*3383. Extra Jus: Польза конфликта

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/newspaper/ar...olza_konflikta

Вадим Волков

30.09.2010, 184 (2882)

Extra Jus (за пределами права) — цикл статей о праве и правоприменении в России, совместный проект Европейского университета в Санкт-Петербурге и газеты

Разворачивающийся конфликт между московской субэлитой во главе с бывшим мэром Москвы Юрием Лужковым и Кремлем неизбежно затронет и судебную власть. И снова поставит вопрос о ее независимости и о верховенстве права. Власти всех уровней привыкли легитимировать свои действия с помощью судебных решений и отбиваться от критики прессы с помощью исков о защите чести и достоинства. Они делают это вполне успешно. За свою карьеру градоначальника Лужков подал почти 60 судебных исков против своих критиков (семь в этом году), не проиграв ни одного.

Когда авторитарный режим стабилен и власть едина, судам тоже легче — настолько, насколько легче обосновывать заранее известное решение по сравнению с поиском справедливого и законного. В такой ситуации любые организационные преобразования в части формальной независимости судей и их корпоративной обособленности будут носить характер косметического ремонта, не затрагивающего основ работы судебной системы и искусства тонкого следования интересам власти.

Для перехода к верховенству права и усилению судебной власти организационных или законодательных мер недостаточно. Требуется изменение политической ситуации, баланса сил. В чем оно заключается? Во-первых, это возникновение патовой ситуации, когда ни одна из сторон не может одержать решающую победу или эта победа достается слишком дорогой ценой. В такой ситуации применение судов для репрессий против оппонентов сопровождается стремлением использовать суды и для защиты от них. Это ведет к большей непредсказуемости, а значит, рождает спрос на более стабильные правила и справедливые решения. Лужков уже предпринимает судебные действия против федеральных телеканалов. По мере обострения политической борьбы ему скорее всего придется выступать ответчиком по искам, связанным с превышением должностных полномочий или более тяжкими статьями. А в этом случае законность и справедливость, которые мало интересовали власть имущих, будут меньшим злом, поскольку будут совпадать с интересами бывшего мэра и его команды. Чем более серьезным будет раскол внутри элиты, тем больше возможностей для независимого правосудия. Если московские суды, до этого ориентированные исключительно на интересы мэрии, будут слушать дела, поданные федеральными властями против мэра, Лужкову не останется ничего иного, кроме как стать самым горячим защитником верховенства права. Парадокс. Но именно так, через изменение баланса сил и эгоистические интересы, и рождается правовой порядок.

Во-вторых, когда власть сталкивается с реальной, а не умозрительной вероятностью попасть в оппозицию, она будет заинтересована в ограничении произвола тех, кто придет ей на смену. В российской ситуации альтернативой судебной защиты являются неформальные договоренности, содержащие гарантии уходящей элите со стороны преемников. Но когда смена правящей элиты происходит через конкуренцию или конфликт и такое положение дел становится не исключением, а правилом, господствующая элита может осознать потребность в независимой и справедливой судебной системе как свою собственную. Неформальные договоренности менее стабильны, чем правовая защита. Распределение власти выгодно уходящей элите, как выгодно ей и иметь правосудие, менее зависимое от тех, кто придет на смену. Когда уходящая элита сталкивается с риском потерять права собственности на основные активы — а в случае московской власти это именно так, — правовая защита снова становится спасительной соломинкой. Таким образом, путь к верховенству права устлан эгоистическими интересами, а не подражанием западному миру или абстрактной заботой об общественном благе.

Пока это скорее теория и опыт других стран. Сработает ли этот механизм в России? Открытое противостояние, в которое будут втянуты и московские суды, может дать положительный эффект, особенно если московские суды и теперь попытаются встать на защиту Лужкова, но уже не как представителя власти, а как гражданина.

Автор — научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

Содержание темы:
01 страница
#01. Ведомости. Extra Jus: Польза конфликта
#02. Вадим Волков. Законные ценности
#03. Ведомости. Кто принимает судебные решения
#04. Вадим Волков. Бюджет может найти резервы в судопроизводстве
#05. Ведомости. Полиция, откройте данные!
#06. Ведомости. Доступные выводы из открытых данных
#07. Кирилл Титаев. Как отрегулировать регуляторов
#08. Ведомости. Среднестатистическая реакция
#09. Мария Шклярук. Заказ от системы
#10. Вадим Волков. Дело против правосудия
02 страница
#11. Вадим Волков. Подделка телефонного права
#12 Кирилл Титаев. Морализаторские претензии к науке
#13. Вадим Волков. Новая сторона силы
#14. Ведомости. Стандартное дело о капремонте
#15. Ведомости. Предпринимательские грабли 2.0
#16. Вадим Волков. Нормативная риторика
#17. Дмитрий Скугаревский, Кирилл Титаев. Иметь право на ошибку
#18. Екатерина Ходжаева. Закон неправовой, но это закон
#19. Екатерина Ходжаева. Профилактика отчетности
#20. Вадим Новиков, Екатерина Ходжаева. Онлайн-игры чиновников
03 страница
#21. Дмитрий Скугаревский, Кирилл Титаев, Владимир Кудрявцев. Проверочные работы
#22. Кирилл Титаев. Порядок в хаосе
#23. Алексей Кнорре, Арина Дмитриева. Подсчет убийств
#24. Кирилл Титаев. Сущность помощника судьи
#25. Екатерина Моисеева. По юристу на адвоката
#26. Тимур Бочаров. Как собирать долги
#27. Кирилл Титаев. Бумажная реальность
#28. Кирилл Титаев. И жесткость к падшим призывал
#29. Вадим Волков. Как определиться с "понятиями"
#30. Арина Дмитриева. Копирайт не рулит
04 страница
#31. Вадим Волков. Как сконструировать войну
#32.
#33.
#34.
#35.
#36.
#37.
#38.
#39.
#40.

4125+1760=5885

[Вадим Волков]

http://www.vedomosti.ru/newspaper/ar...onnye_cennosti
http://www.vedomosti.ru/img/newsline/2011/05/26/1282112_news_pic.jpg
Фото: М. Стулов
26.05.2011, 94 (2860)
Проводя опрос российских судей, Институт проблем правоприменения ставил задачу выяснить в том числе ценности и нормы, которые объединяют или, наоборот, разделяют это профессиональное сообщество. Ценности носят более абстрактный характер и выражают идеи того, к чему люди стремятся, что желаемо, а социальные нормы предписывают определенные образцы поведения, необходимые для выполнения профессиональных задач. Ценности — это основа коллективного сознания, а нормы относятся к поведению, хотя не факт, что действительное поведение определяется исключительно нормами.

Защита интересов государства и борьба с правонарушениями не являются значимыми ценностями российского судейского сообщества, т. е. в своих идеальных представлениях судьи не отождествляют себя с государством и правоохранительной системой (эти варианты выбирали чуть более 1%). Разделяемой ценностью большинства судей является законность. Ее в качестве основной миссии судьи выбрали 73%, причем в сочетании с защитой прав граждан (33,6%) или с обеспечением справедливости (22%). Для 17% ценностью является исключительно законность (в этом вопросе допускался выбор одного или двух вариантов ответа). Но есть и группы судей, которые делали выбор по-другому. Есть те, кто вообще не выбрал обеспечение законности, таких 23,8%. Они видят миссию судьи либо только как защиту прав (8,5%), либо как обеспечение справедливости (4,2%), либо как их сочетание (7,2%).

В судейском корпусе, по-видимому, есть небольшая, но значимая подгруппа, которая не следует за большинством, не возводит законность в ранг главной ценности (хотя, конечно же, не отрицает ее), а смыслом своей деятельности считает прежде всего обеспечение справедливости и/или защиту прав граждан. Если исходным моментом для обеспечения законности служат тексты законов, то эта подгруппа судей, похоже, более склонна своими решениями компенсировать несовершенство и нестабильность законов и видит свою роль как более активную, нежели просто применение тех или иных статей закона: они готовы защищать права граждан и руководствоваться понятиями справедливости. Другой вопрос — насколько существующая судебная система даем им такие возможности.

С точки зрения социологии нормативная структура судейской профессии должна в идеале содержать прежде всего такие нормы, которые способствуют принятию законных и справедливых решений, признаваемых таковыми обществом, и тогда общество доверяет судам. Это непредвзятость, открытость, независимость, бескорыстие и профессиональная специализация. Добавив еще ряд норм — таких, как ответственность, добросовестность, знание буквы закона, гуманность, дисциплинированность, — мы выяснили нормативную структуру сообщества, точнее, то, каким, по мнению судей, должен быть идеальный судья.

Самой значимой нормой оказалось «знать букву закона» (62%), что перекликается с выбором законности как главной ценности, но вносит явный оттенок легализма. Вторая по частоте выбора норма — «быть справедливым» (52,3%). Далее идет «быть независимым» (49,3%). На четвертом месте — «быть непредвзятым» (37,4%). Профессиональная специализация — 24%. Технические нормы, не специфичные для судейской профессии, скорее общебюрократического свойства, тоже значимы: «быть внимательным и аккуратным» (21,9%), «дисциплинированным» (19%). Относительно менее требовательны судьи по части бескорыстия — только 14,9% выбрали «быть бескорыстным». Открытость не выступает в качестве значимой профессиональной нормы; еще менее значимым является гуманизм.

Нормативная структура судейской профессии во многом соответствует социологической функционалистской модели, но есть и несколько российских особенностей. Это высокая значимость буквы закона и более низкая значимость бескорыстия и открытости.

Чем определяются различия в нормативной культуре? На нормы и ценности судей больше всего влияет пол, специфика профессиональной когорты, опыт работы председателем суда. В портрете идеального судьи мужчины чаще акцентируют справедливость, независимость и бескорыстие, а женщины — ответственность и дисциплинированность. С переходом от советской когорты к постсоветским, вплоть до последнего обновления после 2003 г., устойчиво снижается значимость бескорыстия и справедливости и, наоборот, повышается значимость дисциплинированности и знания буквы закона. У председателей судов видение профессиональных норм отличается большей значимостью бескорыстия и справедливости, что отчасти объясняется преобладанием мужчин и представителей старшей, советской когорты среди председателей.

В целом российский судейский корпус имеет вполне устоявшуюся и разделяемую большинством систему ценностей и норм, хотя есть и сдвиги, связанные с приходом более молодого контингента. Осознание судьями себя как профессиональной группы со своими нормами, стандартами и механизмами самоуправления чрезвычайно важно для независимости судебной системы как института, ее политического веса. Иная проблема — насколько судьи готовы руководствоваться именно ценностями и нормами в повседневной работе, какие есть ограничения и внешние влияния, которые этому препятствуют. Об этом пойдет речь в следующей статье.

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/11/05/615605-kto-prinimaet-sudebnie-resheniya?from=newsletter-editor-choice
Статья опубликована в № 3953 от 05.11.2015 под заголовком: Extra Jus: Судья № 2 и арбитр № 4
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/8k/1ebc76/default-1t7h.jpg
Социологи Дмитрий Скугаревский и Тимур Бочаров о роли помощника судьи в отправлении правосудия

04.11.2015

Дмитрий Скугаревский, Тимур Бочаров

В условиях высокой судейской нагрузки помощник существенно снижает затраты судьи на бумажную работу
freeimages.com

Не так давно Россия подала в районный суд Гааги заявление об отмене решения инвестиционного трибунала о присуждении компенсации в $50 млрд акционерам ЮКОСа. Решение тройки арбитров – столь сложное и спорное, что ему уже посвящены отдельные номера отраслевых журналов, – стало примером судейского активизма. Арбитры не согласились с позициями сторон по многим вопросам и предложили свой, третий путь, например в оценке стоимости экспроприированных активов.

Столкнувшись с неортодоксальным решением, Россия оспаривает его с нескольких сторон. Особый интерес представляет аргумент про «четвертого арбитра». Юристы российской стороны утверждают, что значительная часть решения была написана не самими арбитрами и даже не секретарем трибунала, а их помощником – канадским юристом Мартином Власеком. Лингвистическая экспертиза, проведенная ответчиком, показала большой процент текста решения за авторством помощника. Так, 71% части решения, определяющей размер ущерба, написан помощником. С точки зрения российской стороны, делегирование функций написания решения помощнику является нарушением мандата арбитров на разрешение спора.

Всегда ли человек, придя даже в обычный государственный суд, получает в итоге решение, от начала и до конца написанное судьей? Это скорее редкость, чем правило. Еще в 2011 г. Совет по правам человека при президенте Медведеве указывал, что 86% второго приговора по уголовному делу Ходорковского и Лебедева переписаны из обвинительного заключения. В большинстве случаев подготовку проекта решения в российских судах берет на себя помощник судьи. Как образно заметил один из судей в экспертном интервью, помощника вполне можно рассматривать в качестве «судьи номер два». Он ведет коммуникацию со сторонами по различным процессуальным вопросам, анализирует законодательство и судебную практику, имеющую отношение к рассматриваемому спору. Однако ключевой функцией помощника является составление черновика текста решения, который судья вычитывает, при необходимости редактирует и скрепляет своей подписью.

В условиях высокой судейской нагрузки помощник существенно снижает затраты судьи на бумажную работу, тем более если это типовые дела, не требующие особых интеллектуальных вложений: задолженность по коммунальным платежам, невыплата заработной платы и т. д. Написание черновиков решений играет также и социализирующую роль, готовя помощника к будущей роли судьи. Как бы ни критиковалось явление, но главным кадровым источником судейского корпуса в России пока остаются помощники и секретари.

В свое время Высший арбитражный суд предлагал легализовать подготовку проектов решений помощниками, которая де-факто давно принята в судах на уровне неформальных практик. Проблема состояла в юридически двусмысленном статусе такой работы в свете конституционного запрета на осуществление правосудия кем-либо, кроме суда. Вопрос в том, относится ли написание черновика решения к реализации правосудия. В своем законопроекте по оптимизации судейской нагрузки 2011 г. ВАС предлагал снять это противоречие, отнеся подготовку проектов решений к «помощи судье в подготовке и организации судебного процесса». Однако эти поправки в итоге так и не были приняты. Но участие помощников в подготовке решения остается фактом, о котором знают все юристы, предпочитая не обсуждать его процессуальный статус.

Значит ли это, что мы имеем дело с какой-то порочной практикой российской судебной системы? Вовсе нет, помощники активно участвуют в написании решений в европейских и американских судах. Впервые фигура помощника в США появляется в 1875 г., когда председатель массачусетского Верховного суда Хорас Грэй начал нанимать в качестве ассистентов наиболее одаренных выпускников Гарварда, платя им из собственного кармана. На начальном этапе такие помощники (law clerks) готовили свое обоснованное мнение по делу, но не писали решения. Но уже с середины XX в. помощники стали полноценно участвовать в написании решений. У нынешнего типичного судьи федерального суда подчас три помощника и два секретаря. Роль помощника в качестве анонимного соавтора судебного решения осознается и обсуждается в американском юридическом сообществе. В отдельных случаях судьи позволяют себе упомянуть такое участие в тексте решения, например, это делает время от времени наиболее эксцентричный судья Верховного суда Антонин Скалиа. А из помощников судьи Ричарда Познера выросло новое поколение исследователей права. Персонификация решения судьи постепенно утрачивает смысл, решение принимает скорее институт, а не отдельный человек.

Россия в международном споре с акционерами ЮКОСа оспаривает практику, которую сама использует в национальных судах. Но важно отметить фундаментальное различие между разрешением споров в государственном суде и в инвестиционном арбитраже. В последнем стороны сами выбирают конкретных арбитров и обладают широкой самостоятельностью в определении того, как будет выстроена процедура разрешения спора. Стороны в арбитраже доверяют спор конкретным арбитрам, а легитимность решения обеспечивается их авторитетом. В государственном суде легитимность решению придает институт правосудия в целом. Например, американской судебной практике известны случаи, когда анонимное участие в написании решения профессоров права, знакомых судьи, приводило к отмене решения и выплате компенсаций проигравшей стороне. Хотя профессор может написать решение на порядок лучше помощника судьи, вчерашнего выпускника юрфака, он не является частью института.

Авторы – научный сотрудник и младший научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Волков]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/11/26/618422-byudzhet-mozhet-naiti-rezervi-sudoproizvodstve
Статья опубликована в № 3968 от 26.11.2015 под заголовком: Extra Jus:
Суд в убыток
Бюджет может найти резервы в судопроизводстве
Социолог о том, как государство судится себе в убыток

26.11.2015

https://cdn.vedomosti.ru/image/2015/96/1m9rp/default-23i.jpg
Из 12,6 млн решений, принятых судами по гражданским делам в 2014 г., 5,8 млн исков были поданы государственными органами (а также службами ЖКХ) против граждан, это 46% всей нагрузки судов
Д. Абрамов / Ведомости

Когда-то у меня угнали два автомобиля – один в 1999 г., другой в 2000 г., оба «Жигули». Министерство по налогам и сборам установило удобный для себя порядок взимания транспортного налога в таких случаях. Согласно ведомственному постановлению, освобождение от налога на автотранспорт, числившийся в розыске, можно было получить только после представления соответствующей справки из милиции. То есть налоговая служба не хотела или не могла наладить обмен информацией с МВД, перекладывая эту работу на потерпевшего. В 1990-е гг., когда государство было не в состоянии обеспечить даже сохранность имущества граждан, ожидать от него эффективной внутренней координации было нелепо.

Я такие справки предоставил, и несколько лет налог на угнанные машины не начисляли. Потом снова начали начислять. Подозреваю, что справки были утеряны в процессе переезда ФНС по Московскому району с ул. Благодатная на ул. Пулковская. Я упорно не платил налог, а потом и вовсе снял автомобили с учета «в связи с угоном», отправив копию справки в ФНС. При этом я платил транспортный налог на имевшийся у меня автомобиль, а когда в мае 2013 г. продал его, платить этот налог перестал.

И вот в апреле 2013 г. Межрайонная ИФНС № 28 по Санкт-Петербургу обратилась в мировой суд с заявлением о выдаче судебного приказа на уплату 8440 руб. налоговой задолженности за угнанные автомобили. После того как я предоставил судье справку о снятии их с учета, заявление ИФНС было оставлено без удовлетворения. В октябре 2014 г. та же ИФНС № 28 подала иск уже в Выборгский районный суд, прибавив к требованию уплаты налога на угнанные машины еще и налог на проданную и снятую с регистрации машину, считая, что она числится за мной.

После первого заседания суд обязал меня получить справки, т. е., по сути, сделать так, чтобы один государственный орган (МВД) письменно проинформировал другой государственный орган (ФНС) о моем имуществе. При этом ФНС неожиданно нашла одну справку об угоне, а вот вторую пришлось получать в следственном отделе ОВД Московского района. Это заняло полтора месяца. Справку о снятии с учета проданного автомобиля мне дали моментально, а инспектор МРЭО, который ее выдавал, сопроводил это словами: «У них там в ФНС такая же база данных, пусть научатся пользоваться».

Пока готовились справки, суд принял решение в пользу ФНС (дело № 2-1253), потом, когда справки были готовы, отменил его и назначил новое разбирательство. ФНС снизила исковое требование до 5600 руб., упорно пытаясь взыскать с меня хоть что-то, но в сентябре 2015 г., через год после подачи иска и шести заседаний, сдалась и отозвала иск (дело № 2-7230). А я до сих пор жду, когда ФНС отменит ошибочную задолженность, напоминая им об этом через личный кабинет. День работника налоговых органов отпраздновали на всю страну, пора бы взяться за работу.

А теперь самое главное. Если посмотреть на статистику гражданского судопроизводства, то мы увидим не только огромную нагрузку на судей, но и то, что большую часть этой нагрузки генерируют государственные органы, а суммы исков малы по сравнению с затратами на их рассмотрение. Мой случай хорошо показывает, как государство работает в убыток.

Из 12,6 млн решений, принятых судами по гражданским делам в 2014 г., 5,8 млн исков были поданы государственными органами (а также службами ЖКХ) против граждан, это 46% всей нагрузки судов. Лидером является ФНС, подавшая 2,8 млн исков (22% всей нагрузки судов по гражданским делам) средней стоимостью 11 968 руб., следом идут иски по взысканию коммунальных платежей (19% дел, средняя стоимость – 20 047 руб.) и Пенсионный фонд (5%, 13 219 руб.). Для сравнения: исков о взыскании денег по договору займа или кредита за тот же год было 2 млн, что составило 16% нагрузки судов, средняя стоимость – 286 506 руб.

Судебная статистика дает возможность оценить затраты на судопроизводство, соотнеся расходы на судебную систему, число судей, число рабочих дней и часов и количество рассмотренных дел. По такой оценке затраты государства на один час работы судьи составляют 3240 руб., а стоимость рассмотрения одного дела – 7430 руб. К этому следует еще добавить некоторые затраты самих госорганов на подачу исков (почтовые расходы, стоимость юристов и т. п.), но их оценить трудно.

Мы видим, что средние стоимости исков ФНС и ПФР лишь немного превышают затраты судов на одно дело. Это значит, что в потоке исков от государства есть весьма большая доля убыточных, т. е. суммы, которые государство может по ним взыскать, значительно ниже сумм, которые оно тратит на процедуру взыскания. В моем случае затраты государства (читай: налогоплательщика) на рассмотрение иска налоговой инспекции были примерно 9720 руб. (если брать полчаса на подготовку и заседание), сумма иска – 8626 руб. Получается, что он был убыточным, даже если бы был удовлетворен.

К этим убыткам следует добавить эффекты нагрузки на судей, которые ухудшают качество правосудия. Мировые судьи в среднем рассматривают 42 дела в неделю, судьи районного уровня, специализирующиеся на гражданских делах, 21 дело в неделю (или 4,5 дела за рабочий день). Это очень много. По данным наших опросов, 52% судей согласились с утверждением о том, что бывают ситуации, когда судьям приходится принимать недостаточно обоснованные решения, потому что им не хватило времени на ознакомление с материалами дела. Из-за высокой нагрузки большинство судей задерживаются после работы или используют выходные для написания решений. Все это способствует формированию шаблонного подхода к правосудию.

