*258. Равенство не значит справедливость
 

http://www.kommersant.ru/doc/1767092
http://www.kommersant.ru/content/pics/logo/ogoniok.gif
Журнал "Огонёк", №37 (5196), 19.09.2011

Чем отличаются права гражданина от прав человека, а равенство — от справедливости? О спорах на Ярославском политическом форуме
http://www.kommersant.ru/Issues.phot...148_1_t206.jpg
Свое выступление на форуме в Ярославле Дмитрий Медведев посвятил социальному многообразию и виртуальным сообществам.Некоторые с ним поспорили,но в кулуарах.
Фото: Александр Миридонов / Коммерсантъ

Миграция и этнические проблемы, права гражданина и человека, справедливость и равенство — на политическом форуме в Ярославле об этом говорили порой слишком остро и открыто

Скажу сразу: кризис политики мультикультурализма признавали практически все участники, хотя некоторые подчеркивали, что он обусловлен не столько внутренними пороками этой доктрины, сколько формами ее претворения в жизнь. Многие выступающие отмечали, что тезис о равенстве культур противоречит объективным историческим реалиям и не должен применяться для разрушения сильных культурных традиций там, где они существуют. Иногда звучали призывы к пересмотру либеральных принципов миграционной политики и возврату к жестким ассимиляционным практикам. В обсуждениях на эту тему с равной частотой вспоминались европейские и российские примеры, подтверждавшие, по мнению выступавших, "всеобщий" характер кризиса мультикультурной модели.

На мой взгляд, данную тему не стоит рассматривать как "реанимирование национального вопроса". Проблема существует, и ее нельзя не замечать. Состоит она прежде всего в том, что групповая солидарность может сочетаться с демократическими ценностями только до тех пор, пока она складывается вокруг подвижных и меняющихся оснований. Одно дело — сплоченно выступать против налоговой реформы и совсем другое — объединяться по принципу веры или национального происхождения. В первом случае выбор основан на рациональных соображениях, во втором — на первичных общественных признаках. В первом случае позиции человека могут меняться в зависимости от обстоятельств, во втором — скорее всего они будут оставаться неизменными. В первом случае большинство может со временем стать меньшинством, и наоборот, во втором — нет. Кроме того, не стоит забывать, что главный принцип демократии, "один человек — один голос", в данном случае принижается, так как субъектом становится группа, к тому же меньшинства получают особые права, которые не требуют их подчинения большинству. Иначе говоря, тезисы о равенстве культур и об особых политических правах меньшинств противоречат основам либеральной демократии. В Ярославле об этом говорилось открыто, хотя в Европе подобные заявления довольно редки. Если общение российских и западных политологов несколько ослабит давление на умы пресловутой политкорректности, думаю, будет только лучше.

На форуме много говорилось и о том, почему идея прав групп получила в последние десятилетия столь широкое распространение. С одной стороны, его причиной назывались попытки европейцев (вслед за США с их политикой "утверждающих действий") искупить грехи колониального прошлого — ведь ни для кого не секрет, что во Франции, в Голландии, Великобритании и ряде других стран значительная часть мигрантов происходит из их бывших колоний. С другой стороны, указывалось на утрату связи между понятиями прав человека и прав гражданина, в результате чего право на свободу передвижения или на получение убежища незаметно трансформировалось в возможность получения социальных пособий, жилья, выплат по безработице и многого чего еще.

На мой взгляд, эти мнения могут стать важным шагом на пути осознания, с одной стороны, различий между правами граждан и правами жителей, а с другой — между правами граждан и правами групп. Права граждан вытекают из их участия в истории формирования и развития обществ, в которых они живут. Права иммигрантов — из экономической вовлеченности в эти общества и доктрины прав человека. Права граждан могут быть политическими и экономическими, тогда как права жителей и их групп — экономическими и культурными.

Идеи мультикультурализма обесценивают идею гражданства как качества, приобретаемого вследствие жизни в определенном обществе, и безосновательно завышают самооценку представителей меньшинств. И то и другое вызывает — и будет вызывать — резкие реакции. Задача современного государства — не принижая значения культурных ценностей и этнических традиций, отвергнуть претензии каких бы то ни было групп на исключительность и противостоять мультикультурализу как инструменту утверждения "позитивного неравенства". Неравенство не может быть позитивным. Более 100 лет все развитые государства в той или иной мере стремятся его преодолевать. Введено всеобщее избирательное право. Создана система социальной защиты и социального обеспечения. Утверждена независимость государства от церкви. Признаны даже однополые брачные союзы. Возрождать неравенство, тем более основанное на первичных признаках, значит идти назад.

