*116. Дюжину лет спустя
 

http://www.ng.ru/politics/2011-08-05/1_matrix.html

Российская политическая матрица опять зависла
2011-08-05 /
http://www.ng.ru/images/2011-08-05/257909.jpg
Владимир Путин, кажется, меняется быстрее созданной им системы.
Фото Ильи Варламова

В начале следующей недели исполнится 12 лет со дня, когда Ельцин отставил премьера Сергея Степашина и назначил – сперва и.о. премьера – Владимира Путина. Будущего тогда, конечно, не предвидел никто. Но труднее всего вообразить шутки грядущего. 12 лет спустя Россия имеет премьера с тем же именем, а еще через 12 лет четырежды бывший президент может еще раз стать премьером. Почему нет, если 20-летней давности министр правительства Гайдара и бывший президент Чувашии Федоров пишет стратегию развития для наших внуков. А вечный Дима Рогозин готов еще раз изобразить нам русский национализм «в хорошем смысле этого слова». Речные суда тонут в каждой луже, а вечный Шойгу спасает то, что осталось.

Экие грубые, казарменные шутки судьбы. Похоже, российская матрица опять зависла.

Зависание матрицы, впрочем, не коснулось рейтингов власти – те сильно и неприятно ожили. Тренд электоральных рейтингов президента, премьера и «Единой России» устойчиво понижается с начала года. Примерно с того момента, когда тандем стал явно медлить, откладывая решение по кандидату. То есть, говоря попросту, когда премьер стал показывать нежелание поддержать кандидатуру Медведева на второй срок.
Также в разделе:
Закат "Справедливой России"
После ухода ряда видных эсэров деградация "партии левой ноги" – лишь вопрос времени
Бюджетные загадки первого полугодия
Чего на самом деле хочет Минфин?
Грузинские беспокойства президента Медведева
Интервью президента получилось таким, про которое говорят: мягко стелет, да жестко спать
Экстремизм идет из Интернета
Правительство предлагает ужесточить законодательство

Рейтинг отклеился

Структура падения также важна. Рейтинги падают одновременно, все втроем, согласованно, как еще недавно стояли, а год тому – росли. К концу лета сформировались три плато, три электоральные низины, каждая из которых примерно на 5–7% меньше, чем в конце прошлого года.

Личных рейтингов практически нет, дуумвиры-тандемократоры делят на двоих общий рейтинг. И неясно, что произойдет с их личными рейтингами на выходе из этого модуля высшей власти. Поэтому замер разрыва Медведев–Путин (а он есть) примерно в 5–7% в пользу Путина – лукавая манипуляция. Рейтинг Путина складывается из а) воспоминаний, б) активности премьера-фронтовика (ведущего кампанию, которой Медведев не ведет, видимо, из чувства лояльности) и в) участника тандема в паре с президентом Медведевым. Иными словами, сегодняшний рейтинг Путина – замер его популярности вне конкурентной ситуации. И этот замер показывает снижение.

Еще интереснее – и еще ярче, увы, – падение поддержки правящей партии. Спад рейтинга ЕР и определеннее, и опаснее для партии. Его не остановила инициатива Путина с Народным фронтом – мириады призрачных почтальонов России и виртуальные легионы таксистов не утяжелили рейтинг партии ни на процент. Партия, поддержка которой взлетела до небес в 2008–2009 годах (зенит поддержки ее и тандема совпал с разгаром экономического кризиса в стране и мире!), теперь расплачивается за паралич тандема – уход от главного решения, ради которого тандем был создан.

Проценты ЕР были показателем доверия к власти в чистом виде – иных заслуг партия аппарата и не могла предъявить. Но вдруг выяснилось, что власть втайне безвластна, а следовательно – бесполезна.

Что-то меняется в августовском воздухе, что-то сгорает – а дыма нет.

Кто ненадежен?

Недавняя статья Ольги Крыштановской «Медведевский двор», в сущности, написана ради последнего абзаца – «Медведев к концу своего срока так и остается президентом без команды, то есть генералом без армии, что делает его шансы на еще один президентский срок призрачными».

Но оставим пропаганду пропагандистам. Интересно утверждение автора – справедливое, – что главным ресурсом президента является наличие у него преданной команды, а ее отсутствие или недостаточная лояльность – это проблема. Но, по умолчанию Крыштановской, в команду, преданную президенту, не входит Путин-премьер, рекомендованный Думе Медведевым! Крыштановская изначально постулирует ненадежность Путина как члена команды. Так ли это?

Кадровая тайна тандема в том, что он запрещал обоим создание полноценной команды. Баланс в тандеме вступил в конфликт с его управленческой эффективностью. Сложились две политически неполные команды в Кремле и Белом доме, которые не складываются и никогда не сложатся в одну. Правда, ожидают, что после «великого разговора»? возникнет единая команда. Это было бы великим чудом. Позволю себе сказать – это иллюзия. Та же иллюзия, которая заставляет откладывать сам разговор, – иллюзия контроля над временем как следствие контроля во власти. А внутри этой иллюзии – опрокидывающий страх, который, собственно, и заставляет откладывать простые решения, пока те не станут нерешаемыми.

Осень тандема

Медлящий, откладывающий решение о власти тандем еще недавно был площадкой триумфа власти над временем и страной. Сделать преемственность осью политики – запрограммировать будущее на годы вперед, до 2020-го и далее... Изгнать риски... Но сегодня Кремль бежит вдогонку за процессами, которые даже не пытается осознать. Прежде Кремль опережал всех и господствовал благодаря опережению остальных. То была власть-везунчик – государство угаданной конъюнктуры. Решения предлагались раньше, чем на них возникал запрос. Фирменные импровизации Кремля стали способом политической гегемонии – предлагать ответы раньше, чем остальные недотепы догадаются сформулировать вопрос.

Эта властная модель – инициативный Кремль при безынициативном, пассивном обществе – в медведевский период отполировалась до сколковского шика модернизации. Но теперь эта власть кончается, и ее мавзолеем стал тандем.

Мы присутствуем при конце мифа о власти-гроссмейстере мирового уровня – с ее амбицией контролировать реальность. Неопределенность растет. Казалось бы, неопределенность – вещь, которая Путину ненавистна. Ведь неопределенность – это нестабильность. Но она работает на его новую игру, поскольку вина за рост неопределенности никем не возлагается на Путина. Ее возложат на Медведева, который изолирован в центре рискованного пространства, которым тандем не управляет. А президент в одиночку управлять не может.

А кто Медведев в этом пространстве? Медведев в этом пространстве никто. Его колоссальная активность политически стерилизована – и изолирована в административном стакане, поскольку он запретил себе искать поддержку в стране. Он президент, который пытается проводить активную политику в аполитичной системе. Это превращает Медведева в модератора неопределенности, где он ничего не может изменить. Здесь достаточно оттягивать момент истины, сама оттяжка становится конечной истиной.

Это видно на простом примере с ПРО. Несомненно, американские предложения по ПРО были лучше всего, чего мог бы ждать Путин. Хотя, конечно, они не стопроцентно застрахованы, как и все американские предложения. Путина они, пожалуй, устроили бы даже больше, чем Медведева. Но зачем Путину помогать Медведеву их принять? А без такой поддержки Медведеву принять их невозможно. Скажут, что «опять наш простак попал в американскую ловушку»! И Путин не снимет с Медведева часть риска. Зачем теперь ему помогать Медведеву? Ему самому нужны козыри для игры с Америкой в близком будущем. Не нарушая дисциплины тандема, достаточно просто затихнуть. К чему торопить события? Став президентом, он примет эти предложения как свою убедительную победу. (Вот что, в сущности, имеет в виду Крыштановская, исключив Путина из числа «преданных Медведеву».)

Этот простой пример показывает, как расходится рассеянный склероз по системе. Она не действует по назначению, поскольку втайне вовлечена в совершенно другое действие. Но и тандем, даже, страшно сказать – сам премьер, может не рассчитать. Рост управляемой неопределенности – эталонная техника перестройки, сознательная технология раннего Горбачева. Сегодня ты гарцуешь на управляемой неопределенности, через нее управляя страной. Завтра неопределенность вдруг оседлает всадника, и... Но почему завтра? Август уже на дворе!

Нелояльность сверху

Путинская догма полной партизации политики была спорной, но объяснимой: табу на популизм! Партизация проводилась с последовательностью, какой не хватало в других областях: никаких фронтов и «движений-проектов», наспех слепленных под выборы. А что теперь? Промежуточный результат суеты с Народным фронтом. Дополненный Агентством стратегических инициатив. Выглядит, как нарядная игровая площадка. Теперь у нас тут будет много активности, жизни и инициативы – есть место, куда будут приходить новые люди. Описывается это на давно забытом, никогда прежде Путиным не используемом языке комсактива – пафосном, бесконечно искусственном языке с наигранной душевностью для того приглашенных дам.

Все это необычно, поскольку нарушает устоявшуюся стилистику власти. Не потому ли, что власть утратила способность опережать всех и за счет опережения оставаться единственным центром инициативы? А еще более вероятно, что Путин утратил доверие к этому прежнему центру инициативы.

Система Путина стала напрягать своего архитектора. И когда он повторяет, что «Единая Россия» забронзовела, легко угадывается смысл – она внутренне сорганизовалась, став не вполне проницаемой и непрозрачной для него самого. Сверхлояльная партия власти стала для Путина слабоуправляемой. Она начала казаться ему опасной тем, что он с ней ничего не может сделать. Она бронзовая, то есть самодостаточная, поскольку теперь не целиком зависит от его личного рейтинга. Премьер реет над ней как лидер-нечлен, но... так ли он ей нужен?

Не стал ли Путин чувствовать себя лишним в этой системе, построенной вокруг прежнего центра инициативы? Путин чувствует себя лишним и в собственной политической системе, ядром которой является партия, встроенная в путинское большинство. Но у Путина, похоже, возникло ощущение, что следующей серии с его участием публика уже не ждет. И он стал разрушать эту конструкцию и создавать рядом с системой, которая вся пронизана концепцией его первенства, другую, маленькую и в чем-то даже пародийную. Он испугался, что система забронзовела настолько, что в этой скульптурной группе его уже нет. И сверхзадача фронта – вернуть нужность Путина России. Придумать, зачем нам всем нужен Путин, создать процесс, в центре которого будет он. И тогда вот это старое большинство и демократическая модель заменяются артефактом – «народом» из Народного фронта. Партийная система провисает, она превращается в тыловой резерв. Путин занялся конструированием народности. Отсюда избыток простонародных словечек, ссылка на книги и фильмы советского времени, которые сегодня уже надо искать через Яндекс, поскольку «народ» ничего такого не читает и не смотрит, а если читал или смотрел, то успел забыть. Как с Виктором Гюго, читателям которого сегодня далеко за пятьдесят.

Скоро возникнет проблема управления перестраиваемой властью – ведь мы все еще находимся в старой политической системе. Ее можно разрушить, и ее рушит Путин, но пока она эта политическая система, а не какая-то другая. В существующей системе нет инструментов управления «народными массами». Она структурирована в виде общества бюджетных сословий и избирателей регионов. Если мы меняем такую систему, нужны другие инструменты.

Здесь жаркая тайна совсем близкого будущего. Главная загадка, которая циклически возвращается в истории русских государств, – необъяснимая внезапная нелояльность лидера собственной системе. Выстроив систему власти, лидер сам вдруг вступает в заговор против нее. Но удастся ли Путину остановиться хотя бы на том уровне нелояльности, которую он демонстрирует?

Российская политика не приспособлена к тому, чтобы обсуждать это и вообще что-либо серьезное вслух. Оттого на вершине власти ни для кого недосягаемые сидят два человека и угрюмо молчат о будущем государства на следующие 12 лет. Снова август.

Лицом к лицу
 

http://www.svobodanews.ru/content/tr.../24294798.html
Президент Фонда эффективной политики Глеб Павловский

http://gdb.rferl.org/873A53E9-E820-4...2F4_w527_s.jpg
Глеб Павловский
Опубликовано 14.08.2011 14:00
Данила Гальперович
Данила Гальперович: В этом выпуске мы лицом к лицу с президентом «Фонда эффективной политики» Глебом Павловским.
А задают ему вопросы редактор отдела политики «Независимой газеты» Александра Самарина и московский корреспондент газеты «Лос-Анджелес Таймс» Сергей Лойко.
Мы поговорим, конечно, о начале политического сезона. У нас каждый день есть новостные поводы, чтобы поговорить о президенте, премьере или партиях, но обострение начнется осенью.
Но сначала, по традиции, краткая биография нашего гостя.

Глеб Олегович Павловский родился в Одессе 5 марта 1951 года, в семье инженера-строителя. В 1968-73 годах учился на историческом факультете Одесского университета. До 1974 года работал учителем в сельской школе. Впервые столкнулся с КГБ в 1974 году, по делу о распространении «Архипелага ГУЛАГ». С 1976 года по 1982-ой был рабочим. В 1978-80 годах один из соредакторов нелегального журнала «Поиски». В апреле 1982 года Глеб Павловский был арестован по обвинению в издании этого журнала. Дал показания по делу и признал свою вину. Получил три года ссылки. С декабре 1985 года в Москве. Был одним из учредителей Клуба социальных инициатив. В 1987 году Глеб Павловский был одним из учредителей информационного кооператива «Факт». Позже – учредитель информационного агентства «Постфактум», главный редактор журнала «Век ХХ и мир». В 1991-92 годах заместитель председателя правления издательского дома «Коммерсант». В 1994-95-м – редактор и издатель ежеквартальника «Пределы власти». В 1995-96-м – учредитель и соредактор журналистского обозрения «Среда». С 1995 по настоящее время – соучредитель и директор «Фонда эффективной политики».

Данила Гальперович: Ну, еще, конечно же, «Русский журнал», телепрограммы, администрация президента, недавно закончившаяся.

Глеб Павловский: Да, это продолжалось 15 лет.

Александра Самарина: Глеб Олегович, вы являетесь сторонником версии, что Дмитрий Медведев должен заявить себя как кандидат в президенты. В этом случае почему за годы своего президентства Дмитрий Анатольевич, который проявляет свои президентские амбиции довольно часто, делает это разные способами, не возглавил какое-либо политической партии?

Глеб Павловский: Я связываю это с такой вещью, как тандем. Вообще говоря, Медведев никогда не намеревался индивидуально выдвигаться в кандидаты. Речь шла о том, что тандем Медведев-Путин выдвигает кандидата в президенты, которого поддерживает второй участник тандема и, что немаловажно, партия «Единая Россия», объединяющая практически весь истеблишмент, федеральный и региональный. Другой вариант – это совсем другой вариант. Проект тандема именно таков. Я действительно считал и считаю даже сейчас, что этот вариант более политически рентабелен, менее эксцентричен для избирателя, и в этом смысле меньше напрягает, меньше пугает политическую систему. Тут есть важное условие: второй участник тандема должен поддержать выдвижение первого. Именно это тормозит даже, наверное, больше. Достаточно очевидно, что второй участник, то есть премьер, не готов выполнить это условие и демонстрирует эту свою неготовность уже достаточно давно, во всяком случае, скажем условно, с Рождества в разных формах. И прав он или не прав – другой вопрос, но в этой ситуации самовыдвижение Медведева – это был бы просто акт разрыва с тандемом, с Путиным и с «Единой Россией», и тогда непонятно, на что он вообще может рассчитывать.

Александра Самарина: В отсутствие партии вы исключаете такой экстремальный вариант.

Глеб Павловский: К сожалению, сегодня я уже не могу исключать ни одного варианта. Потому что фактически исходный сценарий сломан, и сломал его премьер.

Сергей Лойко: Я приведу цитату: «Тоталитарная форма правления напрочь убивает свободу и творческую активность человека, которую никакое государство подменить собой не может. И в результате этого неэффективными становятся экономика, социальная сфера и политика. И такое государство обречено». Как вы думаете, Глеб Олегович, кто это сказал, когда и о чем?

Глеб Павловский: Это достаточно азбучная истина, ее мог сказать кто угодно, потому что это довольно банально. Это так просто.

Сергей Лойко: Это сказал Владимир Владимирович Путин про Советский Союз недавно, когда он встречался с участниками форума на Селигере. Собственно, то же самое говорят оппоненты Путина и тандема, когда их критикуют. Истина находится, как всегда, в середине. Как вы думаете, насколько то, что сказал Путин, не обязывающая ни к чему риторика? И насколько то, что он сказал, может быть применимо к России сегодня?

Глеб Павловский: Я думаю, что Путин говорил это достаточно ответственно в том смысле, что, с его точки зрения, это официальная позиция. Это как бы официальный язык, на котором говорит наша власть. Официальный язык нашей власти – это демократический язык, язык демократии. Дальше реализуется он или нет – другой вопрос, но у нее нет другого языка Если, например, предложить ей перейти на язык, скажем, Саши Дугина, она сойдет с ума, потому что не сможет говорить на этом языке. Или на язык Уго Чавеса. Но здесь возникает вопрос: а что он делает, для того чтобы остаться в этом мейнстриме? Потому что демократический консенсус предполагает некий минимум необходимых действий, в частности – существование партийной системы, плюрализма, возможности выехать… Путин, кстати, очень гордится тем, что его можно было подозревать во многом, но он никогда не пытался ограничить возможность граждан выезжать из страны, наоборот, он всегда над этим работает.

Данила Гальперович: (смеется) Чтобы больше уезжали?

Глеб Павловский: Это, кстати, интересный момент. Я думаю, что для Путина это один из центральных элементов демократии – свобода движения через границу. Поэтому я думаю, что Путин считает, что в этом вопросе он совершенно чисто. Россия не тоталитарное государство. Другой вопрос – какое оно.

Данила Гальперович: Вы сказали, что были договоренности, тандем базируется на каких-то принципах, которые были проговорены и, скорее всего, как-то формулированы. Вы были знакомы, не исключено, с какими-то договоренностями, которые были в самом начале процесса выдвижения Дмитрия Медведева, потому что процесс этот был, насколько я знаю, довольно сложным, еще летом 2007 года мало кто верил, что не Сергей Иванов будет преемником. На самом деле, речь о Стратегии-2020 произнес на Питерском экономическом форуме Сергей Иванов. Скажите, была ли договоренность, по-вашему, какие сферы останутся за Путиным после 2008 года и какие позволено хорошо контролировать и управлять процессами в них Медведеву?

Глеб Павловский: Я думаю, что общая договоренность такого рода была, то есть были, судя по всему, определены сферы, где требуется взаимное согласие, согласие двух. И это не касалось принципиальных прерогатив президента. Потому что Путин всегда достаточно уважительно относился к тому единственному институту, который он наверняка восстановил. Конечно, кадровые вопросы, в первую очередь кадровые вопросы выше определенной планки относились к таким сферам, где требуется консенсус двух, и это достаточно заметно. И это привело не сразу, но к парадоксальному явлению: ни тот, ни другой не смог создать политическую команду. Сегодня и президент, и премьер имеют неполные политические команды, смешанные, которые состоят из тех людей, которые оставлены вторым, плюс те, которых втянули в свою команду, чтобы они не достались другому. В итоге как бы ни один не имел полной свободы составить команду власти. В итоге мы подходим к выборам, принципиальным президентским выборам, и мы не видим никакой достаточной принципиальной политической команды. И все, что могут делать эти команды, они воюют друг с другом на среднем уровне.

Данила Гальперович: Хорошо, кадры. Еще что?

Глеб Павловский: Я думаю, что к таким вопросам должно относиться и правительство в принципе, то есть устойчивость правительства. Медведев вносит премьера, у него есть это право.

Данила Гальперович: А, скажем, такие вещи, как силовики и внешняя политика?

Глеб Павловский: Я думаю, что касается внешней политики, сразу было сказано, и это было для многих неожиданно, что было очень жестко сказано, что это целиком домен Медведева. И я понимаю почему. Все, что касается силовиков, здесь все это решалось через кадровые вопросы.

Данила Гальперович: Чье было последнее слово?

Глеб Павловский: Я думаю, что последнее слово у того, что говорит "нет". Если принцип консенсуса, то тот, кто говорит "нет", снимает вопрос.

Сергей Лойко: Знаете вы или догадываетесь, вот тот сценарий, который существовал между двумя лидерами, когда Медведев стал президентом, он распространялся на период после 2011 года?

Глеб Павловский: Я абсолютно уверен, что Медведев бы не согласился на такой сценарий. И собственно говоря, выбор Медведева, а не кого-то из толпы, я даже бы сказал, кто готов был на любые условия, в том числе и такие, и некоторые фамилии здесь уже назывались, выбор Медведева был связан с тем, что он был как бы независимо надежен. То есть Путин мог на него положиться именно потому, что Медведев не был ему обязан, он не создал его карьеру, он самостоятельный человек, и отношения между ними исключали такого типа договоренности - посиди, погрей место президента. Путин не мог такого сказать Медведеву. Хотя наверняка каждый из них мог считать, что тот, другой, понимает меня. Вы знаете, такие разговоры ведутся там, где обе стороны не хотят дойти до конца, потому что боятся сломать некую атмосферу, игру самим себе. Поэтому я думаю, что в этом вопросе они не договорились. В итоге тандем оказался своеобразным модулем без спускаемого аппарата, такой системой, в которую понятно как войти, но непонятно как выйти.

Александра Самарина: Вы сказали, не знают, как выйти, и мне вспомнилось путинское, помните, он в разговоре с журналистами сказал: "Вы услышите это решение, и вам оно понравится". Вот эту его фразу можно толковать по-разному. Вы допускаете, что в этой ситуации, в ситуации такого клинча пойдет на выборы третий человек?

Сергей Лойко: Это действительно был важный момент. Показалось, что Путин не шутит, как он это часто делает, и это не просто фигура речи, а что он действительно говорит о том, что ему известно как данность.

Данила Гальперович: Даже с некоторой досадой, кстати.

Сергей Лойко: Текст был такой, что решение принято. Как вы думаете, на тот момент решение было принято? И оно остается в силе? Или это все-таки была шутка?