Проблема нагрузки открыто признана всем судейским сообществом, однако ее решение идет очень медленно, принимаемые меры половинчаты. Понятно, что нужно установить пороговую сумму иска, а также упрощенный порядок рассмотрения дел небольшой стоимости. В 2012 г., после того как ПФР завалил суды Архангельской области исками на суммы от 60 коп. до 1 руб., был установлен нижний порог в 1500 руб., но он, как видим, слишком низкий. Кроме этого, необходим также упрощенный порядок, когда ответчик уведомляется об иске и, если возражений не последовало, судебный приказ выносится без рассмотрения по существу. А активный ответчик всегда имеет возможность выиграть дело. Другим способом снижения нагрузки является отмена обязательного изготовления мотивировочной части, если того не требует ответчик. Эта норма уже принята в мировых судах, но ее необходимо распространить и на суды районного уровня.

Как видим, у государства имеются огромные резервы для того, чтобы получить дополнительные ресурсы, – и прежде всего не за счет попыток получить больше денег с граждан, а за счет элементарных расчетов и рационализации собственной работы.

Автор – научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге, профессор социологии права им. С. А. Муромцева

137

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/12/03/619386-politsiya-otkroite
Статья опубликована в № 3973 от 03.12.2015 под заголовком: Extra Jus: Полиция, откройте

Экономист Алексей Кудрин, социологи Мария Шклярук и Ирина Четверикова о том, как МВД может поспеть за прогрессом

02.12.2015

Алексей Кудрин, Мария Шклярук, Ирина Четверикова
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/9c/1f4x3f/default-1u9t.jpg
Публикация открытых данных и появление big data позволяет специалистам по анализу данных предсказать, где образуются места с повышенными рисками совершения преступлений
А. Гордеев / Ведомости

В последние 10 лет в мировой криминологии происходит информационная революция, связанная с доступностью огромных массивов новых данных. Это детализированные данные полицейского учета о преступлениях, месте и времени их совершения, характеристиках подозреваемых, данные виктимизационных опросов домохозяйств, данные служб занятости и служб по работе с населением, мигрантами, данные об инфраструктуре (школах, библиотеках, госпиталях, банкоматах, банках, спортивных клубах, барах, отелях, торговле алкоголем и т. п.). Их комбинированный анализ позволяет с большой точностью оценить факторы преступного поведения, риски повторного совершения преступлений в той же местности, отслеживать опыт обращения граждан в полицию, деятельность отдельных ее подразделений. Публикация открытых данных и появление big data позволяет специалистам по анализу данных предсказать, где образуются места с повышенными рисками совершения преступлений, как риск варьируется в зависимости от времени, меняется ли уровень преступности в случае изменения маршрутов патрулирования. Исходя из этого, руководство полиции может принимать выверенные организационные и управленческие решения.

Данные виктимизационных опросов незаменимы при оценке реального уровня преступности, в особенности когда дело касается домашнего или сексуального насилия и насилия в отношении несовершеннолетних. На основе таких данных можно проследить опыт взаимодействия с полицией. Главное условие для реализации новых возможностей – доступность данных в неагрегированном виде и наличие четкой документации, показывающей, как эти данные были собраны.

В России виктимизационные опросы (как часть общих опросов о работе полиции) проводятся уже несколько лет. Однако применение опросных и других данных для улучшения работы полиции пока затруднительно. С одной стороны, для такой работы не хватает заинтересованных и квалифицированных криминологов, социологов и экономистов. С другой – пригодных к анализу данных пока явно недостаточно. То, как результаты опросов предоставляются сейчас – отдельные цифры, вырванные из контекста опросника, – может быть использовано разве что политологами в качестве опосредованной оценки лояльности власти, о чем мы писали раньше. Для анализа эффективности выполнения функций по поддержанию правопорядка, а тем более реального состояния преступности и ощущения безопасности, эта информация не имеет смысла.

На прошлой неделе Общественный совет при МВД рекомендовал министерству раскрыть в публичном доступе массивы данных опросов общественного мнения, проведенных по заказу МВД, поддержать все необходимые нормативные изменения для раскрытия детализированных данных о преступности, а также раскрыть данные о правонарушениях, которые находятся в компетенции МВД. В этих предложениях открытость данных не является самоцелью. Задача – создать возможности для оптимизации работы правоохранительных органов и устранить негативные эффекты существующей системы управления. Но и это не все.

Ориентация правоохранителей на отчетные показатели и стремление подогнать под эти показатели «объективную» статистику правонарушений оказалась более устойчивой, чем можно было ожидать. Руководство МВД предпринимает усилия по сокращению или ослаблению «палочной» системы, но инерция сильна, поскольку нет альтернативной системы управления. Пока ее не будет, «палки» будут использоваться на всех уровнях и никакие декларации не помогут. Любая бюрократическая система работает под давлением KPI, ориентированных на процесс и слабо учитывающих результат. В менеджменте эта проблема давно известна, и полиция – один из типичных случаев. Многие страны инициировали сложные управленческие реформы, минимизирующие негативное воздействие отчетных показателей на поведение сотрудников (не только полицейских). Во всем мире экономисты, менеджеры, социологи и криминологи обсуждают, как снизить эффект от количественных систем оценки. Сотрудники полиции участвуют в этих процессах, часто выражают свое несогласие, но в результате экспериментов и дискуссий формируются новые модели управления.

Почему так важны открытые данные? Это новый ресурс, из которого общество и государство могут извлечь огромную пользу. Во-первых, ведомственных возможностей недостаточно, чтобы заставить говорить огромные массивы накопленных данных. Только распределенные сети исследователей способны сгенерировать достаточные интеллектуальные и вычислительные возможности, чтобы дать государственным органам уровень обратной связи, сопоставимый с тем, какой дает рынок коммерческим структурам. Во-вторых, наличие открытых массивов первичных данных будет стимулировать творческую энергию и инновации как в криминологии, так и в смежных социальных дисциплинах, поскольку прогресс науки критически зависит от возможности новых наблюдений, а не только от ее концептуального аппарата или вычислительных мощностей. В некотором смысле ведомственная форма собственности на информацию вступила в противоречие с общественным запросом на ее использование. Это противоречие надо разрешать.

Настоящая открытость, к которой мы призываем, – это не заполненные новостями сайты и сводные цифры официальной статистической отчетности. Это открытые исходные данные, доступность которых вовлекает в их анализ, понимание, развитие и использование экспертов, ученых, программистов, общественные организации. Таково современное понимание прогресса.

Авторы – председатель Комитета гражданских инициатив, член Общественного совета при МВД России; научные сотрудники Института проблем правоприменения при ЕУСПб

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/12/10/620364-dostupnie-vivodi
Статья опубликована в № 3978 от 10.12.2015 под заголовком: Extra Jus:
Доступные выводы

Социологи Вадим Волков и Дмитрий Скугаревский о том, как открытые данные помогают правоохранителям

09.12.2015

Вадим Волков, Дмитрий Скугаревский
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/9k/e49m/default-ia.jpg
Анализ траекторий передвижения патрульных экипажей в Далласе позволил сделать вывод об эффектах отвлечения сил на вызовы
Mike Stone / GETTY IMAGES NORTH AMERICA /AFP

Доступность больших массивов микроданных, генерируемых в процессе работы правоохранительных органов, революционным образом меняет и науку (криминологию, менеджмент), и практику управления. Этот новый тренд уже приходит в Россию, и, чтобы лучше понять его потенциал, стоит сначала посмотреть на то, как он проявился в развитых странах. Приведем два примера, представленных на конференции по эмпирико-правовым исследованиям в конце 2015 г. в Сент-Луисе, США.

Благодаря доступности точных географических координат совершения преступлений ученые получили возможность сформулировать и детализировать закон концентрации преступности. Этот закон постулирует, что преступления неравномерно распределены в городском пространстве и что 50% преступлений устойчиво концентрируются в 5% городского пространства. Таким образом, можно установить «горячие точки» с повышенным уровнем преступности, объяснить их происхождение. Криминологи из Университета Миссури в Сент-Луисе получили от городской полиции доступ к географической локализации (до уровня квартала) 101 089 насильственных и 489 490 имущественных преступлений за период 2000–2014 гг. Используя современные техники статистического моделирования, ученые смогли исключить фактор случайного распределения преступлений в Сент-Луисе и установить, что в 5% мест устойчиво концентрируется до 61% насильственных преступлений и до 41% имущественных. В городе есть как постоянные «горячие точки» с хронически высокой частотой преступлений, так и кварталы, где преступности практически нет, а также «подвижный» сегмент. Понятно, что точные расчеты дают возможность спланировать маршруты и зоны патрулирования, резко повысив эффективность работы полиции и мер по предотвращению преступности.

В другом недавнем исследовании были использованы данные обо всех траекториях передвижения 873 патрульных экипажей полиции Далласа за 2009 г. и сопоставлены с географическими координатами и временем совершения преступлений за тот же период. Как влияет на уровень преступности присутствие полиции и необходимость покидать места патрулирования в случае срочных вызовов? Исследование, таким образом, напрямую затрагивает важную практическую проблему. Чему отдавать приоритет: полицейскому присутствию на улицах или быстроте реакции на вызовы? В условиях сокращения бюджетов это одна из основных дилемм управления. В результате анализа данных автор приходит к выводу, что 10%-ное сокращение полицейских сил в данное время в данном районе ведет к росту преступности в этом районе в это время на 1,2–2,5%. То есть отвлечение полицейских сил по вызовам имеет негативные эффекты с точки зрения общественной безопасности. Они имеют тенденцию к усилению в случае сокращения числа патрульных экипажей.

Теперь вернемся к России. По уровню смертности на дорогах Россия опережает развитые страны более чем в 3 раза. Правительство рассчитывает побороть проблему ужесточением санкций за нетрезвое или опасное вождение и созданием перечня аварийно опасных участков дорог. В 2013 г. программист Николай Гурьянов с коллегами собрал суточные сводки ГИБДД за 2011–2012 гг. и нанес на карту Новосибирска практически все ДТП с пешеходами. Карта позволяет каждому пользователю самостоятельно выделить аварийные места по нужным критериями, не полагаясь на экспертизу ГИБДД. Анализ дезагрегированных данных показывает, что алкоголь играет меньшую роль в наездах на пешеходов в Новосибирске, чем кажется. Зная место, условия и последствия каждого ДТП, можно сопоставить их с данными из других юрисдикций (например, Великобритании) уже на уровне аварий. Так можно сравнить успешность мер по борьбе со смертностью на дорогах на микроуровне и принять уже информированное решение о том, как лучше снизить количество жертв.

Другой пример происходит из криминологии. С 2010-х гг. в России возрождается постпенитенциарный контроль над осужденными. Его задача – минимизировать риск рецидива со стороны недавно осужденных. Отслеживание «поднадзорного контингента» (в широком смысле) – одна из обязанностей участковых. Как показали полевые исследования ИПП, участковый иногда вынужден проводить обход подучетных групп 1) вечером, после развода, сдав оружие; 2) в сплошном режиме: предполагается, что он должен контролировать всех лиц из этих групп. Очевидно, участковый не может обеспечить тотальный контроль из-за вала бумажной работы и иных обязанностей, возложенных на него. Открытые и анонимизированные данные помогут участковым. На их основе можно рассчитать, с какой вероятностью лицо, находящееся под надзором участкового, совершит повторное преступление. Это позволит участковым проверять только действительно опасный контингент. Разумеется, такие данные не заменят знания «на кончиках пальцев», которое участковые приобретают на улицах, общаясь с людьми. Но в условиях ограниченных бюджетов умная оптимизация работы необходима.

Открытые данные правоохранителей не только обеспечивают общественный контроль над их деятельностью. Данные помогают государству принимать информированные решения и избегать ошибок. Открывая данные, государство экономит на выработке таких решений. Множество технологических компаний страны нуждается в открытых данных правоохранителей, например, для оценки качества жизни (выбор квартиры, школы) и обладает достаточными компетенциями, чтобы извлекать из них корректные и общественно полезные выводы.

Авторы: научный руководитель и научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/02/18/630152-kak-otregulirovat-regulyatorov
Социолог о том, что кризис дает шанс убрать бессмысленные контрольные функции

18.02.2016
http://cdn.vedomosti.ru/image/2016/1d/1pwxt/default-288.jpg
Экономический ущерб же от избыточной активности контрольно-надзорных органов, как правило, возникает там, где работа проста и дает хорошие отчетные показатели
А. Гордеев / Ведомости

Любой экономический спад сказывается на поведении граждан. Люди ищут новые варианты заработка, в том числе дополнительного, и меняют практики потребления. Кто-то начинает вязать и продавать носки, кто-то понимает, что работа таксистом после сокращенного рабочего дня может стать существенным подспорьем для семейного бюджета. На дачных участках цветники вновь раскапываются под картошку, а каждодневный поход за мясом в соседний супермаркет сменяет покупка половины свиной туши на всю зиму в соседней деревне. В каждом регионе и даже районе это будут свои стратегии – локальные ресурсы весьма различаются. Люди не стремятся прожить так всю жизнь, это способ выкрутиться в сложные времена, выждать, чтобы потом по возможности вернуться к прежним потребительским и трудовым моделям.

Для простых граждан такое поведение является важнейшим ресурсом снижения ущерба от кризиса и в конечном итоге условием снижения уровня социального напряжения, недовольства, вызванного экономической ситуацией.

Ситуация напоминает 90-е гг., хотя масштабы падения доходов населения пока несопоставимы. Однако есть фактор, который делал выживание в прошлый период коллапса нефтяных цен относительно более простым. За 2000-е гг. государство создало огромное количество дополнительных регуляций и наняло большое количество чиновников, которые стали контролировать соблюдение этих регуляций. Множество видов деятельности, которые помогали выжить раньше, сейчас оказываются если не невозможными, то крайне затруднительными – количество контролирующих органов и норм, которые регулируют как производственную деятельность, так и потребление, возросло в разы.

Вот управление Россельхознадзора по Петербургу и Ленинградской области рапортует на официальном сайте: в поезде «Аллегро» (Хельсинки – Санкт-Петербург) «было выявлено укорененное растение в горшке» (кипарисовик), и, «ввиду отсутствия фитосанитарного сертификата, ввоз растения на территорию РФ был запрещен», а «гражданин был привлечен к административной ответственности в виде наложения штрафа». Иркутское управление того же ведомства сообщает: в багаже и ручной клади пассажиров были обнаружены «яблоки, грецкие орехи, рис, сухофрукты, фасоль», которые «подлежат уничтожению». Именно нашими налогами оплачен труд инспектора, который досматривал, изымал, оформлял все эти орехи и кипарисовики. Затем – опять же на бюджетные деньги – изъятые товары будут транспортированы к месту уничтожения и уничтожены. Подобные абсурдные регуляции, на контроль которых тратятся налоговые поступления, есть в репертуаре каждого ведомства, обладающего контрольно-надзорными функциями.

Кризис – это хорошее время, чтобы понять, какое регулирование имеет экономический смысл, а где контроль наносит больший ущерб и требует больших средств, чем максимально возможные негативные последствия от отсутствия этого контроля. Это позволит как сэкономить бюджетные средства на работе контрольно-надзорных органов, так и уменьшить давление на людей. Большая часть прогнозов по поводу длительности начинающегося кризиса неутешительна. Нужно начинать планомерную работу по уменьшению государственного давления на граждан и бизнес.

Отдельные инициативы в этом направлении уже появляются, но они исходят из принципиально неверного понимания целей и методов такой работы. Так, Министерство экономического развития обсуждает вопрос о трехлетних налоговых каникулах для всех, кто «выйдет из тени». Что даст государству и гражданам такая программа? Только увеличение расходов на администрирование системы учета субъектов малого бизнеса. Увеличение налоговых поступлений через три года – едва ли. Что помешает самозанятым – парикмахерам-надомникам или репетиторам – через три года сообщить, что они прекратили работу, и продолжить работать без регистрации? Выявить и проконтролировать миллионы таких самозанятых невозможно. Выбор именно этих путей реформирования объясняется тем, что министерства смотрят на нормативные документы, в то время как для выстраивания эффективной политики необходимо анализировать практику применения норм и принимать точечные решения. Например, освободить тот же Россельхознадзор от полномочий по контролю за физическими лицами.

Оптимизация системы государственного управления и работы контрольно-надзорных органов, о которой столько говорят в последнее время, должна быть осмысленной, а не механической. Распространенный у нас вариант «сократить численность на 10%» приводит к тому, что сокращаются мертвые души и самые сложные, неудобные направления работы. Экономический ущерб же от избыточной активности контрольно-надзорных органов, как правило, возникает там, где работа проста и дает хорошие отчетные показатели – по своей воле ведомство не будет сокращать эти направления. Нужно вести содержательный мониторинг практической работы контрольно-надзорных органов, сперва сокращать их функции и лишь затем соответствующую численность сотрудников. Это даст сразу три положительных результата: снизит нагрузку на бюджет, сократит число поводов для недовольства со стороны простых граждан и позволит постепенно расти микробизнесам, часть из которых в более благоприятных условиях разовьются и станут полноценными экономическими субъектами.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Ведомости]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/02/25/631299-srednestatisticheskaya-reaktsiya
Статья опубликована в № 4022 от 25.02.2016 под заголовком: Extra Jus: Привычка к среднему

Социолог Вадим Волков и экономист Дмитрий Скугаревский об идейных расхождениях правоохранителей и статистики

24.02.2016

Вадим Волков, Дмитрий Скугаревский
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/1j/1dq4n9/default-1sg1.jpg
Директор ФСКН Виктор Иванов
М. Стулов / Ведомости

На прошлой неделе в ходе итогового заседания коллегии ФСКН директор службы Виктор Иванов назвал медиану «инновационным способом введения в заблуждение российского общества» и посвятил подтверждению этого тезиса отдельный слайд. Нелюбовь службы к робастной (нечувствительной к отклонениям) математической статистике вспыхнула не из-за теоретических свойств медианы, а из-за их применения к оценке работы антинаркотического ведомства.

Ранее Институт проблем правоприменения сравнил результативность МВД и ФСКН на основе данных о массе каждого наркотика, изъятого их сотрудниками. Из них следовало, что у ФСКН основной вал регистрируемых преступлений, как и у МВД, касается мелких объемов. Наша (консервативная) оценка такова, что 40% наркопреступлений, зарегистрированных ФСКН, не превышают по стоимости изъятых наркотиков преступления, зарегистрированные МВД.

Иванов не согласился с нами и привел на коллегии пример, который изображен в переработанном виде на рисунке. Директор службы моделирует мир с тремя ведомствами, каждое из которых изъяло по пять наркотиков. Синее ведомство (думается, МВД в этом примере) всегда изымало по грамму наркотических веществ. Зеленое ведомство (возможно, ФСБ или СК) изъяло три наркотика по грамму, а также 500 г и 5 кг. Оранжевое ведомство (очевидно, ФСКН) изъяло три раза по грамму, а также 2 и 15 кг.

Идейное расхождение Иванова с медианой заключается в том, что для всех трех ведомств она составляет один грамм (величина третьего изъятия). Он называет понятие медианы «диковинным для криминологии» и призывает российское общество обратить внимание на замечательные результаты оранжевого ведомства.
Согласно заявлениям руководителя ведомства ФСКН специализируется на выявлении крупных, оптовых партий наркотиков

Отказывать криминологии в понятии «медиана» – сильное утверждение. Но она не нуждается в защите: беглый поиск по статьям главного мирового журнала в этой области, Criminology, дает 344 упоминания. А вот интерпретация медианы должна быть прояснена. Оранжевое ведомство в мире Иванова изъяло больше других с точки зрения вала – об этом нам сообщит сумма изъятого и средняя величина. Медиана же нам скажет, что в половине случаев три ведомства работали одинаково, изымая то же самое. Медиана не позволяет наблюдателю обмануться впечатляющими по объему, но редкими изъятиями и рассказывает о ежедневной рутине ведомства. Пример директора ФСКН подтверждает, а не опровергает (как он думал) наш тезис о дублировании функций ведомств.

Из идейного расхождения Иванова с медианой следует и стилистическое. Российские ведомства (не только ФСКН) привыкли отчитываться валовыми показателями и предлагают сравнение «с аналогичным периодом прошлого года» как универсальную метрику успеха. В общемировой традиции годовых отчетов хорошим тоном считается впечатлить читателя внушительным числом. Но что скрывается за валом? Составить представление о процессах внутри ведомства невозможно на основе знаний о вале, требуется понимать и рутину работы. Наша карта наркопреступлений показала, в каких регионах медиана изъятого выше у МВД, несмотря на лидерство ФСКН по сумме изъятого. В ряде регионов Дальнего Востока разницы между ведомствами почти не заметно, тогда как УФСКН по Санкт-Петербургу и Ленобласти, например, никогда не дублирует МВД, действительно занимаясь крупными партиями наркотиков.

Яркая реакция руководства ФСКН на предложенный нами способ оценки работы государственных органов показала, какие трудности в России встречает подход к принятию решений на основе эмпирических данных. За непониманием методики следует ее отрицание и необоснованная критика. Мы готовы продолжать предметный диалог по методикам анализа данных. А намеки на то, что за любыми попытками критически оценить эффективность государственных ведомств скрывается некий «иностранный заказ», оставляем без комментариев.

