайское исключение?

Сторонники рыночного социализма часто приводят в свою защиту пример Китая, утверждая, что китайской экономике удалось добиться впечатляющих успехов без проведения приватизации. Более того, официальные документы китайской компартии описывают китайскую экономическую модель именно как “социалистическую рыночную экономику”. Крупнейшие китайские предприятия находятся в госсобственности; на фондовом рынке фактически отсутствуют предприятия, не контролируемые государством.

С другой стороны, оказывается, что на самом деле Китай – не очень удачный пример рыночного социализма. Во-первых, Китай провел достаточно масштабную приватизацию. Приватизация не входила в исходный план реформ, но когда надежды улучшить работу госпредприятий исчезли, началась приватизация малых и средних госпредприятий и частичная приватизация больших госпредприятий. Уже в 1999 г. на промышленных госпредприятиях было занято вдвое меньше сотрудников, чем в 1993 г.; вдвое же сократилась и доля госпредприятий в ВВП. Доходы от крупнейших 180 приватизационных сделок с 1991 г. принесли более $18 млрд – примерно столько же, сколько вся российская приватизация.

Во-вторых, впечатляющими темпами роста китайская экономика обязана именно частным предприятиям, в том числе и предприятиям с иностранными собственниками. Все исследования эффективности китайских предприятий показывают, что приватизация существенно повышает эффективность, причем особенно полезна не частичная приватизация, а переход контрольного пакета в частные руки.

Что же касается фондового рынка, то именно доминированием госпредприятий и объясняется неудовлетворительный уровень корпоративного управления. Авторитетный китайский экономист Ву Дзиньлянь так охарактеризовал китайский фондовый рынок: “Китайский фондовый рынок хуже, чем казино: в конце концов, в казино есть правила”. Неудивительно, что, несмотря на быстрый рост экономики, фондовый рынок уже много лет стагнирует.

Светлое будущее российской экономики

Все аргументы противников рыночного социализма имеют прямое отношение к реалиям российской экономики. Растут и размер, и роль госмонополий, ресурсы которых все в большей степени используются для политических целей. Именно поэтому госкомпании во всех секторах уступают частным по эффективности. Реформа естественных монополий идет так трудно и медленно именно потому, что создание конкуренции по определению противоречит целям менеджеров госмонополий.

Еще одна ключевая проблема рыночного социализма – это его неспособность к инновациям. Новые идеи появляются вне зависимости от экономической модели, но для их доработки и коммерциализации необходимы стимулы, предоставляемые частной собственностью. Даже сам Ланге признавал, что социализм не может не страдать от излишней бюрократизации, что, в свою очередь, не оставляет возможностей для инновационного развития. Опыт последних десятилетий показал, что рыночная экономика действительно выигрывает у социалистической в инновационной гонке. Поэтому сценарий инновационного развития и диверсификации российской экономики в принципе несовместим с идеями рыночного социализма.

[Андрей Рачинский, Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2006/05/15/neravenstvo-rio-de-moskva
15 мая 2006 00:00

Ведомости

Быстрый экономический рост последних лет принес ощутимые материальные выгоды всем слоям российского общества. Судя по данным журнала Forbes, богатые россияне стали богаче, вырос средний класс и очень заметно – с 28% до 18% – сократилась бедность. Но тревожно высоким остается неравенство, что фиксируется и социологическими опросами, и официальными данными. Соотношение между доходами 10% самых богатых и 10% самых бедных россиян в последние 10 лет колеблется в диапазоне 13–15 (причем в последние 2–3 года даже наметился некоторый рост).

Экономисты чаще всего используют для измерения неравенства так называемый коэффициент Джини – среднее отклонение кривой распределения доходов Лоренца от кривой отсутствия неравенства. По данным Росстата, коэффициент Джини также в течение 10 лет практически не изменяется, находясь в диапазоне 0,39–0,41. Это существенно выше, чем в Европе, но ниже, чем в Китае (0,44) и США (0,46), и тем более ниже, чем в Бразилии (0,61). Для всего мира этот показатель составляет, по разным оценкам, от 0,61 до 0,65.