Глеб Павловский: Я думаю, что решение не было принято, что Путин умеет не только шутить, но и говорить какие-то вещи, которые завоевывают аудиторию. Конечно, очень важно в таких случаях что-то крутить в голове, чтобы ты был искренен, и он говорил это искренне в каком-то смысле слова, но вы не знаете, что у него в этот момент в голове. Очевидно, что решения нет. Мы видим, как разговаривают эти два достойных человек, не называя последнее время друг друга. Путин в Магнитогорске два часа говорил, и там вообще не назвал действующего президента, а слово "президент" использовал только в связи с собой в прошлом. Медведев говорит "правительство", но опять-таки не упускает случая заметить, что правительство плохо работает. Имеет ли он в виду только правительство, имеет ли он в виду только Кудрин? Нет, мы все понимаем, что он имеет в виду, видимо, премьера. Вот они не обсуждают эту важную тему. И действительно, возникло ясное ощущение, что прежний сценарий, который был тоже непрост, он состоял, базовый, видимо, по смыслу, если все в порядке и Медведев выдвигается кандидатом, Путин его поддерживает, он тоже кем-то становится, и дальше у него очень большой выбор в стране, которая по-прежнему ему верна. Но возможен и другой вариант, потому что не исключалось, что у Медведева не получится ничего, он проваливается, у него рейтинги у плинтуса, тогда Путин придет и молча поправит все. Но вот вышло не то и не это. Вышло, что где-то с зимы возникает торможение. Путин всячески показывает, что решение не принято, на самом деле. Медведев тоже это по-своему показывает, уровнем своего растущего недовольства. Потому что, конечно, вряд ли он тормозит лично выдвижение себя кандидатом. Но он не может выдвинуть себя в конфликте с Путиным - он много теряет, это страшный риск. Вот они и загнали себя в этот клинч и в нем находятся. И мы тоже.

Данила Гальперович: Глеб Олегович, вы кроме того, что журналист, публицист, политический советник, вы еще хорошо знаете, что называется, пиар-поляну. Мы можем сейчас сказать, что у Владимира Путина есть новая пиар-команда для чего-то и, возможно, для переизбрания? Вы знаете о таком факте или о таких признаках?

Глеб Павловский: Новая по отношению к чему? Я думаю, что нет ни одной пиар-службы или пиар-фирмы, которая откажется от этого. Вот эта кампания, она в голове у Путина.

Данила Гальперович: Я говорю о конкретных людях.

Глеб Павловский: Нет, там нету новых людей. Но пробовать будут новых разных. Это совершенно не принципиальный вопрос, они будут оформителями.

Александра Самарина: Мы тут все время говорим, как плохо сейчас для Медведева и Путина объявить о своих намерениях. Плохо ли это для общества, для наших политиков, для страны в целом, для гражданского общества или хорошо, или нейтрально - то, что затягивается вопрос и нагнетается вот такого рода неопределенность?

Глеб Павловский: А я скажу - посмотрите на рейтинги, что происходит с рейтингами, причем рейтингами и Медведева, и Путина, и, кстати, "Единой России", что показывает, что у них нет индивидуальных сейчас рейтингов, это рейтинги тандема, они делят в сущности один рейтинг - рейтинг власти. Они тоже этого, по-моему, недопонимают. И то, что не принимается в каком-то смысле естественное решение, которое заложено в идее тандема, это преемственность в хорошем смысле слова, скажем так, тандем оказывается не способен решить этот простой достаточно вопрос. Сразу возникает ощущение, что что-то в верхах не то. И это передается, это считывается, считывается тревожностью и сомнением таким. Вот в "Единой России" очень радовались падению Миронова, например, но дело в том, что у людей в головах существовала определенная конструкция власти, и сейчас эта конструкция рассыпается. Вылез Народный фронт. Что это такое? Почему рядовой человек должен увязывать Народный фронт с "Единой Россией"? И как он должен склеивать в голове, зачем понадобилась партии какая-то странная левая структура, которая будет контролировать треть ее списка? Это все создает ощущение какой-то сумятицы, путаницы, и мы видим, как это отражается на рейтингах - они падают.

Сергей Лойко: И зачем нужно было Путину организовывать Народный фронт? Как премьеру это было ему абсолютно не нужно. Зачем нужен этот блок "коммунистов и беспартийных", который мы уже все однажды проходили? И вопрос такой: если он для чего-то нужен, значит, он нужен для какой-то большой политической кампании. И падающие рейтинги "Единой России", может быть, подталкивают к этому. И если он нужен для кампании, то инициатива исходит очевидно от Путина, а не от Медведева, значит, нам ожидать кампанию Путина?

Глеб Павловский: Я уже несколько раз высказывал такую точку зрения, она не встречает восторга, сразу скажу, - перестройка подкралась с другой стороны. Вот перестройка, с которой так долго боролась администрация президента и ждала ее от совершенно безвредных "вегетарианцев" из либеральной оппозиции, пришла со стороны Путина. Ведь мы видим, что Путин фактически начал демонтаж собственной системы. Один из принципов этой системы - никаких движений и общественных организаций внутри электорального процесса. Это была устойчивая линия Путина на протяжении 10 лет. И вдруг - экспромт буквально накануне пресс-конференции Медведева. Путин даже подчеркивает экспромт: "Я сидел тут ночью, думал, и вот мне пришло в голову", - говорит он в Волгограде, который он тут же назвал Сталинградом. Это какой-то внутренний импульс, мое ощущение, что Путин стал опасаться собственной системы. Он стал чувствовать, что он, может быть, ей не нужен, что вокруг все замечательно, но зачем Путин, что есть президент... Он таким образом начал напоминать системе, кто ее автор. А это опасное занятие, и оно его ведет, по-моему, далеко за пределы системы. Я уже не говорю о том, что там пошли эти включения каких-то корпораций внутри Народного фронта, а в этих корпорациях работают еще иностранные граждане, и юридически это вообще некоторая загадка. Моя точка зрения, что Народный фронт, который безусловно популистская конструкция, Путин был год назад на такое предложение сказал: ребята, это популизм, это Чавес, мы тут при чем? Он строил партийную систему. Теперь каким образом инкорпорировать Народный фронт в многопартийность и как его свернуть по итогам выборов? Можно, конечно, его свернуть, это, как говорится, хороший вариант, но это тоже скандал. Конечно, эта организация сфокусирована целиком лично на Путине, никакого другого содержания она не имеет. И я думаю, что здесь и попытка заменить понятие большинства, в котором Путин вдруг засомневался, понятием "народ". Народ - он всегда народ. Большинство можно посчитать, а народ нет.

Сергей Лойко: Почему "Единая Россия" перестала устраивать Путина в этом качестве?

Глеб Павловский: Я думаю, потому, что в целом она готовилась к другому сценарию. Уже зимой стало ясно, что она спокойно, неторопливо откочевывает к понятному ей инерционному сценарию: президент идет на второй срок, Путин его поддерживает, все нормально у ребят. Чего она его должна была ждать? А тут идея, что Путин пойдет на третий срок, все-таки для этих основательных людей... Они, как говорит теперь Путин, может быть, не забронзовели. Что он имеет в виду? Я думаю, что он имеет в виду, что они стали не такими чувствительными к его идеям.

Данила Гальперович: Ну, да, можно констатировать, что и Грызлов, и Володин, когда мы смотрели на заявления годичной примерно давности этих людей или начиная от годичной давности, они вдруг начали так довольно часто упоминать президента и ссылаться на Дмитрия Медведева в обосновании каких-либо своих мыслей, заявлений и так далее, это правда. Вы очень тесно долгое время были связаны с Кремлем, вы были в самом начале того самого, что вы называли "системой Путина". Вот сейчас, по прошествии довольно долгого времени, когда примерно лет 6-7 не собираются политологические клубы известные, большие, где разные люди обсуждают то, что происходит, вы о чем жалеете, о каких моментах в создании этой системы? Первый раз вы против такого развития системы выступили, по-моему, году в 2004-м, вам приписывается некая аналитическая записка про силовиков.

Глеб Павловский: Было дело.

Данила Гальперович: То есть это ваша записка.

Глеб Павловский: Ну, да. Если учесть, что меня за нее судили и выписали основательный штраф, если бы у меня была возможность от этого увильнуть, я бы увильнул. Конечно, это трудный вопрос в том смысле, что я рассчитывал. Конечно, я не ожидал, что общество окажется таким рыхлым. У нас была идея, что восстановление власти оставляет достаточно места обществу, которое может тоже консолидироваться каким-то образом и предъявить какие-то новые структуры, гражданские структуры и так далее. Ну, а главная ошибка - это, конечно, то, что уход бандитов под давлением силовиков не привел к освобождению инициативы бизнеса. Потому что эти ребята пришли и не ушли. Тех уже, может быть, в значительной степени нет, но они сформировали такие системы теневой экономики, теневого общества, которое сегодня мощнее не только партии и оппозиции, но они мощнее властных структур.

Данила Гальперович: Мы говорим о бандитах или о силовиках?

Глеб Павловский: О силовиках. Я говорю о структурах неформального контроля, давления, которые игнорируют неприкосновенность личности, которые склонны применять насилие...

Данила Гальперович: Государственные структуры.

Глеб Павловский: Понимаете, они не государственные. Люди, которые в них работают, они являются чиновниками, но это не государственные структуры, их нет нигде, они нигде не прописаны, ни в каких указах, законах, я уже не говорю про Конституцию. Но конечно, для нас это - власть, и для нас это люди, которые вмешиваются в наши дела. И выдавливание этих структур Медведев начал, но не довел до конца. И главный вопрос сегодня: будет ли продолжен этот путь? Ведь главный вопрос - не Медведев или Путин, а главный вопрос - будет ли продолжаться этот курс на пускай медленное, но выдавливание неправовых структур за пределы правового поля, изгнание из государства, так сказать, всего этого мрачного достаточно подполья. И нам не говорят, вот здесь тонкий момент, нам не говорят ясно, что кто бы ни был кандидатом, курс сохранится. Нет, нам говорят: вы знаете, есть вопросы к этому курсу, он будет откорректирован... И эти голоса слышатся именно, скорее, из лагеря, который связывают все время с Народным фронтом, и ссылаются на Путина.

Александра Самарина: Какие-то обнадеживающие признаки в деятельности Медведева вы сейчас видите? Мы говорим о продолжении курса, вот вы сказали, что все это затормозилось, но он какие-то решительные шаги все равно делает. Или этого недостаточно? Или все действительно сворачивается?

Глеб Павловский: Он делает много, на самом деле, очень много шагов. И понимаю, когда он обидчиво сказал: знаете, я по некоторым направлениям сделал больше, чем все три президента предшествующих, вместе взятые. Это действительно так - в отношении правовой реформы, в отношении обновления губернаторского корпуса, генералитета. Но все равно мы все понимаем, что ситуации необратимости это не создает. Более того, возникает, формируется такой лагерь реванша, и он формируется не в обществе, в прессе его почти не слышно. Он формируется внутри того же государственного аппарата. А это опасная ситуация. Я думаю, что Медведев это понимает. Вопрос в том, понимает ли он, что нельзя просто откладывать это. Он отчасти зависит, он не может как бы пойти на конфликт с Путиным просто ради того, чтобы первым сказать: а я готов быть кандидатом. Путин может сказать: ну, я тоже готов. И тогда какая будет партия у Медведева?

Данила Гальперович: Как писали выходцы из родного вам города, - "я и один справлюсь с вашим делом" - в известном романе "12 стульев".

Глеб Павловский: Да. Поэтому в каком-то смысле его позиция сейчас основана на здравом смысле. Все-таки мы все эту штуку затеяли, весь этот тандем строили не для того, чтобы удивить весь мир президентом, который управляем четыре срока в такой стране, как Россия. Это переводит всю страну в другую категорию стран. Есть такие страны, где президенты правят по четыре и больше сроков, а Россия к ним до сих пор не относилась. И эта позиция у Медведева есть, позиция нормальности. Его вариант нормален. Что можно ему противопоставить? У него есть программа и право идти на второй срок. А что есть с другой стороны? Поэтому я думаю, что он рассчитывает на путинский здравый смысл. Я тоже, должен сказать, очень долго рассчитывал на путинский здравый смысл. Я просто, к сожалению, испытывают дефицит позитивных впечатлений в этом году.

Сергей Лойко: За время правления Медведева очевидными являются те вещи, которые он сделал в качестве местоблюстителя. Он увеличил президентский срок, при Медведеве Ходорковский получил второй срок и многие другие вещи укладываются в понимание, что нужно, скорее, Путину, чем Медведеву. А вот что нужно Медведеву, кроме слов, никаких дел мы не увидели. И я хочу обратить внимание на важнейшее событие этого года - дело Магнитского. Это лакмусовая бумажка. Если бы президентский совет сделал такой доклад, который он сделал месяц назад, где-нибудь в Америке или в Германии это не сходило бы со страниц газет месяцами! Почему Медведев не ухватился, как президент, за это дело и не начал действовать?

Глеб Павловский: Во-первых, я не думаю, что он считает дело Магнитского главным событием политическим в стране в этом году. Это отвратительная история, но здесь фигура господина Браудэра не является ангельской, и она осложняет позиционирование для многих. Многие видят просто в этом кампанию данной фирмы, и пока ей давали зеленую улицу, она приветствовала все, включая арест Ходорковского, а потом, когда ситуация изменилась, она изменила свои позиции тоже. Для меня дело Магнитского понятно, что произошло в тюрьме. Тем более я в этих камерах сам сидел и вижу, насколько ухудшились условия содержания за период с 1982 года. Либо атмосферу кто-то ухудшает - отвинчивает унитаз, оставляя дырку в полу, или отключая теплую воду, которая там была в 1982 году, а сейчас ее не было в этой камере. Я думаю, что Медведев серьезно к этому относится, а почему он не использовал это дело для какого-то политического наступления, я думаю, что он не видел здесь однозначной внутри страны возможности поддержки. Но вообще он слишком часто пропускает ничьи, и я думаю, что нельзя быть "вегетарианцем" в некоторых случаях.

Данила Гальперович: Очень важно в этом смысле то, что ответил Медведев на своей пресс-конференции, пока единственной, по поводу дела Магнитского. Он очень долго говорил о том, что в этом деле все не так просто, и вот, с другой стороны, есть очень интересные факты, и нужно учитывать интересы разных структур. У меня сложилось тогда ощущение, я был на этой пресс-конференции, что он очень внимательно относится к докладам, подборкам силовиков по этому делу, людей из прокуратуры, Следственного комитета, Минюста. Насколько, по-вашему, Дмитрий Медведев зависит от силовиков? И насколько он может бояться, что ему попросту не подчинятся?

Глеб Павловский: Я думаю, что последний страх отсутствуют, то есть страх того, что они не подчинятся. Люди того типа, о которых мы говорим, то есть коммерциализованная часть силовиков, они, конечно, не те люди, которые устраивают открытое неподчинение. Они охраняют свой бизнес, и они готовы присягнуть чему угодно, модернизации и так далее, лишь бы сохранить финансы и собственность. И я думаю, что Медведев боится открывать слишком много фронтов одновременно. Это понятный страх для политика в неопределенной ситуации.

Данила Гальперович: Медведев и силовики - что там за отношения? Может ли он бояться путча, если начнет слишком резво ими рулить?

Глеб Павловский: Я думаю, что нет. По опросам, которые мы проводили в прошлом году, зимой, у него поддержка силовиков росла, на самом деле. У него были хорошие отношения в истеблишменте. В нынешней ситуации это уже не Медведев и силовики, не Путин и силовики. Кстати, сегодняшние силовики - ни один из них особо управлять не может. Они не будут бросать вызов, но они и не будут ничего осуществлять без ясной заинтересованности. Проблема не в путче. Я уверен, что если в сентябре не будет назван кандидат от тандема, между сентябрем и декабрем надо ждать серьезного политического кризиса.

Александра Самарина: На ваш взгляд, какую роль в распределении ролей в тандеме играет зарубежный фактор?

Глеб Павловский: Очевидно, что такое легкое, бархатное давление есть, по-разному выражаемое, что предпочли действующего президента, но в наших условиях это не то, что может сработать, и особого значения это не имеет. Я думаю, что и для Путина тоже. Это можно использовать, как вы понимаете, прямо противоположным образом, потому что у нас особой нет предрасположенности принимать западную точку зрения, кто должен править Россией. Но реально ситуация... "третий Путин", конечно, создаст другую ситуацию в мире в отношении России, и Путин это понимает прекрасно. На какое-то время для инвесторов, но я не думаю, что навсегда, но для контактов на политическом уровне он создаст новую ситуацию. Но почему, собственно, он этого должен опасаться? В мире происходит столько всего: цунами, землетрясения, Фукусима, революция на Ближнем Востоке... А тут подумаешь, какая большая проблема, ну, еще одна встряска, не смертельная для мирового рынка.

Данила Гальперович: Надо сказать, что если будет большая заваруха в России, то никому мало не покажется, потому что Россия еще остается ядерной державой, хотя и с достаточно ослабленным ядерным потенциалом.

Глеб Павловский: Заваруха - это другое дело. Я не могу исключать, я бы врал, если бы я считал, что можно риски копить до бесконечности. Слишком много рисков загнали под ковер, слишком уже, ковер шевелится.

Данила Гальперович: Глеб Олегович, большое спасибо за ваши ответы! И моим коллегам огромное спасибо за вопросы!

Третий срок Путина — проблемный вариант
 

http://newtimes.ru/articles/detail/43071/
№ 28 от 05 сентября 2011 года

Павловский Глеб, политтехнолог, президент Фонда эффективной политики
http://newtimes.ru/upload/medialibrary/8f0/22-1.jpg
The New Times продолжает неделя за неделей следить за ходом парламентско-президентской кампании

22-1.jpgРешение Дмитрия Медведева выступить на съезде «Единой России», озвученное в середине прошлой недели (31 августа), и его слова о том, что у них с Владимиром Путиным есть согласованная стратегия развития страны, показывают, что между дуумвирами возобновился диалог по самому важному на сегодняшний день вопросу. Диалог о будущем президенте, о концепции приближающихся выборов. Еще зимой мы видели, как тандем вдруг стал топтаться на месте и бросать гневные взгляды друг на друга. Последующие месяцы было ощущение, что президент с премьером обсуждают лишь текущие дела, уходя от обсуждения главного вопроса. Диалог возобновлен — и это хорошо. Заминка и так нанесла значительный вред, в первую очередь Медведеву, который все меньше выглядел главой государства, принимающим самостоятельные решения: несколько раз он заговаривал о готовности участвовать в выборах, но окончательного заявления так и не сделал. Причины этой заминки понятны. В 2007 году было принято решение о создании тандема. Но тандем — лишь политический союз. Очевидно, далеко не все удалось предусмотреть. И теперь правителям приходится импровизировать, на ходу изобретать разного рода решения по выходу из кризиса.

Партийный экспромт

Так, решение о создании Народного фронта — очевидная импровизация Владимира Путина. Такой же импровизацией в некотором смысле стал и проект «Правого дела», который наконец опубликовал свой «Манифест». Необходимость заполнить вакуум на правом фланге обсуждалась давно. Предпринималась попытка реформирования «Единой России» с созданием внутри нее сильной правой фракции. Экспромтом в некотором смысле стало появление в центре этого проекта фигуры Михаила Прохорова. К сожалению, и все, что делает сейчас Прохоров, также похоже на импровизацию, а не на системные действия. Кампании так не выигрываются.

Запуск таких проектов — очень сложный процесс. В вышедшем на прошлой неделе в «Известиях» (30 августа) интервью бывшего замглавы управления внутренней политики администрации президента Алексея Чеснакова рассказывается, как на Старой площади проходят мозговые штурмы и планерки, на которых обсуждаются контуры новых партийных проектов. Главная цель этого интервью — поведать, как в Кремле появился проект под названием — партия «Справедливая Россия». Понятно, что это рассказ игрока со стороны партии власти — многое в нем упрощено и не все изложенные факты соответствуют действительности: только по данным социологических опросов, как говорит Чеснаков, партии не создаются — это всегда совпадение ряда факторов. Когда создавались эсеры, совпали желание Сергея Миронова создать сильную партию и заинтересованность Владимира Путина в мощной социал-демократической структуре, работающей в том числе и на экологической поляне. Премьер курирует программы по поддержке амурского тигра, белых медведей и китов, снежных барсов и уверен, что экологическая тема востребована в обществе. С идеей обратить внимание на экологическую тему Путин обращался и к Геннадию Зюганову, но коммунисты не отреагировали, потому и была создана «Справедливая Россия».

Сегодня методология такого создания партий постепенно уходит в прошлое. Это в середине нулевых правящий центр настолько опережал всех остальных, что мог спокойно конструировать политическую сцену. Но ситуация изменилась, и первые шаги «Правого дела» показывают, что стартап проходит совсем не так гладко, как хотелось бы: не видно очереди желающих участвовать в этом проекте, а это о многом говорит. Ведь у каждого политического проекта может быть две судьбы: либо он долго готовится, как было в свое время с тем же Путиным, либо нужен агрессивный, захватывающий натиск, когда новая фигура говорит: я сам по себе и иду решать главные вопросы. Так в середине 90-х было с первым Конгрессом русских общин, чьей звездой был генерал Лебедь. Почему Кремлю все сложнее заниматься таким политическим конструированием? Причина — падение авторитета власти. По этой же причине невозможно нынешней осенью и повторение ситуации образца декабря 2007 года, когда Путин вышел к публике, похлопал по плечу своего соратника и сказал: «Это мой преемник». Страна изменилась.

Кандидат-2012

Ровно поэтому на грядущих выборах кандидатуру президента должен выдвинуть тандем. И это решение не может быть итогом кулуарной сделки — к стране выходить с таким нельзя. Надо выйти с программой, с объяснением решения. При этом не должно произойти политического уничтожения второго участника тандема.