Сегодня у российского государства уже нет иного выхода, кроме как совершенствовать качество госуправления. В контексте растущей открытости первичных данных активность независимых центров, подвергающих анализу работу государственных органов, будет только увеличиваться. Соответственно, в выигрыше будут те ведомства, которые инвестируют интеллектуальные и финансовые ресурсы в информационные технологии, дающие их руководству адекватное представление о том, что происходит на низовом уровне работы их сотрудников.
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/1j/1cvyk7/default-1rcw.png
Авторы – научный руководитель и научный сотрудник Института проблем правоприменения при ЕУСПб

[Мария Шклярук]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/03/03/632300-zakaz-sistemi
Статья опубликована в № 4027 от 03.03.2016 под заголовком: Extra Jus:
Заказ от системы

Социолог об организационных стимулах для фальсификации уголовных дел

02.03.2016
http://cdn.vedomosti.ru/image/2016/1r/69po/default-84.jpg
В целом проблема возникновения заказных уголовных дел лежит в меньшей степени в нормативной плоскости, нежели в общей политической и экономической ситуации в стране
М. Стулов / Ведомости

Словами «заказное дело» обычно обозначают возбуждение уголовного дела и последующее осуждение невиновного человека. Есть два типа таких дел. Первый – конструирование преступления на основании реальных событий. Оно происходит путем переписывания этих событий языком состава преступления (такими были дела Навального и Pussy Riot, задающие новые стандарты того, что называют преступлением). Дела, для фабрикации которых создаются новые приемы, исключают автономию следователя и предполагают неофициальные консультации. Следователи сами не рискнут объявить преступлением «действия, не отличимые от законной предпринимательской деятельности», как расценил дело Навального ЕСПЧ.

Неполитические дела фабрикуются преимущественно через фальсификацию доказательств. Такой способ всплыл и в журналистских расследованиях последнего месяца. В одном из них доказательством причастности к краже автомашины является изъятие окурков со слюной обвиняемого из бардачка похищенной машины – т. е. протокол осмотра, а затем экспертизы. Обвиняемый выдвигает версию, что окурок поднят оперативниками с земли при осмотре места происшествия, где он присутствовал, и подкинут в машину. В другом деле оперативники, возможно, инсценировали взятку. Мы вынуждены приводить примеры журналистских расследований, так как другой источник информации о подобных случаях – приговоры судов – помочь нам не может. За 2014 г. суды в России осудили по соответствующим статьям УК (ст. 299, ч. 2–4 ст. 303, ст. 304 и 305) лишь 42 человека, и найти эти приговоры сложно. В одном из решений, доступных в базе проекта «Росправосудие», начальник следственного отделения в отделе МВД предложила предпринимателю, против которого было возбуждено уголовное дело, за взятку привлечь вместо него другое лицо (невиновное), сфальсифицировав документы о том, что он был руководителем предприятия. Но выявленные преступления такого рода – экзотика. Почему при всех громких заявлениях о борьбе с фальсифицированными делами успеха нет?

На руку оперативникам и следователям играет общая структура процесса – автономность каждой стадии. Практика расследования уголовных дел и местные «стандарты» доказательств известны оперативникам не хуже, чем следователям, и они вполне могут самостоятельно фальсифицировать доказательства. Подброшенные наркотики будут изъяты по всем правилам, провокация или создание видимости взятки зафиксированы безукоризненно: со всеми полагающимися документами, свидетелями и согласиями. Следователю останется оформить все это как доказательства и передать прокурору, а через него – в суд. Против правильно подготовленных свидетелей и документов у следователей (как и у самого обвиняемого) практически нет шансов добыть в дело иные доказательства. У следователя нет и особых стимулов искать другие доказательства. Сомневаться в виновности заставляет только риск оправдательного приговора. В ходе исследований мы видели, что следователи иногда с недоверием относятся к данным, полученным от оперативных работников, пытаются найти еще какие-то доказательства. Так же можно трактовать и результаты опроса, проведенного Институтом проблем правоприменения (ИПП), в котором следователи больше всего доверяют вещественным доказательствам, результатам обысков и осмотров, экспертизам, потом показаниям свидетелей и лишь затем другим видам доказательств (книга ИПП о работе следователей выйдет в этом году). С точки зрения организационной логики для последующего расследования самый безопасный метод фальсификации доказательств лежит на стадии до появления следователя. Другой способ сфальсифицировать доказательства – это изменение заключений экспертов, в том числе ими самими.

Но и следователи сами также располагают возможностями для фальсификации доказательств, выявить которую не может и прокурор, поскольку он наблюдает непротиворечивую картину доказательств.

Все описанные способы фальсификации, естественно, считаются преступлениями – УК РФ предусматривает целый набор статей, описывающих преступления против правосудия: и привлечение невиновного к уголовной ответственности, и фальсификация доказательств, и заведомо ложное заключение экспертов и т. д. Но возможность их выявления и готовность преследовать за них виновных сильно ограничена. В первую очередь организационными стимулами. Каждый следующий в автономной цепочке рассмотрения уголовного дела обладает дискрецией только в момент получения дела. Затем у следователя и его руководителя, у прокурора, а часто и судьи признание доказательств фальсифицированными и вынесение решения о реабилитации подозреваемого или оправдательного приговора создаст негативные последствия для них самих. Так что ожидать от них принципиальной позиции не стоит.

Свой вклад в расширение числа заказных дел вносит и готовность использовать уголовную систему для решения личных вопросов: предпринимателей – для ликвидации конкурентов, обывателей – для расправы с личными обидчиками (соседями, учителями, разведенными супругами). Своими показаниями они создают надежные доказательства виновности невиновных. Еще одним фактором являются политические дела, меняющие правила и стандарты доказывания или определения преступности деяния.

В целом проблема возникновения заказных уголовных дел лежит в меньшей степени в нормативной плоскости, нежели в общей политической и экономической ситуации в стране. При существующей организации уголовного преследования и системе оценок работы участников риски, связанные с должностными преступлениями, оказываются ниже рисков, связанных с выявлением и расследованием таких преступлений.

Автор – научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Волков]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2014/12/26/delo-protiv-pravosudiya
Статья опубликована в № 3746 от 26.12.2014 под заголовком: Extra Jus: Дело против правосудия

26.12.2014
Ведомости

Итоги 2014 г. лучше всех подвели Роман Нестеров (Следственный комитет), Марина Розова (прокуратура Москвы) и Елена Коробченко (судья Замоскворецкого районного суда). Следователь изготовил и передал в прокуратуру уголовное дело против братьев Олега и Алексея Навальных, гособвинитель поддержала дело в суде и потребовала 9 и 10 лет лишения свободы соответственно, судья не вернула разваливающееся дело на доследование, назначив дату оглашения приговора на 15 января. К стечению крайне неблагоприятных экономических обстоятельств эта команда юристов (она гораздо больше, названы только «игроки первой линии») добавила обстоятельство политико-правовое.

Возлагать на этих людей ответственность за «творение истории» было бы наивно. Каждый из них виртуозно владеет техникой применения уголовного законодательства, не более того, и всегда готов, как Нестеров, утверждать, что это мол рядовое уголовное дело, а он лишь прилежно делает свою работу. В этом деле больше всего поражает не «банальность зла» (стремление технических исполнителей спрятать свою ответственность за образцовым выполнением технических обязанностей на уголовном конвейере), и даже не очевидность того, что приговор будет выноситься в Кремле сообразно политическим обстоятельствам. Больше всего поражает то, с какой готовностью долгосрочные интересы российского общества приносятся в жертву во имя краткосрочных политических выгод руководителей государства. Трудно придумать что-то более разрушительное для правовых институтов, судебной системы, чем это очередное «дело Навального».

За последние полтора десятилетия в судебную систему были инвестированы колоссальные ресурсы. В 2014 г. бюджет судов общей юрисдикции составил 128 млрд руб. Это более чем 10-кратный рост по сравнению с 2001 г., втрое по сравнению с 2005 г. и примерно вдвое по отношению к 2007 г. В рамках ФЦП 2008-2012 гг. на развитие судебной системы было потрачен 61 млрд руб., а на текущую программу выделено 90 млрд.

С этими программами связан один курьез. В качестве индикатора успеха предыдущей программы взят рост уровня доверия к судебной системе. Это логично: количественный рост - бюджетов, штатной численности, помещений, компьютеров - должен был хоть как-то повлиять на качество. Ибо экономический рост и социальная стабильность напрямую связана с качеством институтов, а не с количественными показателями. И доверие - вполне логичный индикатор. Так вот, доверие за предыдущее пятилетие не росло: доля граждан РФ, доверяющих судам, отказывалась переваливать за 40, а не доверяющих - опускаться ниже 30. Авторы следующей ФЦП это обстоятельство учли: показатель доверия к судебной системе был убран из критериев ее оценки.

В то же время количество гражданских дел росло примерно на миллион в год: на деле граждане все больше доверяли решение споров судам, хотя не меньшую нагрузку на суды продолжает взваливать и госбюрократия. Парадокс «не доверяем, но пользуемся» разрешается просто. Источник недоверия граждан к судам - прежде всего уголовное судопроизводство, информацию о котором люди получают на примере громких заказных политических дел. Они составляют ничтожный процент от почти миллиона рассматриваемых судами уголовных дел в год, но именно они определяют уровень доверия к судебной системе. Ведь принципы равенства перед законом или верховенства права логически стремятся к абсолюту, они не могут быть частичными и не терпят исключений. Если из 100 решений по уголовным делам одно явно неправосудное, то именно оно будет определять качество верховенства права, а не оставшиеся 99.

Ситуация ухудшается тем, что дело Навальных показывает всем нынешним и будущим предпринимателям высочайшую степень риска этого занятия в России. Причем именно в тот момент, когда банкротство госкапитализма вынуждает власти пересматривать отношение к частному предпринимательству. Дело Навальных действительно рядовое, как настаивал следователь Нестеров, но в том смысле, что использует стандартные техники изготовления предпринимательских дел, которые более 10 лет отрабатывались отделами по борьбе с экономическими преступлениями и следствием. Эти техники позволяют усмотреть состав преступления в любой предпринимательской деятельности путем произвольной трактовки ценообразования и контрактных отношений между юрлицами как «наносящих заведомый ущерб» одной из сторон и подлежащих квалификации как «мошенничество». В стандартную комбинацию входит еще чисто словесное определение последующих операций с прибылью как «легализации доходов, полученных преступным путем» и подведение под соответствующую статью УК.

С каждым новым резонансным делом требования к юридической стороне дела - доказательной базе, качеству экспертизы, свидетельским показаниям - становятся все более низкими, и юристы перестают стесняться участвовать в политических процессах. В такой ситуации противоречия и конфликты, которые номинально должны разрешаться в правовом поле, будут разрешаться через социальные движения, уличные протесты, массовые акции, чреватые насилием. Чего ожидать от правоприменения, которое повышает риски предпринимательства, разрушает правовые основы общества и подрывает доверие к органам правосудия?

[Вадим Волков]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/03/17/633935-poddelka-telefonnogo-prava
Статья опубликована в № 4035 от 17.03.2016 под заголовком: Extra Jus: Подделка телефонного права

Социолог о том, как суды меняли решения по звонку пранкера и порочит ли информация об этом достоинство судов

17.03.2016
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/25/19iug/default-1mz.jpg
Первоначально еще в 2012 г. с помощью звонка мировому судье от якобы заместителя председателя краевого суда Давыдов решил в свою пользу дело об административном правонарушении, которое велось в отношении его
С. Портер / Ведомости

Запреты создают героев, а те запреты, которые не отражают моральные установки большинства, делают это гарантированно. Когда в начале 2016 г. первый заместитель прокурора Пермского края Сысоева С. М. обратилась в суд с заявлением о необходимости запрета на распространение на территории России записей телефонных звонков Сергея Давыдова судьям Пермского края в 2013 г., эта история с розыгрышами уже сошла на нет и мало что предвещало ей вторую жизнь. Теперь же из местного Робин Гуда Давыдов превращается в пранкера федерального значения.

Первоначально еще в 2012 г. с помощью звонка мировому судье от якобы заместителя председателя краевого суда Давыдов решил в свою пользу дело об административном правонарушении, которое велось в отношении его, затем еще раз повторил этот опыт. Поняв, что судьи с готовностью выполняют просьбы заместителя председателя краевого суда Суркова П. Н., Давыдов использовал розыгрыш для помощи своим знакомым, которые оспаривали в суде лишение водительских прав. Одновременно он записывал и комментировал свои разговоры. Возможно, какие-то звонки потом уже делались и записывались исключительно для выявления телефонного права. В сентябре 2013 г. Управление Федеральной службы судебных приставов возбудило уголовное дело по статье 294 УК РФ «Воспрепятствование осуществлению правосудия». После этого Давыдов выложил в интернет 18 записей звонков судьям и написал письма в высшие органы государственной власти о телефонном праве в судах. Суд приговорил его к штрафу в 180 000 руб. Давыдов продолжил звонить сотрудникам ГИБДД и других правоохранительных органов, выкладывая на свой сайт их записи.

Понятно, что заставить собеседника поверить в розыгрыш можно только при условии достижения высокого уровня правдоподобия. Несмотря на то что голос Давыдова не был похож на тех, кем он представлялся, интонации, паузы, формы ненавязчивой просьбы и профессиональный юридический жаргон были отработаны до мелочей, как и техника предлагаемого «правильного» решения, которого он требовал от судей (отложить дело, а потом «сделать за сроками»). Но более важно другое. Подобные манипуляции всегда основаны на воссоздании нормальной и обыденной ситуации, задающей контекст практической веры в реальность происходящего.

Мы точно не знаем, все ли записи выложил пранкер и были ли судьи, которые отказывали начальству или указывали на недопустимость такой практики. Очень хотелось бы. Но все 18 судей, разговоры с которыми выложены в сеть, реагировали на звонок «от председателя суда» так, как если бы это не нарушало их повседневных ожиданий. Судьи выражали готовность «принять во внимание», подтверждали, что просьбу поняли, и многие решения действительно принимались в соответствии с указанием того, кто называл себя председателем суда или его заместителем. Автор розыгрыша воспроизводил норму.

Большинство дел, которые фигурируют в розыгрышах, относятся к административным правонарушениям, а большинство собеседников – мировые судьи, преимущественно женщины. В отличие от судей районных судов у мировых судей нет «своего» председателя, так как нет суда, а есть участок. Поэтому прямой звонок мировому судье от председателя (или зама) суда субъекта Федерации логичен, хотя статусная дистанция здесь максимальная. По сути, розыгрыш обнажил существующий организационный механизм ограничения независимости судей через неформальную власть председателей судов.

Вся эта история имела тогда некоторый резонанс в Пермском крае и, по-видимому, так бы и заглохла, если бы не федеральный запрет.

В мотивировочной части решения районного суда от 17 февраля 2016 г., в частности, говорится, что информация, размещенная Давыдовым, «порочит честь и достоинство председателя Пермского краевого суда Вельянинова В. Н. и других судей, упоминаемых в этой информации, что подрывает репутацию не только конкретных судей, но и судебной системы в целом и может сформировать негативное отношение граждан к должностным лицам, осуществляющим правосудие, и крайне негативно отразиться на доверии к судебной системе со стороны населения, а также может повлечь за собой возникновение публичных мероприятий и протестных акций».

Ирония ситуации состоит в том, что с этими доводами судьи Бузмаковой О. В. трудно не согласиться. Ныне запрещенные материалы действительно подрывают репутацию судей и доверие к судебной системе, поскольку показывают, как в действительности могут приниматься решения. Вряд ли результаты этого эксперимента с судебной системой способны вызвать «протестные акции», как того опасается судья, но сам факт этого опасения тоже показателен. С другой стороны, наивно полагать, что запрет на распространение подобной информации укрепит репутацию судов или будет способствовать снижению напряжения в обществе. Реальный эффект пока состоит в росте общественного внимания к работе судебной системы и продолжении обсуждения путей ее реформирования, в частности изменения работы института председателей и политики кадрового набора судей.

Автор – профессор социологии права им. С. А. Муромцева, научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/03/25/635024-moralizatorskie-pretenzii-nauke
Статья опубликована в № 4041 от 25.03.2016 под заголовком: Extra Jus: История и суд

Социолог Кирилл Титаев о том, что осуждение юридическое или моральное – не вопрос исторического исследования

24.03.2016
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/2c/1es2gk/default-1tt7.jpg
Солдаты Русской освободительной армии
Müller Karl / Bundesarchiv

Первого марта в Санкт-Петербургском институте истории РАН была защищена докторская диссертация Кирилла Александрова на тему «Генералитет и офицерские кадры вооруженных формирований Комитета освобождения народов России 1943–1946 гг.». В работе исследуется социально-демографический состав Русской освободительной армии (РОА) – вооруженных формирований из военнопленных и эмигрантов, которые сражались в ходе Великой Отечественной против Красной армии. Автор показывает, что ни белоэмигранты, ни бывшие дворяне не были доминирующей силой в РОА, что нет данных о репрессиях в отношении большинства будущих власовцев в довоенном СССР. Это обычное историческое исследование, где на основании широчайшей информационной базы рассказывается, кто, когда и как оказался в рядах русскоязычных частей, воевавших на стороне гитлеровской Германии.

Тема диссертации возмутила отдельных представителей общественности. Помощник депутата законодательного собрания Виталия Милонова Анатолий Артюх попросил прокуратуру провести проверку по факту защиты. Несмотря на то что автор диссертации никоим образом не отрицает, что власовцы воевали на стороне гитлеровской Германии, сам вопрос о том, кем были эти люди и в каких обстоятельствах они принимали решение воевать против своей родины, встретил непонимание отдельных граждан и организаций. Претензии, как правило, звучат примерно так: «Диссертация служит уничтожению памяти о великой Победе, 70-летие со дня которой недавно всенародно отметила Россия» (Михаил Фролов, профессор ЛГУ им. Пушкина, участник войны, цитата по «Фонтанке»).

История знает примеры подобного общественного возмущения. В 1961 г. в Иерусалиме шел процесс над Адольфом Эйхманом, организовавшим отправку в газовые камеры и печи концентрационных лагерей сотен тысяч человек. Большинство журналистов на процессе ужасались деяниям подсудимого, искали в действиях Эйхмана проявление психопатологии, видели перед собой чудовище. В числе прочих по поручению журнала The New Yorker процесс наблюдала Ханна Арендт – один из самых влиятельных философов XX в. и человек очень непростой судьбы. По итогам этих наблюдений она опубликовала серию репортажей, а затем – книгу. Она показала, что действия Эйхмана – а по сути, и всех остальных «рядовых исполнителей» – можно объяснить, оставаясь в пределах вполне нормальной логики. Эйхманом двигали, с точки зрения Арендт, его понимание долга, необходимость исполнять законы, приказы и другие общечеловеческие мотивы. Спокойное совершение преступления возможно при отсутствии рефлексии, размышлений над собственными действиями. Работа по уничтожению людей, как полагает Арендт, перестала отличаться от любой другой работы и выполнялась спокойно, планомерно. Возникающие проблемы (например, нехватка транспорта) успешно разрешались. Даже на процессе Эйхман отказывался оценить свою «работу» и «работу» своих коллег в целом – он без конца рассказывал о том, как сложно было организовать учет, документальное переоформление имущества уничтожаемых евреев, согласовать каждый шаг с местными властями. Арендт показала рутину, которая полностью заслоняла само невероятное преступление, совершаемое Эйхманом. Все просто: долг диктует выполнение приказа, выполнение приказа распадается на мелкие рутинные операции, размышление о том, что происходит в целом, не нужно и невозможно.

Этого ей не простили. Наряду с обвинениями в том, что, показав сотрудничество еврейского самоуправления с подразделением Эйхмана, она возлагает часть ответственности на самих евреев, критики отказались понимать и саму постановку вопроса. Анализ того, как происходило преступление, они приравнивали к его оправданию. Это при том, что Арендт нигде не отрицает, что с юридической точки зрения Эйхман – преступник и должен понести наказание. У нас есть право и обязанность признать его действия преступными и осудить его. Но если мы хотим понять, что происходило и как вообще стала возможной ситуация, когда десятки тысяч европейцев спокойно участвовали в уничтожении миллионов других европейцев, то самое бессмысленное, что мы можем сделать, – это просто сказать «все они были преступниками». Арендт принципиально разделяет задачу юридическую – дать оценку – и задачу философскую или исследовательскую – понять, что же и почему произошло. И говорит о том, что гигантское зло возможно именно там, где прекращается размышление над действиями, где преступление раскладывается на мельчайшие рутинные действия, каждому из которых дается совершенно обычное бюрократическое название.

Диссертация Александрова не ставит моральных проблем такого масштаба. Она рассказывает о тех рутинных событиях, которые были сутью создания вооруженных формирований КОНРа. Осуждение юридическое или моральное – не вопрос исторического исследования. Если бы моральной или юридической стороне вопроса была отведена большая роль, эта работа стала бы философской, юридической или публицистической.

К чему нас призывают те, кто приравнивает объяснение к оправданию, кто считает, что такие исследования не должны проводиться? Они призывают ограничиться осуждением – моральным или юридическим. Но без понимания механики происходившего мы не сможем даже попытаться сделать что-то для того, чтобы такие ситуации не повторились. Книга Арендт в числе прочего серьезно изменила европейские представления о том, что делает государственный служащий, – обязательные тренинги с описанием общих целей и идеологии прокуратуры или налоговой инспекции стали непременной составляющей организационной культуры. Только поняв, как можно было превратить тысячи добропорядочных граждан в соучастников преступления, мы можем попробовать не дать этому преступлению повториться.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Волков]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/04/07/636735-novaya-storona-sili
Статья опубликована в № 4050 от 07.04.2016 под заголовком: Extra Jus:

Социолог о том, как следует понимать президентскую реформу МВД
06.04.1622:45
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/2p/1e3etf/default-1sx7.jpg
Об организационной реформе МВД было объявлено на этой неделе
Е. Кузьмина / Ведомости

В российской традиции для принятия какого-либо серьезного политического решения недостаточно одной причины или одной цели. Такие решения, как правило, «сверхдетерминированы», т. е. обусловлены одновременно несколькими причинами или целями, каждой из которых было бы вполне достаточно.

Организационная реформа МВД, о начале которой было объявлено на этой неделе, упраздняет два федеральных ведомства, ФСКН и ФМС, за счет включения их в состав МВД и создает новый федеральный орган исполнительной власти – Федеральную службу войск Национальной гвардии, в состав которой войдут Внутренние войска и отряды специального назначения, ранее входившие в МВД.