В СССР коэффициент Джини составлял, по разным подсчетам, от 0,25 до 0,29. Впрочем, такое сопоставление не совсем корректно – в СССР ключевую роль играл не доход, а связи. Тем не менее неравенство в 90-х гг., конечно, выросло. Но вопреки распространенному мнению и в соответствии с официальными данными, основной рост неравенства вызван не приватизацией, а увеличением различий в зарплатах. Скачок произошел в первые два года реформ, когда массовая приватизация только начиналась, а о залоговых аукционах еще никто и не думал. Расчеты одного из ведущих специалистов в области неравенства Бранко Милановича (Всемирный банк) показывают, что рост неравенства в зарплатах объясняет почти 80% увеличения коэффициента Джини в России.

Правильная оценка неравенства

Аналогичные оценки неравенства получаются и по репрезентативной выборке около 10 000 россиян, которую опрашивает независимый Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ), и по 100 000-ной выборке Национального обследования благосостояния домохозяйств и участия в социальных программах (НОБУС), проведенного в 2003 г. Госкомстатом при поддержке Всемирного банка.

Впрочем, и официальные данные Росстата, и РМЭЗ обладают существенным недостатком – в выборке были хорошо представлены бедные и средний класс, но практически не было богатых и сверхбогатых. Так бывает и в других странах, но Россия отличается тем, что у нас богатых относительно много. По данным Всемирного отчета о богатстве компаний Merrill Lynch и Cap Gemini, в России 88 000 долларовых миллионеров. По оценкам журнала Forbes, российские миллиардеры контролируют существенно большую долю российского ВВП, чем американские миллиардеры – американского. Богатство российских миллиардеров превышает богатство миллиардеров во всех переходных экономиках (включая Китай, но исключая Гонконг), вместе взятых.

Учесть доходы богатых россиян при оценке неравенства можно, воспользовавшись базой данных о подоходных налогах москвичей (см. статью “Москву украли”, “Ведомости”, № 209 от 8.11.2005). База за 2004 г. содержала более 9 млн записей о доходах, включая 7,8 млн по категории “вознаграждение за выполнение трудовых обязанностей”. Если учесть, что многие налогоплательщики получают доход из нескольких источников, в базе данных собраны данные о более чем 6 млн человек. База данных включает и многих участников списка Forbes и наверняка – существенную часть корпуса миллионеров.

При работе с этими данными нам пришлось сделать целый ряд предположений и допущений; мы всегда старались скорее занизить уровень неравенства, с тем чтобы получить как можно более консервативную оценку. Так, например, мы решили исключить доходы от реализации акций – это самые высокие доходы в базе данных (в сумме они составляют 58% процентов всех доходов в базе), но, судя по их получателям, они скорее всего связаны с профессиональной посреднической деятельностью. Среди остальных категорий доходов ключевую роль играют именно трудовые доходы (93% всех оставшихся доходов), поэтому мы сосредоточились именно на них. Надо отметить, что многие российские миллиардеры – как и остальные 6 млн московских налогоплательщиков – получили большую часть своего дохода именно по этой статье. Это неудивительно – ведь налог на прибыль составляет 24%, что превышает сумму подоходного и единого социального налога для высоких доходов (в силу регрессивности ЕСН). Поэтому и крупным, и мелким предпринимателям выгоднее получать доход от своего бизнеса в форме зарплаты, а не дивидендов.