Я убежден: кандидатура Дмитрия Медведева остается предпочтительнее. Она вызывает меньше вопросов и проблем у политического класса. Но выдвижение Медведева должно состояться при полной поддержке как Владимира Путина, так и партии «Единая Россия». Все другие варианты несут в себе множество рисков. Путин, идущий на третий срок, — очень проблемный вариант. Я не говорю, что он плохой президент, но множество опасностей возникает как вне, так и внутри страны. У людей появится подозрение, что президентство Дмитрия Медведева было сговором с целью обойти конституционный запрет. Что курс на модернизацию, правовую реформу (а политический курс — это всегда очень персонифицированная вещь) будет свернут. Путин будет окружен аурой контрреформы, реакции, и ему придется объясняться. Можно, конечно, просто закрутить гайки по принципу «что хочу, то и ворочу», но это не дальновидный шаг, который приведет к еще большему снижению качества политического процесса. Мы и так наблюдаем деградацию публичной политики, и позволить этому процессу развиваться дальше нельзя. Одно дело, когда, ничего не объясняя, творит свою политику безальтернативный лидер, пользующийся тотальной поддержкой, — таким Путин был в середине нулевых. Но сегодня это будет, как сказали бы в прежние времена, актом волюнтаризма и вызовет негативную реакцию у его собственных избирателей.
„

Одно дело, когда, ничего не объясняя, творит свою политику безальтернативный лидер, пользующийся тотальной поддержкой, — таким Путин был в середине нулевых. Но сегодня это будет, как сказали бы в прежние времена, актом волюнтаризма



”
Есть, конечно, и вариант, при котором тандемократы пойдут на выборы вдвоем. В конце концов это два нестарых человека, оба амбициозные, обоим есть что терять. Но и это решение должно быть между ними согласовано. Они должны сказать нам: «У нас разные концепции, мы не хотим от них отказываться, но гарантируем вам конституционный порядок и стабильность на период этой кампании. Мы не дадим неким силам использовать эту ситуацию для дестабилизации обстановки». Я уверен, что избиратель отреагирует на это нормально. Вопрос — какова будет реакция системы, аппарата?

В такой ситуации тандем может пойти на определенные системные изменения: развивать идею парламентского правительства или решиться на усиление роли парламента. Обе эти тенденции мы уже наблюдаем. Не случайно в ряде регионов единороссов на выборы поведут «паровозы» из правительства — Игорь Шувалов, Виктор Зубков, Александр Жуков, Юрий Трутнев. Это раньше правительство было командой президента, и оно формировалось по принципу «Я ему доверяю, пусть работает». Благодаря премьерству Путина возникло представление, что Белый дом — это не запасной личный кабинет президента, а некая самостоятельная величина, верхушка исполнительной власти. И чем дальше, тем больше мы будем двигаться к концепции политического кабинета министров. То же и с Госдумой: не случайно на встрече с журналистами в Сочи Медведев заявил о необходимости коррекции политической системы: партии должны вести себя активнее, институт парламентских расследований должен быть более эффективным.

Какой из этих вариантов будет в итоге выбран, мы узнаем уже очень скоро. Дотянуть ситуацию в подвешенном состоянии до декабря, как было в 2007-м, вряд ли удастся. А значит, определенная ясность в вопросе, кто же и в каком формате будет баллотироваться на пост президента в марте 2012 года, может появиться уже после съезда «Единой России».

O выступлениях В.Путина и Д.Медведева
 

http://www.echo.msk.ru/programs/beseda/821846-echo/
Г. ПАВЛОВСКИЙ: Интервью Путина – это очень интересный документ. Я думаю, что каждый, кто занимается политикой в России, должен просмотреть, прослушать, или, по крайней мере, прочитать эти два текста. Вот то, что говорил Путин вчера, и то, что говорил Медведев, на встрече со сторонниками в субботу. При всём различии, они очень много говорят о направлении, куда мы сейчас двинулись.

Путин начал своеобразную перестройку системы. Только эта перестройка ну, уж конечно не либеральная, потому, что Владимир Владимирович иначе, как в кавычках, это слово не применяет. Но, конечно, это серьёзные изменения в отношениях даже с государственными институтами, там позиция, с которой говорит Путин, такая: Мы посмотрим, годится или нет, годятся нам такие-то институты, или не годятся, а потом, изменим, или не изменим. Обращает внимание то, что он говорит о Медведеве, почти никогда не называя его президентом. А в конце выступления, он прямо назвал его президентом в прошедшем времени. Это очень забавно. А если говорить, нельзя избежать своего президента, он говорит, «действующий президент». То есть, вносит такую временность в эту ситуацию. Это тоже очень интересно.

Но взрыв ненависти, который прорвался у него при реплике Кулистикова, насчёт правового качества нашего государства, которое в общем-то, конечно, достаточно садистское в отношении тех, кого наказывают, в отношении заключенных, когда Кулистиков говорил о реформе гуманизации, даже не либеральной гуманизации, Медведевым исправительной системы – между прочим, вообще говоря, эту гуманизацию начинал ещё Путин. Но Путин так разъярился на определение Кулистикова, что прочел целую лекцию про антисоветскую деятельность радио «Свободы», в те времена, когда он работал в КГБ. Напомню, что КГБ – это организация, которая в сущности, разрушила Советский Союз, вдвоём с КПСС, но Путин об этом забыл.

Я думаю, очень много интересного ждёт нашу политическую систему. Путин вернулся к понятию простых людей, рядовых людей, которых он противопоставляет всем, видимо не простым, что, в общем, странно для православного человека. В православии нет понятия простого, нет «простого христианина», этого же не может быть по православным представлениям.

«Простые люди» – это новый аргумент Путина. Простые люди хотят того-то, я это знаю. Я знаю, чего они хотят. Это позиция совсем другого Путина, совсем другая концепция власти, всё труднее совместимая с российской конституцией, что я думаю, скоро станет заметно.

Но и ещё я хочу подчеркнуть, что Путин, - я ждал этого слова, и оно появилось, - произнес слово «команда». В нашу жизнь вошло новое понятие, новый государственный институт. Страной управляет команда, политическая команда. Медведев в субботу, на встрече со сторонниками говорил, что она будет править страной ещё 10-15 лет, видимо, вглядываясь в будущее. И Путин говорил, что Кудрин принадлежит к его команде, и сейчас он ещё раз напомнил о команде. Команда решает, что хорошо, и что плохо для рядового человека. А так называемые «элиты», в кавычках, то есть, в сущности люди, которые что-либо производят в этой стране, благодаря которым, собственно, власть финансируется, это люди, которые просто путаются под ногами.

Я думаю, что надо хорошо, как следует обдумать эту концепцию и выработать политическую позицию по отношению к ней тем, кто хочет заниматься политикой. Потому, что я думаю, не все хотят

КОРРЕСПОНДЕНТ: То есть получается, что Путин, заявил в этом интервью о том, что следует ожидать в ближайшие 6 лет. Это создание вот этой команды…

Г. ПАВЛОВСКИЙ: Нет, там нет ничего, на самом деле о том, что он намерен делать. В этом интервью, просто нет совершенно ничего об этом. Если вы посмотрите внимательно, вы увидите другое. Там вырисовывается человек, который рассматривает себя, например, единолично, как гаранта остаточной демократии. Он так и говорит на вопрос демократии: «Ну, я же не собираюсь менять это». То есть, он рассматривает себя, как центр государственности, как единственного носителя государственности. Повторяю, это новая концепция, прежде её у Путина не было, сегодня она появилась. Это очень интересно, это я думаю, надо политически обдумать. Вот это и есть, собственно говоря, программа на будущее: я буду решать, что хорошо, и что плохо для страны, и, в частности, что ещё смешнее, я буду решать, что будет работать из того, что делалось в последние 4 года. Он много раз возвращался к этому: посмотрим, как это будет работать. Это его формула. То есть посмотрим, что я захочу оставить из того, что делалось.

Это просто отказ в суверенитете народу РФ и утверждение своего личного суверенитета, как основного. Это в высшей степени, конкретное заявление, государство – это я.

КОРРЕСПОНДЕНТ: То есть, он вот этим самым, начал предвыборную кампанию?

Г. ПАВЛОВСКИЙ: Да. Он нет, выборы – я думаю, ещё раз надо внимательно читать господина Путина, потому, что выборы в его представлении… он там даже описал, как они выглядят: мы решаем что будет, а потом выносим это на голосование, которое теоретически может, конечно, отвергнуть наше представление, но, скорее, примет. Но всё главное решается вне выборов. Выборы не решают, что на самом деле будет в стране.

Поэтому, здесь провозглашается принцип, я бы сказал, такого, идеального волюнтаризма. Есть гениальная власть, которая настолько умнее, глубже, дальновиднее всех граждан страны, что она выберет для них будущее. Но граждане могут теоретически за это не проголосовать, что маловероятно, как мы все понимаем.

Нормальная жизнь — не цель для российской власти
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...nialnaya_vlast

11.11.2011, 00:27

Статья


В чем великолепие российской власти? Ей все заведомо по плечу. Мы уверены, что всякая цель достижима силами данной команды, стареющей и давно всеми нелюбимой, но все той же с 2000 г. Зато мы не старимся в личном воображении.

Считая себя ультракомпетентной, власть пренебрегает простой управленческой компетентностью. Нас попрекают тем, что мы не умеем ничего толком организовать, а мы: «Ну и что? Незачем разбираться в модернизации… есть Кремль — волшебная меленка, что смелет любую задачу!» От некомпетентности мы спасаемся в проектировании. Любой провал и даже дефект власти обращается нами в проект ее усиления, в экспансию на новое поле. Проекты вечны!

Если вслед за модернизацией появится цель организовать диалог с оппозицией, Сурков договорится с Навальным и, если надо, лично пойдет митинговать на Триумфальную площадь. А вернее, кого-то наймет. Когда поставят задачу лететь на Марс, Сурков пойдет, чертыхаясь, составлять списки экипажа, по пути решая, кого он из них вычеркнет.

Наша некомпетентная сверхкомпетентность — командное свойство. Команда власти всегда готова проявить компетентность в вещах, о существовании которых еще вчера не знала. Отсюда ее кадровый застой: импровизатора заменить некому, его опыт уникален — и, зная это, импровизатор заходит все дальше. «А по-другому не пробовали? Давайте попробуем. Вдруг получится»© Сурков.

Моя власть — изрядный смутьян. Мы алчем небывалых проектов, которые отбираем негласно случайным образом. Сама их необыкновенность требует «смелого маневра ресурсами»©, поощряя растраты. Публике нечего тут подсказать. Они комментируют прошлые действия власти, нами почти позабытые. У нас в воображении уже Silicon Valley под Кунцевом, у сталинской ближней дачи, а они там все никак не забудут про трупы «Норд-Оста».

Гениальность власти нам так очевидна! Сурков посмеивается: вы называете нашу модернизацию авторитарной? Бог с вами — болтайте! Общество не возбуждает нас, не доставляет нужных гормонов. Поскольку нас не заводят, мы возбуждаемся от собственных проектов. Общественные реакции сохраняют только смысл индикаторов — по ним мы угадываем, на какие еще гадости против государства готовы те, кто ест у него из рук.

Власть чувствует себя о-о-очень мудрой, бесконечно ученее всех, кто ей что-то советует. Старый-престарый Ясин, бывший министром, еще когда о Суркове не знали в Кремле, — для нас чудак-несмышленыш. У такой власти в принципе нет партнера, нет достойного собеседника (странным исключением был Гайдар — теневой гуру любой команды в Кремле). Власть иногда навещает Общественную палату, как приют для даунов: бедняжки, какое горе! С вами здесь хорошо обращаются? Но не советоваться же нам с идиотом!

Нормальная жизнь и вовсе не цель для власти. Мы привыкли к рутине чрезвычайных обстоятельств, к заурядности катастроф. Ставя задачи, мы их заостряем до провокаций: «Либо цель будет достигнута, либо России не быть!»©. Модернизация — еще одно имя надрыва. Объявив целью правовые институты, эту нормальную цель Медведев обосновывал как боевую. Но разве с появлением правил и институтов не меняется класс задач, где диктатуре гениев нет места? Отрыв управленческого от политического, политического — от промышленного, «провластного» — от государственного закрепил отрыв гения власти от сред, сквозь которые она движется. Результатом станет новая экспансия социума власти, о чем предупреждал еще Михаил Гефтер.

Курс на модернизацию связан с реальной оценкой ситуации лишь отчасти. «Угрожающая отсталость» России дала новый шанс приоритету чрезвычайного, освежая мандат на любые меры. Инновационный кластер в Сколкове — вот запрос на божественную творческую неистощимость, вот аллея наших побед!

Моя власть — это «Наутилус» странного гения Nemo, а Россия — жуткая бездна, атакующая корпус махины, ведомой бог весть куда… Двадцать лет непрерывно страну реформирует Кремль, скрытно подменяя курс и цели, но вечно оставаясь хранителем компаса. Центр изумительных новаций среди опасного и неблагодарного населения. Наш гений незаменим, его государственные шедевры закрепляют наше первенство.

«Власть гения, влияние великого ума… Это прекрасная власть»©, — Юрий Олеша что-то спьяну бормочет под нос, пока бредет, пошатываясь, по Поварской от ресторана ЦДЛ к Кремлю. Доктрина гениальности власти уже возвратилась из Москвы 1937-го в Москву 2011-го, став догмой политики и почти уже государственным институтом.

А с 24 сентября 2011 г. гениальность имеет прямое государственное оформление — из тандема вылупилась идея команды как династийного механизма обмена талантами в правящей группе. Передача должности из рук в руки по кругу гарантирует, что и гениальная власть вечно пребудет с нами!


Безальтернативность

В кремлевской политике стерлось понимание бесповоротности выбора важной стратегии — остался лишь страх последствий. Страх внезапного парализует политику, поощряя ее к отсрочкам. Только в этом источник затяжек с объявлением о кандидате-2012, под конец просто анекдотичных. Пример — поведение Путина в отношении Медведева, его же выбора 2007 г. Выбор он сам рекомендовал стране, отказываясь верить в его необратимость. Путин хочет сохранять отменяемость выбора после того, как выбор сделан, — так мыслят все, кто лишен понятия риска. Принимаемые Путиным решения не являются решениями по сути — это лишь временные меры, они все обратимы.

Безальтернативность означает бесполезность выбора для успешной ориентации в происходящем.

Мы не очерчиваем политический мейнстрим и явно не скажем: вот курс, а вот его границы. Проводники курса у нас не являются его последователями и не вправе нас поправлять. Даже Сурков лишь дизайнер политики, визажист власти, хотя он-то готов для нее рисковать.

Со стороны конкурс дизайнеров выглядит борьбой фракций власти за будущий курс — но это не так. Участники фракций условны, а «кремлевские кланы», о которых много говорят, фракциями не являются — у них разные классы риска. Как показала судьба «лужковского клана», наши фракции состоят из перебежчиков и двойных агентов. Из питерских друзей Путина одни приватизируют легальные бизнесы международного класса, другие делят финансовые потоки. Вторгнуться в чужие финансы проще, чем приватизировать крепкий бизнес, зато риск сильней — без силовых инструментов здесь никак. Но каким образом все это легализовать?

События повышают неясность повестки завтрашней власти в России. Путин, чувствуя неочевидность повестки, ею играет. Путин — мастер неясности, которую сам же провоцирует. В анфиладе угроз тема безопасности нарастает; от личной безопасности Путина в системе, им созданной, к безопасности кадров, двинутых им во власть, к социальной безопасности миллионов, застрахованных только бюджетным местом в системе без альтернатив.

Эта система полна издержек из-за расходов на кормление элит. Она подвержена риску политического дефолта, вероятность которого — в скрытых издержках. Но все заинтересованы в том, чтобы скрыть ее слабости от себя: узнав лишнее, мы испугаемся и обесценим свой безальтернативный полис.

Табу на достоверную информацию — условие кредитоспособности в безальтернативном мире. Пока не знаешь, чем в точности манипулируешь, делаешь это легко. Если в одном из полей вырвется риск, есть чем его закрыть. Бросаешь в спасаемый Банк Москвы ресурсы — растут риски там, откуда их черпаешь. Кто за это ответит — Кудрин? Лужков? Наша власть глубоко эшелонирована, социально и финансово застрахована, но ее резервы насыщены колоссальными рисками. Как преступный крупье в казино, мы ставим и ставим на самих себя. Империя риска безальтернативна, зато дефолтна.

Все восемь лет президентства Путина власть копила ресурсы и опасливо выглядывала из окопа — а дела в общем шли хорошо. Годы преуспевания проложили триумфальную колею. Теперь мы в ее плену. Все ждут новых побед, а мы втайне обмираем от ужаса, наращивая ставки в игре. Знать бы, на чьи играем.

Мы давно отказались от оценки альтернатив в обмен на комфорт быстрого реагирования. Если конъюнктура обманет, мы не сумеем сманеврировать. А вокруг России рушится геополитический вал — американское Ближневосточье стало базой революций, французы потрошат Ливию, как плохие дети, рвущие крылья мухе, чтоб отдать пауку.

В мире случайного безальтернативности не с чем спорить, и она становится бесполезной. Нам надо еще раз угадать верный ответ, иными словами, повторно обыграть всемирное казино. Старое, давно закрытое казино 2000 г.

Публикация представляет собой выдержки (вступление и первую главу) из новой книги Глеба Павловского «Гениальная власть! Словарь абстракций Кремля». М.: Изд-во «Европа», 2012.

В пятницу, 18.11.2011, выйдет следующая статья из «Словаря абстракций Кремля».

Автор — директор Фонда эффективной политики

Эксперимент с демократией в России
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...atiej_v_rossii
18.11.2011, 00:15

Статья

Я рассматриваю демократический опыт России как эксперимент. Демократия у нас может получиться, а может — нет. Удача или неудача импровизации определяется кроме прочего проработкой опыта строительства демократических институтов. При отсутствии политического анализа есть риск провалить эксперимент. Этот риск усиливается и у нас.

Известен «парадокс Бёкенфёрде» — либеральная демократия опирается на основания (культурные и социальные), которые сама не создает и создать не может. Это призыв к анализу оснований. Рассмотрим Российскую Федерацию как многоактную импровизацию, возникшую по случайным причинам для решения срочных проблем (сохранения централизованного контроля на территории остаточной России или РСФСР; ответственности по внешним долгам СССР; контроля за союзным ядерным потенциалом и т. д.). В дальнейшем импровизация обросла распределительными коалициями и группами интересов. Обросла организациями, притворявшимися «институтами». В России разница между организациями и институтами мала.

Тандем — пример того, как импровизированная организация превратилась в опасный институт. Тяжкий случай импровизированного «института» — превращение областной системы СССР в перечень «субъектов Российской Федерации». Мнимых субъектов — поскольку ни одна область не могла стать реальной политической единицей.

Общеизвестно выражение «асимметричная Федерация». Она асимметрична из-за неравенства областей и республик в составе Российской Федерации и того, что в состав одних субъектов входят другие субъекты, что, вообще говоря, абсурдно. Это советские обрубки, фрагменты административных тел, нашпигованные бюрократией, присвоившей символическую компетенцию.

Зато есть масса непредставленных субъектов, и главные среди них — русские. Мы твердим, что кавказские земли — «та же Россия». Верно. Но никто не говорит официально, что и русские земли — та же Россия. Русские, кавказские, татарские земли — все составные части России в политике представлены по-разному; а русские не представлены никак. Не представлены и различия между русскими землями, ведь мы не унитарны.

Итак, экспериментальная импровизация 1990-1991 гг. создала проблемы, с которыми приходится иметь дело при строительстве новой России, в ее nation building. Страна несет травматичный опыт прошлых либерализаций. Это политические шрамы от старых травм.

Социальная реальность, будучи долгое время объектом неудачных экспериментов, развила иммунитет к реформам вообще. Механизмы иммунитета к насилию над реальностью стали частью самой социальной реальности — ее реальными институтами.

Попытки «зачистить реальность» (независимо от цели, которая их вдохновляет) ведут к сопротивлению и страстным реакциям в социуме. Живой пример — радикальная реформа армии, которую проводит министр обороны Сердюков. Эта единственная радикально-прогрессивная реформа Медведева вызвала тотальное отторжение всех политических групп — от фашистов до либералов и даже правозащитников, которые сами требовали этой радикальной реформы!

Ульрих Бек сам модерн называет рефлексивным модерном, который ведет к ревизии принципов классической демократии. Ревизия — это пересмотр оснований, который откладывали слишком долго. В таких импровизирующих демократиях, как российская, на это накладывается мечта о ревизии самого демократического эксперимента.

Я редко встречал в Кремле людей с явно антидемократическими взглядами. Демократия в России — консенсус, которого придерживались все ее президенты. Либеральная ось («За мою свободу!») остается общей для всех групп электората. Граница между либерализмом и авторитаризмом в условиях «рефлексивного модерна», по Беку, размыта. Она дополнительно размывается необходимостью для власти участвовать в гонке на опережение. Обогнать конкурентов для нас — значит интенсифицировать преимущества. Интенсификация власти породила доминирование кремлевских авангардистов. Мы рассматриваем свою команду как неповторимую власть, жертвующую мелочами демократии ради поэтапного внедрения ее институтов.

Для опережения других он нуждается в информации; Кремль долго был главным потребителем знаний о социальной реальности в России. Администрация президента исходила из меритократического приоритета команды, которая «все сама лучше знает».

Пора обдумать элитарный и часто рискованный авангардизм президентской команды власти. Зародившись на рубеже 1980-1990-х гг., он развился в мощную гегемонию и пользуется своей безальтернативностью. Важным ресурсом власти долго была эта смесь догматической меритократии со способностью к внутренней самокритике. Мы долго контролировали уровень собственной адекватности. Но, кажется, теперь это стало излишним.

Демократия в России — это нервный и острый опыт. Поздно спрашивать, для чего было создавать Россию в никогда не существовавших границах на невозможной советской платформе. Так или иначе Россия возникла — и от ее имени действует наша нервная, опасная — гениальная власть, используя саму демократию как средство форсажа. Даже если наш эксперимент потерпит полную неудачу, он останется важной темой политической мысли, ценной для будущих русских демократий.