Включение ФСКН в состав МВД действительно устраняет дублирование функций, оно может привести к сокращению численности полицейских и экономии бюджетных средств. Напомним, что анализ всех возбужденных уголовных дел по наркотическим статьям показывает, что основной поток таких дел в обоих ведомствах состоял из изъятия мелких доз наркотиков, а крупные партии у ФСКН были относительно редкими и изымались лишь в нескольких регионах. Если внутри МВД теперь будет готовая структура со своими помещениями, оперативниками и следствием (бывшая ФСКН), то возникает необходимость ее организационного слияния с собственными отделами по борьбе с незаконным оборотом наркотиков (ОБНОН), которые ранее работали параллельно c ФСКН. Это потенциальные сокращения десятков тысяч полицейских, а также управленческого и вспомогательного персонала – если только не будет создана новая управленческая антинаркотическая вертикаль внутри МВД, которая сведет на нет усилия по экономии бюджета.

Возврат ФМС в МВД – это фактический отказ от курса на нерепрессивный подход к контролю за соблюдением миграционного законодательства и учету граждан. Раньше предполагалось, что выдавать паспорта, виды на жительство, гражданство и регулировать трудовую миграцию должны не люди в погонах, а обычные гражданские служащие. Но сотрудники ФМС сохранили в большинстве своем специальные звания внутренней службы, и за десять лет работы служба приняла на себя еще больше репрессивных задач. Так, в ее составе созданы центры временного содержания иностранцев и лиц без гражданства, вызывающие большие вопросы у правозащитников (по поводу того, что там длительное время могут содержаться люди, не совершавшие уголовных преступлений). В последние годы ФМС пыталась даже получить право ведения оперативно-розыскной деятельности и дознания.

Сегодня в общественном сознании проблема миграции совместилась с рисками безопасности и терроризма, и в этом контексте вхождение ФМС в МВД не выглядит только политикой экономии бюджетных средств. Реализация обеих целей – ответ на миграционные риски для безопасности и экономия бюджетных средств – будет зависеть, как и в случае с ФСКН, от конкретной формулы реализации организационного слияния. Сейчас ФМС решает три вида задач. Во-первых, это борьба с административными правонарушениями в сфере миграционного законодательства. Эти задачи логично полностью передать полиции вместе со штатом. Во-вторых, это содержание иностранцев и лиц без гражданства, совершивших административное правонарушение, – эту задачу можно также передать МВД или ФСИН, в составе которых есть практически аналогичные структуры.

Но самая масштабная работа ФМС – работа по миграционному учету, оказанию государственных услуг населению, ведение соответствующих баз данных. Это не функция людей в погонах. Непонятно, почему человек, общающийся с гражданами в своем офисе и работающий с базами данных, должен иметь льготы и статус, сопоставимые с патрульным полицейским, который в любую погоду работает на улице и регулярно переводится на казарменное положение. Прием обратно в МВД этого контингента сотрудников ФМС также может свести на нет потенциальную экономию от сокращения штата и бюджета.

Передача Внутренних войск, авиации и специализированных силовых подразделений (до 200 000 человек личного состава) из МВД во вновь создаваемые войска Национальной гвардии решает несколько принципиальных задач. С точки зрения современной полицейской функции – предотвращения преступности, охраны общественного порядка в ежедневном режиме, борьбы с преступностью, работы с населением – наличие в составе МВД войсковых бригад и военной техники было явным атавизмом. Теперь внутри МВД меняется баланс в сторону гражданских и оперативных, а не военно-силовых функций. Но параллельно меняется и баланс между силовыми ведомствами, поскольку появляется еще одно. По сути, Национальная гвардия становится универсальным силовым подразделением, напрямую подчиненным президенту, которое, согласно проекту закона, может привлекаться для решения любых задач, требующих применения силы и принуждения внутри страны: от обеспечения чрезвычайного положения до охраны объектов и от борьбы с терроризмом и беспорядками до контроля за оборотом оружия. Это новая форма организации силового ресурса – пока без полномочий на оперативно-розыскную деятельность и расследование (задерживать – да, арестовывать – нет), но с задачами федерального уровня. Возможности борьбы с организованной преступностью в такой конфигурации ограниченны, но скорее всего такие задачи на деле и не будут ставиться – кроме помощи в проведении масштабных операций.

То, что Национальная гвардия создается не только для оптимизации (читай – сокращения МВД), но и как реакция на воспринимаемые внешние, трансграничные и внутренние угрозы, это понятно. Отчасти это демонстрация готовности к любому развитию событий, произойди они в этнических республиках или российских городах, в том числе после думских выборов. Но с точки зрения нормальной гражданской жизни в создании нового ведомства остается много вопросов. Так, в указе президента упоминается, что федеральная служба, в составе которой будут войска Национальной гвардии, будет также регулировать оборот оружия и частную охранную деятельность. Это может оказаться еще одной мерой по выводу за пределы МВД не свойственных ему лицензионно-разрешительных функций, но это будет передача этих функций не по адресу. Сейчас хранение оружия де-факто контролируют участковые уполномоченные полиции, а лицензированием занимаются подразделения при районных ОВД. Создание отделов Национальной гвардии на уровне района с офисным штатом или использование «гвардейцами» участковых для контроля за оборотом оружия – абсурдно с организационной точки зрения.

Подведем первые итоги. По-видимому, в опубликованном перечне мер руководство страны, по его мнению, нашло-таки формулу, по которой можно и начать реформировать МВД, и не потерять контроль за силовым ресурсом, не «развалить систему», как любят говорить. При этом пока реализуется, хотя и ограниченно, только одно из двух насущных направлений реформы – вывод непрофильных функций из МВД и устранение дублирования профильных. Эта часть реформы вполне созвучна текущим интересам государственной элиты. Но вторая часть – децентрализация полиции и усиление контроля со стороны граждан – пока не реализована, хотя отвечает интересам гражданского общества. Возможно, вывод из МВД подразделений «грубой силы» облегчит давно назревшую децентрализацию того, что в МВД осталось.

Автор – научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Ведомости]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/04/14/637611-delo-kapremonte
Статья опубликована в № 4055 от 14.04.2016 под заголовком: Extra Jus: Дело о капремонте

Юрист Тимур Бочаров и социолог Арина Дмитриева о привычных мотивах и формулировках Конституционного суда
13.04.1622:36

Тимур Бочаров, Арина Дмитриева
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/2w/1eer00/default-1tbw.jpg
Идея «общего котла» не вызвала возражения судей
Александра Мудрац / ТАСС

В решении, оглашенном 12 апреля, Конституционный суд (КС) не поддержал запрос депутатов Государственной думы по поводу взносов на капитальный ремонт в многоквартирных домах. Идея «общего котла», когда собранные денежные средства распределяются на ремонт домов в порядке очередности, не вызвала возражения судей. В принципе, согласно оспариваемым в депутатском запросе положениям Жилищного кодекса собственники имели возможность выбрать перечисление своих взносов на специальный счет (в таком случае деньги шли бы только на ремонт своего дома), но многие не были в курсе наличия такой опции, в итоге по умолчанию были отнесены к общему порядку. Кроме того, определенные неясности существовали по поводу обязательств государства провести капитальный ремонт в тех домах, где до приватизации такой ремонт не был проведен. Принятый порядок проведения капремонта (за счет взносов собственников), по сути, лишил возможности воспользоваться этим правом, что также оспаривалось депутатами.

В итоге КС признал оспариваемые нормы конституционными, хотя и нуждающимися в конкретизации. Этот кейс интересен не только своей содержательной стороной, он также является хорошим примером, на котором можно понять модели реагирования КС на возникающие социальные и политические проблемы, а также способы мобилизации КС для их разрешения. Это тем более актуально, что буквально на днях состоится заседание КС по схожему депутатскому запросу о дорожных сборах системы «Платон».

В первую очередь обращает на себя внимание нетипичный субъект обращения – группа депутатов, причем в случае с капремонтом таких групп было даже две (суд объединил их запросы в одно производство). Дело в том, что для парламентариев мобилизация КС на разрешение тех или иных проблем довольно проблематична. Для того чтобы подать запрос в КС о проверке конституционности нормативного акта, группа депутатов должна составлять одну пятую депутатов Госдумы (ст. 84 ФКЗ «О Конституционном суде Российской Федерации»). В Госдуме двух предыдущих созывов просто не было системной оппозиции в таком количестве, чтобы обратиться в КС.

Ситуация изменилась только после выборов в Думу 2011 г., когда число представителей тех партий, которые в определенных случаях готовы оспорить конституционность закона, оказалось достаточным. Но и после появления такой возможности депутаты не торопились ею воспользоваться. В 2012–2015 гг. Конституционный суд рассмотрел всего четыре запроса депутатов Госдумы. Предыдущие запросы депутатов касались преимущественно политических вопросов – в 2012 г. суд рассматривал конституционность закона о выборах, в 2013 г. – закона о митингах. Однако КС традиционно предпочитает «безопасную» социальную тему. Согласно нашим исследованиям, в среднем доля рассмотренных судом дел на социальную тематику составляет около четверти, но в последние годы дела по социальным и трудовым вопросам составляют от 30 до 50% дел, по которым КС выносит постановления. Депутаты, видимо, хотели попасть в повестку дня КС, конвертировав социальную проблематику в политические дивиденды. Например, в Санкт-Петербурге жители могли наблюдать билборды партии «Справедливая Россия», которые обещали защитить граждан от «поборов» на капремонт.

Однако в итоге такая стратегия не увенчалась успехом. КС не встал на сторону депутатов. В то же время, если посмотреть в целом на жалобы граждан по социальным вопросам, суд поддерживает позицию обратившейся стороны в 61% случаев. В противоположность этому при рассмотрении дел политической тематики оспариваемые положения признавались неконституционными лишь в 46% дел. Сам жанр депутатского запроса чаще всего предполагает выбор наиболее одиозных тем, по которым политическое решение уже имеется: например, запрос группы депутатов в 2012 г. по вступлению России в ВТО, запрос в 2014 г. по поводу объединения высших судов. При этом по частным социальным вопросам КС готов вставать на сторону граждан: из недавнего можно привести позиции по начислению пенсии военнослужащим (постановление от 14 января 2016 г. № 1-П/2016), по ограничениям на выезд лиц, имеющих разрешение на временное проживание (постановление от 16 февраля 2016 г. № 4-П), и т. д.

Поэтому исход дела по капремонту не сулил неожиданностей, равно как не стоит их ждать в ближайшем деле по «Платону». Однако форма и риторика этого решения (на момент написания статьи было только развернутое резюме на сайте) также была предсказуема. Для тех, кто внимательно следит за практикой КС, не составило труда спрогнозировать, каким будет обоснование решения, вплоть до типичных формулировок. Все чаще КС предлагает законодателю конкретизировать ту или норму, четче прописать критерии. Однако многие проблемы коренятся скорее в практиках правоприменителей (в случае капремонта – в дискреции исполнительных органов при определении очередности нуждающихся в ремонте домов, региональных операторов при расходовании средств), предлагаемые «позитивистские» подходы их не снимают. В целом подобная предсказуемость исходов и мотивировок решений, может, и неплоха для судов, разрешающих споры «на земле», но она никогда не была добродетелью высшего суда, призванного задавать новые векторы развития права.

Авторы – младший научный сотрудник и научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Ведомости]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/04/28/639472-predprinimatelskie-grabli-20
Социологи Мария Шклярук и Ирина Четверикова о том, как от новой либерализации УК станет хуже всем экономически активным гражданам
28.04.1612:17

Мария Шклярук, Ирина Четверикова
http://cdn.vedomosti.ru/image/2016/3b/q9cdd/default-y16.jpg
Наиболее выгодная стратегия для предпринимателей – улучшение правил для всех граждан, подвергающихся уголовному преследованию
Pixaby

Весна 2016 г. проходит под знаком новой попытки провести либерализацию уголовного права для предпринимателей. Сложные взаимоотношения силовых структур и предпринимателей стали темой выступления президента, появилась специальная рабочая группа в администрации президента, на пороге первые изменения законодательства. Предприниматели в очередной раз начали битву за смягчение своей участи, оперируя цифрами официальной статистики и предпосылкой «можно смягчить уголовный закон для предпринимателей». Эти исходные позиции, к сожалению, неверные.

Цифра в 200 000 дел против предпринимателей, которой все с удовольствием оперируют после прошлогоднего послания президента Федеральному собранию, не соответствует действительности. Ни в 2014-м, ни в 2015 г. столько не было. В 2015 г. в России зарегистрировано 111 244 преступления экономической направленности, из них 29 789 – в сфере экономической деятельности (и 6908 преступлений, дошедших до суда). И это не только преступления из гл. 22 УК РФ (преступления в сфере экономической деятельности). В реальности это преступления, которые сами правоохранители отметили как преступления «экономической или налоговой направленности». Сотня тысяч «экономических» преступлений складывается из разных экономических, должностных и служебных: так, директор школы, устраивающий на работу «мертвых душ», или преподаватель, проставляющий сдачу зачета за взятку, также попадают в эту статистику (см. таблицу).
http://cdn.vedomosti.ru/image/2016/3b/qnj6l/default-yjj.png
Итак, 200 000 преступлений предпринимателей у нас нет, но около сотни тысяч преступлений, которые потенциально совершили экономически активные граждане, а не безработные, имеется.

Именно экономически активные граждане были одним из главных выгодоприобретателей прошлой «либерализации» на судебной стадии. При этом в 2010–2013 гг. положение предпринимателей в среднем улучшилось в части осуждения (вероятность снизилась на 24%), а также в части применения реального лишения свободы (ниже на 27%) и его сроков (сократились на 23%), но схожие изменения в практике вынесения решений по уголовным делам коснулись и других экономически активных немаргинальных обвиняемых (-26,4%, -26% и -12,9% соответственно).

Однако если учесть тяжесть преступления, то все различия пропадают. Иными словами, смягчение наказаний для предпринимателей, скорее всего, связано именно с изменениями тяжести преступлений по отдельным статьям УК и в силу ст. 15 УК, которое затронуло в большей степени экономические, чем имущественные составы. Также повлияло введение специальных составов мошенничества в 2013 г. А вот введение для правоохранителя более сложных правил, по которым принимается решение о заключении под стражу предпринимателей, обвиняемых в совершении экономических преступлений, и других специфичных правил работы с обвиняемыми, имеющими предпринимательский статус, значимого влияния не оказало.

Анализ эффекта реформ, по данным судебной статистики, свидетельствует в пользу того, что наибольшее смягчение в применении уголовного закона происходило благодаря общим либеральным реформам уголовного закона, проведенным во время президентства Дмитрия Медведева, а не нововведениям, применение которых предполагало наличие предпринимательского статуса. Таким образом, с точки зрения эмпирических фактов наиболее выгодная стратегия для предпринимателей – улучшение правил для всех граждан, подвергающихся уголовному преследованию.

Однако сейчас происходит ровно обратное. Предприниматели предложили несколько направлений смягчения закона для себя, но лишь одно из этих направлений хоть сколько-то действенно – это повышение размера ущерба.

Возможность прекращения уголовных дел в связи с возмещением ущерба (ст. 76.1 УК РФ и ст. 28.1 УПК РФ) не пользовалась популярностью – в 2011–2013 гг. (данные судебной статистики) ею воспользовались только 29 человек в суде (а в 2013–2014 гг. на следствии – 297). Во многом это связано с тем, что гораздо дешевле было просто возместить ущерб и прекратить уголовное дело о преступлении небольшой или средней тяжести в связи с деятельным раскаянием или примирением с потерпевшим или дотянуть до сроков давности, т. е. по общим правилам для всех. Но в новых планируемых изменениях два из трех составов «предпринимательских» мошенничеств станут тяжкими преступлениями (до 6 и до 10 лет лишения свободы), в эту же категорию перекочуют и специальные составы мошенничества (например, в сфере кредитования или страхования), тем самым лишив возможности и обычных людей использовать традиционный способ прекратить уголовное дело. Увеличатся и сроки давности, а значит, под следствием и судом человек сможет находиться очень долго – даже для самого простого предпринимательского мошенничества срок, в течение которого можно расследовать уголовное дело, увеличился с двух до шести лет.

Иными словами, хотели сделать как лучше для одной социальной группы, но станет сложнее всем экономически активным гражданам, потенциально попадающим под уголовное преследование.

Авторы: научный сотрудник и младший научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Волков]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/05/19/641550-normativnaya-ritorika
Статья опубликована в № 4077 от 19.05.2016 под заголовком: Extra Jus: Риторическая реформа

Социолого том, как была нейтрализована судебная реформа, начатая в 1991 году
19.05.1600:28
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/3w/1rxk8/default-2au.jpg
Судебной реформе не хватает прежде всего поддержки заинтересованных групп
Е. Разумный / Ведомости

Сейчас уже ясно, какое безжалостное и чуждое интересам людей правосудие получили мы в наследство от тоталитарного режима. С определенностью можно сказать, что суд не пользовался властью, а власть бесконтрольно пользовалась судом...» В октябре 1991 г. Верховный Совет РСФСР принял постановление «О концепции судебной реформы в РСФСР» – объемный текст, над которым работали ведущие юристы страны. В нем перечислены основные проблемы тогда еще советской судебной и правоохранительной системы и предложен подробный перечень мер для их устранения. Авторы констатируют зависимость судей от исполнительной власти и кураторов в вышестоящих судах, применение процедур отзыва судей, давление прокуратуры и стремление любым способом избежать оправдательного приговора, ограничение возможностей стороны защиты по приобщению материалов к уголовному делу на стадии расследования, высокую нагрузку, фальсификацию уголовной статистики. Констатируется обвинительный уклон (0,32% оправданий на тот момент). Далее предложены полтора десятка мер, в результате которых «судебная власть утвердится в государственном механизме как влиятельная сила, независимая от законодательной и исполнительной властей».

Судьба этого документа ценна и поучительна. Сейчас можно посмотреть, какие меры были реализованы и что в результате этого изменилось; какие предложения снова возникают в обсуждении судебной реформы. И почему судебная реформа опять на повестке дня, причем многие уважаемые авторы концепции 1991 г., такие как Тамара Морщакова, Сергей Пашин, Генри Резник, снова в числе ее активных сторонников?

Это только кажется, что история повторяется. На самом деле многие предложения ранних реформаторов были-таки реализованы. Например, введено пожизненное назначение федеральных судей, вопросы лишения судьи полномочий переданы органам судейского сообщества, введены суды присяжных, судебная система выведена из Министерства юстиции, введено санкционирование судом следственных действий, связанных с ограничением конституционных прав и свобод граждан, создан институт мировых судей, улучшены материальное положение и условия работы судей. Были в концепции и такие предложения. «Возможны два пути формирования состязательного расследования: либо через создание Следственного комитета как службы обвинительной власти при обеспечении активности защиты в расследовании и судебном разрешении спорных или касающихся ограничения прав личности вопросов, либо посредством учреждения института следственных судей в судебном ведомстве при признании за нынешним следственным аппаратом функций вспомогательной службы прокуратуры». Реализован, как мы теперь знаем, первый вариант (но без «обеспечения активности защиты»).
Россия выполнит решения иностранных судов, если они «не подрывают устои»

Таким образом, пожелай исполнительная власть отчитаться о выполнении ранней реформаторской программы, ей было бы что сказать. Есть, правда, ряд предложений, которые так и не были учтены. Они касаются в основном ограничения прокурорских проверок и повышения возможностей защиты по приобщению доказательств на любой стадии.

Каков же за прошедшие годы эффект этих нововведений? И почему судебная реформа снова актуальна?

Во-первых, многие из предложенных мер либо остались только на бумаге, даже будучи облечены в форму закона, либо были постепенно нейтрализованы серией поправок, а то и попросту игнорируются. Например, возможность обжалования действий должностных лиц в суде (это было важное предложение 1991 г. по контролю над следствием), предусмотренная в ст. 125 УПК, просто не работает, поскольку суды отказываются либо принимать жалобы, либо оставляют их без удовлетворения. Далее, оказалось, что судьи охотнее, чем прокуратура, удовлетворяют запросы следствия на досудебный арест (на 5–10% в зависимости от региона). После введения судов присяжных был принят ряд мер по сокращению их юрисдикции, что привело к тому, что доля дел с участием присяжных стабильно снижалась, достигнув 0,1% от всех дел (в 2015 г. снизилась еще). То есть те нововведения, которые потенциально ограничивали власть следствия и прокуратуры или угрожали ростом доли оправданий, успешно нейтрализовывались на практике.

Во-вторых, за последнее десятилетие возникли новые явления, которые не были учтены в концепции 1991 г., но которые эффективно свели на нет многие ее меры. Вопросы назначения, дисциплинарной ответственности и карьеры судей были переданы органам судейского сообщества, как и хотели реформаторы. Но они не учли роста власти председателей судов и их доминирования в судейском сообществе, а также новой специфики отбора и назначения судей. При выдвижении и продвижении судьи решающее слово не за сообществом, а за председателем суда, выступающим, по сути, в роли работодателя, а последнее слово в назначении на должность – за кадровой комиссией при президенте, половина состава которой приходится на выходцев из силовых структур. Риски появления независимых судей после введения пожизненного назначения были компенсированы перенастройкой фильтров: в судьи перестали брать из адвокатов и стали брать кадры из аппарата суда – без опыта самостоятельной юридической работы, с заочным образованием, но зато проверенных и предсказуемых, знающих правила игры.

В-третьих, предыдущие реформаторы судебной системы полагались на нормативный подход, прежде всего на примат процессуальных изменений над организационными или институциональными. Они не учитывали принципиальной недостаточности, контекстуальности норм, влияния организационного и политического контекста, неформальных практик на применение норм, которое было всякий раз успешно переориентировано на интересы правоохранительных органов. В своих основных чертах советский уголовный процесс так и не изменился, несмотря на другую нормативную риторику.
Молчание по поводу законов, регулирующих их деятельность, которое свойственно служителям Фемиды, в сегодняшней ситуации является неконструктивным и недостойным

И последнее. В Концепции реформы судебной системы 1991 г. есть загадочная фраза. «По-видимому, никто, кроме парламента и правительства России, не заинтересован в преобразовании системы юстиции на территории РСФСР и не будет способен провести его». Это важнейший момент о спросе на реформу и заинтересованных группах. Тогда их не просматривалось, и реформаторы полагались только на просвещенную власть. Последующая история показала правоту этого тезиса. Те прогрессивные судебные преобразования, которые проводились (в 2000–2002 гг. и в 2009–2012 гг.), инициировались и проводились правительством. Но полномочия и мотивация последнего непостоянны, а интересы государственной бюрократии и правоохранительных органов – в блокировании усиления судебной власти. Предпринимательское сообщество если и перестало предпочитать коррупцию судов как способ решения споров, то теперь настаивает на узкоклассовых послаблениях закона, а не на всеобщей защите прав, как это было с буржуазией в эпоху Просвещения. Средний класс больше заинтересован в ставках по потребительским кредитам, нежели в защите прав в суде, надеясь, что там окажется кто-то другой. В общем, еще один урок состоит в том, что не решена ключевая проблема социальной поддержки судебной реформы и именно она требует отдельной работы.