Скептическое отношение к радикальным формам мультикультурализма, по мнению участников, не означает отрицания культурного многообразия. Государство не может мешать организации обучения на языках живущих в его границах меньшинств, строительству храмов любых конфессий, но не обязано это оплачивать. Настаивать на отрицании традиций и идентичностей мигрантов у нас нет оснований, но отступать ради уважения к ним от юридических норм и от собственных принципов мы не имеем права. Совершенно правы, по моему мнению, были те участники, кто говорил: мультикультурализм особенно активно развивается там, где у большинства нет сильных культурных традиций, нет прочной основы для собственной идентичности.

Постоянно подчеркивалось, что миграция — одна из черт современного мира. В многонациональных государствах, таких как Российская Федерация, или в наднациональных образованиях, таких как Европейский союз, внутренняя миграция стала неотъемлемым правом граждан. Однако это не значит, что экономическая иммиграция из-за пределов этих образований должна иметь необратимый характер. Можно не препятствовать жителям других стран приезжать в более развитые государства и искать там работу. Но следует ли позволять им "воссоединяться" с семьями, обеспечивать пособиями, давать социальное жилье? Нужно помочь пережить тяжелые времена тем, кто спасается от гражданской войны или геноцида. Но следует ли давать возможность навсегда остаться в чужой стране? На форуме подчеркивалось, что негативный образ миграции во многом порожден тем, что права человека смешиваются с правами гражданина, хотя миграция должна быть организована так, чтобы сочетать уважение к прибывшим с их толерантностью в отношении устоев страны пребывания. В создании данных условий — залог гармоничного общества, культурно и этнически многообразного, но не "мультикультурного".

В качестве варианта движения вперед многие участники форума — и хочу с радостью отметить, прежде всего российские — предлагали путь построения подлинно гражданской нации: нации, в которой нет привилегированных этнических групп и анклавов, в которых не действуют законы страны; нации, в которой достижения человека обусловлены прежде всего и исключительно его способностями и трудом. Я полностью солидарен с тем, что современные государства должны придерживаться либерального демократического принципа своей организации. Они должны строиться на единстве прав, а не на "дружбе народов". Мы помним, что произошло 20 лет назад со страной, в которой название валюты было написано на 15 языках куда раньше, чем на евро. Сегодня для государства недопустимо искать "баланса идентичностей", основанных на этнических, культурных или религиозных принципах. Примечательно, что одним из главных центров напряженности в России является в наши дни Дагестан, где все 1990-е годы прошли в поиске баланса привилегий между представителями десятков народностей, населяющих республику при полном пренебрежении к российским законам. С форума я вынес твердое убеждение: подлинно современное государство может быть построено только в условиях формирования единой гражданской нации: российской ли или, не побоюсь этого, общеевропейской. Гражданской нации, в которой права должны предполагать обязанности и обусловливаться их исполнением.

Вторая проблема — материальное неравенство и неравный доступ к социальным благам — также обсуждалась крайне активно, хотя оснований для консенсуса в данном случае было заметно меньше. Большинство участников высказывали довольно традиционные суждения относительно необходимости избегать предельных форм социальной и имущественной поляризации, справедливо отмечая, что напряженность в многообразных обществах возникает не только вокруг этнических и религиозных различий, но и в связи с очевидно несправедливым распределением материальных благ, "капсулированием" богатства и бедности в специальных анклавах и гетто, что при ряде условий может привести к всплеску общественного протеста в весьма радикальных формах.

В то же время выход на путях утверждения большего равенства видится мне хотя и идеальным, но труднореализуемым. Современная экономика, что бы о ней ни говорили, стремительно становится, с одной стороны, экономикой высокотехнологичной, в которой особую ценность приобретают уникальные знания и умения, а с другой — экономикой "нишевой", в которой самые высокие прибыли приносит умелое позиционирование в качестве производителей не массовых, а, напротив, крайне индивидуализированных благ. В таких условиях доходы людей, обладающих высокой степенью квалификации и особыми способностями, будут объективно расти, в то время как массовый труд в глобализирующемся мире неизбежно будет дешеветь. Собственно, этот факт и приводит к обостренному ощущению проблемы: мигранты, большинство которых приезжает на заработки в массовом секторе, смогут в перспективе рассчитывать на все меньшие доходы, тогда как представители глобализированной элиты будут получать все больше. Остановить этот процесс невозможно — сегодня общество, в котором нет своих Стивов Джобсов и Ричардов Брэнсонов, не имеет будущего. Именно поэтому сегодня требование равенства выступает крайне опасным для успешного экономического развития, но неравенство, увы, выглядит столь же потенциально взрывоопасным, как и раньше.