В прошлую пятницу, 11.11.2011, вышла предыдущая статья из «Словаря абстракций Кремля».

Автор — директор Фонда эффективной политики

Эта публикация основана на статье «Словарь абстракций кремля: Эксперимент с демократией в России» из газеты «Ведомости» от 18.11.2011, №218 (2984)


Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/opinion/news...#ixzz1e56A1HZV

Глобальный Putin’s moment
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...oment?full#cut
Видно, что Путин третьего срока — совсем другой человек

Vedomosti.ru

19.03.2014

Текст представляет собой седьмую главу из новой книги Глеба Павловского «Система РФ в войне 2014 года: De Principatu Debili (О слабом княжестве)» — эссе об истоках российского государственного поведения. Форма текста — 26 добавлений к трактату Никколо Макиавелли «Государь».

Система РФ — это ансамбль слабых групп, способный внезапно усиливаться. Так в мире настал Putin’s moment — конфигуратор глобального будущего. Свой мировой триумф человек разделяет со всеми его человеческими слабостями. Состояние мира делает Путина хозяином игры, предвещая высший взлет и финал.

Глосса а: Я говорю о Putin’s moment по аналогии с известнейшим Sputnik moment — часом триумфа СССР от запуска первого спутника Земли до полета Гагарина. Когда страна или человек фокусируют нечто великое и ошеломленные современники определяются в этом невольном русле, перед нами — глобальный конфигуратор. Никому не дано его обойти, и, чтобы переиграть его, приходится ему следовать. Президент Кеннеди, видя, как почва рушится, объявил, что Америка будет на Луне первой! Отчаянный, вроде бы бессмысленный жест сработал — с конфигуратором не поспоришь.

Глосса б: Ощущение, что настал Putin’s moment, пришло впервые летом 2012 г. Из чего оно складывалось?

У Макиавелли в «Рассуждениях на Тита Ливия» есть глава «Сколь мудро вовремя прикинуться безумным». Путин с лета 2012 г. тоже действовал как безумный. Выйдя из старой колеи, он прокладывал новую странными зигзагообразными рывками. Прежние условности будто перестали для него существовать. Отключив датчики одобрения, он то ли шел в глубину, то ли падал вниз, как многим казалось.

Видно, что Путин третьего срока — совсем другой человек. Переживший внутренний переворот от измены самого надежного — Медведева, может быть? Ведь если Путин поверил в его измену, он не мог далее доверять и своей интуиции. Требовалось всех отринуть, но как? Делая то, чего прежде он бы себе не позволил. И Путин разрешает себе открыться. Хочешь побольнее наказать сволочь с Болотной? Раньше были внешние обстоятельства, да что еще скажет Ангела Меркель, а теперь: посадить их, я так хочу! Посадить Pussy Riot, я так хочу!

Довериться личным, пусть низменным, чувствам бывает по-своему креативно. Прежде в РФ нельзя было сказать вслух: нашей идеологией да будет православие! А начав упрощать, видишь, как все просто. В сложностях засели умники, путаники и предатели. Не говоря о том, что сами они воры и тащат вовсю, а пальцем показывают на президента: мол, это ты, Путин, вор.

У него освобождается новое «я». Ведь прежнее, политическое, было имиджевым остатком выборов 2000 г. Победив, таким он был принят страной, уже не смея выйти из «роли Путина». Частный Путин жил потаенно в кругу друзей, где, как он думал, царят иные, подлинные отношения. Тандемом президент сделал ставку на их верность и приоткрыл шлюз между своими двумя жизнями. Тандем оттого и стал бедой, что ставка на верность была бита. Ставка на дружбу-интерес не сработала.

В зиму Болотной 2012 г. Путин преувеличивал размер беды. Глядя на происходящее, он думал: друзья-предатели хотят у меня все отнять, но я не дам! Мы видим Путина, вдруг собранного, отбросившего двойственность. Моментом истины были слезы на Манеже: ну что, коллеги, кто теперь победил?! В 2000-м и 2004 гг. побеждал не сам, а «эти все…». Но триумф 2012 г. впервые празднует лично он, его освобожденное «я». Третье президентство — личная заслуга. Это он, Путин, сам сделал все, безо всяких там Волошиных, Ельциных, Сурковых… да и без Володиных тоже.

Отсюда истекает его прямое божественное право и впредь действовать так вот, от себя. Теперь Путин готов идти на вещи, вчера ему казавшиеся невообразимыми. Элиты думали, что они диктуют уровень лицемерия, допустимый для человека в Кремле? Но Путин больше не лицемерит — он играет! И наслаждение от игры растет.

Глосса в: Внутри старой Системы народилось новое тело. Наверху ее человек, которого ошибочно считают прежним, а он другой. Он располагает благами всех своих «я», поочередно меняемых. Может, и не надо их увязывать? Ему доставляет видимое удовольствие играть личинами.

Вот он с евроминистрами на Валдае. Или вот он другой — с руководителями непарламентских партий, где развлекается: эти парни такие смешные! Парни задают ему клоунские вопросы, Президент, посмеиваясь, добродушно им отвечает — он нисколько не отчужден. Только он здесь бесспорен как личность — и единственный, кто вправе кого-либо ограничить. Не привязанный более к людям и принципам, он легко выходит за околицу норм и играет ими всеми.

И вдруг оказывается, что таким Путина в мире давно ждут!

Мир перестал быть собственно миром как чем-то ценным. Новинки глобализации, мировые рынки и коммуникации есть, а мира нет больше как принципа, нет как идеи человеческой семьи. Непрактичная гипотеза братства людей осмеяна во всех версиях. Понятие человечества устарело. Евросоюз — клуб лицемеров, где обсуждают, как ужиться с трудолюбивой Германией. Или как символически «европеизировать» Украину и уйти, не заплатив?

Преимущество Путина в разделывающем взгляде на мир, лежащий перед ним наготове. Мир это или новая мировая Россия? Тут у него все несколько смешано. В России легко переступить грань русского с планетарным: в прошлом такое бывало, отчего было не случиться еще раз?

Интересно, какой Путин видит Россию. Думаю, как глобус России — Великую Северную Триокеанию. Ничем жестко не ограниченный, русский мир на востоке соскальзывает к Китаю с двумя Кореями, на севере — в арктический шельф с платформами Сечина, на юго-западе — в кабаньи заказники Януковича, Украину… Путин никак не локализует Россию, она его обзорный экран — тачскрин глобальности с приятным для руки интерфейсом.

Глосса г: Пальцы летают по клавиатуре. Чтобы состоялось сирийское решение, президент должен был сам принять решение за Асада. А после еще и убедить Асада, что тот сам его принял.

Чтобы состоялась украинская формула, требовалась полная внутренняя раскрепощенность. Его аппарат, перегруженный лишним знанием о договоренностях, где Янукович зажат олигархами, семьей и народной ненавистью, не видел, как что-либо изменить. Надо было отшвырнуть мысль, будто для тебя есть невозможное, — и ошеломляюще атаковать. Жестокое славянское братство, грозы и молнии бюджетных потерь под шелест живых миллиардов… Донецк верит в чемоданы cash, вынесенные из-под обстрела, — и тем несгибаемо верен.

Здесь опять-таки Путин принимал решение за других. Надо было гарантировать Киеву, что проблем не будет, а с брюссельскими ничтожествами он все порешает сам. И это не хлестаковщина, а напор — с точным знанием о мере низости каждого. Люди упрямы, но у всех есть тайные пакости. Собрав себя в новое «я», Путин всякого видит насквозь с его жалкими страхами. Ему ли бояться этой мелочи?

Слабая власть непобедима на мировом поле, пока одна распределяет места для тех, кто сдает ей позиции.

Путин приобрел радикальный опыт людского ничтожества. Более радикальный, чем кто-то может себе представить. К этому его подвели долгие наблюдения за коррупцией старых друзей, порча которых опережала их жизненные успехи. Путин любит сентенции о неотделимости жизни от порчи ее — «просто люди у нас такие».

А свержение Саакашвили — кто из вас этого ждал? Никто: он один, Путин готовился. Или Сирия, где столько упрямился, пока сквозняком в форточку не занесло козырную карту — и та легла точно в руку. Но до этого момента надо было доупираться, а стоять на своем нелегко. Все бормотали, что проигрываем, но вдруг — бац, и выиграл он! Только глубоко не веря человеку, знаешь, что тот сам подыщет повод к капитуляции: вопрос в удобном моменте, балансе цены и угроз.

Глосса д: Новый Путин вполне распознал Систему РФ и видит себя ее автором. Разве не он собирал мировую силу внутри продажной страны? Не ему ли скаредный Кудрин стяжал силу финансовую?

В 2009-м, премьерскими руками перебирая Систему в дни кризиса, Путин распознал ее дух и тогда впервые пожалел о тандеме. Ведь что показал тандем? Что Система стерпела его, не пикнув!

Зимой 2008-2009 гг. в Кремле догадались, что им не уйти от беды. Раскупорили мешки и кубышки, раздавая Очень Большие Деньги. Как вдруг оказалось, что команда многое может — хотя не печатает доллары, как Обама, и не отдает приказы миллиарду человек, как Пекин. Команда ощутила себя частью мирового правительства. В. Якунин признался в чувствах, приписав их магнатам Уолл-стрит, восседающим на «последнем этаже Empire State Building… Ядерную кнопку, ранее определявшую судьбу народов, этим новым богам заменил код доступа к электронной системе регулирования мировых финансовых потоков». «Я тоже бывал в этой комнате», — заметил скромный Якунин. Команда уверена, что именем России они соповелевают миром.

Правители России строят шлюзы от внутреннего к мировому, без чего не могут править Россией. «Глобус России» не дает им строить национальное государство, то и дело выкатываясь из Москвы далеко в мир.

Глосса е: Государственность РФ находит разрывы в мировом пространстве, зарабатывая на трансграничных операциях. Мировая стратегия команды обращена внутрь страны, хотя центр стратегии наднационален.

Русифицированная глобализация, и только она, составляет интерес Системы.

Путин играет в мир, его игра планетарна. Но чтобы такое работало, ему нельзя быть русским националистом. России дóлжно развоплотиться, ее властям — над страной взлететь и, сверху глядя, играть ею и делать ставки. Ставка Россией — это вход в Большую игру. (И далее только ты сам ее, России, судьба.)

Putin’s moment связан с переходом к режиму интегрального распоряжения Системой РФ. Теперь Путин — не только верхушка пирамиды, он Maître du Jeu, Мастер игры. Многие возмущаются: мол, нельзя же так обращаться с Россией! Нельзя тому, кто видит себя лишь частью системы. Но когда вся Россия — твой мировой инструмент, а ты ее автор, — почему бы нет?

Тема Системы РФ в войне Четырнадцатого года — тема глобальной стратегии, опрокинутой внутрь России с ее глобальными рисками.

Нет больше увязки действия с легитимностью и даже с текущим политическим результатом. Мы научились ускользать из любого процесса, чтобы им манипулировать. Но мы не видим, в кого это нас превратило. Система бесподобно аутична. Ее аутизм близок сталинскому, который накануне 1941-го в фантазиях, а отчасти и реально, мог почти всё. Беда лишь, что автору воображаемого не дано вообразить встречных фантазий его конкурента.

Верткость, виртуозность и доблесть (virtù) — обманчиво однокоренная триада. Рефлексивные игры разумов сдерживали сверхдержавы, но рефлексивные игры фантазий — это война.

Автор — директор Русского института

Павловский о досрочных выборах в Госдуму
 

http://slon.ru/russia/pavlovskiy_o_d...-1076919.xhtml
Выборы
47 826 27.03.2014, 16:17
«Все можно было обстряпать к началу осени. На такие вещи либо решаются сразу, либо их не делают вовсе»
http://slon.ru/images3/6/1000000/632...jpg?1395940455
Глеб Павловский. Фото: ИТАР-ТАСС / Александр Саверкин

Глава Фонда эффективной политики в интервью Slon рассказал о том, почему выборы в Думу можно провести хоть сейчас, каким образом формировался нынешний состав парламента, как сделать так, чтобы в следующем националисты и Жириновский не были большинством, и почему из-за Крыма можно расстаться с Медведевым красиво.

– В администрации президента якобы активно обсуждают возможность проведения досрочных выборов в Госдуму. Можно ли объяснять это тем, что изменился сам общественный договор с 2003 года и теперь мы говорим не только о стабильности?

– Стабильность? Какая стабильность? Уже нынешний состав Государственной думы возник кризисным путем. В 2011 году по ходу подковерной борьбы команды Путина в Белом доме против Медведева в Кремле. Была весенняя интрига с Народным фронтом, которому дали право на корректировку списка – конечно, это была корректировка не самим Фронтом, она производилась в Белом доме. Список был микширован и клепался наспех Володиным. Все это шло в условиях капитуляции Медведева, то есть в смутное время рокировки. Это был аппаратно импровизированный список. Принципа его формирования, строго говоря, никакого не было. Кроме одного: поменьше медведевских и сурковских! Наконец, события самих выборов в декабре 2011 года, с их «опрокидывающим голосованием» и массой фальсификаций. Этот список создавался в тот момент, когда понимание того, зачем нужна «Единая Россия», у Путина вдруг пропало, отключилось. Но Дума уже была сформирована.

– А список формировался под какую концепцию Думы?

– Сперва под прежнюю, под «управляемую демократию». Но прежняя концепция перестала существовать через полгода после того, как Думу избрали. Дума прежде была простым передаточным звеном, машиной принятия законов и контролируемого ньюсмейкинга. Никто в ней не мог выступать в СМИ, пока не было прямого указания, и все избиравшиеся туда об этом знали. И вдруг все это перестало существовать.

С другой стороны, по условиям сделки 2011 года, как я понимаю, «Единая Россия» перешла под управление Медведева, из-за чего добавочно делегитимизировалась – публично, поскольку Медведев утратил репутацию, и аппаратно, поскольку для Путина все медведевское вдруг стало отвратительным. А дальше происходит самое интересное. Дума, которая избиралась для того, чтобы сидеть молча, дорабатывать законопроекты и голосовать за все, что спускают из АП, в 2012 году вдруг была спущена с поводка. Это тот самый момент, который я не слишком удачно назвал «взбесившимся принтером» – ведь принтер попросили взбеситься. Поначалу это решение безусловно кремлевское. Но оно проявило состав Думы таким, какая она есть. Получив возможность, эти ребята стали нести все, что им взбредет в голову, разумеется, в коридоре реакции, им обозначенном. И пустились во все тяжкие. Пошла конкуренция на самого голосистого хулигана. Появились новые иконы стиля, наподобие Сидякина, депутата Федорова и других. Уже трудно вспомнить период, когда самым похабным считали Сидякина – сейчас он кажется почти центристом и адекватным человеком. Дума проявила действительную изнанку наших «элит», и все понеслось к настоящему моменту.

В случае выборов, конечно же, теперь будет значительно проще отфильтровать и корректировать все списки, но здесь есть несколько условий. Первое: видимо, до этого должен уйти Медведев. То есть, во всяком случае, перестать иметь отношение к «Единой России». Конечно, он подпишет все, что ему скажут, но у меня такое ощущение, что его уход – это скорее предварительное условие, чем последующее. Правда, дизайнерски правильнее, чтоб уже новая Дума утвердила новое правительство.

– Официально это может объясняться тем, что Крыму и Севастополю нужны свои избранные депутаты, а довыборов, без новой нарезки округов, быть не может?

– Да, но это, в конце концов, технические вопросы. Крыму можно дать представительство в Думе, разными увертками освободив там пару-тройку мест. У нас же законы принимают применительно к случаю. А вот расставание с Медведевым, то есть похороны соглашений 2011 года, для Путина по каким-то внутренним соображениям должны были сопровождаться очень серьезным кризисом. Ну вот вам теперь этот очень серьезный кризис – теперь можно расстаться с Медведевым красиво. Новая Дума, новое правительство. Тем более что новая Дума, какой бы ни была, просто по склонности Медведева кокнет.

Но возникает несколько других вопросов. «Единая Россия» – что такое она теперь, в каком качестве она нужна, чем должна быть? То ли нужен ребрендинг «Единой России», то ли утопить ее в ведерке Народного фронта? Но ведь Народный фронт за это время не стал убедительнее. Он не материализовался даже в качестве виртуального бренда. Небезопасно с этим идти на выборы.

Да, понятно, что на такие выборы фактически пойдет сам Путин. Выборы Думы будут простым референдумом по Путину. Народный фронт вместе с «Единой Россией», и в центре – Путин. Это ясно. Но неясно, кому доверят нести путинский портрет. Это организационно важный вопрос администрации президента. Как организационно управлять новым составом проправительственных кандидатов?

Еще одна проблема – Жириновский. Есть немалый риск, что Жириновский наберет значительно больше. В силу отмороженной позиции по Украине, тем более что не замолчит во время избирательной кампании, а разорется вовсю. В сущности, гостелевидение воспитывает сейчас избирателя для Жириновского, а не для Путина. Это неприятный момент, я думаю, они не очень хотят, чтобы Дума состояла наполовину из Жириновского. Тот имеет хорошие шансы обойти коммунистов. Это для АП удобно, но некрасиво. Все-таки Зюганов более вял, предсказуем, более скучен. Он их очень устраивает. Жириновский хорош на телевидении, но его не хотят видеть в товарных количествах в Думе.

Еще возникает проблема условно четвертой и пятой партии. Нужны какие-то, для спектра. Городским слоям, среднему классу сегодня прямо сказано: пошли к черту! Хуже того, всей европейски образованной части среднего класса пригрозили гневом черни – это, кстати, у нас впервые с двадцатых годов. Теперь власть сказала своим городам: «Я не ваша» – и в ежедневной пропаганде натравливает окраину на людей в очках, обзывая тех либералами, национал-предателями. Какие партии допустить к представительству? Иначе Дума окажется вообще без тех, в ком производящий класс может узнать себя. Это опасный момент, и непонятно пока, кем заместить эту позицию, какой партией – не Мироновым же!

Еще вопрос о националистах. Либо пускать националистов в парламент – а на это должно приниматься специальное решение, – либо не пускать. Если не пускать, то их места автоматически занимает Жириновский. Если пускать, то это нервный для нашей власти момент, поскольку она сама хочет быть «националистом». Наша власть ведь хочет быть всем, она хочет быть главным националистом.

– И главным коммунистом…

– Да, совершенно верно, и еще главным социал-демократом, главным центристом и главным консерватором одновременно. Поэтому она нервно относится к националистам, что известно по истории партии «Родина». Этой проблеме пока решения не нашли. Быстрая импровизация здесь, впрочем, могла бы быть вызвана просто наплевательством – да черт с ним! Не будем много думать, запустим десяток уродов в Думу, а там поглядим.

– Ажиотаж вокруг крымской кампании сохранится к 2015 году, если проводить досрочную кампанию в Госдуму?

– На какое-то время его, конечно, удержат. Но насколько, сказать трудно, ведь чтобы его сохранять, должна сохраняться угроза. Сейчас на образ России – осажденной крепости работает агентство «Барак Обама». Президент США сейчас наилучший пиарщик кампании – Россия в чрезвычайном положении! Вообще-то говоря, беспрецедентно, когда президент Америки и представители официального Вашингтона рассказывают публично, как именно они будут разрушать экономику Российской Федерации. Такого не было, я вам скажу, и в наихудшие времена холодной войны. Никакой американский президент – ни Рейган, ни Эйзенхауэр, ни Кеннеди – никогда таких вещей не говорил. А сегодня мы видим новый сладостный стиль мировых отношений, когда можно обсуждать, каким образом нанести максимальный ущерб вашей экономике. Это очень лакомый момент для внутреннего употребления, очень удобный. Я бы лично его непременно использовал для контрпропаганды. Так что думаю, на полгода нам Обамы хватит. А ведь есть под боком и неуправляемая Украина. Которая еще выкинет коленце, и это все можно растянуть до конца года. Пока не начнут ощущаться реальные факторы. Они и сейчас существуют, просто временно приглушены – тихо-тихо реальный уровень жизни падает.

– А когда в таком случае проводить досрочные выборы?

– Если проводить досрочку, то ее надо мало-мальски разработать. То есть ответить на главные вопросы, некоторые из них я назвал. Потому что эти вопросы Путин точно поставит, а на это пару-тройку месяцев, думаю, нужно. Хотя бы на фейковые соцопросы, какие теперь приняты, типа: «Приходите ли вы в абсолютный восторг от гения нашей власти? Или всего лишь безумно счастливы от воссоединения с Крымом?» К чему уже привыкли в Кремле. Так что все можно было обстряпать к началу осени.

– То есть даже в этом году, думаете, можно было бы провести?

– Да. На такие вещи либо решаются сразу, либо их не делают вовсе. Аппаратные люди такие, они страхуются: бог знает, а вдруг все кончится через три недели и рейтинг бухнется к прежним значениям? Думаю, что это решение будет приниматься или нет прямо теперь. И они не стали бы тянуть долго, если бы такое решение приняли.

Конечно, оно является авантюристическим, как ряд ранее принятых. Ведь раньше цикл думских и президентских выборов строился под задачу преемственности власти, создание механизма ее преемственности. Думские и в связи с ними с небольшим отрывом – президентские. Путь даже Путин идет на следующий срок, но тем не менее все это упаковывалось в какую-то стратегию преемственности. В рамках этого подхода имела бы смысл идея «расчистить поляну» перед президентскими выборами.

Но сегодня проблема преемства в принципе снята. Система заявила самой себе, что преемственность ей не нужна. Что статус-кво будет вечным, и Путин вечен. Кстати, я не знаю, насколько полно Путин разделяет эту точку зрения, но и это уже не важно, – ему деться некуда, это уже параметр нового порядка. Будущее время из системы удалено. Его в системе не учитывают даже в той степени, в которой учитывали в позднесоветской. Политбюро ведь – это, вообще-то говоря, именно механизм преемственности власти. Его задача помимо стратегического управления – выбирать преемника при уходе предыдущего генсека. А сейчас, что бы коллега Минченко ни говорил, нет никакого политбюро. Нет группы, которая имеет легитимное право выбрать преемника Путину.