Автор – научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге, профессор социологии права им. С. А. Муромцева

[Дмитрий Скугаревский, Кирилл Титаев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/05/26/642475-pravo-oshibku
Статья опубликована в № 4082 от 26.05.2016 под заголовком: Extra Jus: Право на ошибку

Экономист и социолог о главной проблеме профессии следователя
26.05.1600:36
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/43/1qazb/default-28q.jpg
Запрет на ошибку следствия ведет к низкому проценту оправдательных приговоров
AP

На прошлой неделе суд признал невиновной искусствоведа Елену Баснер, которую обвиняли в проведении недостоверной экспертизы картины. Мы не будем в этой колонке высказывать мнение о том, что происходило на самом деле, нам достаточно решения суда. Учитывая, что российский судья в среднем выносит один оправдательный приговор раз в семь лет, оправдание по этому громкому делу достойно внимания, равно как и несогласие Следственного комитета с решением.

Судья Анжелика Морозова, вынося приговор, пришла к выводу, что Баснер совершила не преступление, а профессиональную ошибку. Такое решение является знаковым, поскольку оставляет за российским профессионалом право на ошибку. Искусствоведы (вспомним недавний случай, когда американский специалист оценил вазу школьницы в $50 000, приписав авторство Пикассо), врачи (находящиеся под огнем критики после всякой неудачной операции), инженеры, представители технических профессий – все они работают в условиях, когда ошибки неизбежны. Поэтому у каждой из этих профессий разработаны кодексы этики, оговаривающие то, как надлежит реагировать на ошибки коллег.

Реакции могут различаться от профессии к профессии, но этические нормы объединяет одно – признание неизбежности какого-то числа ошибок. Если отнять у врача право на ошибку и преследовать его в уголовном порядке за каждый промах, что будет делать рациональный, например, хирург? Он будет проводить только максимально простые операции, где риск совершить ошибку минимален, и стараться избегать сложных пациентов с неясным исходом лечения.

В ряду перечисленных нами профессий очевидно не хватает одной – следователя. Следствие всегда ведется в обстановке неопределенности и сомнений в правильности принимаемых решений. Изучив фактические материалы дела, следователь приходит к внутреннему убеждению (ст. 17 УПК РФ) о виновности подозреваемого и направляет дело прокурору. Как бы ни хотели думать сторонники возрождения понятия объективной истины в уголовном процессе, внутреннее убеждение никогда не является абсолютным и ошибки уголовного преследования неизбежны.

Российская действительность такова, что следователь – профессия, которой отказано в праве на ошибку. Праве, которое есть у врачей, строителей, а теперь и искусствоведов. Оправдательный приговор в суде считается самым негативным показателем работы следствия. Запрет на ошибку следствия ведет к столь низкому проценту оправдательных приговоров и прекращений на досудебной стадии – следователи просто не занимаются сколь-либо «сомнительными» делами. Запрет на ошибку проявляется и в том, что уголовная реальность подгоняется следствием под простые рамки. Если в 2009 г. на 15 самых частых составов УК РФ (статья + часть) приходилось 67,5% приговоров в суде, то в 2013 г. это число увеличилось до 73,0%. Как врач, боясь ошибки, отказывается брать сложных пациентов, так и следователь, опасаясь оправдательного приговора, квалифицирует преступление по максимально простым и понятным составам.

Важной исторической причиной нынешнего «запрета на ошибку» стало повсеместное распространение следствия. До середины 1960-х гг. примерно равное количество дел в суд направляли следователи прокуратуры и органы дознания (участковые, оперативные работники, другие сотрудники милиции), они передавали в прокуратуру материалы, которые затем уходили в суд. Для большей части сотрудников милиции дознание по уголовным делам не было главной задачей, численность специалистов-дознавателей была невелика. Да и в прокуратуре следователей массово привлекали к работе, не связанной с расследованием уголовных дел. Зато велика была доля оправдательных приговоров. Суды признавали, что и прокуроры, и милиционеры имеют право ошибаться, а они – суды – имеют право эту ошибку исправить.

Указ президиума Верховного совета СССР от 6 апреля 1963 г. создал следственные органы в составе Министерства охраны общественного порядка (так тогда называлось МВД). За последующие 10 лет практически вся работа по расследованию преступлений перешла в руки профессионалов – дознавателей и следователей. И они утратили право на ошибку.

Внутренняя отчетность, создание которой сопутствует рождению любой специализированной службы, превратила оправдание подозреваемого судом из мелкой служебной неприятности (как это описывают мемуаристы начала 1960-х) в трагедию на грани увольнения. Даже ослабление следственных органов и текучка 1990-х гг. не изменили ситуацию.

Актуальный пример – признание судом права на ошибку специалиста-искусствоведа – повод для российских следователей не продолжать бороться за обвинительное решение, а начать серьезный разговор о том, как выбираться из ловушки, в которой они оказались в силу исторических причин. Ситуации, в которой в отличие от врачей, строителей, экспертов следователи не имеют права на добросовестную ошибку.

Пока следователь – представитель важнейшей и ответственной профессии – не получит права на ошибку, которую может исправить суд, и пока не сформируются этические правила, которые позволяют сообществу самому определять, как оно относится к разным ошибкам, следствие в России останется репрессивным и работающим, за редким исключением, со все более простыми и очевидными случаями.

Авторы – научный сотрудник; ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Екатерина Ходжаева]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/06/30/647374-zakon-nepravovoi-no-eto-zakon
Статья опубликована в № 4106 от 30.06.2016 под заголовком: Extra Jus: Неправовой закон

Социолог о технологии проталкивания репрессивных норм
30.06.1600:30
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/52/2ajq2/default-2z2.png
В прошлую пятницу Государственная дума во втором и сразу в третьем чтении приняла пакет репрессивных законов
А. Гордеев / Ведомости

То, что в английском языке выражено одним словом law, в русском языке раздваивается на «закон» и «право». Это разделение позволяет уловить важную разницу: не всякий закон выражает дух права. Более того, мы все чувствуем, что в одном законе права меньше, а в другом больше.

Бывает и так, что закон утверждает то, что приводит потом к бесчеловечным последствиям. Сегодня в России часто вспоминают нацистскую Германию и законодательно закрепленные репрессии в отношении разных категорий граждан – коммунистов, сектантов, евреев. В режимах, основанных на репрессивном контроле над гражданами, власть всегда старается укрепить жесткие меры законодательно. Это дает возможность легитимировать действия чиновников: «Это не мы, это законы такие. А закон есть закон. Его не обсуждать надо, а исполнять». И чем шире и неопределеннее сформулированы нормы, тем легче развести руками и сказать: «Ну вы же понимаете...» Так говорят судьи, следователи, прокуроры. Чересчур широко сформулированная норма дает возможность списать на «закон» практически любое действие исполнителя и практически любую начальственную волю.

В прошлую пятницу Государственная дума во втором и сразу в третьем чтении приняла пакет репрессивных законов. Несмотря на явное недовольство граждан и обычно сдержанных юристов, тексты приняли максимально быстро (всего за 78 дней). Истинный интересант принятия законов и не скрывается – силовым структурам нынче сложно бороться с преступностью, им надо помочь.

А чтобы общество не испугалось, нужно прикрыться общественным благом – в данном случае борьбой с терроризмом. Во имя благой цели защиты граждан от этой напасти можно и недоносительство криминализовать, и подростков за терроризм судить, и телекоммуникационный бизнес заставить на хранение данных раскошелиться.

Был ли произведен анализ экономических последствий нового закона? Финансово-экономическое обоснование не содержит никаких соображений, кроме обычной фразы: «Принятие федерального закона не потребует дополнительных расходов федерального бюджета». Видимо, никто из разработчиков не задавался вопросом, сколько будет стоить государству уголовное преследование по новой статье. Сколько затратят религиозные организации на юристов при проверках на финансирование или склонение к участию в экстремисткой деятельности? Насколько дорого обойдется компаниям хранение данных и администрирование запросов спецслужб? Какой ущерб вся эта непродуктивная деятельность нанесет экономике, которая и так переживает не лучшие времена? Ключевой в современном мире экономический анализ стоимости того или иного управленческого решения, стоимости регулирующего воздействия, похоже, не производился в принципе.

Нам нужно помнить, что репрессивные законы используются не против тех групп, борьба с которыми декларируется. Статья о недоносительстве может оказаться очень удобной для преследования не только потенциальных террористов, но и многих других несогласных. И с учетом активности нашего законодателя вполне можно предположить, что вскоре мы увидим новые поправки, расширяющие перечень преступлений, о которых надо доносить под угрозой уголовного преследования.

То, как этот пакет законов был принят Думой, и то, что в него вошло в итоге из первоначальных предложений, отлично характеризуется поговоркой «проси больше, получишь сколько нужно». Просили очень много и разного – от уточнения участия муниципальных органов в антитеррористической политике до введения в Административный кодекс штрафов в отношении экспедиторов. Главные предложения в части усиления контроля за гражданами были следующие:

– лишать гражданства россиян, сотрудничающих с неправильными (т. е. теми, в которых не участвует российское государство) зарубежными и международными организациями, а также служащих в зарубежных армиях или осужденных за терроризм;

– последним запретить выезд из страны;

– снизить возраст привлечения к уголовной ответственности по делам о терроризме до 14 лет;

– сформулировать три новых состава преступления: участие в совершении международного теракта (т. е. за пределами РФ), что карается серьезно, вплоть до пожизненного срока (отметим, что подростков с 14 лет это также касается); недоносительство о преступлении террористической направленности, о захвате власти или покушении на государственного деятеля (максимальная санкция – 1 год); склонение к организации массовых беспорядков (санкция от 5 до 10 лет);

– организации, оказывающие телекоммуникационные услуги, обязать хранить в течение трех лет информацию о сообщениях пользователей, а также предоставлять государственным органам возможность декодирования зашифрованной переписки.

Из этого перечня непринятыми оказались первые два предложения, которые почти всеми экспертами оценивались как неконституционные. Все остальное принято почти без изменений, в последнем пункте срок сократили до полугода.

В данном случае мы имеем дело с рассчитанной стратегией проталкивания репрессивного закона – для начала отвлечь внимание явными нарушениями конституционного порядка. Вряд ли даже столь уверенные в своей позиции авторы законопроекта высоко оценивали шансы на то, что в Думе пройдут предложения о лишении гражданства людей, сотрудничающих с зарубежными организациями, или о запрете на выезд граждан, обвиненных в терроризме. Ведь выезд из страны и тех и других силовым структурам только на руку. Как показывают недавние исследования, все усилия наших спецслужб в последние годы были направлены на создание таких условий, когда несогласные сами уедут. А вот возвращение назад им грозит серьезным преследованием. Выпускаем мы потенциальных террористов легко, вернуться назад им уже невозможно.

Эти предложения были, по сути, отвлекающим маневром и разменной монетой. Россиянам в итоге приходится радоваться, что не все предложения вошли в принятые Думой законы. Однако самое важное для силовых структур в нем осталось: им удобнее работать с данными (которые будут собирать операторы связи) и придумывать организованную группу там, где ее, может быть, и нет. Криминализация недоносительства очень пригодится силовикам, потому что незавершенные теракты в нашей стране – это практически всегда преступления, которые выявлены правоохранительными органами самостоятельно, «инициативно». Тут появляется отличная возможность за счет ближнего круга лиц, которые якобы знали, но не донесли, увеличить число раскрытых преступлений террористической направленности.

Автор – научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Екатерина Ходжаева]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/07/07/648279-profilaktika-otchetnosti
Статья опубликована в № 4111 от 07.07.2016 под заголовком: Extra Jus: Профилактика отчетности

Социолог о рисках роста бумажной работы участковых по новому закону
07.07.1600:34
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/59/1tk0n/default-2cz.jpg
Участковый, собственно, и есть тот самый главный полицейский на земле, в чьи обязанности входят наиболее широкие задачи по профилактике преступности
Д. Абрамов / Ведомости

Принят закон о профилактике преступности. Местные власти получили возможность в рамках нового регулирования согласовывать наконец-то свои задачи и цели с силовиками, разрабатывая программы по профилактике преступности. Хотя и раньше аналогичные программы успешно принимались на всех уровнях, а координационные органы по межведомственному взаимодействию работали повсеместно. Здесь закон просто описывает то, что давно существует. То же самое касается и ведомственных интересов – сферы ответственности отдельных структур определяются в соответствии с тем законодательством, на основании которого они работают. А профилактика преступности и правонарушений записана в обязанности всем без исключения ведомствам. Так что же нового дает закон?

Хорошо, что он дает максимально широкое определение профилактики: это не только организационные и правовые меры, но и соответствующая социальная политика. При этом добавляется, что профилактика предполагает и воспитательную составляющую в отношении людей, склонных не только к совершению правонарушений, но и к «антиобщественному поведению»; это то, что не тянет на нарушение статей КоАП или УК, но связано с нарушениями морали, права и интересами других лиц.

Однако более конкретные цели профилактики однозначно показывают, что социальные меры профилактики будут использоваться меньше всего и в очень узком специфическом понимании ФСИН. В первую очередь закон предполагает меры по учету и взаимодействию с «антиобщественными элементами». Их перечень открытый, а представления о морали у исполнителей могут меняться. Задумай какое-то ведомство новый профилактический учет – как, например, уже существующий учет мусульман в Дагестане, – закон позволяет оформить его без каких-либо сложностей.

Закон также детализирует меры, которые ведомства могут принимать в целях профилактики. И это не только профилактическая беседа и постановка на профилактический учет (чаще всего в полиции, но есть такая практика и в других структурах). Теперь это и официальное предостережение не только тем, кто собственно практикует «антиобщественное поведение» (что бы это ни значило в глазах правоприменителя), но также и к тем, кто своими действиями создает для него условия. Предостережение – это официальный документ, на основании которого антиобщественное поведение должно быть прекращено, а условия, его создающие, искоренены в течение месяца. А иначе возможен и административный штраф за неисполнение. На практике это может обернуться возможностью заставить, например, любого предпринимателя в сфере торговли или услуг или председателя гаражного кооператива раскошелиться на внедрение и содержание видеорегистрации. Такие системы очень облегчают раскрытие преступлений, а следовательно, усиливают их профилактику.

Важно проследить, чтобы реализация закона не изменила существующую практику оценки работы полицейских и профилактика правонарушений не стала еще одним показателем в оценке их работы. Возьмем в качестве примера участкового. Он, собственно, и есть тот самый главный полицейский на земле, в чьи обязанности входят наиболее широкие задачи по профилактике преступности. Если участковый ответственно подходит к этому, он старается за рабочий день посетить или обзвонить хоть кого-то из подучетного контингента, поговорить с жильцами, обойти территорию. Все проведенные в ходе обхода профилактические беседы он отразит в ежедневном рапорте руководству. Но спрашивают с него сейчас не за это. Основная нагрузка участкового – это работа по вызовам, сбор материалов для возбуждения уголовных дел (читай – раскрытия) и оформление «отказных» (постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела). На это уходят его основные силы, и профилактика проводится им постольку, поскольку он сам заинтересован в том, чтобы порядка на «его земле» было больше.

Участковые иногда очень творчески подходят к этому, у каждого есть свои приемы общения с теми или иными беспокойными гражданами, склонными к «антиобщественному поведению». Кого-то надо припугнуть, с кем-то можно просто договориться, кого-то можно ввести в свой ближний круг информаторов. Но до принятия нового закона профилактика осуществлялась участковыми по остаточному принципу – приоритетным было раскрытие преступлений. Поэтому и документацию, которую заполнял участковый, не особенно проверяли. Кроме, пожалуй, ведения картотек или журналов подучетного контингента, где обычно указывалось, когда была проведена последняя беседа.

Новый закон устанавливает, что все федеральные органы власти, участвующие в профилактике правонарушений, разрабатывают внутренние нормативно-правовые акты, выстраивают организационные схемы и системы учета для сбора статистики. В связи с этим важно избежать ситуации, когда все эти показатели станут новыми критериями при оценке работы исполнителей на местах. Для участкового это может означать, что на уровне центрального аппарата МВД соответствующие департаменты разработают очередные формы учета его действий уже по профилактике, которые ему будут переданы через всю иерархию МВД, по дороге обрастая еще большими требованиями. Тогда могут возникнуть стимулы для фальсификации отчетности. Это создает риски полного поглощения сотрудников службы участковых бумажной работой.

Если мы хотим, чтобы профилактика правонарушений была эффективной, надо вообще освободить участкового от формального участия в расследовании преступлений в качестве дознавателя. Он также не должен составлять «отказные»: по оценке Института проблем правоприменения, более 5 млн из почти 7 млн постановлений об отказе в возбуждения уголовного дела готовит именно эта служба. Если участкового освободить от выполнения множества поручений по линии раскрытия преступлений, возможна переориентация этой службы на профилактические задачи. Просто добавление новой отчетности к уже существующей окончательно лишит участковых времени и сил на собственно профилактику.

Автор – научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Новиков, Екатерина Ходжаева]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/09/09/656282-onlain-igri-chinovnikov
Статья опубликована в № 4157 от 09.09.2016 под заголовком: Extra Jus:Онлайн-игры чиновников

Экономист и социолог о доказательной силе онлайн-опросов
08 сентября 23:26
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/70/1fbyul/default-1uiy.jpg
Государственные органы не остались в стороне модного тренда
Е. Разумный / Ведомости

Онлайн-опросы дешевы, просты и удобны. Поэтому их используют практически повсеместно: они увеличивают аудиторию сайта, позволяют привлечь и даже развлечь посетителей. Очевидно, впрочем, что большинство онлайн-опросов несерьезны. Это просто игрушки – без соблюдения строгих профессиональных процедур они не позволяют действительно выявить общественное мнение или провести полезное для дела маркетинговое исследование.

Государственные органы не остались в стороне от этого тренда, особенно наиболее открытые вроде Федеральной антимонопольной службы. Она поддерживает контакт с посетителями федерального и региональных сайтов вопросами типа «Как вы оцениваете сайт управления X?». Однако в отличие от радиостанции или газеты ФАС использует результаты опросов не только чтобы вовлечь и развлечь. Полученные данные становятся аргументом при принятии решений и доказательствами, которые кладутся в основу решения ФАС по рекламному или антимонопольному делу, а затем используются в судебном разбирательстве.

Публичная критика использования онлайн-опросов в практике ФАС началась год назад со статьи «Нет методологии – нет опроса», которую написал ведущий эксперт по методическому аудиту социологических исследований Дмитрий Рогозин. Поводом к публикации послужило решение комиссии Сахалинского УФАС по поводу рекламы «Нет цветов – нет секса». В онлайн-опросе c целью выявить в рекламе «непристойное выражение» приняли участие 20 человек, и отрицательное мнение о рекламе 16 из них было использовано как единственное (!) доказательство. В ответе ФАС на личное обращение социолога с предложением обсудить методику опроса отвергалась возможность профессиональной дискуссии. Приемлемой формой обсуждения методических аспектов онлайн-опросов руководством службы была признана только судебная перспектива обжалования конкретного решения.

Разбор очевидных эксцессов вроде сахалинского опроса имеет ценность, однако важно понимать и общую картину. Для оценки практики онлайн-опросов ФАС нами была собрана база всех 274 вопросов, которые находились на сайтах территориальных управлений ФАС по состоянию на апрель 2016 г.

Оказалось, что лишь пятая часть вопросов относительно безобидна для граждан и бизнеса: они касаются деятельности управлений ФАС, источников информации об антимонопольном законодательстве и т.п. Все остальные вопросы заданы по конкретным поводам и по своей направленности предназначены для использования в решениях по делам, которые рассматривает ведомство.

Почти половина опросов касается контроля ФАС за исполнением законодательства о рекламе. В основном тут задаются вопросы, в которых пользователей просят дать интерпретацию информации – что изображено, является ли это рекламой, является ли это оскорбительной рекламой, – или же просьбы оценить воздействие, которое на опрашиваемых оказывает та или иная информация. И наконец, около четверти задаваемых региональными управлениями вопросов можно условно отнести к разряду квазимаркетинговых исследований.

Лишь незначительная часть формулировок отвечает профессиональным стандартам. Нередко задаются так называемые наводящие на желаемый ответ вопросы, или варианты ответов содержат по большей части негативные подсказки. Зачастую вопросы формулируются так, как будто организаторы верят, что пользователи сети понимают без разъяснений, что значит «ненадлежащая реклама», а также могут оценить, побуждает ли тот или иной образ к неназванным «противоправным действиям».

Обычно опросы ФАС критикуют за «малые выборки», как в упомянутом деле о рекламе цветочного магазина. Однако далеко не каждый опрос предполагает минимальное число респондентов: среднее число участников составляет 566 человек. Но при этом в половине случаев число опрошенных не превышало 59 интернет-пользователей. Это означает, что в регионах есть неоднозначные примеры чрезвычайно массового отклика. Скажем, опрос о схожести двух бензоколонок привлек более 12 000 жителей Амурской области. Возникает вопрос: кто были эти люди, в течение месяца ответившие на вопрос о бензоколонках в Благовещенске? Важно понять, что проблема репрезентативности связана не только с численностью опрошенных, но и со систематическим смещением выборки: средний ответивший может оказаться совсем не похожим на среднего россиянина. Подозрительно большие выборки, возможно, отражают не мнения рядовых граждан, а размеры административных ресурсов конкурирующих (уже в пространстве онлайн-опросов) компаний. А возможно, подключены даже и автоматические способы накрутки ответов, от которых опросы ФАС толком не имеют защиты. Однако в текстах решений комиссии ФАС качество и смещение выборки никак не оцениваются, как, впрочем, и ее размер – представительность выборки не считается значимой для принятия решения.