Результат, который мы получили, поражает воображение – коэффициент Джини в Москве в 2004 г. оказался равным 0,63! Может быть, дело в том, что в Москве дела обстоят хуже, чем в России в целом? Это кажется маловероятным – ведь в Москве гораздо ниже и безработица, и бедность. Мы решили сопоставить наши оценки с официальными данными. Росстат не публикует данные по неравенству в отдельных регионах, однако НОБУС включает в себя репрезентативные выборки по десяткам регионов, в том числе и по Москве. Как мы и ожидали, неравенство в Москве оказалось ниже, чем в России, – всего 0,28. Самое интересное, что распределение доходов москвичей в НОБУСе оказалось примерно таким же, как и в налоговой базе данных, – конечно, за исключением 10% самых богатых москвичей, которых в НОБУСе нет совсем. Конечно, наши результаты нельзя распространить на всю Россию – скорее всего, большинство российских миллионеров платят налоги именно в Москве. В любом случае разница между 0,28 и 0,63 просто огромна – это разница между СССР и Бразилией.

Может быть, все дело в том, что в 2004 г. произошел какой-то сбой в данных? Мы провели аналогичные расчеты для налоговой базы данных 2003 г. и получили примерно тот же результат – 0,64. Наконец, достаточно возможным кажется объяснение, связанное с неформальным сектором. Если предположить, что богатые уходят от налогов в меньшей степени, чем бедные, то наши оценки существенно переоценивают неравенство. Хотя в реальность такой гипотезы трудно поверить, мы решили оценить неравенство в предположении, что все москвичи с декларируемыми доходами ниже прожиточного минимума на самом деле получают ровно прожиточный минимум, но не показывают эти доходы. Такая оценка, безусловно, недооценивает неравенство, но и она дала достаточно высокий коэффициент Джини – 0,56.

Что делать

При таком высоком уровне неравенства, как в Бразилии, очень трудно удержаться от крайне левых мер, к примеру экспроприации богатых. Однако опыт той же Латинской Америки в послевоенные десятилетия показывает, что это ведет к политической нестабильности и в конце концов подрывает благосостояние и бедных, и богатых. Американские ученые Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон доказывают в своей книге “Экономические истоки диктатур и демократий” (Economic origins of dictatorship and democracy), что Латинская Америка попала в ловушку бесконечных смен режимов, перехода власти от левых к правым и обратно. Долгосрочная политическая нестабильность вполне вероятна и в России – российский экономист Константин Сонин называет нашу разновидность этой ловушки “бесконечным переделом” (“Институциональная теория бесконечного передела”, “Вопросы экономики”, № 7, 2003). Так как экспроприация в России не сопровождается – и не может сопровождаться – сокращением неравенства, то каждый раунд экспроприации фактически закладывает предпосылки для следующего раунда.

То, что нам не удалось справиться с высоким неравенством до сих пор, не означает, что мы обречены. Действенные решения проблемы неравенства хорошо известны: нужно бороться не с богатством, а с бедностью, нужно создавать равенство возможностей для реализации человеческого потенциала и создания новых состояний. Для этого необходимы реформа образования и повышение его финансирования, реформа пенсионной системы, создание независимой и компетентной судебной системы, стимулы к благотворительности, развитие финансовых рынков, защита прав собственности, поддержка выхода российских компаний на глобальные рынки. Именно таким путем пошли США, где 100 лет назад коэффициент Джини был тоже на уровне 0,6, а богатейшие 20–30 “баронов-разбойников” были так же нелюбимы, как российские “олигархи”.

[KRYM]

D3vI1bQSN4M
https://www.youtube.com/watch?v=D3vI1bQSN4M

[Юрий Дудь]

Bj7q5VAf8-w
https://www.youtube.com/watch?v=Bj7q5VAf8-w
вДудь
10,3 млн подписчиков

24 850 309 просмотров 1 окт. 2019 г.
Cначала в е-каталог, а после - в магазин:
https://www.e-katalog.ru/u/5kGw5
https://ek.ua/u/5kGw5

Сергей Гуриев - большой экономист, который в 2013 году был вынужден уехать из России. В этом видео - разговор про экономику и политику на максимально простом языке.

Что будет с Россией, когда закончится нефть?
Правда ли, что доллару скоро конец?
У США - огромный внешний долг. Почему тогда их экономика все равно в порядке?
С часа 3 минуты хвалит введение плоской шкалы
Почему Путин все-таки решился на пенсионную реформу?
Что будет с Россией через 10 лет?