– Вот здесь момент: тогда зачем выборы?

– О том и речь. Если эти досрочные выборы состоятся, они будут вырваны из сверхзадачи работать на систему легальности, то есть конституционной идентичности власти. Они – под задачу быстрой конвертации и закрепления успеха. Для чего? Неизвестно для чего. Просто так, «чтоб рейтинг был». И здесь, конечно, начинается пробуксовка системы. Система начинает действовать все более иррационально, и тем больше подвержена радикальным спазмам, чем больше твердит о своем «консерватизме».

Ведь еще есть один скрытый, но важный момент. Да, кандидаты от власти, на патриотической волне, прекрасно. Но совсем не безобиден приход новых кандидатов в этих условиях. Придется дать выход нескольким десяткам патриотических крикунов, а кем они станут внутри Думы? Это не совсем предсказуемо. Как они поведут себя при изменении обстоятельств? Не превратятся ли они в критиков самой системы, не превратятся ли в ее внутренних «ультра»? В радикальную оппозицию власти изнутри власти? Это совершенно не исключено. Потому что какое-то количество популистов придется пустить в Думу в этом случае. Нельзя, понимаете ли, на патриотической волне опять натолкать в парламент всю постылую обойму неотличимых морд, у которых когда они сидят в зале или лежат в гробу – выражение лица одно и то же. Нет, придется пустить какое-то число живых, энергичных лиц. А бог их знает, как они себя поведут. Не окажется ли среди них пары будущих Ельциных?

Вот вам ряд проблем досрочных выборов, навскидку. Половину которых система проигнорирует. Она сейчас не любит задаваться вопросами, но какую-то часть ей придется нехотя обдумать.

В системе закрепилось новое свойство: это выбирать какой-то яркий, но малосущественный фактор, принимать его за главный и далее действовать, ориентируясь на него. И я не удивлюсь, если пойдут на досрочные выборы, только чтобы избавиться от Медведева. Медведев стал по какой-то неясной причине грандиозной внутренней проблемой для Путина, что может оказаться главным в принятии решения. Хотя премьер делает все, чтобы стать своим в доску, но думаю, чем больше он суетится, тем больше подозрений вызывает. Он, бедняга, от отчаяния даже стал засыпать вдруг в самых неподходящих местах.

– То есть подозрение никуда не ушло, несмотря на примерное поведение последних двух лет?

– Все только усугубилось, это совершенно очевидно.

– Как изменится повестка, с которой пойдут на выборы?

– Во-первых, все слова будут другие, конечно, риторическая повестка будет совсем другой. Какой именно, вы можете представить по российскому телевидению. А вот реальная повестка – действительно интересный вопрос. Здесь у власти есть проблема, возможно, даже осознаваемая кое-кем во власти, хотя не знаю, готовы ли они разъяснять начальству, что повестка меняется. Тема преемства власти ушла, но вышла тема спасения страны. В условиях реальной, хотя и мягкой блокады, которая будет бархатно нарастать со стороны западных стран, возникает ряд проблем в экономике, которые не совпадают с пародийно-погромной антиевропейской лексикой, но и прямо противоположны.

Кем спасать страну? Можно, конечно, на барже в океане, как советский Зиганшин, который резал сапоги и варил, чтобы оттянуть голодную смерть. Но вообще-то нужен императив производительности, предельно свободный экономический курс внутри страны. Делай что хочешь, только производи добавленную стоимость! Нужно поддерживать всех, кто что-то производит, а это прямо противоположно нынешнему курсу. Олигархи, бизнесмены, на которых 20 лет натравливали общество, теперь передовой отряд – они «партизаны порядка», доблестные охотники. Которые должны приносить добычу в нашу крепость. Лозунг борьбы с олигархами и с элитами вообще придется снять. А это лишь мелкий пример того, что надо серьезно менять повестку. Пересматривать модель экономики ужасно трудно – надо корректировать социальные ожидания, потому что с ожиданиями на экономический рост пора прощаться. Все это слишком трудные вещи.

Но есть совсем простой вариант – убить все содержательные темы кампании и на время включить сирену-ревун. Краткосрочная молниеносная кампания под девизом «Путин жил, Путин жив, Путин будет жить!». Такую вообще можно провести за лето, я бы так и провел – с выборами в июле, почему нет? А потом начать думать, можно ли со всей этой хренью взлететь!

– Кампанию провести по волне Крыма?

– Путин и Крым, Крым и Путин! Слово «воссоединение» недаром введено в наш политический лексикон. Прежде оно использовалось в единственном контексте – воссоединении России и Украины при Хмельницком. Сегодня Крыму придан символический вес всей Украины – он ее заместитель. Одна мелкая проблемка – мы все еще не вышли из европейского кризиса, и война все еще вероятна. И внутри страны много желающих повоевать за Харьков. Чужими руками, правда.

– Решение о досрочных выборах все равно не принято?

– А вы не узнаете, пока вас не ошарашат. Миронов же не индикатор. Будут секретить до последнего, пока не скажут: «Завтра ставь на ленту утечки!»

Декабрь 99-го: почему президент выбрал силовика
 

http://www.profile.ru/rossiya/item/8...ybral-silovika
15.08.2014 |
Политолог Глеб Павловский о том, как Путин стал преемником Ельцина, и возможна ли передача власти сегодня без развала страны
http://static.profile.ru/media/k2/it...bfccfc7_XL.jpg
Операция «Преемник» предполагала не катастрофический сценарий передачи власти Бориса Ельцина другому человеку Фото: РИА Новости / Владимир Вяткин

Пятнадцать лет назад Владимир Путин был назначен премьер-министром России и провозглашен преемником Бориса Ельцина. Президент Фонда эффективной политики Глеб Павловский анализирует приход Путина к власти и его перспективы в политике не только как эксперт, но и как человек, принимавший непосредственное участие в событиях той поры.

— Как вы сейчас оцениваете свою роль в тех событиях?

— К этому времени я уже четыре года работал c властью — в Кремле и для Кремля. Главным моим тогдашним мотивом (а, может, и манией — это как посмотреть) было формирование сильной власти из власти бессильной. Ведь кремлевская власть второй половины 90-х была слаба. Собственно, проект «Преемник» подразумевал такой не катастрофический уход Бориса Ельцина из Кремля, при котором государство не только не разрушается, но и, наоборот, возникает гораздо более сильная власть, чем та, которую мог позволить себе Ельцин.

— Запрос на «некатастрофический сценарий» был со стороны окружения Ельцина?

— Не только. Мы еще весной 1999-го проводили опрос по эмоциональным настроениям в стране. В частности, мы спрашивали о страхах: чего боятся люди? И удивительно, что на втором-третьем месте оказался страх гражданской войны. Какая война? Никаких намеков на гражданскую войну (кроме Северного Кавказа) в стране не было. Люди голодали, но воевать не собирались. Но страх катастрофы сидел в подсознании. Предвыборная кампания Путина должна была дать людям возможность провести революцию в условиях стабильности, а не хаоса. Такая «революция перестраховки», где на каждом этапе избирателю ничего не грозит. В этом смысле схема передачи власти от президента премьеру как преемнику была оптимальной.

— И при этом ставилась задача добиться усиления власти.

— Да, это удалось. Другой вопрос, что именно мы тогда понимали под усилением власти? Предполагалось, что сильная власть идет с программой необходимых стране правил, защиты норм и ценностей, не мифических, а тех, которые реально поддерживаются людьми. Власть даст всем возможность проявиться, при этом ограждая страну от крайностей гражданских конфликтов и расколов, страхи по поводу которых были тогда велики.

Беда в том, что сильная власть пришла, но она не предложила правил. Она вместо правил предложила себя. Демонстрация силы власти шла на фоне упадка общества. Подобно тому, как сам Путин шел во власть на фоне больного предшественника, его власть самоутверждалась на контрасте с ослабевающим обществом.

— А что же общество?

— Общество описывает все лестным для себя образом: мол, все это сделал Путин, а нас — то есть публику — ставил перед свершившимся фактом. Но ведь игра шла «в четыре руки»: был действующий Путин (как собирательный образ всей команды Кремля), и бездействующее общество, которое устраивало такое положение дел. За редкими исключениями, которые лишь подтверждали правило, общество уходило от действия. А отступая, придумывало себе алиби: «Мы ни при чем — это все Путин!»

— Сейчас уже можно сказать, кому первому в тогдашнем окружении Ельцина пришла в голову мысль сделать ставку на Путина?

— С одной стороны, ответ прост, с другой стороны, ответственность навсегда размыта. Просто то, что в вопросе о преемнике — жизненном, я бы даже сказал, интимном для Ельцина, — наш первый президент никому бы не перепоручил решение. Это его решение. При этом, конечно, число людей, которых записывают или которые записались в «отцы Путина» все увеличивается и увеличивается.

— Кто же знает правду?

— Правда в том, что Кремль был бурлящим ульем, где все разговаривали обо всем — чего теперь себе позволить не могут. Обсуждался изменчивый шорт-лист потенциальных «преемников», где значился не только Путин. Масса обсуждений, в которых участвовали многие хорошо известные люди. В итоге Ельциным был сделан выбор в пользу Путина. А всем прочим осталось объяснять, почему это правильно.

На самом деле, это случайность, хотя в России случайности часто имели роковое значение. Случайность в том смысле, что кадровая скамейка Кремля становилась очень короткой. Сейчас об этом забыли, но тогда Кремль казался в карьерном смысле местом бесперспективным. И не все туда стремились. Так что выбор у Ельцина был не слишком велик.

— Вы считаете, что все-таки это случайность?

— Я имею в виду кадровую сторону дела. Что до ситуации в целом, давайте не зацикливаться на августе 1999-го и посмотрим на водораздел эпох шире. Путин стал директором ФСБ за год до этого — в конце июля 1998-го, а Борис Николаевич, как вы понимаете, на такую должность в решающий для него год мог поставить только абсолютно понятного для себя человека.

На мой взгляд, кризис 1998 года — финансовый, а потом и политический — вообще сильно сдвинул предпочтения Ельцина. С точки зрения Бориса Николаевича либеральная интеллигенция его подвела. И дефолт он рассматривал как провал той команды, которая состояла из интеллигентов, журналистов и прочих экономистов-теоретиков. Это, конечно, гипотеза, но я убежден, что именно осенью 1998-го Ельцин развернулся в сторону силовиков. Иначе в Кремле не появился бы генерал Николай Бордюжа (с сентября 1998 по май 1999 года — секретарь Совета безопасности РФ, одновременно, с декабря 1998 по май 1999-го — руководитель Администрации президента РФ. — «Профиль»), преемником которого в СБ РФ в марте 1999-го как раз и стал Путин.

— То есть это был еще и некий мировоззренческий кризис самого Ельцина?

— Скорее, разочарование в политических талантах интеллигенции. Я даже примерно представляю, когда это случилось: в момент, когда его стали убеждать вернуть Виктора Черномырдина в кресло премьера. Те же самые люди, которые за полгода до этого уговаривали Ельцина убрать Черномырдина из Белого Дома. Но когда Ельцин еще раз прислушался к мнению этих людей, выяснилось, что Дума Черномырдина не утвердит (в сентябре 1998-го, как вы помните, было предпринято две неудачных попытки и третья означала бы неизбежный роспуск Госдумы). Оказалось, что нужен левый, приемлемый для коммунистов кандидат, и тут Ельцин пришел в ярость. Его выбор в пользу силовика был предрешен уже тогда.

— Как вы думаете, люди, которые тогда продвигали Путина, теперь считают эту «случайность» счастливой или наоборот?

— Наверное, в массе своей они чаще разочарованы. Каждый по-разному. Кто-то, как Михаил Ходорковский, имеет для этого более чем достаточные основания. Кто-то разочаровался, зато разбогател. Миллиардер ведь может позволить себе легкое разочарование.

Но дело не в очаровании или в разочаровании (я помню их всех в очарованном состоянии, себя в том числе). Проблема в том, что возникло некое политическое обольщение, в котором Путин, кстати, не виноват. Люди 90-х годов разделяли власть и программу: сперва — власть (желательно, сильная), а потом эта сильная власть будет реализовывать программу (желательно, разумную). Такой подход заметен уже в 1991 году, в тандеме Гайдар-Ельцин. Логика такая: «вы, Борис Николаевич, прикрываете нас силой власти, а программа у нас уже есть». Понимания того, что построение власти само по себе требует программы — идейной, ценностной, и эту программу нельзя достать из кармана «потом», заставив сильную власть осуществлять не что-нибудь, а ее — тогда просто не существовало. Не было этого и в 1999 году. Так что разочарования в Путине со стороны некоторых из тех, кто привел его в Кремль, начались довольно быстро. Первым разочаровался, как известно, Борис Березовский.

— Путин, мне кажется, вполне мог бы им сказать: «Я тут ни при чем, это же было ваше очарование!»

— Рационально рассуждая, как могло быть иначе? Да, мы «склеили» достаточно крепкое «путинское большинство», и оно стало долговременной устойчивой коалицией. Но из кого оно состояло? В том числе, из гигантских масс людей, занятых в военно-промышленном комплексе, в силовых структурах, — людей, которые в 90-е годы были париями. И что же, попав в правящее большинство, они должны были остаться нейтральными, да еще передать судьбу своих интересов «группе Гайдара»? Нет, конечно! Они захотели, чтобы власть осуществляла их программу. Путин это почувствовал и развернул руль.
http://www.profile.ru/images/Elen/Au...SS_1569092.jpg
Фото: ИТАР-ТАСС / Дмитрий Астахов
«Рокировка» Путина и Медведева дал обществу недвусмысленные сигналы, что выборы незначимы и что передать власть от Путина нельзяФото: ИТАР-ТАСС / Дмитрий Астахов

— Как вы считаете, в будущем передача власти от Путина к другому человеку возможна по «не катастрофическому» сценарию?

— Сравнительно недавно казалось, что ответ на это вопрос прост — да, разумеется. Ведь сам Путин в 2008-м предложил такую модель. Но проблема в том, что он же эту модель и похоронил. В момент, когда была произведена знаменитая «рокировка»: Путин — вновь президент, а Медведев — премьер. Ведь могла быть и более открытая формула возвращения — публично предложить себя в качестве кандидата. Он был бы поддержан большинством, и раскола не вызвал. Наоборот, придал бы выборам интригу.

«Рокировка» 2011 года несла обществу прямое сообщение: первое, что выборы незначимы, и второе, что передать власть от Путина невозможно. Это было признание неудачи сделанного в 2008 году шага. Так что сигнал и обществу, и окружению президента был послан: ничего передать нельзя — харизма Путина по наследству не передается! Ее можно только всеми способами сохранять и укреплять. Вот мы ее и укрепляем всеми способами.

Поэтому, что бы кто ни думал (я уверен, что об это думают и надеются на это не один и не два человека в его окружении), бармы и венец Мономаха по модели 2008 года не достанутся никому. Эта модель уже не сработает, в чем всем еще предстоит убедиться. Итак, мой ответ на ваш вопрос сегодня — «не знаю».

— Насколько реалистичен «катастрофический» сценарий?

— Ровно настолько, насколько реален не катастрофический. Вообще, это русская черта, когда есть «единственный выбор», и альтернативой ему является катастрофа. Все не так. Катастрофа нас ждет, если и дальше настаивать на безальтернативных схемах. Такая схема укрепляет суеверие Системы насчет волшебных качеств Путина.

Мне кажется, у многих людей отключился сектор мозга, который отвечает за восприятие реальности. Путин для них уже не человек, а что-то символическое. Некая персонификация государства. И эта персонификация им важнее, чем сам Путин. В известном смысле Путин как персонаж стал большей ценностью для Системы, чем Путин как человек.

— Вы сказали о «волшебных свойствах Путина». Вы считаете, что ему сопутствует какое-то особое везение в политике, о чем часто говорят?

— Я не думаю, что Путину лишь везло. В отличие от прочих соискателей этого места, он приложил колоссальные усилия. Его вклад в свое избрание, на мой взгляд, больше, чем у Ельцина в его первое избрание. В 1991-м Ельцина избирали как объект вожделения масс, а у Путина, когда в августе 1999-го он стал преемником, рейтинг был 2 процента. Два! То есть, в пределах статистической погрешности. Путин инвестировал все свои способности в то, чтобы выиграть. Я даже не уверен, что он сам прежде знал о некоторых из них: так быстро он развивался и тогда, и потом. Конечно, при этом однажды возникает автоматизм, когда с успехом выходишь из трудных положений, кажется, что так будет всегда. Но это свойственно всем азартным, долго выигрывающим игрокам.

— Сейчас, на ваш взгляд, пора везения прошла? Может ситуация вокруг Украины привести к «катастрофическому сценарию»?

— К катастрофе нас приведут обольщения. Западные санкции основаны на нашей (и людей у власти, в первую очередь) национальной склонности обольщаться. На знании конкурента о том, что в состоянии обольщения мы почти всегда принимаем ложные решения. Обама не исходит из того, что он нас чего-то лишит, а мы поймем, что виноваты. Наоборот, мне кажется, он исходит из того, что мы «сплотим ряды», «сожмем волю в кулак» и в этом зажатом состоянии совершим несусветную глупость. Это в нашей традиции…

— Как вы считаете, сейчас США по-прежнему добиваются смены российского курса по отношению к Киеву или уже хотят большего — «свалить Путина»?

— Я бы предположил последнее, если б не представлял, как разрабатываются решения в американской политике. Там ведь относятся к делу серьезно, не импровизируют. «Свалить Путина» значит свалить нынешнюю систему управления Россией, то есть — создать вакуум власти на гигантском пространстве к востоку от Европы. Кто этот евразийский провал заполнит? Уж точно не США! Они не смогли заполнить даже пустоту, которую создали в Ираке и в Афганистане, что уж говорить о Евразии. Поэтому, я думаю, что такие «цели» находятся вне их реального обсуждения. На такую разрушительную работу способны только мы сами, что и доказали дважды за ХХ век.

"К барьеру!" Павловский vs Белковский
 

Сирийский шутер как ловушка для России
 

Сирийский шутер как ловушка для России

http://www.forbes.ru/mneniya-column/...ka-dlya-rossii
http://cdn.forbes.ru/cdn/farfuture/q...4-rtr4fox1.jpg
Фото Reuters

Разменять украинскую гражданскую войну на сирийскую легко в российском телеэфире, но не в реальности

Что риторически точнее — речь Владимира Путина в ООН или мандат Совета Федерации на использование Вооруженных сил России за рубежом «на основе общепризнанных принципов и норм международного права», не ограниченный ни Сирией, ни сроками?

Все, кто воспевал или осуждал риторику речей Путина и Обамы в ООН, оставлены в дураках. Риторика так мало значит, что Путин с Обамой могли бы поменяться речами при замене имен врагов на друзей. Обе речи взывают к победе во Второй мировой войне — а их авторы уже застряли в новых войнах.

В Сирии у России не было серьезных ставок. Но Система РФ — миксер. Ее войны именуют гибридными, а для гибрида нужно более одного компонента. Россия не создала, а смикшировала — вызов ИГ, катастрофу политики убежища в ЕС и американскую избирательную кампанию. Выход на это новое мировое поле выглядел кратчайшим путем к раскупориванию режима антироссийских санкций.

Берлин с Вашингтоном соорудили из санкций айсберг, склонный к опрокидыванию.

Глобально демонизированного Путина разжаловали в правители «региональной державы» и, добиваясь глобальной изоляции, сами вытолкнули его в центр мировой сцены. После чего в западной политике санкций образовался тупик, и российская сторона выжидала удобного для себя форс-мажора. Едва натиск ИГ в Сирии породил поток беженцев в ЕС, сцена царского выхода была готова. Цель — изоляция путинской России — изначально неосуществимый стратегический парадокс. Стране, растянувшейся на десять часовых поясов, незачем было опровергать заявления американского президента о ней как о «региональной державе». Те, кто делал ставки на «выдавливание Путина из Кремля», сегодня проиграли. Но выиграл ли Путин?

Он элегантно выскользнул из западни, расставленной Западом. Соблазн сирийского выхода из украинского стратегического капкана сценически превосходен, но ведет в новый капкан.

Сегодня Украина почти испарилась. В «глобальной повестке» все, что опускается ниже пятого-седьмого пунктов, исчезает в роли значимого фактора, — но в реальности нет. И то, что цели американской политики санкций против России стратегически опрокинуты, не означает, что Россией достигнута хотя бы одна цель. А многосторонняя дисперсная гражданская война в Сирии реальна и российскими силами неразрешима.

Говорят о намерении «спасти Асада», но это лишь возможный бонус, а не стратегическая цель.

Ближневосточная сцена присутствия — вот главная цель. Оттого, едва на нее ступив, Россия уже не может уйти. Ловушка захлопнулась.

Выбранная опора сцены, неудачливый доктор Башар Асад, — политическая некондиция. Чем застрахован российский анклав интересов в Сирии, кроме уходящей натуры Асада (как на Украине — Януковичем)? В случае его падения алавитский анклав нельзя защитить одной авиацией, а кубанским казакам с ополченцами НБП путь в Сирию закрыт.

Система РФ повышает ставки, считая, что выигрывает в игре — но лишь увеличивает число игр, которые ведет, и этого не замечает. Симметрию двух гражданских войн, в Сирии и на Украине, легко инсценировать в российском телевизионном поле, но в реальном — никак. Размен заштатного Мариуполя на звучную христианскую Пальмиру дизайнерски элегантное, но не боевое решение.

Американские президенты могли бы рассказать российскому, как горько вести чужими руками гражданские «войны порученцев» при поддержке с воздуха. Такие войны интеллектуально сложней сухопутного столкновения — поле действий политически дробно. Даже в Донбассе картина оказалась куда сложней, чем «русские против бандер». В сирийской войне воюют меньшинства, которых некому защищать, кроме них самих. Даже для защиты алавитов Асада с его алавитской армией мало. А Россия «подавляющего большинства» не терпит меньшинств, не умеет с ними договариваться и их защищать.