В качестве примера, как происходит систематическое смещение выборки, можно привести онлайн-опрос Пермского УФАС. Получив жалобу представителей РПЦ на баннерную рекламу «Иисус спаситель! Лучшее, что с Вами может случиться», сотрудники службы попросили оценить пользователей сети, направлена ли эта информация «на достижение общественно полезных целей». И, по сообщениям местной прессы, в первые дни большинство отвечало отрицательно. Но представители протестантских объединений не остались в стороне и в течение месяца мобилизовали сторонников так, чтобы нивелировать возможные претензии ФАС. В итоге 2174 человека (61% ответивших) не поддержали позицию православной общественности. Опрос оказался не независимым инструментом фиксации общественного мнения, а «полем сражения» религиозных групп.

Опросные технологии в сети развиваются благодаря их дешевизне, быстроте и удобству. Однако одно дело – «играть» в социолога, имитируя опрос для развлечения аудитории, другое – действительно проводить серьезное исследование. В последнем случае требуется соблюдать профессиональные стандарты: как минимум учитывать требования репрезентативности выборки, не предлагать наводящих вопросов и несбалансированных вариантов ответов. Без этих стандартов просто не обойтись, когда результаты опроса используются для наложения штрафа или других государственных санкций. Многие игрушки опасны в руках неподготовленного и мы знаем, что пиротехника может причинить реальный вред. «Игрушечные» опросы не менее опасны и их нельзя использовать при принятии решений. Когда штраф платят не фантиками, требуется полная определенность: опрос - не игра, игра - не опрос.

Авторы – старший научный сотрудник РАНХиГС при президенте РФ, член экспертного совета при правительстве; научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге. Авторы благодарят Александра Салиту за вклад в создание базы данных

[Дмитрий Скугаревский, Кирилл Титаев, Владимир Кудрявцев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/09/15/657016-proverochnie-raboti
Статья опубликована в № 4161 от 15.09.2016 под заголовком: Extra Jus: Проверочные работы

Экономист, социолог и политолог о том, как снизить ущерб компаний от плановых проверок
15 сентября 00:44
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/77/1p2c0/mobile_high-275.jpg
На долю МЧС, которое по преимуществу проверяет пожарную безопасность, приходится не менее четверти всех плановых контрольно-надзорных мероприятий
ТАСС

Контрольно-надзорными функциями (проще говоря, правом проводить проверки) в России обладают десятки ведомств. В год в стране проходит более 2 млн проверок. Является ли эта деятельность непроизводительной? Создается ли в стране меньше добавленной стоимости из-за активной деятельности проверяющих? Институт проблем правоприменения провел пилотное исследование, которое предварительно показывает, что в год проверки экономические показатели предприятия ухудшаются.

Современная российская система учета контрольно-надзорной деятельности требует согласования с прокуратурой проверок фактически всех ведомств (из крупных проверяющих только налоговые органы не обязаны ставить прокуратуру в известность о своих проверках). Мы проанализировали данные о плановых проверках в шести субъектах РФ. В этих регионах благодаря координирующей роли местных прокуратур доступна информация о проверках с 2011 по 2014 г. Предварительные результаты исследования показывают, что при прочих равных (учитывались регион, отрасль, основные показатели работы компании – размер, выручка, прибыль, число занятых) результаты деятельности тех компаний, в которых прошла проверка, были хуже, чем у тех, в которых проверка не проходила. Более того, если сравнивать между собой не разные предприятия, а результаты работы одной и той же компании в тот год, когда проверка была, и в тот, когда ее не было, то видно, что факт проверки статистически значимо связан со снижением экономических показателей.

Эти результаты можно было бы трактовать и в пользу контрольно-надзорных органов – мол, контролеры ходят на проблемные предприятия и не ходят на здоровые, потому и результаты ухудшаются к концу года, проверка не одна из причин ухудшения показателей, а симптом. Но на это есть следующее возражение. Исследование опиралось на данные о плановых проверках, значительное количество которых проводится не потому, что появилась информация о проблемах на предприятии, а потому что подошли сроки.

Почему тогда следует ожидать ухудшения экономического положения компании в год плановой проверки? Если компания знает о ней, она может учесть риски выявленных нарушений до ее проведения. Однако любая проверка отвлекает сотрудников от содержательной работы: надо встретить проверяющего, показать ему то, что он пожелает, подготовить многочисленные документы. Сил требует не только устранение выявленных нарушений, но и доведение информации об этом до проверяющего. Нельзя исключать и коррупцию, которая может возникать в ходе проверок.

Мы не пытаемся сказать, что все проверки бесполезны, а выявленные нарушения фиктивны. Проведенное пилотное исследование показывает, что Единый реестр проверок, поддерживаемый Генпрокуратурой, если он начнет работать адекватно (сейчас в нем далеко не все проверки и, например, свыше 100 разных способов указать, была ли проверка выездной или документарной), позволит измерить снижение производительности экономики страны из-за проверяющих и соотнести его с теми рисками, которые были устранены благодаря их активности. В будущем станет возможным разделить отрасли и виды деятельности на те, где проверки не нужны, но их легко проводить, и те, где они необходимы, но требуют большого количества усилий, чтобы более целесообразно использовать этот инструмент регулирования.
Просьба президента Медведева «перестать кошмарить бизнес» воплотилась в конкретные меры Генпрокуратуры и пожарного надзора

Стандартная отговорка сотрудников контролирующих органов состоит в том, что их дискреция в выборе форм и объемов контрольно-надзорной деятельности очень мала – они просто выполняют требования существующего законодательства. Это не так. Сравнение между собой разных регионов с контролем географических, инфраструктурных и экономических характеристик показывает, что при прочих равных контрольно-надзорные органы в разных регионах ведут себя по-разному. При вполне схожих социально-экономических характеристиках Мордовии, Удмуртии и Брянской области в поволжских республиках проверяющие органы и прокуратура практически не проводят документарных проверок, концентрируясь на выездных, а в Брянской области количество документарных проверок значительно выше и находится на том же уровне, что в Приморском крае или Свердловской области. Большая доля проверок без выезда в последних регионах может быть объяснена географическими особенностями, но такое объяснение неуместно для Брянской области (Свердловская область больше в 5,5 раза).

То же самое касается и отдельных органов. На долю МЧС, которое по преимуществу проверяет пожарную безопасность, приходится не менее четверти всех плановых контрольно-надзорных мероприятий. Поскольку МЧС проверяет практически всех, разумно ожидать одинаковой активности проверяющих из этого ведомства по регионам. На практике же при прочих равных активность МЧС в Приморском крае и Свердловской области выше, чем в Ивановской и Брянской областях. Неоднородна и структура проверок по отраслям экономики. В Приморском крае менее 20% всех проверок приходится на образование и здравоохранение (самый проверяемый сектор экономики), а в Мордовии уже 34,9%. Нет стабильности и по годам. Например, с 2013 по 2014 г. количество плановых проверок отелей и ресторанов в изученных регионах упало почти в 1,5 раза, а количество проверок телекоммуникационных компаний выросло почти на 40% с 2011 по 2012 г.

Все это говорит о том, что контрольно-надзорные органы в реальности обладают широкой дискрецией в управлении своей работой, а тот факт, что чиновникам кажется, что они просто исполняют закон и не могут повлиять на количество и структуру проверок, объясняется тем, что в каждом регионе сформировались свои правоприменительные практики, которые и воспринимаются как закон. Соответственно, речь должна идти не столько о переписывании законов – к чему у нас нередко сводится любая реформа, – сколько об изменении практики работы конкретных контрольно-надзорных органов в конкретных регионах через постепенное реформирование их внутренней и кадровой политики и, возможно, при координирующей роли прокуратуры в качестве проверяющего над проверяющими.

Авторы – научные сотрудники Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/10/27/662545-poryadok
Статья опубликована в № 4191 от 27.10.2016 под заголовком: Extra Jus: Порядок в хаосе

Социолог о приоритетах законотворчества в правке Уголовного кодекса
26 октября 23:35
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/8c/1f0mpn/mobile_high-1u49.jpg
Судьи склонны по одним статьям чаще назначать сроки, близкие к минимуму, а по другим – к максимуму
Сергей Николаев / Ведомости

Одним из главных занятий прошлого состава Государственной думы было переписывание уголовного и уголовно-процессуального закона. Оно происходило хаотично и без какого-либо эмпирического обоснования, что вызывало возмущение профессионального и судейского сообщества и определило практическую безрезультатность этой работы (см. статью «Предпринимательские грабли 2.0», «Ведомости» от 29.04.2016). Часто коррекции подвергались «мертвые» нормы – статьи, по которым осуждают несколько человек в год (см. статью «Мертвые поправки», «Ведомости» от 6.10.2016), или же нормы, по поводу которых в профессиональной среде существовало устойчивое мнение, что их не нужно менять.

С другой стороны, отрицать необходимость совершенствования законодательства нелепо, поскольку оно должно соответствовать потребностям и установкам общества. Есть ли надежные методы определения проблемных норм, которые могли бы сделать законотворчество менее хаотичным и более рациональным?

Собираемая судебным департаментом при Верховном суде статистика позволяет понять, насколько судейское видение конкретных дел «на земле» совпадает с тем, что установил законодатель. Ведь судьи имеют дело не с абстрактными «составами», а с живыми людьми и конкретными делами. И имеют довольно широкую дискрецию в рамках каждой статьи УК. Институт проблем правоприменения проанализировал приговоры в отношении всех совершеннолетних, осужденных за 2009–2013 гг. Так, за обычное убийство (ч. 1 ст. 105 УК) средний осужденный получает 8 лет и 6,5 месяца (почти 40 000 осужденных, здесь и далее – за пять лет c 2009 по 2013 г.) при санкции от 6 до 15 лет. Судьи назначат среднему осужденному на 2,5 года больше минимума и на 6,5 года меньше максимума, заданного законодателем. В мире, где мудрый законодатель создает идеальное право, а судьи его применяют, логично ожидать, что средний осужденный получит наказание в 10,5 года лишения свободы на равном удалении от минимума и максимума. Тот же аргумент применим и к выбору вида наказания. Например, по ч. 3 ст. 290 (получение взятки должностным лицом за незаконные действия) при очень жесткой санкции (от 3 до 8 лет) лишь 44% осужденных получали наказание, связанное с реальным лишением свободы.

Иметь право на ошибку

В реальном (а не идеальном) мире велика роль правоохранителей (следователей и прокуроров), которые осуществляют юридическую квалификацию конкретного деяния. В случае с убийством может оказаться, что правоохранители квалифицируют только самые нетяжкие события, повлекшие смерть, как обычное убийство (ч. 1 ст. 105 УК), а более серьезные преступления – как ч. 2 той же статьи, где санкция уже до 20 лет. Поэтому наказание среднего осужденного за обычное убийство больше тяготеет к нижнему пределу. Объяснение работает и в обратную сторону: у статьи, где мелкие случаи правоохранителям невыгодно регистрировать (например, из-за низких перспектив раскрытия), в суд попадают только очень серьезные правонарушения и наказания будут тяготеть к верхней планке.

Но даже первичный анализ показывает интересную картину. За преступления, предусмотренные ч. 3 ст. 286 УК (превышение должностных полномочий, с применением насилия <...>), законодатель установил санкцию от 3 до 10 лет. Судьи же назначат среднему подсудимому по этой статье наказание в размере 3 лет и 4 месяцев. Более того, три четверти осужденных получают срок, равный или меньший, чем 4 года. То же самое касается ч. 1 ст. 322.1 (организация незаконной миграции) – максимальная санкция – 5 лет, но к реальному лишению свободы приговариваются лишь 13%, а средний срок лишения свободы составляет 1 год и 2,5 месяца и ч. 2 ст. 322 (пересечение госграницы теми, кому въезд заведомо запрещен), хотя к реальному лишению свободы и осуждается более 91%, но реальная санкция составляет лишь год из четырех возможных.

Можно возразить, что по каждой из приведенных статей осуждается меньше 4000 человек в год. Однако даже если мы посмотрим на широко применяемые статьи, то снова обнаружим те, где практика наказания приближается к нижнему пределу. Так, по ч. 2 ст. 228 (незаконное хранение, приобретение6 изготовление <...> наркотиков <...> в крупном размере) осуждено почти 138 000 человек, в том числе чуть более 400 – к наказаниям, не связанным с лишением свободы. Однако средний срок наказания составляет 3 года и 5,5 месяца, и три четверти осужденных опять же получили срок меньший или равный 4 годам, при том что санкция по статье составляет от 3 до 10 лет – фактически судьи назначают наказание по нижней границе.

Оказывается, что судьи иногда считают наказание, предусмотренное законодателем, слишком суровым и учитывают это в своей практике. Есть и обратные примеры, когда судьям недостаточно санкции, предусмотренной законодателем. Например, за побег из мест лишения свободы более двух третей осужденных получают наказания из верхней трети санкции (с учетом рассмотрения дел в особом порядке) – в среднем 2 года и 9,5 месяца при предельной санкции 4 года (815 осужденных по статье всего). Из массовых составов к похожей категории принадлежит ч. 1 ст. 264 (нарушение ПДД, повлекшее тяжкий вред здоровью) – более половины осужденных получают наказание из верхней трети (с учетом особого порядка). В этих случаях судьи назначают практически максимальное наказание в возможных рамках. В их сознании такие преступления (точнее, то, как формальные составы из УК квалифицируются правоохранителями) несут гораздо большую общественную опасность, чем это полагает законодатель.

Именно на такие «крайние случаи» в массовых статьях и должно быть обращено внимание законодателя. Если в судебной практике используется лишь небольшая часть из представленных законодателем опций, это говорит о проблеме. С одной стороны, правоохранители могут передавать в суд под видом этих преступлений что-то не совсем то (хотя и подходящее формально), либо же представление общества об опасности этих деяний гораздо ниже, чем полагал законодатель. И таких индикаторов множество – частота переквалификаций в суде, вариация используемых наказаний, частота примирений на судебной стадии. Современные статистические инструменты и данные, собираемые судами и правоохранителями, дают возможность точно, аккуратно и обоснованно развивать уголовную политику государства. Работать там, где есть проблемы на практике, а не в воспаленном воображении депутата, и не тратить время на пустые и нерабочие нормы.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Алексей Кнорре, Арина Дмитриева]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/11/03/663453-podschet-ubiistv
Статья опубликована в № 4196 от 03.11.2016 под заголовком: Extra Jus: Подсчет убийств
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/8j/1ely3k/mobile_high-1tl8.jpg
Социологи о том, что без единой статистики невозможно оценить уровень безопасности в стране
02 ноября 23:25

В российских условиях на месте преступления в качестве орудия обнаруживается чаще всего какой-нибудь предмет, который можно найти на кухне, – нож, топорик для разделки мяса или сковорода
Freeimages.com

Как понять, насколько безопасно общество? Можно спросить граждан, чувствуют ли они себя безопасно на улице по вечерам, – тогда мы попадаем в сферу субъективного. Можно опереться на экономические показатели и оценить государственные и частные расходы на безопасность. Наконец, можно попытаться найти объективные показатели, которые покажут уровень преступности в обществе. Одним из таких показателей в криминологии является статистика убийств. Этот показатель отражает не только уровень жестокости общества, но и является гораздо более открытым для измерения по сравнению с такими показателями, как кражи, грабежи, изнасилования. Действительно, манипулировать фактами при наличии трупа гораздо сложнее, чем умолчать, например, о краже. Поэтому данные о количестве убийств стали основным показателем, используемым для оценки сравнительной безопасности общества. Насильственная преступность – это сложный феномен, который тем не менее тесно связан с уровнем экономического развития общества и качеством социальных институтов.

Если мы попытаемся разобраться в том, сколько убийств происходит в России, то столкнемся с тревожным фактом: данные, предоставляемые разными источниками, расходятся на десятки процентов. Например, Управление по наркотикам и преступности ООН в своем отчете за 2011 г. опубликовало цифру в 13 826 убийств, а Всемирная организация здравоохранения в том же году насчитала 16 795 убийств. При этом международные организации опираются на данные, которые собираются национальными службами в каждой из стран – правоохранительными органами и национальными службами здравоохранения соответственно. В середине 2000-х расхождение было даже больше.

Эти отличия связаны с тем, как учитываются убийства в России. В межстрановых исследованиях убийство (intentional homicide) определяется как «осознанное причинение физического вреда человеку, повлекшее его смерть». В российском Уголовном кодексе (УК) под убийством (ст. 105) понимается «умышленное причинение смерти другому человеку». Следователь, обнаруживший на месте преступления орудие – в российских условиях это чаще всего какой-нибудь предмет, который можно найти на кухне, – нож, топорик для разделки мяса или сковорода, – считает, что умысел был и квалифицирует преступление как убийство. Ну а что если два «приятеля» подрались, пустили в ход кулаки-ноги и в результате один из них умер? В данном случае у следователей тоже нет никаких сомнений – преступление квалифицируется по ст. 111 ч. 4 УК РФ «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью <...> повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего». Для жертв и их близких в обоих случаях исход одинаков и нет сомнения, что в обоих случаях человека убили. Но для статистики это не так. В статистические сборники попадет только первая жертва, но не попадет вторая. Что интересно, в случае применения ст. 105 ч. 1 в статистику попадет и попытка убийства, а если погибли два или больше человека, то это будет учтено как одно убийство. Кроме того, другие статьи УК, например убийство ребенка матерью, изнасилование и насильственные действия сексуального характера, повлекшие смерть потерпевшего, еще больше запутывают ситуацию. Казалось бы, все просто: ответственные за сбор и анализ данных об убийствах ведомства должны просто учесть специфику российского законодательства и считать убийством любой факт смерти человека после нападения, как это прописано в международных инструкциях. Но на деле это не так.

Во всех статистических сборниках, которые публикуют МВД и Генеральная прокуратура, нет отдельного показателя убийств как насильственных смертей. Вместо этого там указана сумма всех зарегистрированных преступлений по ст. 105 УК РФ «Убийство» и еще по нескольким статьям, связанным с покушениями на убийство. Нанесение тяжких телесных повреждений, в том числе повлекших смерть, как и изнасилование, жертва которого погибла, прячутся внутри агрегированных показателей. Как именно происходит подсчет реального количества криминальных смертей в стране, нигде не описано, и те данные, которые в итоге поступают в международные организации, непрозрачны. По всей видимости, со стороны правоохранительных органов убийством считается ровно то, что квалифицируется по одной-единственной статье УК РФ – «Убийство». В результате мы не только имеем большие расхождения в оценке убийств на уровне международных организаций, но и в принципе не можем быть уверены в том, сколько же человек погибает в России каждый год в результате насильственных преступлений. Мы имеем только набор запутанных и непрозрачных статистических показателей. А поскольку эти же данные используются ООН для составления международного рейтинга стран по количеству убийств на 100 000 человек населения, то и позиция России в этом рейтинге должна быть другая. Сейчас Россия занимает в нем место между Того и Габоном, но с учетом составов преступлений, которые по факту являются убийствами, но не учитываются статистически, наша страна могла бы свалиться на место между Центральноафриканской Республикой и воюющим Южным Суданом.

Из этой неопределенности есть два взаимодополняющих выхода. Первый – изменение системы учета преступлений в направлении большей открытости и понятности, описание всех процедур сбора данных криминальной статистики и разъяснение, что же мы считаем убийством и почему. Второй путь – это открытая публикация данных первичного учета преступлений, которая позволила бы всем заинтересованным сторонам самостоятельно разобраться и рассчитать, сколько же убийств происходит каждый год в России. Пока этого не произойдет, мы не имеем возможности оценить уровень безопасности в стране.

Авторы – младший научный сотрудник и научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/12/01/667666-suschnost-pomoschnika-sudi
Статья опубликована в № 4215 от 01.12.2016 под заголовком: Extra Jus: Сущность помощника

Социолог о проекте создания государственной судебной службы
01 декабря 01:03
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/9c/3rlzf/mobile_high-4vr.jpg
Работник аппарата суда в России – очень важная должность
Е. Разумный / Ведомости

Верховный суд подготовил к внесению в Государственную думу пакет законопроектов для создания государственной судебной службы (законопроекты утверждены пленумом 15 ноября). Государственная судебная служба – это не новое ведомство, это новая форма найма работников аппарата суда. Работник аппарата суда в России – очень важная должность. Поскольку судьи чрезвычайно перегружены (на одного судью в день приходится в среднем более пяти дел и материалов), представить работу судов без помощников и секретарей невозможно. Но кроме решения технических задач помощники нередко готовят для судей проекты решений, анализируют законодательство и судебную практику. И самое главное – именно из этой группы рекрутируется сегодня судейский корпус. Около половины назначаемых судей имеют карьерную траекторию секретарь – помощник – судья. Другого опыта у них нет.

Парадокс этой должности состоит в том, что, несмотря на очень высокие квалификационные требования (секретарь должен иметь высшее юридическое образование, а помощник – еще и юридический стаж), уровень оплаты сотрудников составляет около 15 000 руб. в месяц. Понятно, что в таких условиях нанять сколь-либо квалифицированных юристов невозможно. Единственный стимул для кандидата – перспектива занять судейское кресло. И председатель суда вынужден обеспечивать своему аппарату такую карьеру, даже если у него есть более перспективные кандидаты, так как, если он перестанет обеспечивать для части сотрудников аппарата такую мобильность, остальные попросту разбегутся. Во всем мире профессии судьи и судебного клерка строго разделены; российская специфика состоит в том, что они совмещены в одном карьерном треке, и это негативно сказывается на качестве кадров.