Война с «Исламским государством»* будет долгой и трудной безо всяких параллелей с Афганистаном. Война трудна потому, что не будет войной с ИГ — Россия просто не сможет воевать с ИГ при таком союзнике, как Асад.

А война будет, она уже идет, но это война за нечто другое.

Мы ввязались в нечто худшее, чем Сирия, даже чем Ближний Восток. Не оценив себя, Россия вошла в игру на нескольких столах. Для Рособоронэкспорта, конечно, соблазнительно передвинуть ярмарочные стенды Russia Arms Expo-2015 из Нижнего Тагила в сирийскую Латакию: сильный маркетинговый ход! Тем временем мировая игра втянула в себя жизни и смерти сирийских беженцев, русских волонтеров Донбасса, саудовских принцев и т. п. Многоуровневые 3D-шахматы, ведь мы и в обычных под шахом. Игры в шашки «по-стрелковски» явно недостаточно.

У России мало шансов выпутаться из сирийской глобальной переделки — высокая цена за опровержение тезиса о «региональной державе». Поле рисков раздвинуто, и остается не дать сбить себя с толку разговорами о «выиграл-проиграл», «набрал очки» и «резко усилил позиции». То, что составляет верткость Системы РФ, — ее инстинкт гибридизации разнородных ресурсов — это и способ наращивания ее мировых рисков. Когда ставки повышаются до катастрофических.

Играя в несколько разных игр сразу, в каждую с несколькими равными или более сильными противниками, нельзя думать, будто играешь c одним в одну игру. Иначе легко проигрыш на одной из досок принять за Апокалипсис — поле которого, кстати, холм Мегиддо (Армагеддон), буквально в паре минут подлета от базы в Латакии.

* Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ — Forbes

10 тезисов о ресурсе Системы РФ
 

http://gefter.ru/archive/16307
Только теперь Россия окончательно переформатируется под новую идентичность. В момент импровизируемого конфликта все вступают в переговоры и сделки с Кремлем, но центр наслаждения Системы размещен в другом месте. Где он и кто?

Тезисы 16.10.2015 // 4 821

1. Персонализация Системы.

Персонализация Системы РФ, достигнув предела, странно заставила смолкнуть аналитическую критику. Проклятья Путину, став хоровыми, влились в сводный хор поклонников.

Всемогущая причина-личность искажает вопрос о ресурсах. Критика Системы соскальзывает в тему «сколько всего еще у Путина осталось? На сколько лет у него еще — денег, нефти, лояльности, рейтинга?» Эти проекции оформляют квазинаучно, что защищает от критики. Всегда кажется, что, если рассуждение посвящено «оценке экономических ресурсов» и отнесено к «сравнению с другими странами», за этим стоит нечто надежное.

Но заметно противоположное: мы действуем так, будто знаем иную правду о Системе: нам известно, что Система неуязвима там и в тех местах, где мы находим в ней слабости.

2. Генезис.

Вопреки часто утверждаемому о ней, РФ возникла не «из СССР», а из промежуточного горбачевского образования 1985–91 годов, которое было

а) временным и нестойким,

б) реально (хотя и трудно) реформируемым,

в) затратным, а оттого малоресурсным, негибким,

г) свободным и оттого неуютным, раздражающим,

д) глобальным, ценностным и невыносимо открытым, а значит — опасным.

Система РФ вывернута и обратна почти каждому из этих свойств. Это делает ее устойчивой.

3. Спасательный модуль.

Поначалу Система РФ была только спасательным модулем ускользнувших от гибели — горбачевский Союз (в отличие от РФ) мог погибнуть действительно, и погиб. Беглецы бежали от вызова: невыносимо для нас болезненной перемены себя. Модуль Системы опережающе изменчив, ликвидно текуч и вневременен, поскольку бежит от противоположных качеств горбачевского общества. При этом в нем появилось некое добавочное свойство. Это интегральное качество не сводится к линейным рядам старых качеств — оно мета-…

4. Система систем.

Система РФ является системой всех прежних русских систем власти. Она извлекла и учла ошибки их оперирования внешним миром, властью и населением. В этом смысле Система рефлексивна, хотя применяемый властью анализ обычно плоск. Он ограничен догмой обладания властью, при открыто публичном отказе ее передавать и ею делиться.

Но Система РФ не ограничена тем, чем ограничена российская власть.

5. Пространственный функционал.

Как и все прежние русские системы, Система РФ интегрирует российское пространство, опираясь на глобальные возможности, извлеченные из производных западного прогресса. Это свойство давно отмечено и названо «внутренней колонизацией». Речь, однако, скорей идет о реколонизации как искусственно поддерживаемом режиме. Поддерживая себя в состоянии «реконкисты», Система интегрирует русское пространство. Переучреждение государственности РФ как текущий процесс, континуум.

Именно это свойство (в лишь отчасти обдуманном виде) с конца 1990-х годов легло в основу политики команды Кремля. Им-то мы и наслаждаемся, когда говорим об импровизациях власти.

6. Новые риски.

Здесь и наметилось новое окно уязвимости Системы, превосходящее обычный для нее уровень чрезмерного риска. Мы распознаем, что Система стала применять запрещенные ей ходы и процедуры — как если б кубик Рубика расшатывали при прокручивании, взаимно смещая оси его фрагментов. Европа, главный источник русских схем и ресурсов обеспечения власти, пробует радикально запретить базовую операцию Системы (т.н. «антироссийские санкции» не означают ничего другого).

В 2013–2014 годах Система со своей стороны выполнила обычный для нее двойной зигзаг — от эскалации экстремальности к успокаивающей «разрядке». Полем была Украина. Украинский экспорт Системы РФ вывел ее за рамки собственной устойчивости и теперь — через Сирию и Иран — пытается в них вернуться.

Что перед нами, суицидальный ход (как и мне поначалу казалось), продолжение которого бесповоротно ведет к разрушению центрального движка Системы? Или необходимый для выживания головоломный риск — тройное сальто, без которого Система уже не умеет продлить себя?

Система РФ вынуждена рискнуть собой, рискнув миром при этом — и все лишь чтобы оставаться собой. Но нам, населенцам Системы, и это чертовски нравится!

7. Система как свой ресурс.

Система РФ является своим собственным ресурсом. Это свойство объяснимо ее антропологией, как и ее происхождением. Антропологически Система неуязвима, пока мы ею наслаждаемся, хотя она всегда нас тревожит. Но благодаря тревоге мы добавочно наслаждаемся самой неуязвимостью Системы.

8. Предельный риск.

Перегрузкам сегодня подвергаются не только прежние группы обитателей Системы, но и вся инфраструктура их генерации в целом. Возможна ли оценка действительного, а не мнимого истощения ресурсов Системы? То есть ресурсов ее обслуживания именно как данной Системы РФ: в чем тут риск, в сырьевых ценах? Нет. Риск в том, что ни команда Кремля, ни элиты, ни оппозиция, ни мы, рядовые населенцы, далее не сможем наслаждаться Системой as is.

Только в этом сценарии вероятен «ресурсный коллапс» — либо, скорей, катастрофическая видимость его (примеры 1916 и 1991 годов говорят о моменте условной, фиктивной нехватки ресурсов, — которые, как оказалось после, но поздно, — были). Тут и наступит условный Финал Системы, или «момент сингулярности». Вслед которому, впрочем, мы можем встретиться с реинкарнацией Системы РФ.

9. Финальность.

Возможно, здесь испытывается, окончательно и радикально, антропологический крепеж модели. Но в момент Финала Система РФ (в отличие от России февраля 1917-го и СССР Хрущева 1956 г.) не сможет обратиться к идеальному основанию убедительным для себя и для мира способом. Ибо Россия в модусе Системы РФ уцелела и даже восторжествовала — став бесценностной.

Сможет ли Система РФ ради своего спасения предпринять (либо изобразить) свою «реконституционализацию»? Да, если отыщет внутри себя способного к этому носителя.

10. Кто наслаждается?

Только теперь Россия окончательно переформатируется под новую идентичность. В момент импровизируемого конфликта все вступают в переговоры и сделки с Кремлем, но центр наслаждения Системы размещен в другом месте. Где он и кто?

Это населенец, который в каждой точке пространства России обусловливает силу лояльности Системе — уровнем достигнутой ею эскалации.

Секрет движка в том, что населенец глобально, а не внутриполитически масштабирован (притом не обладая глобальным видением реальности). Хороший пример здесь — г-н Якунин, проделавший умопомрачительную траекторию от лекций по управлению миром из тайной комнаты с глубокими креслами и пожилыми господами — до страстной, искренней исповеди в любви к дорогим вещам, женщинам и продуктовым спецпайкам вне сезона.

Человек в Кинешме или в Находке не может мечтать о дорогих вещах, зато ему, простому населенцу и стерженьку Системы, предоставлена воображаемая тайная комната, откуда он магически правит миром. Наслаждаясь лишь в моменты эскалаций, радикализующих Систему на предельном уровне риска для всех.

Сцена переходного времени
 

http://worldcrisis.ru/crisis/2481317?COMEFROM=SUBSCR
12 Окт 14:58

Непредставленный электорат уже сегодня реальнее мифических «путинского большинства» и «демократического электората». Довольно активизации одного-двух меньшинств, не посчитанных в сентябре, и анонимная Россия перестанет существовать, а на ее месте проступит реальная страна. Переход страны в новое, постпутинское состояние начался спонтанно и неудержимо идет из разных точек.

Еще весной термин «политизация» высмеивали. Прошло полгода, и политизация стала мейнстримом. Папочки, которые прежде несли президенту, теперь сбывают публике, плохо замаскированными под «журналистское расследование». Информацию не сдерживают внутри аппарата – зачем? Новые дачи, яхты, самолеты и офшоры кремлевского окружения. Кто такой Петр Колбин? Есть ли у Алины Кабаевой бабушка, а у Сергея Кириенко – политическая команда? Никто не отказывается обсуждать, любопытно же! Утечки о кадровых назначениях, верны они или лживы, говорят о внутренней борьбе. А ее участники зовут сопереживать. Развернулась «сточная гласность».

Стыдливое большинство

Социологам нулевых памятен феномен уклончивости сторонников Жириновского: те стыдились признаваться, что голосуют за ЛДПР. Сегодня, поясняя провал сентябрьских экзит-поллов, социологи впервые отметили такую же уклончивость избирателей «Единой России». Голосуя за власть, те стыдятся ее нереспектабельности.

Сбой идейной мобилизации «путинского большинства» переназвали «проблемой явки» и постарались забыть. Либеральный дискурс на этих выборах проигрывал, но не выиграл и ястребиный посткрымский. Карканьем ястребов заполняли паузы скучной арены дебатов. Но менее 20% реальной поддержки избирателями вынуждают власть перейти к постройке какой-то другой системы защиты. Что опять раздвигает политическую сцену в России.

Провластное большинство Думы рыхло, разнолико и недееспособно. Оно затруднение, а не средство. Правда, в фантазиях Кремля оно выглядит макетом триумфального большинства 2018 года. Которое проголосует за Путина или за того, на кого он укажет. Поддержав все видоизменения Конституции, какие потребуются.

Конституционное большинство Думы представляет собой временную колонию разнородных меньшинств. «Единая Россия» втянула в себя массу политических повесток, а те не нейтральны. Интересы притягивают интересы вместе с их носителями. Идет кристаллизация внутренних фракций, с которыми предстоит бороться Володину, заодно с пятью руководителями депутатских групп.

Неконституционная мелочь «конституционного большинства»: президент, по его же словам, «назначил» председателя Государственной думы. Но, отослав Володина в Думу, Путин аппаратно подорвал володинскую версию внутренней политики. Поставив Кириенко ее куратором, он принужден теперь вести политику лично. На другое времени уже нет.

Тем временем внутренняя политика вдруг стала мировой.

Конец деполитизации на мировой сцене

Летом 2014 года сбитый малайзийский «Боинг» вынудил Москву искать стратегический выход из грозной военной эскалации. Через год выход нашли на сирийском направлении. Оставив Донбасс догнивать в переговорах по Минским соглашениям, Москва бросилась в новую – успешную и безопасную, как казалось, эскалацию на ближневосточных рубежах.





Эскалацию можно утопить в следующей, но не бесследно. Прошел год, и призраки прошлых эскалаций стали возвращаться в Москву. Кремль верно рассчитал, что «театр Путина» настолько нужен Западу, что его примут в игру и при нехватке козырей. Кремль, однако, не угадал, в какую игру он втянут – и кем в ней выглядит. В результате ко дню рождения Владимира Путина сошлись вместе самые разные вещи.

Глупейшие демонстрации хакерских сил Москвы были с радостью приняты лагерем американских демократов как ценный электоральный мотив для сплочения. Попытка уйти из Сирии, сохранив усиленного Асада, не удалась – и тогда Москва ожидаемо применила в Алеппо стиль бомбардировок Грозного 1999–2000 годов.

Всем этим якобы занимается один-единственный человек, президент. Он часто просит вслух «ничего не политизировать», ведь политика только мешает ему обслуживать национальные интересы.

К этому времени Россия уже 15 лет жила в условиях режима деполитизации, то есть удаления любых борющихся сил с публично видимой сцены. Сцена заполнялась, также намеренно, декорациями и актерами управляемой демократии. Суть ее можно определить как заместительную терапию изгнанной политики. Политические типажи, однако, остались, потешая телеаудиторию только в одном виде – характерных персонажей, условных и чуть комичных. Политик переставал символизировать собой интересы и бороться за выражение вечных ценностей. Наоборот, сами ценности стали выглядеть причудой политиков, интерес которых якобы один: остаться во власти, у ее пирога, в ее телевизионных студиях.

Истощив себя, театр деполитизации пришел к концу после убийства Бориса Немцова. Для управляемой демократии кровь на сцене была излишеством. С первых шагов расследования, указавших на город Грозный, начались перемены.

Фауна деполитизации

Десять лет театра деполитизации не могли пропасть в никуда: сложились телеаудитории, возник условный язык. Душераздирающие проклятия врагам и клятвы верности России, кальки с политамериканского (вроде «Россия, вперед!») стали символами языка.

Политический конфликт серьезен, а российская деполитизированная сцена не терпит серьезности. Чем была деполитизация в публичной политике? Это фарс превращений, гипербол, монструозных масок и игры метафорами. Даже в 2014 году кровавое ожесточение раскола на Украине на российском телевидении утрировали, доведя до водевильных сцен. В построении линейки новостных типажей угадывалась стилизация под фильмы «Интервенция» и «Зеленый фургон».

Сегодня политический конфликт возвращается на публичную сцену, и, возвращаясь, он интенсифицирует фарс. А язык фарса негоден для дебатов. Поддельная речь, утрированные чувства, абсурдистски форсированная тематика функциональны лишь в одном отношении. Удваивая публичную сцену, они отсекают зону политизируемого и аполитичный остаток. Твердыней последнего должно оставаться «большинство».





Продолжают говорить то о цензуре, то о пропаганде на телевидении, но это вчерашний день. Абсурд кремлевского телевидения функционален. Григорий Голосов говорил о «крымском файерволе». Но наш файервол не столь институт цензуры, сколь инструмент лоботомиста: «Останкино» блокирует ход политического сигнала. Рассекая политизированные среды от деполитизированных, оно строит экранирующую прокладку между очагами политизации и многомиллионной массой телебюджетников.

Сама по себе политизация не пробьет эту изоляцию и этот барьер. Почему? Потому что барьер не нейтрален, это мембрана. Активные политизированные меньшинства избирательно втягиваются в мир медиамифологии в неожиданных для себя ролях. Оставаясь политически непредставленными, они разыграны в телеинтермедиях – либеральными Пьеро, так потешно пародирующими европейский дискурс.

Спектакль большинства прячет жизнь российской нации. Ее реальная множественность, ее идейный и человеческий плюрализм смотрятся чем-то бессвязным. То, что идеологи именовали подавляющим большинством, – лишь аудитория телевещания. В отличие от советского агитпропа массы изолирует от политики не запрет на «негатив», а экраны форсированного увлекательного контента – негативного и почти целиком подложного.

Новые интересы окарикатуривают, приучая русскую публику брезговать собственными различиями. Это замедляет общую политизацию страны, но не может ее остановить.

Россия непредставленных

Часто говорят о каком-то новом большинстве; Андрей Перцев вот даже о «непутинском». Уместно задаться вопросом: почему оно вообще большинство?

Оглядываясь в поисках большинства, мы видим его руины. Распадаясь, оно идет на материал новой сцены. При желании еще можно называть его «путинским», но это поле игры для каждого, кто умеет играть на таком большом инструменте. Из большинства выступили группы, и развернется их борьба. Конец большинства – вторая фаза политизации. Актеры сцены 2017–2018 годов – меньшинства, превращающиеся в игроков, которые затем станут новыми электоратами. (В точности то же происходило с материком продемократического большинства в 1991–1996 годах.)

Восьмидесятидвухпроцентный рейтинг доверия Владимиру Путину зловеще близок восьмидесятисемипроцентной доле людей, которые на вопрос «Можете ли вы влиять на принятие решений в стране?» отвечают «Нет!» (согласно опросам Левада-центра. Из них «определенно нет» – 49% и «скорее нет» – 38%). «Подавляющее большинство» заявляет о себе как о не влияющем в России ни на что.

Верно и то, что меньшинства пока не образуют политической нации. Лишь 7%, вступая в контакт с властью, по их словам, добиваются от нее того, что им нужно. Лишь 18% целиком рассчитывают на защиту и поддержку со стороны государства; 20% несчастных заявляют, что их жизнь во всем зависит от власти. Все они – меньшинства. Из меньшинств и состоит в реальности «правящее большинство».





Непредставленные меньшинства уже сегодня реальней призраков «путинского большинства» или «демократического электората». Дебаты об интересах меньшинств, то есть реальных групп, населяющих Россию, не были проведены во время выборов. Довольно активизации одного-двух меньшинств, не сосчитанных в сентябре, и анонимное большинство испарится, а на его месте проступит разная Россия. Кремль втянулся в переходную эпоху – отпирается от нее лишь антикремлевская оппозиция. Смакование коррупционных новостей отвлекает ее от работы над обязательным политическим заданием. Но сцена не ждет – и ту размечают другие.

Колонизация бюджета

Влиятельные меньшинства в стране тоже есть – видимо, 12%. Те, кто на вопрос Левада-центра отвечают «Да, влияю». Они-то как раз представлены: 12 миллионов избирателей – «поставщиков большинства», почти половина электората «ЕР», сыграли роль твердынь в обвале городской явки. Машина производства большинства наконец отлажена. Потеряв легитимность, она соединилась с фондом «помощи отсталым территориям» из доходов федерального бюджета. Чечня, Ингушетия, Тува, Татарстан и Башкортостан. И, конечно, угольный эмират Амана Тулеева. Что об этом можно сказать?

Речь опять-таки о меньшинстве. О хорошо оплачиваемом премиальном меньшинстве. Помимо трансфертов бюджета, в премию входит и поощрение местного неисполнения законов. На что центр, столь чуткий к сепаратистским тенденциям, не обращает внимания. Чемпион политизации 2016 года Рамзан Кадыров немедленно после выборов провел зондаж. Центр не одобряет борьбы чеченских мальчиков? Что ж, тем верней Центр заплатит ему деньгами. Часть собранного в регионах налога на прибыль перенаправят в пользу «наименее обеспеченных». А наименее обеспеченные как раз те, кто верно голосует за власть. Это их премия за 18 сентября, в дополнение к ранее выданным авансам за первое полугодие (Чечне увеличили на 14%, а Ингушетии на 30% – притом что трансферты субъектов РФ в целом сократились на 12%).

Фискальная империя

Безудержность власти при экономической стагнации формирует два соблазна: фискально-штрафной и инфляционный. Они отвечают стратегиям, борющимся за влияние на Кремль. Фискально-штрафной соблазн пока остается в мейнстриме. Задачей Думы станет реорганизация обнищалой энергетической империи в фискальную империю штрафов. Но для отжима и поборов русским нужен саспенс помощней – нам предстоит видеть все больше случайных репрессий при меньшем числе репрессивных законов.

А перестановка кадров тут же попала под обстрел аппаратных разгребателей грязи. Сколько еще могли ждать карьеры молодые майоры ФСБ и СК? Они пошли в атаку, и грязи уже больше, чем ждали. Начались аресты губернаторов. Скорее обозленные, чем напуганные угрозой тюрьмы, земельные боссы зашевелились.

Возвращение политики ускорилось





Спасая видимость большинства, власть отпугивает желающих его потрогать. Бессильная идейно мобилизовать, она повышает тревожность. Бомбоубежищ и плутония мало. Вырос спрос на мобильные отряды добровольных разносчиков страха. Оживился интерес к отмобилизованным меньшинствам, которых легко бросить в зону прорыва. Среди них развернулась конкуренция за роль головных бюджетополучателей.

Акций наподобие «люмьергейта» и атаки на Сахаровский центр станет больше. Дело радикализации теперь берет на себя сама власть, ее правящее меньшинство.

Консенсус протестности

Миф «протестных настроений» – бог левых учебников политологии. Протестный миф велит описывать динамику социальных состояний как «вскипающие», «затаившиеся, но предвещающие» нечто. А несбывчивость протестных утопий приписывает «всеподавляющей силе режима». Конспирология протестности обща для прокремлевских сил, оппозиции и тайной полиции. Она отвращает Кремль от лояльности российскому обществу. В своей же стране власть ведет себя так встревоженно и конспиративно, будто она в обороне.

В повестке переходного периода обозначилась альтернатива развития спецслужб. ФСБ стоит перед явным (явным для всех во власти) фактом, что сил, активно враждебных Владимиру Путину, в России нет. Отсюда ведут два пути. Один – сузив круг задач, ограничить цели реальными заговорами экстремистских сред и сколько-то реальным враждебным проникновением извне. Повышая заодно требования к падающей компетентности.

Второй вектор прост и плох: врага надо выдумать! Но тут не остановиться на статус-кво. Придется зайти дальше, мобилизуя телевизионно-постановочные ресурсы с помощью малых групп отморозков, готовых (сознательно и корыстно) выступить их активом.

Выбор еще не сделан.

Люмьергейт как стиль оппозиции

Главная претензия к либеральной среде не в отсутствии у нее власти или компетентности. Хуже, что та перестает быть препятствием для безрассудств власти.

Навальный говорит о демократическом электорате «числом до 25% в крупных городах» – всех демократов он сливает в Единую Демократию. Миф единого демократического электората равен мифу единого путинского большинства и подсказывает ложную тактику. В той степени, в какой избиратель демократичен, он конфликтен и разнороден. Его группы не хотят иметь дело друг с другом, они взаимно брезгливы.

Реакция на люмьергейт добавочно подтвердила, что либеральная среда демократична врозь. Люмьергейт вскрыл структуру невроза аполитичности. Фотовыставку, на которую вскинулась какая-то дура и вслед ей силовой актив (под знаменем «Офицеров России»), никто не закрывал – закрыли хозяева. Из-за чего? После разговора с людьми, которые никого не представляли. Что легко было выяснить, набрав номер телефона Общественной палаты. Но хозяева не стали звонить. Додумав свой политический выбор, они вышли из игры.





Так же действовали избиратели оппозиции, не пойдя на выборы. Но так же ведет себя оппозиция теперь, когда выборы позади. Не пытаясь связаться с группами непредставленных интересов, ни даже с избранными в Думу одномандатниками, она себя сама закрывает.

Деньги одномандатников

Про потенциал одномандатников в Думе сказано все, предложены все виды гипербол. Одномандатники – ставленники своих округов, послы новой легитимности. Лоббисты земельных интересов в отличие от списочников. С другой стороны, они лоскутная набивка для мегафракции «Единая Россия». Однородная реакционная масса, агрессивно-послушное большинство… Так мы торопливо забрасываем факты догадками, стараясь не вглядываться в реальность.

Впрочем, еще неизвестно, как пойдет срастание губернаторов с одномандатниками. Сложатся ли их политические союзы, сегодня небезопасные для глав регионов? Или одномандатники примут володинский жилищно-коммунальный кругозор – не дальше скверика и микрорайона? Ясность позиций возникает не по ходу выступлений в телепрограммах. А в том, что станет делать депутат при угрозе банкротства муниципалитетов и местных бизнесов.

Спор о роли одномандатников в новой Думе не спор о «протестности» и «идейности». Это спор о деньгах, вложенных в них местным бизнесом. Деньги не вкладывали в красоту цифр «большинства». По итогам года, не менее 75–76 регионов останутся в дефиците, а их долги достигнут суммы под три триллиона рублей. Естественно, что депутаты ждут перераспределения бюджета, пусть непубличного и неполитического. Но эти деньги теперь нужны «электоральным национал-большевикам» – регионам и округам, где большинство делается.

Сложатся ли вокруг политических инвестиций земель необходимые для обслуживания новые политические коммуникации? Вот где задача внепарламентской оппозиции. Регионам стоит вложить еще денег, чтобы защитить немаленькие свои.

Переходное время

Переход страны в новое состояние спонтанно начался и идет из разных точек. У него пока нет общего русла, нет мейнстрима. Будущее описывают как тайну или «слепое пятно» (К. Гаазе). Но что, если у нас на виду, перед широко закрытыми глазами – поле расстановки фигур и сил переходного времени?

Непонимание кремлевской чехарды стало затруднением для функционеров власти. Не зная России, Кремль хорошо знал свой режим управления и его границы возможного. Сегодня границы сметены эскалациями, действия стали безудержны. Непонимание логики власти ее же собственным аппаратом – вот новый внутриполитический фактор. Президент – символ и святыня Системы, теперь лишь один из тех, от кого ждут прояснения переходной политики. Момент, неприятно совпавший с окончанием его срока полномочий.

В этом есть нечто комичное и педагогически поучительное. Ведь вытеснены были все центры альтернативной повестки, убраны ее носители – и на российской сцене не осталось ничего, кроме... будущего! Одно непроглядное будущее, куда входят со страхом, ненавистью и томиком Ивана Ильина под мышкой.

Идет переходное время, с непредсказуемыми обрывами сроков и неведомой повесткой. Бедный Путин, что за усмешка истории! Мечтательный консерватор, враг понятий «деловой климат», «общественное доверие» и «мировой порядок», старея, идет на рандеву с трудоспособной Россией, не боящейся трудностей жизни и его самого. Страна переходит к чему-то новому. Во всяком случае, к чему-то другому, чем он.

Осень политика. Путин в эпоху коллективного регентства
 

http://carnegie.ru/commentary/74661
8.11.2017
http://carnegieendowment.org/images/...decor-1240.jpg
Иллюстрация из книги Жана Гранвиля «Un autre monde : transformations, visions, incarnations ... et autres choses». 1844. Источник: archive.org/Boston Public Library

Президент среди друзей вдруг обнаружил, что окружен «регентами» разной силы. Формируется режим коллективного регентства. Регентов неопределенное число, и они еще никак статусно не формализованы. То, что Путин оттягивает свое вступление в кампанию, не вопрос его силы воли. Это вопрос о готовности (либо нет) начать председательствовать при ликвидации собственного режима

Смена декораций

Есть два способа воспринимать политику и действовать в ней. Один – считая набор людей и обстоятельств неизменным, прокладывать в нем путь своим интересам. Другой встречается куда реже – действовать, доверяясь политической повестке. С этой второй точки зрения, устойчивого ландшафта в российской политике нет. Взаимодействие сил – больших и мелких, борющихся либо прячущихся в сторонке, – создает повестку возможного. Ее нельзя описать, зато можно сыграть. Но, вступая в игру, не знаешь ее развязки.

Кто мог ожидать прошлой осенью, что Навальному удастся запустить махину предвыборной кампании за 15 месяцев до выборов? Я не ждал. Не влияя на президентские избирательные кампании, мы отвыкли от мысли, что в них можно вступать.

Я ждал более плавного, верхушечного хода политизации, где действующими лицами еще долго будут оставаться придворные Путина. Полемика Усманова с Навальным, казалось, это подтверждала. Цикл демонстраций весны-лета, организованных штабами Навального, противниками реновации и активистами «Открытой России», принимали за банальный всплеск «протестной активности». Только к середине года стало ясно: политизация приобрела организационную форму и стала кампанией по выборам президента РФ. Предвыборная сцена оживала, а отсутствие на ней Путина стало заметнее. По мере того как интерес к предвыборной сцене обрисовывался все ярче, его молчание становилось говорящим. Фигура Навального стала вызовом, двойным вопросом: как вам быть со мной? И как вам самим быть с этими выборами? Значение выборов все росло, а президент Путин – нет. В пропорции к происходящему и ожидаемому он стал странно уменьшаться.

Президент исчезает

Число действий Путина меньше не стало, и число упоминаний возросло, но внутри страны модус его авторства падает. Действуя, Путин не в силах убедить, что действует именно он. Погруженный в конспирологию Weltpolitik, президент выпал из центра суверенной ответственности «за все». Народ России в глазах президента-геополитика потерял свою легитимность. Предмет заботы для всех сценаристов 2018 года, Путин стал ничьим лидером. Глава государства отслоился от государства, став многоугольником приложенных к нему сил.

Представим ли режим поведения Системы без Путина? У нас уже теперь перед глазами отчасти такая система. Путин выглядит отстраненным, но где сторона, куда он отходит? Одна это сторона или разные? Ломаная линия президентского ухода в сторону отражает множество приложенных к нему сил. Они перегружают личность Путина, и тот ведет замысловатую игру, то удаляя их от себя, то приближая. Президент стал театральным задником закулисных спектаклей.

Арбитр вышел

Для самого Путина возникало положение некомфортности почти любого решения в ближнем круге, и сам круг стал некомфортен. Президент явно экономит на своем посредничестве: чего ко мне липнете? Я дал вам законные способы разрулить отношения. Сами виноваты, если не пользуетесь. Президент раздираем желанием упростить жизнь, предоставив дела их ходу. С другой стороны, боится забыть и упустить что-то страшно важное. Не забывайте, все это случилось с человеком, который слово «политика» рассматривает как пустой термин. Желая подняться выше частных интересов, он ускользает от определенной позиции.

Путин не видит причин для острых конфликтов в управленческом классе. Он не видит различия принципов, а нередко и разницы интересов. Но это делает деполитизированного Путина все более удобным для решений от его имени.

Регентство и транзит

Распоряжение страной, воплощенное в президенте, практически абсорбировано ближним кругом и администрацией. Все что-то делают, а «начальство ушло». Перестав быть генштабом власти, Администрация президента стала игроком с особыми интересами. Но АП лишь распределитель оттока убывающих компетенций. Президент среди друзей вдруг обнаружил, что окружен «регентами» разной силы. Формируется режим коллективного регентства. Регентов неопределенное число, и они еще никак статусно не формализованы.

Чем выше мы ступаем «вертикалью власти», тем меньше управляемого найдем. В верхах Кремля не управляют, а правят, распоряжаются всем, как придворным хозяйством. Администрация президента здесь исторически знакомое «дворцовое управление Е.И.В.». В хозяйство двора входит все, что относится к госбюджету и что еще можно обратить в ликвидную форму: должности, территории, угрозы, люди и инфраструктура. Кириенко сторожит путинскую Россию до возвращения Путина. Он хранитель передержки – ключей от пустой клетки Кремля и учебника с чистым листом о месте шефа в истории России. Он ждет распоряжений, но их все нет.

Система не просто осталась без Путина – она без вех стратегического курса (функция, которую в ней ранее замещал тот же Путин). Шуму, поднятому вокруг «омоложения кадров», иногда с применением тюремных нар, не скрыть блокировки политического обновления. Новые кадры беспрограммны, не имеют позиции либо ее скрывают. Это ограничивает их компетентность временем «передержки». При данной модели власти они стратегически бесполезны, зато при ее размораживании смогут кем-то стать. Технократы лишь эвфемизм транзита к непутинской России.

Руководство и аресты в руководстве

Вопреки «первому закону петрополитики» Тома Фридмана при истощении сырьевых ресурсов российский режим не мягчеет, атмосфера внутри аппарата тревожнее, конкуренция с применением силовых структур обостряется.

Аресты в окружении Кремля – это не аресты по вертикали, по «плану Путина», это свободный конкурс. Движения атакующих и атакованных завораживают, нагнетая предарестную атмосферу при дворе. Не эскалация – горизонтальная эскалация. Такой терроризирующий кадры форсайт общей управляемости.

Не возлагая ответственность на Кремль, аресты демонстрируют «серьезность положения». Этим способом наша система, попадая в отчаянное положение, изыскивает новые поведенческие ресурсы. Околокремлевский клуб оживляется, отправляясь на поиски все более рискованных схем вторжения в глобализацию. И нередко находит для этого новые окна. Где риск, там и выигрыши.

Непутинские конфликты

У политизации появилось и такое неприятное лицо, как выдумывание конфликта. Люди путинского ближнего круга – клуб «задир», бенефициаров, защищенных от конфликта с любым субъектом в стране. Вспомним Алишера Усманова, который углублял конфликт с Навальным, мотивируя себя причастностью к клубу.

Вертикаль власти превратилась в пучок импровизированных конфликтов. Серебренников, Кадыров-рохинджи, и он же против КПРФ, АФК «Система» – ряд этих конфликтов выходит за прежние «путинские» рамки. Переключаясь в режиме реверса, она открывает доступ наверх, но кому? Это предстояло узнать путем взлома. Способ воздействовать на вертикаль снизу вверх прост – создать конфликт, развитие которого выходит за рамки компетенции твоего уровня. Чаще всего это резонансное судебно-политическое дело, импровизаторы дел штурмуют вертикаль снизу вверх. Явочное создание фактов, с которыми приходится разбираться другим на самом верху.

Политизация в том виде, каком мы встречаемся с ней осенью 2017 года, форсирует полицейско-политическую среду. При выборе конфликта оптимален тот, который проще перетолковать в уголовную вину жертвы. Защита Путина не выглядит надежной, и потенциальные жертвы движутся к общему интересу самообороны. Ситуация расширяет поле борьбы за предсказуемую, то есть постпутинскую государственную повестку.

Повестка кампании задана поиском формы перехода к постпутинской России. То, что Путин оттягивает свое вступление в кампанию, не вопрос его силы воли. Это вопрос о готовности (либо нет) председательствовать при ликвидации собственного режима.

Власть agend'ы

Весь год мы отмечаем юбилей 1917 года, а в чем его драматургия? В нарастающей утрате повестки политиками, которые, почти все догадываясь, в чем она, откладывали ее и откладывали – расчищая место для Ленина. Политическую повестку не узнать, задавая вопрос «Что вы считаете для себя важным?» или «Выберите 10 главных политических задач для правительства». Тем не менее это не тайна за семью печатями, она почти всегда на виду. Она проговаривается вслух, но это не значит, что ее легко снять с уст «рядовых мужиков и баб» – так называемого населения. Люди рациональны в делах, которые глубоко их затрагивают, а оттого их действия всегда нерациональны на вид.

Чтобы обозреть поле, устройство и прочность предвыборной сцены, необходимо понять состав повестки-18. Это постпутинская Россия как ближайшее будущее, еще не могущее стать прямой политической целью. Ближайшая задача другая – транзит, переход. Но разве может отношение к Путину стать ориентиром движения к этой цели? Ошибка фиксации на Путине в связи с «терминальным» порогом выборов 2018 года в том, что речь идет о сохранении системы, а не о сохранении Путина (хотя у него на этот счет, вероятно, есть свое мнение). Система, в отличие от Путина, отказывается исчезать, ведь она – империя выживших, управляемая чемпионами выживания.

Выборы 2018-го уже не пролонгация срока, как в 2012 году, а скрытый референдум по Системе РФ. Но вопрос не поставлен ясно, но черта между ДА и НЕТ неопределенна, но среди голосующих ЗА Путина много сторонников НЕТ путинской системе. Переописание Системы может начаться даже изнутри путинского «сюжета». Здесь зона электоральной непредсказуемости и уязвимости всех стратегий. Референдум по Системе пройдет отдельно внутри каждого из складывающихся электоратов.

Потерянные выборы

Наихудшее, что грозит вам при потере чего-то важного, – это экспансия лишнего. Едва выборы президента превратились в аполитичную операцию, пустая тара стала наполняться ненужными вещами. Таков феномен Жириновского. «Прагматики» всегда объясняют его полезность как громоотвода для русского национализма, без Вольфовича будто бы неукротимого. Объяснение задним числом. Укоренение этого позднесоветского артефакта в теле выборов – результат искусственного вакуума предвыборных дебатов 1990–2000 годов.

Теперь жалуются на «клоунаду». Но заполнению сцены клоунами на выборах 2004 года предшествовало добровольное невыдвижение партиями реальных оппонентов Путину. И когда они сами на это пошли, включая Явлинского, коммунистов и Союз правых сил, падение института перешло в пике. Без сделки кандидатских переуступок 2004 года совершенно непредставима сделка 2008-го – переуступка поста президента через тандем. Да и та была неполной, условной. Тренд опустошения выборов окончательно закрепился рокировкой 2011–2012 годов.

Итак, три президентские кампании подряд прошли как аполитичные сделки. Чего было ждать от четвертой? Что на выборах 2018 года все прошлые приемы пустят в ход вперемежку, с риском для государства. Навальный этому помешал. Он повел борьбу за восстановление института выборов как выборов. Сделать это можно было только так – выдвинувшись самому в безнадежной ситуации и пойти до конца. Навальный выполнил первую часть задачи. Одно это вернуло институт выборов в политическую повестку дня.

Навальный как сцена

Алексей Навальный открыл кампанию-2018, импровизируя со своей старой темой коррупции, и неожиданно сам стал центральной предвыборной сценой. Риск его нерегистрации (он явно выше 50%!) – не дефект, а преимущество кампании Навального. Эта перспектива дает ему свободу широкой мобилизации людей. Но при отказе в регистрации он должен знать свой маневр – и тем, кого он собрал, и кто останется с ним. Трудный политический вопрос: на что бросить отмобилизованную силу? Кроме того, придется решать, кому и в какой форме передать «наследство». Тут проявляется возможное место Ксении Собчак. Она может приобрести политический вес в момент передачи Навальным электората при отказе в регистрации. Она уже принудительно расширяет повестку Навального, укореняясь в поле пробелов его тематики.
Ксения Собчак – кандидат пробелов и умолчаний Алексея Навального. Но сможет ли она создать всероссийскую структуру, аналогичную движению Навального, которая бы пережила выборы марта 2018 года?

Путин как воля и обстоятельство

Теряя власть над повесткой, Кремль все еще контролирует навязанный консенсус предопределенного будущего. Путинская мифология требует к каждой будущей ситуации заранее приписать «волю Путина», с церемониалом его «тайных намерений» и «его решений». Но все это церемониальная жестикуляция. «Воля Путина» отчасти миф; если не миф, то мягко диктуемая президенту воля окружения.

По фактическому состоянию аппарата власти на осень 2017 года Путин имеет сильнейшие шансы остаться в Кремле по итогам мартовского голосования. Это все еще вопрос аппаратного контроля над выборами и СМИ (и над самим Путиным тоже). Но в политическом планировании это лишь одна из сценарных линий, значимое привходящее обстоятельство. Глупо класть его в основание политики переходного периода на 2017–2018 и следующие годы.

Через энигму «Путин» нам ничего не узнать о будущем. В стратегическом планировании шансы Путина на президентство и его пожелания должны быть перевзвешены заново – в контексте политизации и повестки переходного времени. Путин одно из обстоятельств ускоряющегося вхождения страны в послепутинскую эпоху. Критически значима эта последняя, а не он лично.
Это процесс со все еще открытым финалом и недодуманной концепцией. Недодуманность более всего удерживает фигуру Путина в центре процесса распадающейся вертикали.

Странный сценарий

Политическая возможность четвертого – добавочного – президентства Путина должна быть также рассмотрена холодно. Это один из аспектов повестки, где вопрос о будущем президенте увязан с вопросом о будущем России. Представим, что по совокупности прагматических и политических соображений Путин все же пойдет на следующий президентский срок. В этом случае его президентство уже заранее обременено повесткой выхода России в нормальное государственное состояние.

При определенных процедурных договоренностях президентство 2018–2024 годов могло стать предметом компромисса или государственной сделки. Но не частной. Предметом сделки не может быть всего только усталый от власти немолодой господин, с накопленными за годы слабостями. Еще менее гарантом государственной сделки может стать кремлевский круг «регентов», слишком заинтересованный в контроле над слабеющим Путиным, даже ценой утраты управления страной.

Сделка должна иметь предмет, цель, даже расписание признанных процедур и выполнимых гарантий. Публично закрепленный план работ, с финальной датой завершения переходного срока – хотя бы и к 2024 году – вернет в политику нормальный счет времени. Вернется ценность стратегического планирования чего бы то ни было в стране. Прогнозировать что-либо в России впервые станет возможно после 15 лет перерыва. Возможно, и к Путину вернется собственное политическое лицо, затертое в годы плохих решений.

Рождественское крещендо

Навальный создал структуру, которая, будучи организационно протопартийна, выступает в качестве силы транзита. Это подсказывает модели следующих таких структур на будущее. Но нет ответа на вопрос, как она будет действовать в день Х (день формального отказа в регистрации) и во время Y (после дня Х и до 18 марта 2018 года).

Идет гонка наперегонки Навального с Путиным. Каждый спешит нарастить свой потенциал, и у каждого он разный. Мы приближаемся к рождественской кульминации кампании, к декабрю-январю. Властям надо будет попытаться отказать Навальному либо зарегистрировать для участия в выборах. И то и другое – кризис. Каждый сценарий станет центральным событием в биографии для его участников. Выявится, на что их нацелит лидер и что они станут делать. Как будет выглядеть центральная власть и Путин, вероятный другой кандидат, в разгар конфликта? Путину придется противопоставить себя уже не столичным гуманитариям, а неоформленной партии Навального – десяткам и сотням тысяч граждан России. Как эта партия подхватит постпутинскую повестку выборов? Кто там политически и организационно готов «беречь Россию»?

Центральный конфликт кампании не у Путина с Навальным, а у Путина со сторонниками Навального, или, вернее, со сторонниками транзита, перехода в постпутинское будущее. И их конфликт приближается.

«Власть перешла к тактике буллинга»
 

https://polit.ru/article/2019/08/01/pavlovsky/
01 августа 2019, 18:54 Мосгордума Москва акции протеста
ГЛЕБ ПАВЛОВСКИЙ
«Власть перешла к тактике буллинга»

@ilya_shepelin
Следственный комитет продолжает раскручивать дело о массовых беспорядках 27 июля — а полиция и Росгвардия дают понять, что следующую акцию готовы вновь разогнать. Пока что дело ведется, как сообщается, против пятерых человек, но это не значит, что в нем не появится новых фигурантов. При этом акция 3 августа пока так и не согласована, зато готовится новая акция, 10 августа.

Политолог Глеб Павловский рассказал корреспондентке «Полит.ру» Ане Гольдман о том, что сейчас происходит и к чему стоит готовиться.


Глеб Павловский
Сегодня у оппозиции нет единого мнения ни по одному вопросу, они не могут договориться даже о дне проведения очередного митинга — одни считают, что нужно непременно выйти 3 августа, а другие настаивают, что субботу 3 августа можно пропустить и готовят митинг 10 августа. Нет даже общего мнения насчет того, где именно проводить митинг — на проспекте Сахарова, на Лубянской площади, на Калужской или где-то еще. Отсутствие внятной позиции и разногласия безусловно скажутся на количестве людей, которые выйдут или не выйдут на улицу в субботу.

Главное событие сейчас — это не оппозиционные демонстрации, а действия власти. С прошлой субботы мы наблюдаем демонстративное применение силы властными структурами, и я думаю, что силовые акции властей будут продолжаться.