Верховный суд понимает эту проблему и давно о ней говорит. Вот только решение выбрано странное. Как написано в пояснительной записке к законопроекту, ключевая проблема – низкая оплата труда. Но как только речь заходит о том, какие меры надо принять, о главной проблеме забывают. Да, новый закон добавляет сотрудникам аппарата социальных гарантий – увеличенные отпуска, дополнительное социальное страхование, льготное трудоустройство при сокращении и т. д. Но параллельно накладывает много дополнительных ограничений: запрещает представлять интересы других людей в суде, заниматься предпринимательской деятельностью, а также усложняет процедуры найма, обязывает носить форменную одежду. И все это почему-то трактуется как повышение престижа службы.

Логика выглядит странной – сейчас к нам никто не идет на работу, потому что мы мало платим. Давайте осложним жизнь своим работникам – тогда-то новые кандидаты к нам побегут и в очередь выстроятся. Может быть, Верховный суд ожидает, что после переименования должностей и введения классных чинов сотрудникам начнут платить зарплаты, аналогичные тем, что получают сотрудники на аналогичных позициях в прокуратуре или в других органах власти (примерно в 2–2,5 раза больше)? Похоже, что нет, ведь в финансово-экономическом обосновании написано, что «принятие проекта <...> не повлечет дополнительных расходов для федерального бюджета». Где-то ошибка – либо все эти изменения никак не отразятся на зарплатах сотрудников аппарата, либо на федеральный бюджет ляжет дополнительная нагрузка примерно в 18 млрд руб. в год.

Можно предположить, что Верховный суд просто решил не акцентировать вопрос о том, что изменение статуса предполагает увеличение зарплат. Логика примерно такая: сейчас примем закон об изменении статуса, а потом обратим внимание правительства на то, что два человека, имеющие одинаковый классный чин (скажем, юрист 1-го класса), в прокуратуре и в суде должны получать примерно одинаковую зарплату. И деньги придется изыскать. Не нарушать же федеральный закон. А если что, и суды истолкуют разницу в зарплатах как дискриминацию (и правильно сделают) и обяжут правительство платить судейским клеркам столько же, сколько, скажем, работникам прокуратуры. Но зачем идти самым затратным путем и перестраивать систему регулирования должностей в аппарате судов, вводить дополнительные правила и запреты? Для повышения зарплаты аппарата судов достаточно акта Судебного департамента и выделения дополнительных средств из бюджета.

Вместо того чтобы решать организационные проблемы организационными средствами, начинается кампания по принятию пакета законов, переназыванию, созданию нового правового механизма, изобретению новых сущностей. Вспомним не слишком удачную реформу милиции, когда изменение названия и корректировка организационной структуры ничего принципиально не изменили. Ощутимым итогом было повышение зарплаты для низовых сотрудников и удвоение бюджета МВД. И именно это повышение зарплаты позволило добиться многих положительных сдвигов.

Проблема кадрового обеспечения аппарата судов и создания адекватных стимулов для работы поставлена совершенно правильно. Без ее решения невозможно обеспечить эффективное правосудие и решить задачу улучшения качества судейских кадров. Поэтому затраты на повышение зарплаты аппарата судов следует рассматривать как инвестицию в качество институтов. Это исключительно финансовая мера, для реализации которой замысловатые законодательные новации, предложенные Верховным судом, просто излишни.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Екатерина Моисеева]

Статья опубликована в № 4220 от 08.12.2016 под заголовком: Extra Jus: По юристу на адвоката
https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/12/08/668677-yuristu-advokata
Социолог о численности юристов в стране и необходимости учитывать их мнение при реформе рынка
07 декабря 23:22
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/9j/djdk/mobile_high-hj.jpg
Сейчас основными субъектами оказания юридической помощи являются адвокатские образования и юридические фирмы
Д. Гришкин / Ведомости

В 2015 г. Министерство юстиции подготовило проект Концепции регулирования рынка профессиональной юридической помощи, который предполагает ограничение доступа на рынок для недобросовестных участников и постепенное объединение субъектов оказания юридической помощи в единую профессиональную корпорацию. Адвокатура признается в качестве оптимального института для такого объединения. Однако вопрос передачи адвокатуре исключительного права на судебное представительство окончательно не решен. Альтернативой адвокатской монополии может быть создание отдельной системы лицензирования для представителей юридического бизнеса (похожий вариант разделения юридической профессии существует в Польше).

Сейчас основными субъектами оказания юридической помощи являются адвокатские образования и юридические фирмы. Первые официально относятся к некоммерческому сектору, в них могут осуществлять деятельность только представители адвокатского сообщества, сдавшие квалификационный экзамен и принесшие присягу. Ко второй группе (также называемой юридическим бизнесом) относятся коммерческие организации и индивидуальные предприниматели, занимающиеся оказанием юридических услуг. Адвокаты обладают исключительным правом (монополией) на представление интересов обвиняемых и подсудимых в уголовных делах. Для работы в гражданском и арбитражном процессах статус адвоката не требуется.

Вокруг расширения адвокатской монополии ведутся серьезные дебаты, которые редко подкрепляются цифрами и фактами. В частности, отсутствует понимание того, что представляет собой рынок юридических услуг, сколько субъектов на нем работает. Официальная информация есть только по адвокатам: на данный момент их около 71 000. Оценка численности практикующих юристов без адвокатского статуса (которых предполагается профессионализировать) варьируется от 100 000 до 1 млн человек. По экспертной оценке Росстата, которая используется для подсчета объема услуг правового характера, представителей юридического бизнеса вдвое больше, чем специалистов правовых служб в государственных органах. И все же точных данных о количестве практикующих юристов не существует. Более того, отсутствуют статистические источники, по которым их можно было бы посчитать.

Чтобы восполнить пробел в информации о количестве юристов, Институт проблем правоприменения обратился к статистике по организациям и лицам, определяющим свою деятельность как юридическую. В базе данных Ruslana (Bureau van Dijk) содержится информация по всем юридическим лицам России, агрегированная из Росстата, Федеральной налоговой службы, Федеральной службы по финансовым рынкам, Вестника государственной регистрации и других источников. Если посмотреть на первичный код деятельности организаций и лиц, то можно составить общее представление о том, кто в России занимается оказанием юридической помощи (имеется в виду Общий классификатор видов экономической деятельности, код 69.10 «Деятельность в области права»). Из выборки были исключены субъекты, не имеющие отношения к рынку юридических услуг, а именно нотариусы, отделы судебных приставов, третейские суды, службы государственной регистрации, саморегулируемые организации арбитражных управляющих, центры судебных экспертиз и проч. Адвокатские образования также имеют код экономической деятельности 69.10. Но далее будет рассматриваться только юридический бизнес, т. е. коммерческие организации (условно их можно назвать юридическими фирмами) и индивидуальные предприниматели.

– На лето 2016 г. в России было зарегистрировано 47 000 юридических фирм, 27 500 индивидуальных предпринимателей и 1800 некоммерческих организаций (не включая адвокатские образования), имеющих первичный код экономической деятельности 69.10. То есть на одного адвоката приходится примерно одно юридическое лицо, которое работает в этой сфере.

– Более 50% юридических фирм и индивидуальных предпринимателей были зарегистрированы в течение последних пяти лет, еще треть – в период 2007–2011 гг. С января 2012 г. по июль 2016 г. было зарегистрировано более 28 000 юридических фирм и 16 000 индивидуальных предпринимателей. Около 4500 юридических фирм, созданных после 2012 г., на данный момент не имеют действующего статуса или находятся в процессе ликвидации (примерно 16%). Иными словами, примерно каждая седьмая юридическая фирма была ликвидирована в течение пяти лет после регистрации. Индивидуальные предприниматели практически никогда не ликвидируются, менее 0,5% не имеют действующего статуса в настоящее время.

– Почти треть (33%) всех юридических фирм зарегистрирована в Москве и Санкт-Петербурге, еще половина – в столицах других субъектов Федерации и около 20% – в нестоличных городах. Индивидуальные предприниматели, напротив, чаще регистрируются в нестоличных городах (47%) и реже в Москве и Санкт-Петербурге (16%).

– В среднем в юридических фирмах работает 6–7 человек. Среднее арифметическое значение в данном случае мало о чем говорит, так как разброс значений крайне велик (от одного до 725 сотрудников). Самый распространенный (мода) численный состав организации, предоставляющей юридические услуги, – два человека (более 60%). Примерно в каждой 14-й фирме работает более 20 сотрудников. Крупный юридический бизнес, или то, что в США называется mega-lawyering (фирмы со 100 и более сотрудниками), составляет 0,2% всех юридических фирм.

– Если включить в анализ адвокатские образования (их 25 000, согласно статистике ФПА) и иные некоммерческие организации (1800), то можно примерно рассчитать плотность юридического рынка по стране. В среднем по России на один субъект юридической помощи приходится около 1500 жителей. На уровне регионов степень насыщенности рынка юридических услуг отличается. Согласно данным базы Ruslana самые плотные региональные рынки юридических услуг в Москве, Ивановской и Тюменской областях, Санкт-Петербурге и Татарстане.

Анализ официальной статистики по экономическим субъектам имеет свои ограничения. Информация, поданная организацией или лицом при регистрации, не обязательно соответствует действительности: став на учет под первичным кодом экономической деятельности 69.10, со временем компания может переключиться на другой вид услуг. Тем не менее, когда отсутствует какая-либо информация о количестве юристов и юридических организаций и когда дискуссия о профессионализации института юридической помощи и расширении адвокатской монополии опирается на догадки и предположения, даже такие данные могут дать представление о структуре и границах рынка юридических услуг. Из них видно, что юридические фирмы и индивидуальные предприниматели составляют значительную часть рынка юридических услуг, поэтому их интересы нельзя игнорировать при проведении реформы юридической профессии. Основные претензии со стороны юридического бизнеса сводятся к кулуарному характеру обсуждения Концепции регулирования рынка профессиональной юридической помощи и неготовности адвокатуры стать более рыночно ориентированной.

Автор – научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Тимур Бочаров]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/12/22/670682-kak-sobirat
Статья опубликована в № 4230 от 22.12.2016 под заголовком: Extra Jus: Сбор коллекторов

Социолог о сочетании частной и государственной моделей возврата долга
21 декабря 23:10
/ Для Ведомостей
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/9w/1f85gx/mobile_high-1ue0.jpg
С 1 января коллекторы попадут под надзор Службы судебных приставов
Зураб Джавахадзе / ТАСС

С 1 января 2017 г. надзор за деятельностью коллекторов передается Федеральной службе судебных приставов России (ФССП), соответствующий указ президент подписал 15 декабря. Теперь для того, чтобы заниматься коллекторской деятельностью, участнику рынка будет необходимо зарегистрироваться в публичном реестре, который будет вести ФССП. Этому указу предшествовал июльский федеральный закон № 230-ФЗ, существенно ограничивающий возможности коллекторов по воздействию на должников. Законом были введены лимиты звонков и личных встреч с должником, штрафы за непредусмотренные способы давления, возможность письменного отказа от общения с коллекторами до судебного решения и другие подобные ограничения.

За всей этой историей можно увидеть нечто большее, чем просто патерналистскую заботу государства о должниках, страдающих от недобросовестных коллекторов. По сути, мы имеем дело с конкуренцией двух моделей принуждения к возврату задолженности – частной и государственной. Английский антрополог Дэвид Гребер в своем научном бестселлере «Долг: первые 5000 лет истории» показывает, что возможность насильственного принуждения к возврату была тем фактором, который позволил долговым обязательствам стать основой капиталистической экономики. Если на заре истории это могла быть просто пара крепких ребят за спиной ростовщика, как пишет ученый, то сейчас это уже сложная государственная машина принуждения. В этом смысле ограничения деятельности коллекторов в пользу государственной службы, которые мы наблюдаем сейчас в России, выглядят вполне закономерными. Удивительно, что это не произошло раньше. Монополия на легитимное насилие является ключевым признаком современного государства, согласно классическому определению Макса Вебера. Казалось бы, государство должно в конце концов полностью монополизировать принудительный возврат долгов, вытеснив всех остальных игроков с этого поля. И весной в дискуссиях о законопроекте такие предложения звучали – сделать допустимым возврат просроченной задолженности только через суд и затем только через службу судебных приставов.

Однако здесь есть одна дилемма. Государственное ведомство, выполняя публичные функции на бюджетные средства, имеет объективно меньше заинтересованности в возврате каждого конкретного долга, чем частная организация, работающая за процент от суммы долга. В итоге крупные кредиторы (банки, страховые компании, управляющие компании, мобильные операторы и интернет-провайдеры) зачастую предпочитают передать просроченную задолженность на аутсорсинг коллекторам или же вовсе продать им множество долгов одним портфелем, нежели взаимодействовать с судебными приставами. Коллекторская деятельность сейчас – это не столько люди, царапающие на автомобиле гвоздиком «верни долг» (хотя и они тоже), как любят рисовать масс-медиа, сколько развивающийся рынок с довольно высокими оборотами. С последними законодательными изменениями и ужесточением государственного регулирования этот рынок может сократиться. По предварительным оценкам руководителя ФССП Артура Парфенчикова, которые он привел на пресс-конференции 26 октября, в реестр попадет в лучшем случае каждая 50-я из всех коллекторских организаций. Вероятно, многим кредиторам придется развивать собственные отделы взысканий и плотнее взаимодействовать со службой судебных приставов.

Но возможно ли гармоничное сосуществование частной и государственной моделей возврата долгов? В этом смысле показательна реформа исполнительного производства в Казахстане в 2010 г., когда наряду с государственными судебными исполнителями получили возможность работать и частные. Последние составляют саморегулируемую профессиональную ассоциацию со своим этическим кодексом, системой лицензирования и аттестации. Работают они на коммерческих началах, предлагая свои услуги за определенный процент от суммы долга (по местному закону об исполнительном производстве от 3 до 25% в зависимости от категории дел). Надзорные функции осуществляет Министерство юстиции. После недавних изменений с 1 января 2016 г. положение казахстанских частных исполнителей только упрочилось, поскольку они получили монополию на взыскание долгов с юридических лиц и граждан, а в компетенции государственных исполнителей остались только взыскания в бюджет. Совмещение частной и государственной моделей в рамках одной профессии наблюдается во Франции, где судебный исполнитель (huissier de justice), будучи официальным должностным лицом, ведет свою деятельность на предпринимательской основе.

В России сохранение частной коллекторской деятельности, но под контролем ФССП выглядит обоснованным решением, делающим невозможными хотя бы наиболее одиозные случаи притеснения должников. Однако без повышения эффективности деятельности самой ФССП эти меры могут сыграть против законных интересов кредиторов. Одним из способов ее повышения могло бы стать внедрение в самой ФССП некоторых принципов работы частных сборщиков долгов, а именно материальной заинтересованности в результате. Такой механизм существовал ранее, когда 70% исполнительского сбора (взимается с должника за отказ от добровольной выплаты долга) перечислялись во внебюджетный фонд развития исполнительного производства, часть средств из которого шла на премирование сотрудников и лишь 30% – в федеральный бюджет. Кроме того, действовала норма о поощрении конкретного пристава в размере 5% от фактически взысканной им задолженности. С 2004 г. эти нормы были исключены, весь исполнительский сбор (сейчас это 7% от суммы долга) стал уходить в бюджет. Возврат к отчислению хотя бы части этой суммы на финансовое поощрение сотрудников повысил бы заинтересованность приставов в результатах своей работы.

Автор – младший научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/01/19/673607-bumazhnaya-realnost
Статья опубликована в № 4244 от 19.01.2017 под заголовком: Extra Jus: Бумажная реальность

Социолог о судебном процессе против академических свобод
19 января 00:38

Для Ведомостей
https://cdn.vedomosti.ru/image/2017/j/2d9jl/mobile_high-32j.jpg
Разрыв между документарной и реальной жизнью – важнейшая черта современного российского бытия
А. Гордеев / Ведомости

В среду в Кировском районном суде Иркутска прошло заседание по иску Алексея Петрова к Иркутскому государственному университету. Суть иска – незаконное, с точки зрения истца, увольнение. Сама по себе история была бы совершенно неинтересной, если бы в ней не отражались важнейшие парадоксы современного российского правоприменения.

По заявлению активиста организации «Национально-освободительное движение» Сергея Позникова осенью минувшего года прокуратура Кировского района Иркутска провела проверку соблюдения трудового и бюджетного законодательства, а также законодательства об образовании на историческом факультете Иркутского государственного университета. Проверка затронула только одного человека – доцента Петрова. Проверяющие посчитали, что с октября 2013 по март 2016 г. Петров 75 рабочих дней отсутствовал в городе. Соответственно, не мог вести занятия, но это никак не отражено в документах университета (нарушение трудового законодательства), а зарплата ему за эти дни тем не менее была выплачена (нарушение бюджетного законодательства), и в результате студентов не обучали должным образом (нарушение законодательства об образовании). Сам Петров утверждает, что все занятия в должные сроки переносились таким образом, чтобы не наносить ущерба правам и интересам студентов (и 270 студенческих подписей в его поддержку говорят о том, что студенты с ним солидарны). Петров утверждает, что в периоды отсутствия участвовал в научных мероприятиях, т. е. занимался именно той работой, которую ему предписывает трудовой договор и индивидуальный план.

Руководство университета и лично ректор Александр Аргучинцев согласились с позицией прокуратуры. Они посчитали, что по крайней мере четыре из этих 75 дней следует расценивать как прогулы. Петрова уволили, хотя в представлении прокуратуры об этом не было ни слова, а в распоряжении руководства университета были и более мягкие меры дисциплинарного воздействия. Прокуратура оставила судьбу Петрова на усмотрение университета, но требовала (в п. 3 своего предписания), чтобы должностные лица университета, «допустившие нарушения законодательства», были привлечены к дисциплинарной ответственности. Информации о том, был ли кто-либо из них привлечен к такой ответственности, пока не поступало.

Из показаний свидетелей в суде следовало, что поступок Петрова ничем серьезным не отличается от обычной практики преподавателей университета. Все они регулярно переносят занятия. Во внеучебное время они на кафедрах не находятся и считают абсурдной саму мысль о том, что кто-то может заставить преподавателя отсиживать по шесть часов на факультете. В общем, речь, как и нередко в последнее время, идет о том, чтобы представить дисциплинарным нарушением (спасибо, что не преступлением) абсолютно обычную практику.

Сторона ответчика (университет) утверждала, что перед нами серьезное нарушение, а Петров – прогульщик, заслуживающий увольнения. По мнению ответчика, законопослушный профессорско-преподавательский состав каждый рабочий день приходит на работу к 8.30 утра, если иное не предусмотрено локальным нормативно-правовым актом. Ответчики рисовали некую документарную реальность, в которой преподаватели весь день сидят на кафедрах, на каждый отъезд из города и уход с рабочего места собирают кучу документов, каждый из которых должен быть завизирован ректором (только он может отпустить преподавателя). Тут надо уточнить, что в иркутском университете административный корпус расположен довольно далеко от остальных, т. е. чтобы оформить подавляющее большинство документов, нужно уйти с рабочего места. Представители ответчика, кажется, без конца путались в своих же документах.

Такой разрыв между документарной и реальной жизнью – важнейшая черта современного российского бытия. «Бумажная» реальность уже не отражает почти ничего. В небольших организациях, таких как, скажем, типичная районная прокуратура, этот разрыв невелик. Если же где-то учат студентов или строят самолеты, оказывается, что жизнь категорически не укладывается в жесткие рамки административных предписаний, установленных российскими ведомствами или унаследованных от СССР. Но и сами эти формальные правила давно непрозрачны даже для их служителей – они многочисленны, противоречивы, и бесконечные отделы кадров, юридические департаменты и бухгалтерии только еще больше запутывают ситуацию, так как и сами давно работают не по закону, а по своим привычным псевдоправилам.

В четверг в суде начнутся прения, и будет, возможно, вынесено решение. Суду предстоит очень сложный выбор. Он может встать на сторону здравого смысла и признать, что увольнение Петрова, как следует из показаний свидетелей, будет обоснованным только в том случае, если с ним уволить практически весь профессорско-преподавательский состав. А может поддержать администрацию вуза, ссылаясь на букву «закона» и наслоения подзаконных актов, созданных непонятно кем и непонятно как.

Преподавателям остается лишь надеяться на то, что свободный график вне времени, проводимого со студентами, являющийся неотъемлемой частью академических свобод во всем мире, останется с нами и дело «Петров против Иркутского госуниверситета» не убьет российское высшее образование на корню. Этот прецедент важен тем, что заставляет задуматься о «регуляторной амнистии» – отмене всех подзаконных регулирующих актов и постепенном создании новых, опирающихся не на доисторические представления о правильном, а на то, как на самом деле устроена жизнь.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Кирилл Титаев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/05/11/689326-zhestkost-padshim
Статья опубликована в № 4318 от 11.05.2017 под заголовком: Extra Jus: Иерархия угроз

Социолог о том, какой российские граждане хотят видеть уголовную политику государства
11 мая 00:02

Для Ведомостей
https://cdn.vdmsti.ru/image/2017/3n/kl54/mobile_high-qo.jpg
Чем меньше обыватель знает, тем больших наказаний он требует
Екатерина Ширинкина / для Ведомостей

Недавнее обсуждение в Совете Федерации реформы уголовной политики вывело дискуссию по этому вопросу на новый уровень. От разговора об абстрактных правовых категориях эксперты и политики переходят к анализу фактов. Кроме фактического положения дел в уголовной юстиции и системе исполнения наказаний необходимо знать представления граждан о том, какой должна быть уголовная политика государства. Но в силу особенностей их формирования учитывать такие представления надо дифференцированно.

Исследовательская группа «Циркон» по заказу Центра стратегических разработок и НИУ ВШЭ провела пилотный опрос по поводу отношения граждан к существующей уголовной политике государства в целом и о возможностях ее реформирования. Это один из первых опросов, который позволяет на конкретном материале говорить об отечественной правовой культуре. Несмотря на пилотный характер и небольшой охват, эти данные дают возможность увидеть несколько значимых закономерностей, часть из которых совпадает с мировыми, а часть показывает российские особенности.

Как и во всем мире, наши граждане очень суровы по отношению к преступникам. Так, половина полагает, что за семейное насилие (побои) нужно наказывать реальным лишением свободы. По данным 2016 г., наказание, связанное с реальным лишением свободы, получают за это преступление менее чем 2% осужденных. Более того, УК разрешал наказывать за такое преступление реальным лишением свободы только на протяжении второй половины 2016 г. Получается, что кодекс и судьи гораздо гуманнее, чем опрошенные граждане. По мошенничеству ситуация схожая: 58% граждан требуют реального срока, но суды в 2016 г. по всем мошенническим составам дали такое наказание только 27% осужденных. Опять граждане выглядят суровыми и жестокими, а государство – гуманным и разумным. Это известное в мире явление. Практически везде и всегда по результатам опросов оказывается, что граждане более жестоки, чем уголовный кодекс, а кодекс более жесток, чем суд.

Эта загадка имеет очень простую отгадку. Как показывают данные, самые суровые граждане – это граждане наименее информированные. Они в среднем реже сталкивались с преступлениями сами, реже обращались в правоохранительные органы. Они чаще затрудняются в ответах на содержательные вопросы. То есть чем дальше человек от этой стороны жизни, тем более жесткую политику он считает желательной. Тут примерно как с каким-нибудь фастфудом. Если человек живет в большом городе, он, возможно, знает, что фастфуд бывает разным и что объявлять это все вредной и опасной едой – странное решение. Если же перед нами респондент, который слышал про фастфуд только по телевизору, причем часто в контексте «Америка», «нездоровая еда» и т. д., он скорее будет требовать чего-нибудь вроде полного запрета. Тот, кто слышит про коррупцию по телевизору, будет требовать реального срока для всех, а тот, у кого, скажем, шурин на днях был под судом из-за того, что пытался откупиться от сотрудника ГИБДД после пересечения двойной сплошной, будет куда осторожнее в своих высказываниях.

Как и везде в мире, средний обыватель в России очень суров, причем чем меньше он знает, тем больших наказаний он требует. Именно поэтому строить политику жестокости наказаний исходя из того, что думает средний человек, нельзя категорически – это политика на основании мнения тех, кто почти ничего не знает. И поэтому же нормальное просвещение по поводу того, как работает система уголовной юстиции и уголовная среда (не романтизация, а просвещение), – это очень важная задача, если мы думаем о развитии общества.

Но есть и еще одна очень важная для России история, на первый взгляд парадоксальная. Те, кто меньше доверяет государству, требуют от него большей жесткости, особенно в том, что касается бытовых преступлений. Среди тех, кто одобряет деятельность президента, 45% считают нужным наказывать за побои реальным лишением свободы, а среди тех, кто не одобряет, – 62%. Одобряющие деятельность правоохранительных органов требуют такого наказания за семейное насилие в 42% случаев, не одобряющие – в 60%. Среди тех, кто считает, что российские законы в целом плохие, гораздо больше сторонников тотальной изоляции (вплоть до тюремного заключения) тех, кто употребляет наркотики, – 44% против 27% в среднем. То есть человек, которого в целом все не устраивает и который считает, что существующая власть в целом плоха, придерживается позиции, что вообще-то государство должно действовать жестче.

Представьте, что у нас с вами есть плохо работающий инструмент – ручная дрель плохо делает дырки в бетонной стене. В бытовой ситуации выход очевиден: нужно взять электрический перфоратор, и дело пойдет лучше. Но когда ситуация далека от обычного человека (как проблемы уголовной юстиции), первый и очевидный выход совершенно другой: нужно интенсивнее использовать нашу дрель. Крутить быстрее. В ситуации дефицита информации решение проблемы всегда будет состоять в экстенсивном расширении чего бы то ни было. Выход – опять же просвещение и отказ от принятия решений с опорой только на общественное мнение.

Значит ли это, что мнение граждан вообще не надо учитывать? Нет, не значит. Очень важной характеристикой правовой культуры страны является иерархия преступлений. Законодатель ни в коем случае не должен ориентироваться на конкретные пожелания людей по срокам и видам наказания, но очень важно иметь в виду то, как соотносится между собой тяжесть преступлений в понимании общества. В приведенном опросе есть один ярчайший пример. С точки зрения граждан мошенничество и побои в семье – это преступления почти одинаковой тяжести. Законодатель же одно фактически декриминализует, а другое объявляет тяжким преступлением (до 10 лет лишения свободы при определенных условиях). Суды также широко применяют лишение свободы для мошенников, но не для виновных в домашнем насилии.

Это отражает один из важнейших трендов – гиперпенализацию (т. е. избыточную тяжесть наказания) для ненасильственных преступлений в России. Например, мошенничество c причинением гражданину ущерба на сумму более 10 000 руб. – такое же тяжкое преступление, как разбой (нападение с применением опасного для жизни и здоровья насилия или угрозы такого насилия). Об этом отсутствии разрыва между насилием и ненасилием давно говорят эксперты, но теперь мы видим, что для граждан эта ситуация также выглядит странной. Именно в таких ситуациях мнение граждан о сравнительной тяжести преступлений может быть важным аргументом при выстраивании уголовной политики. В конце концов, эта политика направлена в первую очередь на защиту интересов граждан. И неплохо бы учитывать, как они выстраивают иерархию угроз, от которых их стоит защищать.

Автор – ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге

[Вадим Волков]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2011/04/28/ponyatijnoe_pravo
28 апреля 2011 00:19

Ведомости

Extra Jus (за пределами права) – цикл статей о праве и правоприменении в России, совместный проект Европейского университета в Санкт-Петербурге и газеты «Ведомости»

Когда мы говорим о верховенстве права, какое право имеется в виду? Скорее всего по умолчанию предполагаются законы, устанавливаемые государством и применяемые судами. Это действительно так, если формальное право укоренено в обществе и граждане принимают его в расчет при ведении дел или решении конфликтов. Но если в обществе наблюдается правовой плюрализм, т. е. сосуществование или даже конкуренция различных правовых порядков, то реализация верховенства права затруднительна, а сам принцип логически несостоятелен.

В явном виде правовой плюрализм установился в России в 1990-е гг. в связи с распространением так называемых «понятий» в качестве инструмента регулирования гражданских споров и имущественных отношений в рыночном секторе. Тот факт, что «понятия» ассоциируются с тюремной субкультурой, отражает специфику советской истории, а никак не черту, присущую этому правовому порядку как таковому. Действительно, понятия развивались в уголовной среде 1930-х гг., отрицавшей советский строй, его законы, трудовую повинность, и представляли собой независимый от государства способ регулирования отношений. Если есть сообщество, которое не признает государственный строй, то наиболее последовательным выражением этого непризнания, своего рода «суверенитета», становится саморегулирование, т. е. автономный от государства правовой порядок. Он должен включать в себя некоторую совокупность норм, которым обязаны подчиняться члены сообщества; способы решения споров через установление фактов в терминах этого правового порядка; авторитетных судей, чья роль состоит в толковании понятий и их применении к конкретным ситуациям; людей, ответственных за исполнение приговоров; а также механизмы уточнения и изменения норм. Система понятий и институт толкователей, известный как воры в законе, сложились в ГУЛАГе прежде всего как механизм коллективного выживания для тех, кто отрицал советскую систему. И если социалистическая законность, равно как и вся работа пенитенциарной системы, основывалась на писаных законах и документах, то понятийное право было устным и держалось на навыках живого толкования, дававшего безусловное преимущество сообществу блатных и его элите при разрешении споров.

Несмотря на генетическое родство с уголовным миром, «понятия» представляют собой не более чем разновидность обычного права, апеллирующего к естественным понятиям справедливости и обыденной рациональности, но подкрепленного навыками и авторитетом судьи, власть которого признается сообществом (в этом смысле «коронация», дающая вору статус «в законе», аналогична выборам верховного судьи). Именно гибкость «понятий» как обычного права в сочетании с отсутствием избыточных процессуальных норм позволяла адаптировать их сначала к советской теневой экономике 1980-х, а потом, когда рухнуло государство вместе со всей системой социалистической законности, и к рыночным отношениям 1990-х. В условиях слабости государства, дефицита законов, неэффективной судебной системы, но при колоссальном спросе на регулирование понятийный правовой порядок стремительно укоренился в новой рыночной экономике.

Вместе с укреплением государства в 2000-е гг. активизировалась судебная система, а рост законодательной активности легислатур повысил плотность формального законодательства. Правовой плюрализм стал более выраженным: дилемма «по понятиям или по закону?» стала рутинным элементом деловых переговоров. Но чаще отношения выстраивались по понятиям, а формальное право и государственная судебная система становились лишь удобным способом легитимации понятийного порядка – вспомним печальную судьбу закона «О несостоятельности (банкротстве)» образца 1998 г. Воры в законе ненадолго пережили социалистическое государство, которое их породило, но понятийное право осталось, и роль судей могут теперь играть любые лица, наделенные неформальной властью и возможностью обеспечивать исполнение решений, – это могут быть как действующие госслужащие, так и неформальные «решальщики», имеющие возможность конвертировать понятийные договоренности в букву судебных решений.

Должно ли государственное правосудие бороться с понятийным правом, учитывать его или вобрать в себя наиболее важные его элементы? Или, может быть, понятийное право должно получить формальное признание и дальнейшее развитие, раз уж люди продолжают решать вопросы, руководствуясь «понятиями»?

Когда обычное право упорядочивается с помощью систематизации прецедентов, роль судей профессионализируется, и такое право признается государством, возникает то, что известно как общее право, common law. Оно обходится без кодексов и отводит тексту закона подчиненную роль по сравнению с решениями судьи. Из-за гибкости и возможности учитывать действительные условия хозяйственной деятельности оно стало чрезвычайно востребованным: благодаря глобальной сети офшорных юрисдикций Англия превратила судебные услуги в одну из основных статей экспорта. Инкорпорируясь на BVI или Кайманах, бизнесмены пишут акционерные соглашения («понятийки») из расчета, что «разводить» их будет Лондонский суд. Одна из причин массовой перерегистрации российского бизнеса через офшоры в 2000-е была в том, что российские суды не принимали акционерные соглашения, написанные в свободной форме (т. е. по «понятиям»), равно как и в том, что конфликты акционеров часто решались с помощью уголовных дел. В результате внесения поправок в ряд законов в 2008–2009 гг. акционерные соглашения были признаны в российской правовой системе, но это были весьма ограниченные меры, которые пока не привели к существенному изменению практики регулирования. Сталкиваясь с международной конкуренцией, российская арбитражная система будет вынуждена все дальше уходить от традиционного советского легализма в сторону учета действительных правовых установок участников рынка.

В дилемме «понятия или законы», в противоречиях между ними скрыты и более важные проблемы развития России. Там, где есть понятийный правовой порядок, есть и неформализованные права собственности, т. е. правомочия по распоряжению экономическими активами, которые по тем или иным причинам не оформлены юридически, но реализуемы в силу доступа к политическим ресурсам. Воспроизводство или изменение понятийного контроля над активами зависит от стабильности правящей коалиции. При ее изменении с неизбежностью происходит перераспределение прав, как это имело место в результате смены правительства Москвы. Соответственно, юридическое признание и защита законом прав собственности, которые были до сих пор легитимированы только понятийным правом, есть важнейшее условие возникновения консенсуса за смену политического режима. Юридическое признание всевозможных понятийных соглашений помогает избежать разрушительных последствий такой смены, поскольку источником защиты прав в этом случае становится не мутный договор предшественника с преемником, а формализованные права, подкрепленные авторитетом судебной власти как независимой стороны.

[Арина Дмитриева]

https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2011/04/21/pravila_dlya_interneta
Extra Jus (за пределами права) – цикл статей о праве и правоприменении в России, совместный проект Европейского университета в Санкт-Петербурге и газеты «Ведомости»
21 апреля 2011 00:04

Ведомости

Регулирование авторских прав в интернете – очень острый вопрос. С одной стороны, все согласны, что свободный и открытый доступ к информации является важнейшим условием развития общества в современном мире. С другой – и с этим тоже не поспоришь – авторские права в интернете нарушают если не все поголовно, то регулярно и повсеместно. Регулирование авторских и смежных прав за последние полтора десятилетия должно было бы измениться столь же радикально, сколь и вся сфера производства и передачи текста, изображения, звука. Но этого не произошло, мы продолжаем жить в начале XXI в. по законам, адекватным технологии середины XX в.

Если раньше правообладатели могли получать доходы от создания и продажи материальных копий, а копирайт был направлен на защиту интересов предпринимателей, купивших право на создание копий, от посягательств других, то с развитием интернета пользователи получили возможность практически неограниченно обмениваться друг с другом информацией без посредников. Как следствие, возникает вопрос о том, кто должен нести ответственность за нарушение авторских прав.

Самый очевидный ответ – те, кто нарушает авторские права, и должны отвечать, т. е. пользователи. Правообладатели регулярно выдвигают предложения об усилении административной и уголовной ответственности пользователей за нарушение авторских и смежных прав. Интернет-провайдер при этом не несет ответственности за размещаемый пользователями контент, но должен сообщать правоохранительным органам данные о пользователе.

Реализация этого варианта затруднена и малоэффективна. Во-первых, провайдер далеко не всегда владеет информацией о пользователе, а следовательно, неизбежен произвольный характер правоприменения. Кроме того, усиление ответственности пользователей может приводить к обратному эффекту, как, например, это произошло во Франции после принятия закона HADOPI, где пользователи перестали относиться к скачиванию из интернета как к аморальному действию.

Поскольку моральные установки являются более сильными детерминантами поведения, чем формальные санкции, то необходимо научиться их использовать. Исследование, проведенное Институтом проблем правоприменения, показало, что пользователи не являются принципиальными нарушителями авторских прав, которые стремятся получить как можно больше контента даром. Скорее истинной причиной широкого оборота нелегального контента в России являются слишком высокие цены на легальные продукты, обилие среди них некачественных продуктов, за которые не хочется платить, плохое развитие интернет-инфраструктуры, платежных систем.

С другой стороны, успех стремительно развивающихся в последнее время пользовательских сервисов, предоставляющих легкий и моментальный доступ к легальному контенту, свидетельствует о том, что интересы правообладателей и пользователей можно совместить при помощи новых бизнес-моделей. Во-первых, на легальных ресурсах пользователь получает удобный доступ к контенту заранее известного качества. Во-вторых, правообладатели обретают возможность получить вознаграждение за размещенные в сети произведения. Интернет при таком развитии событий перестает быть угрозой, а становится еще одним медиаканалом – наряду с ТВ, радио и печатными книгами.

Правообладателями предлагается и другой вариант регулирования авторских прав: возложение полной ответственности за нарушение авторских прав на посредников – интернет-платформы. Пользователи анонимны, и, даже если их удается обнаружить, получить с них компенсацию вреда сложно. Интернет-платформы, напротив, легко идентифицировать, к ним легко применить санкции. Именно поэтому поставщики интернет-услуг, хотя по сути и не совершают виновных действий, становятся объектами судебных исков. Претензии правообладателей сводятся к двум тезисам: либо обеспечьте проверку всех пользовательских материалов на легальность, либо платите компенсацию за то, что на вашем ресурсе появляется нелегальный контент. У этого требования, на первый взгляд оправданного, существуют долгосрочные негативные эффекты. Чтобы снизить риски судебного преследования, интернет-платформы будут вынуждены инвестировать огромные ресурсы в технологии контроля. Проверка всего пользовательского контента потребует отвлечения столь масштабных ресурсов, что может радикально затормозить развитие серьезных интернет-сервисов и привести к снижению темпов роста российской интернет-экономики.

Компромиссным является выбор третьего варианта – закрепление ограниченной ответственности интернет-платформ за действия пользователей. При этом варианте интернет-платформы освобождаются от ответственности за нарушение авторских прав при определенных условиях. Например, такими условиями могут быть требования, чтобы провайдер не выбирал контент и получателей самостоятельно и существовала процедура, позволяющая восстановить нарушенное право правообладателя.

Введение этих условий также будет влиять на поведение и уровень компетентности пользователей, поскольку они будут получать представления о том, какие их действия в сети являются легальными, а какие нет. По этому пути пошли США, которые в 1998 г. ввели Digital Millennium Copyright Act, и Европейский союз, утвердивший в 2001 г. E-Commerce Directive. Даже эти условия, как и почти десятилетняя практика регулирования, не являются совершенными и требуют дальнейшего пересмотра авторских и смежных прав, однако они являются на данный момент наиболее проработанными и обоснованными.

В каждой стране вопросы распределения ответственности за нарушение авторских прав решаются в той пропорции, на которую данное общество согласно. Установление того, что интернет-провайдер (платформа) не несет ответственности за технические операции, совершаемые с данными, и ограничение ответственности за неправомерные действия пользователей представляются оптимальными мерами, позволяющими обеспечить развитие интернет-экономики и повысить уровень защиты авторских прав.

[Вадим Волков]

Социолог о том, как на смену истончающемуся праву приходит грубое принуждение
27 декабря 23:00

Для Ведомостей
https://cdn.vdmsti.ru/image/2017/a2/5361/mobile_high-6l.jpg
Итоги года оказались связаны с решениями юридического свойства
Ведомости

Как в США, так и в России отношения между двумя странами все чаще воспринимаются как «состояние войны». С точки зрения реализма это звучит сильным преувеличением: ведь военных столкновений нет и не может быть в силу ядерного сдерживания. Но вот конструктивизм, альтернативная теория международной политики, как никогда лучше, применим к ситуации уходящего года. Правящие элиты склонны видеть отношения двух стран в терминах войны – пусть «гибридной», или «кибервойны», или «новой холодной», но именно войны. Председатель правительства России назвал принятый США в августе 2017 г. новый пакет антироссийских санкций полномасштабной торговой войной. Резонансный видеоролик с участием актера Моргана Фримана, приуроченный к запуску в США портала «Комиссия по расследованию России», в сентябре объявил на весь мир о состоянии войны с Россией.

Социология знает, что если люди, а тем более правящие классы, определяют некоторую ситуацию как реальную, то она реальна по своим последствиям. Определяя двусторонние отношения как войну, участники множат реальные последствия такой картины мира, увеличивая риски самовыполняющегося пророчества.

Война – это иное социальное состояние, иная хозяйственная логика. Сильнее всего она деформирует сферу морали и права, если не отменяя последнее, то кардинально меняя способы и цели правоприменения. Внутри стран начинают действовать законы военного времени, отменяющие многие конституционные гарантии и правовые процедуры, ужесточающие уголовное наказание. Появляются законы, конструирующие «иностранных агентов», «врагов», «нежелательные организации» и другие незащищенные статусы, и все это имеет моральное оправдание ситуацией национальной угрозы.

Подчеркну: социальное конструирование реальности – это не бред в отдельно взятой голове, а всегда двух- или многосторонний процесс, причем конструкты имеют свойство быстро застывать, превращаясь в видимость объективных условий. Американский нарратив о «состоянии войны с Россией» и картинка захвата российской дипломатической собственности, демонстративно неправового действия, имели сильный убеждающий эффект, но пока мало последствий для сферы права внутри США. А вот последствия новой картины мира, точнее войны, для российской правовой действительности оказываются все более существенными – в такой картине праву практически не остается места.

Итоги года оказались связаны с решениями юридического свойства. Это суровый приговор Алексею Улюкаеву, вынесенный с очевидными для юристов процессуальными нарушениями, тенденциозной оценкой доказательств, демонстративным унижением суда неявкой ключевого свидетеля. Это очередной этап пересмотра итогов приватизации нефтяных активов в пользу государственной компании «Роснефть». Это арест и следствие по делу историка Юрия Дмитриева, следственные действия по делу «Седьмой студии» и Кирилла Серебренникова, в рамках которых приняты решения об арестах, другие сходные ситуации применения государственного принуждения, обернутые ссылками на законы и решения судов. Это и решение об отказе в регистрации в качестве кандидата в президенты Алексея Навального со ссылкой на трактовку Конституционным судом факта приговора к лишению свободы.

То, что право может использоваться для придания видимости законности политическим или имущественным решениям, не противоречит его природе, покуда есть возможность эту законность оспаривать и рассчитывать на то, что встречные правовые аргументы будут приняты вне зависимости от того, на чьей стороне превосходство в физической силе. Аргументы обсуждаются, оцениваются широким кругом юридических экспертов, воспринимаются обществом. Доверие суду важно, поскольку через решение суда создается так называемая законная сила, которая страхует общество от войны всех против всех или хаоса революции. Если стандарты юридической аргументации снижаются, решения судов перестают соответствовать и закону, и здравому смыслу, право истончается, то на первый план выходит грубое принуждение.

По своей природе правовые нормы замещают произвольное использование силы, регулируя и ограничивая в том числе и государственное принуждение. С одной стороны, право (конституционное прежде всего) гарантируется самим государством. С другой – оно поддерживается моральным консенсусом в обществе, признающем соблюдение правовых норм обязательным, а нарушение – неприемлемым. Этот встречный механизм – политические гарантии соблюдения закона в обмен на моральное признание обязательности подчинения ему – легитимирует современное государство, длит его жизнь. В противном случае разрушается моральный консенсус, который в современных обществах не религиозный, а правовой. Тогда неподчинение власти неизбежно становится доблестью и может приобрести массовый характер.

Демонстративно пренебрегать правом и нивелировать суды – признавать примат силы и политической целесообразности легко в военное время, поскольку природа морального консенсуса меняется в сторону коллективного выживания. Конструируя войну, государственная пропаганда работает на такие изменения. От образа врагов, сериалов типа «По законам военного времени» и до интервью директора ФСБ о преемственности чекизма – все это попытки правящего слоя сбросить бремя права ввиду национальной угрозы и избежать риска критической потери легитимности.

Если бы вся описанная динамика ограничивалась пространством российской внутренней политики, то менять ее было бы легче. Но поскольку есть сильное воздействие внешних отношений, прежде всего с США, то действия по конструированию реальности, природа которых понятна в момент, когда они происходят, чреваты необратимостью.

Вадим Волков - научный руководитель Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге, профессор социологии права им. С. А. Муромцева