Силовая тактика всегда имеет успех, на то она и силовая. На войне важно соотношение сил и можно спорить о том, чья силовая тактика успешнее. В мирное время оппозиции нечего противопоставить силовой тактике власти, кроме правовых действий, а правовые действия власть блокирует. Получается, что власть проводит собственные демонстрации, и на данный момент они выглядят куда убедительнее оппозиционных. Все преимущество власти налицо.

По сути сейчас у нас даже нет никакой оппозиции, есть некоторое количество несогласных, но они крайне разрознены, у них нет единой позиции ни по одному вопросу. Они сейчас сами остро нуждаются в правовой защите, у них нет ни четких требований к власти, ни ясных предложений для граждан.

Мне кажется бессмысленным проводить параллели между нынешними протестными выступлениями и движением белоленточников в 2011-2012 году, когда из-за отсутствия политических лидеров протесты были обречены на провал с самого начала и пошли на спад буквально после второго митинга.

Я думаю, что сейчас ни общество, ни власть не пойдут на попятный. Россия большая, и помимо Москвы в ней много других точек развития гражданской инициативы, гражданского сопротивления и гражданской самообороны, поэтому у протестного движения есть потенциал для расширения. Бессмысленно вести подсчеты и пытаться перевести протест в формат Болотной, когда организаторы зачем-то бесконечно подсчитывали, сколько человек вышло на площадь, и гордились большими цифрами, который, в итоге, не имели никакого политического значения.

Сейчас власть демонстративно нарушает закон о выборах и Конституцию. На это совершенно бессмысленно отвечать прогулками по Москве, участники которых рискуют быть задержанными и даже провести за решеткой несколько лет. Оппозиции сейчас необходимо вдумчивое и трезвое осознание нового уровня опасности.

Власть перешла к тактике буллинга. Гражданским силам нельзя поддаваться на буллинг и нельзя отвечать буллингом на буллинг власти, потому что власть априори сильнее — на ее стороне играют не только платные провокаторы из националистической группировки SERB, но и Росгвардия. Власть также использует популярные телеграм-каналы, которые превратились в коллективных доносчиков и провоцируют новые аресты и новые более тяжкие уголовные обвинения. В буллинг на стороне власти сейчас включаются даже те люди, которых раньше считали либералами.

Оппозиционерам сейчас необходимо прекратить вести пустые споры о том, где самое лучшее место для митинга (кстати, подобные споры велись и в 2011 году, тогда многие видные деятели протестного движения утверждали, что проводить митинг на Болотной — унизительно), вместо этого нужно четко определить повестку и цели. За что именно митингуем? Если цели не достигнуты, необходимо ставить новые цели. Сейчас предвыборная кампания в Мосгордуму практически сорвана, а вместо того, чтобы реагировать на это, оппозиционеры ведут бесконечные пустые споры.

Глеб при Борисе
 

https://web.archive.org/web/20000930.../28/oni/o1.htm

Житие диссидента в лакейской

ЗНАЕТ ЛИ кто-нибудь, почему одним мужчинам судьба выписывает билет лидера, а другим, которые как бы намного умнее, всю жизнь приходится тереться в обслуге, в задних комнатах?

Жизнь в лакейской не сладка, обслуги много, и она тоже борется между собой за лидерство. Только это совсем печальное зрелище, потому что одно дело - взлететь на танк на глазах ликующей толпы, и совсем другое - сунуть кому-нибудь подметное письмо в почтовый ящик. А ведь и то и другое - судьба. И зачем-то она дает мандат на танк провинциальному партаппаратчику, а истинному диссиденту и революционеру скупо отсчитывает тысячу долларов за умные мысли, которые потом припишут другому.




Обслуга завидует удачливому боссу и потихоньку поворовывает от его славы. Некоторые политконсультанты так жаждут собственного успеха, что начинают попросту закладывать шефа. Их стараниями постепенно распространяется слух, что тот, с мандатом лидера, сам ничего родить не может, ни одной идеи, - с утра до вечера за него "генерируют" другие.

Вот и нынче из-за декораций Кремля то и дело высовываются какие-то люди, называют свои фамилии и показывают, что это они, а не президент Ельцин, выдвигают идеи, будоражащие страну.


Тело вождя

ИМЯ политконсультанта Глеба Павловского, даже если всем школьникам раздать мел и заставить писать на заборе, все равно запомнят единицы. Как безвестного деятеля по фамилии Дворников, которого нынче пускают по всем телепрограммам с призывом: "Знакомьтесь! Он вам расскажет правду о Лужкове!" Но политконсультант Павловский наверняка мечтал о другой карьере, о карьере публичной, об успехе, о славе. К сожалению, приступы тщеславия заканчивались изданием умных журналов с маленькими тиражами. У истории очень мало места на пьедестале и даже на виселице.

Павловский не сумел достичь всесоюзной известности в качестве страдальца-диссидента: вместо тюрьмы ему выпала ссылка - как благодарность за чистосердечное признание. Но вот, казалось бы, повезло: его изворотливый ум понадобился новому, демократическому, так сказать, режиму. И засидевшийся в прихожих политтехнолог нынче на деньги кремлевских клиентов проводит свою собственную рекламную кампанию. Только в июне о нем по два-три раза написали практически все центральные газеты, в каждой так или иначе рассказывается, какой он умный и какой он злодей. Сам Глеб Олегович дает одну пресс-конференцию за другой, и про пресс-конференции всюду напечатаны подробные отчеты: Глеб Олегович думает то-то и то-то, считает так-то и так-то. Тем журналистам, что спрашивают, а кто он, собственно, такой, Павловский уже отвечает не личным письмом в конверте, а в Интернете, чтобы читали все, кто может.

Амбиции технолога все растут и толкают его на дерзости, граничащие с безумием. На днях он запустил в патронируемом им интернетовском издании цитату, якобы из интервью Ельцина, где президент обещает уйти на покой раньше положенного срока. Цитатка повисела в виртуальном пространстве всего один день, затем исчезла даже из архива. Но цель была достигнута: новость о досрочном уходе президента попала в большие СМИ. В интерпретациях журналистов дело было так: идею Глеба Олеговича, подаренную Борису Николаевичу, не оценили Дьяченко с Юмашевым, которые вымарали ее перед тем, как передать интервью "Известиям". Технологу Глебу стало обидно, что он не может сконструировать из президента новую реальность, поэтому он сделал "утечку". Все СМИ снова дружно отметили: вот какой хитроумный советник обретается в Кремле!

Просвещенной публике, которой у нас не так много, уже известно, что не только Ельцин - пустое место, но и Кириенко - ноль, потому что и за него все придумывает Павловский. Он же, оказывается, придумал пугать народ объединением с Белоруссией. И чрезвычайное положение ввести - тоже его совет. Любознательный одесский диссидент, приехавший в Москву в поисках "истинного социализма", публиковавший в 93-м статьи, полные ненависти к Ельцину, - подлинный гений политической интриги. Почти что Березовский.

Разумеется, это миф. Когда в кремлевской дворницкой еще не было никаких Павловских и Островских, никаких Поллыевых и Волошиных, президент Ельцин уже скакал на боевом коне, палил из пушек по Белому дому и вводил чрезвычайное положение. И насчет выноса вождя из мавзолея Ельцину не Павловский нашептал. Это просто клевета на президента. Однако замысел Ельцина положить - в метафизическом смысле - на место Ленина себя в корне отличается от той мелкой провокации с выносом мумии, которую приписывают Павловскому. Ельцин хочет исторического действа, величественного и запоминающегося (хотя бы на три дня), а Павловскому интересно посмотреть, что учинят оскорбленные коммунисты. Лидер мыслит категориями истории и философии, технолог - пошлыми пиаровскими акциями.


Заговор изнасилованных

ПОЛИТТЕХНОЛОГИ, в общем-то, существуют для мелких гадостей, и горе крупному, по-настоящему значительному лидеру, если он отдаст себя в их руки - фиаско ему обеспечено. В 1995 году Павловский провалил избирательную кампанию КРО, во главе которого стояли такие весомые в то время фигуры, как Юрий Скоков и Александр Лебедь. Стоило затем Лебедю отказаться от услуг Глеба Олеговича, как на президентских выборах он получил уже 15% голосов, а на губернаторских в Красноярске триумфально победил.

По правде говоря, ни одной успешной избирательной кампании за легендарным Павловским не числится. В 1996 году его использовал предвыборный штаб Бориса Ельцина. Получив чемодан долларов, Павловский брался перевоспитать зараженную коммунизмом региональную прессу, поставляя ей на выгодных условиях готовые антикоммунистические материалы. Статьи, которые вырабатывала фабрика им. Глеба, называемая Фондом эффективной политики (ФЭП), были исполнены столь халтурно, что печатать их не хотели даже за деньги. Окучивание провинциалов не состоялось, консервативная глубинка хмуро проголосовала за Зюганова.

Что же заставляет трепетных искателей политического успеха снова и снова нанимать Павловского?

Судя по сказкам Глеба Олеговича о себе самом, чуть ли не все политические "звезды" являются его клиентами - и Лужков, и Явлинский, и Кириенко... С ним советуются и денежные мешки - к примеру, Чубайс, Кох, Березовский, Лев Черной. "Мне интересны не клиенты, - объясняет разброс своих симпатий Павловский, - а политические технологии". Но чем интересен клиентам он?

Во-первых, наниматели, скорее всего, не знают, с кем имеют дело. А распорядители предвыборной кассы - те знают, кто умеет, говоря профессиональным языком, "разводить клиента" на суммы, которые не умещаются в калькуляторе. Во-вторых, некоторые коллеги Глеба Олеговича полагают, что репутация Павловского как удачливого имиджмейкера держится на заговоре "клуба изнасилованных". Те клиенты, которым Павловский уже завалил избирательные кампании, рекомендуют его следующим претендентам, руководствуясь недобрым чувством: "Пусть я буду не один". В-третьих, Павловского используют не для того, чтобы получить позитивный результат, а для устройства провокаций. Если бы Сергей Кириенко, скажем, действительно хотел избираться мэром Москвы, он наверняка нанял бы себе другого консультанта. Но намерение Кириенко - помотать нервы Лужкову, и естественно, что он призвал Павловского.


Фирменная халтура

НА НИВЕ политического менеджмента Глеб Павловский прославился двумя скандалами, которые узаконили в политическом обиходе России жанр информационной провокации. В 1994 году он запустил пресловутую "Версию № 1". Это была "аналитическая записка", предупреждающая общество о "дворцовом заговоре", зреющем в Кремле. Павловский "впарил" записку ряду видных политиков, а потом, когда она была опубликована и ею заинтересовалась ФСК, испугался и сочинил покаянное письмо: дескать, я это сделал в порядке интеллектуального эксперимента.

Второй раз его ФЭП подставился в 1997 году, когда Павловский работал на Чубайса, Коха и компанию, попавшихся на "книжном деле". Тогда случайно погиб в автомобильной катастрофе обозреватель "Общей газеты", давний знакомый Павловского Андрей Фадин. Не дождавшись похорон, на сцену выпрыгнул один из соратников Глеба Олеговича, который якобы нашел у себя в почтовом ящике дискету с последней статьей Андрея Фадина, из-за которой его, наверное, и убили. Подброшенная статья состояла в основном из расшифровки телефонного разговора двух олигархов: "Вовика" и "Борика". Олигархи, в которых все сразу опознали Гусинского с Березовским, якобы обсуждали, как лучше подловить Чубайса с Кохом. Эта интермедия Павловскому не удалась, диалог олигархов был сработан крайне кустарно, уши провокатора торчали, как телебашня в пустыне. Даже натренированную тусовку стошнило от этого бездарного шоу у незакрытого гроба.

Возможно, Павловского и самого иногда подташнивает от собственной пошлости. Все у него как-то фигово. Был диссидентом, а в тюрьму не попал. Ринулся в политику, хотел сколотить демократический блок, изменить Конституцию, а в итоге приходится интеллектуально прислуживать режиму. Во сне он, наверное, видит себя не в серой робе уборщика Кремля, а в светлом одеянии общественного благодетеля, которого все любят и чтят. Во сне он добр, щедр и справедлив. Пишет великие стихи и рисует великие полотна. Иногда эти мечты он пытается воплотить в жизнь, но не впрямую, а как привык - кривовато. Стал издавать журнальчик "Пушкин". В первом номере напечатал стихи "отечественных политиков". Ельцин, оказывается, на досуге подражал древним японцам, Жириновский писал басни, Сталин - поэму, Андропов - философские вирши. Все стихи были, конечно, сработаны в лаборатории ФЭПа. В это время Павловский простаивал, заказа на серьезное вранье не было, а квалификацию надо было как-то поддерживать. Спасибо, вскоре нашлись добрые люди, пристроили скучающего политтехнолога к администрации президента. Там как раз понадобились специалисты по загрязнению окружающей политической среды.

Сейчас Павловский делает в Интернете сайт Сергею Кириенко и скучнейшую "Gazeta.RU", которую профинансировала нефтяная компания "ЮКОС". Эта самая "газета" считается таким же тонким интеллектуальным продуктом ФЭПа, как и журнал "Пушкин". Но широкой публике она показалась совершенно бесполезной, потому что новости в ней пресны, статьи - вымороченны. Выяснилось, что без провокаций работа людей Павловского - ничто, делать качественный информационный продукт они не умеют.

Осталась надежда на новый проект - агентство "Плохие новости", которое будет располагаться на сайте Кириенко. Компания "Транснефть", кредитующая "молодого технократа", не пожалела средств, закупив для агентства передовую технику, автомобили для срочных выездов и наняв десяток мелких журналистов, которые работают в изданиях, близких к московскому правительству. Их задача - собирать компромат на столичное руководство. Из "Плохих новостей" москвичи смогут узнать, где прорвало трубу, где вырыла нору крыса, где покрасили школу не синей, а красной краской...

Роль умного злодея, которую приходится играть в полутемной комнате, хотя и приносит деньги, но отдаляет друзей, множит грусть. Говорят, что сегодня Павловский осваивает амплуа благотворителя, он передает деньги в родной город Одессу, где его старый приятель открыл приют для бомжей.

Впрочем, это, может быть, очередная сказка про бескорыстного имиджмейкера.

"Я наблюдаю смерть прежней медиа-политики"
 

https://web.archive.org/web/20030517..._culadze2.html

2000 / Сентябрь / 27, Среда ( # 216 ) / Материал Политика

Президент не должен играть роль Ельцина

Как повлияют события вокруг "Медиа-МОСТа" на ситуацию в стране? С этим и другими вопросами корреспондент газеты "Сегодня" АВТАНДИЛ ЦУЛАДЗЕ обратился к политтехнологу ГЛЕБУ ПАВЛОВСКОМУ.

- Как вы объясняете отстраненность президента от ситуации вокруг "Медиа-МОСТа"?
- Президент не является и не хочет быть участником старого политического рынка, где каждое вмешательство имело вес и финансовую оценку в том смысле, что она меняла стоимость тех или иных институтов, решений и т.д. Путин выстраивает свой вариант политики, отделенной от прежней медиа-политики. Он не хочет выходить на политический рынок и производить на нем коммерчески-политические операции. Если бы президент вмешался в этот конфликт, то сразу возник бы соблазн у всех участников повысить ставки. Это как биржа. Я думаю, президент не должен создавать такой соблазн и играть роль Ельцина.
- Госчиновник Лесин оказался замешан в весьма неприглядной истории. Как вы к этому относитесь?
- Это очень колоритная история. Скандальным является то, что участники сделки считают нормальным вставлять в нее некие политические условия, что говорит скорее о том, что это навыки старого времени. Это старые олигархические привычки заключать соглашение с политическими элементами и с оценкой в долларах.
- Как выглядит конфликт в информационном пространстве?
- Я наблюдаю смерть прежней медиа-политики. Два года назад скандал такой величины был бы центром политической сцены. Тогда и президент попал бы в центр событий. Сегодня этого не происходит, хотя количество информационных выходов не меньшее. Но политический вес всего в целом значительно меньше. Это говорит о том, что старое уходит. Эпоха коммерчески-политических сделок - в прошлом. Конфликт, видимо, будет решен легальным путем, но он не меняет сцену российской политики.
- Как будут выстраиваться отношения власти и СМИ в целом?
- Они должны выстраиваться в модель некоторого уважительного дистанцирования. Это, конечно, невыгодно для нынешнего финансового рынка СМИ, но это было бы полезно стратегически. Государство должно терять интерес к покупке информационных услуг. Оно должно в каком-то смысле игнорировать происходящее на этом рынке. Это приведет к тому, что СМИ будут перестраиваться на свою профессиональную задачу, на информацию, рекламодателя. Признаки этого сейчас очень заметны.
- Чем, на ваш взгляд, закончится конфликт "Медиа-МОСТа" и "Газпрома"?
- Я думаю, что "Медиа-МОСТ" будет вынужден выйти из этой борьбы так или иначе. И выйти легально. Должна быть такая возможность. Я не думаю, что надо загонять кого-то в угол. Надо найти легальный способ, чтобы конфликт рассосался с некой финансовой выгодой, но не с политическими дивидендами.

Путин - это Ришелье сегодня
 

https://web.archive.org/web/20050316..._culadze1.html

2000 / Октябрь / 10, Вторник ( # 227 ) / Материал Политика

"Ельцин построил западню для революции, вождем которой он был"

Как повлияет выход мемуаров Бориса Ельцина на сложившийся расклад в политической элите страны? И повлияет ли вообще? С этим и другими вопросами корреспондент "Сегодня" АВТАНДИЛ ЦУЛАДЗЕ обратился к политтехнологу ГЛЕБУ ПАВЛОВСКОМУ.

- Как может повлиять книга Ельцина на имидж Путина?
- Думаю, что проблема имиджа здесь дело десятое. Ельцин описывает некий масштабный политический проект, который он проводил последние четыре года, который без него был бы невозможен, вокруг которого он собрал команду и в этой команде, в частности, участвовал Путин. Путин прошел через этот проект на пути к президентству. Проект закончен: Путин - президент, а Ельцин - пенсионер.
- Но ведь Путин строит свою политику на отрицании эпохи Ельцина, а Ельцин в значительной мере оправдывает свое правление. Нет здесь противоречия?
- Противоречия здесь нет, потому что нет ясно сформулированных позиций. Ельцин впервые, хоть и с неохотой, говорит о том, что это была демократическая революция. А Путин получил наследство революции и теперь на этой основе должен создавать государство. У них с Ельциным разные задачи, разные места, разное положение.
- Не внесет ли книга Ельцина раскол в политическую элиту?
- Этот раскол уже осуществляется. Естественно, старая элита оказалась на отколовшейся льдине, которая отплывает. Разлом произошел бы независимо от того, кто что сказал. Успех ельцинского проекта состоит как раз в том, что этот разлом не прошел поперек государства. Получилось так, что Ельцин остался по эту сторону, а часть элиты не вписалась в поворот.
- Ельцин утверждает, что регулярно встречается с Путиным, "силовыми" министрами. Возникает ощущение, что он пытается показать, что по-прежнему влияет на политику страны.
- Это естественно для человека, который десять лет был лидером государства. Он субъективно все еще чувствует себя вчерашним президентом. И в общем-то, он действительно находится в контакте со значительной частью нынешней элиты. Ясно, что теперь его мнение - это консультативное мнение. И он это особо не скрывает. Ельцин находится в очень необычной ситуации. Он построил западню для революции, вождем которой он был. В итоге Ельцин как бы конвертировал революцию в государственность, отказавшись при этом от попыток стать лидером нового стабильного государства. Это очень необычная вещь, и она еще по-настоящему не понята. Он, на мой взгляд, неожиданно откровенно описал весь процесс. Например, поражает откровенность, с которой Ельцин признает количество раз, когда весь процесс мог сорваться в силовое противостояние внутри политической элиты. И то, что он провел ситуацию на грани фола, - это большой успех.
Конечно, Ельцин лукавит в некоторых случаях. Это очень естественно: каждый человек, который пишет мемуары, лукавит. То, что я знаю об этом четырехлетии, почти все совпадает. Хотя Ельцин сохраняет еще Горбачевым введенное табу на обсуждение финансовой стороны демократической революции. Финансы революции такая же тайна за семью печатями, как и финансы партии. Я думаю, Ельцин передал эту тайну следующим поколениям.
На меня, например, произвело впечатление такое нарушение политкорректности, как признание роли Игоря Малашенко в ельцинском проекте. Это очень необычно для таких мемуаристов, как Ельцин, которые не любят вспоминать тех, с кем они порвали, в положительном контексте. Признание роли Малашенко, может, еще большее нарушение политкорректности, чем уколы Чубайсу. По старым правилам такие вещи требовалось замалчивать. Зато это, на мой взгляд, придает некоторую психологическую глубину конфликту Малашенко-Волошин. Там много интересных моментов.
- Можно рассматривать книгу как "Краткий курс истории Кремля", на который обязательно должны равняться последователи первого президента?
- Вряд ли. Средство можно унаследовать, но нельзя эффективно применить. Когда во время революции захватывается власть, то этими же средствами нельзя выйти из революции. Ельцин описывает технологии проектной власти, которая решает задачу бескровного выхода из революции. А Путин решает задачу построения национального государства на федеративной основе. Технологии Ельцина здесь не подходят.
- Получается, что Ельцин совершил термидорианский переворот. Тогда нынешняя эпоха - это Консульство?
- Ельцину удалось то, что в России до сих пор не получалось: соединить революцию с элементами термидора. А Путин - это, скорее, Ришелье. Путин обязан выстроить государство, удобное для жизни граждан, с сохранением основных ценностей этих же самых граждан. Это задача очень сложная. Она не сводится уже ни к революции, ни к термидору.
- Но чрезмерная концентрация государственной власти может привести к авторитаризму?
- Безусловно, может. Но в политике все дело в мере, в своевременности и в дозировке. Путин как раз постоянно внимателен к дозировкам. Я надеюсь, что он сохранит это свойство. Но, конечно, ручаться за это может только Господь Бог и Конституция.