Из этого противоречия сложно найти выход. В то же время на форуме подчеркивалось — хотя и эпизодически — что новое неравенство выглядит более справедливым, чем раньше, так как в значительной мере обусловлено не статусом человека, а его способностями и личными достижениями, его талантами и образованностью. Я могу сказать даже более резко, что делал и раньше: в новом мире XXI века неравенство в существенной мере не может больше считаться несправедливым. Этот факт имеет огромное значение для всей обществоведческой дискуссии, но сейчас еще не осмыслен должным образом. Требования справедливости в наш век не могут сводиться к требованиям равенства. Это очень важный момент. С одной стороны, он затрудняет выработку воспринимаемой большинством членов общества позитивной повестки дня, но с другой — дает возможность переосмыслить современные системы социального обеспечения и, возможно, ограничить наращивание социальных расходов, уже сейчас выглядящих чрезмерными во многих странах мира.

На мой взгляд, нарастание неравенства на фоне миграционных процессов и формирования культурно многообразных обществ требует перенесения акцента не только с равенства на справедливость, но и с распределения материальных благ на социальную солидарность. Общество не столько должно гарантировать минимальное социальное обеспечение, сколько быть готово прийти на помощь особо нуждающимся в поддержке — но, видимо, избирательно, а не на универсальной основе. В индивидуализирующемся обществе не остается места всеобщим социальным мерам поддержки, но принцип готовности прийти на помощь должен сохраняться. Сформировать общественный консенсус по этому поводу будет крайне трудно, но без его появления всем современным государствам придется очень и очень сложно.

При обсуждении как первой, так и второй из основных тем на форуме прослеживались трения между требованиями политкорректности и стремлением обратиться к сути проблем. Мне кажется, что формирование нового языка общения между социологами — языка, позволяющего прямо и открыто ставить и решать сложные вопросы нашего времени — является сегодня одной из самых острых проблем. Это, разумеется, не означает, что пришло время всепроникающего цинизма, но в мире есть проблемы, которые нельзя не видеть и которые не следует камуфлировать.

Автор — доктор экономических наук, руководитель Исполнительной дирекции III Мирового политического форума
Содержание темы:
01 страница
#01. Владислав Иноземцев. Равенство не значит справедливость. 20.09.2011, 10:27
#02. Владислав Иноземцев. Вся надежда – на третий срок (2)
#03. Владислав Иноземцев. «Неединая Россия» должна стать идеологией оппозиции
#04. Владислав Иноземцев. Пока не пошли вожди
#05. Владислав Иноземцев. Мат в два года
#06. Владислав Иноземцев. Элита сумасшедшего дома
#07. Владислав Иноземцев. Безумие «имперской интеграции»
#08. Владислав Иноземцев. Последний год экономического роста
#09. Михаил Делягин. Либеральный экономист публично плюнул на могилу конструктора Калашникова
#10. Владислав Иноземцев. Злейшие друзья и лучшие враги
02 страница
#11. Владислав Иноземцев. Общество любителей консервации
#12. Владислав Иноземцев. Помощники Америки
#13. Владислав Иноземцев. Россия без налогов
#14. Владислав Иноземцев. Россия угрожает самой себе
#15. Владислав Иноземцев. Чем угрожает России гражданская война на Украине
#16. Владислав Иноземцев. Россия «в тылу врага»
#17. Владислав Иноземцев. Игральная карта мира
#18. Владислав Иноземцев. Никаких гарантий
#19. Владислав Иноземцев. Тайная собственность должна стать явной 28.09.2015
#20. Владислав Иноземцев. Народный изгнанник
03 страница
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.
#01. Владислав Иноземцев.

Вся надежда – на третий срок (2)
 

http://www.ng.ru/politics/2011-09-26/4_3srok.html
Повторение сказанного пять лет спустя
2011-09-26 доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества.

1 сентября 2006 года в «Независимой газете» в рубрике «Карт-бланш» была опубликована моя статья с таким же названием. В ней я писал о том, что сохранение Владимиром Путиным поста президента России по результатам выборов 2008 года может оказаться крайне полезным для российской демократии, так как в этом случае неминуемый экономический и (возможно) политический кризис заставит граждан задуматься о том, чья неэффективная политика была тому виной. И напротив, если бы удалось найти политического самоубийцу, который согласился бы стать «местоблюстителем» кремлевского кресла на четыре года, политическая судьба Путина была более радужной: ведь в 2012 году он смог бы вернуться к власти на волне народного разочарования политикой преемника – как возвращались к власти Шарль де Голль в 1958 году или Хуан Перон в 1973-м. Сценарий реальных событий в итоге оказался иным, однако основного тезиса той статьи он, как мне кажется, не опроверг.
Также в разделе:
Совесть освободили от объединений
Минюст предложил в закон поправки, ужесточающие требования к религиозным организациям
Размышления после конкурса "Учитель года"
Педагоги страны встретились с президентом страны и поговорили о наболевшем
Приказано найти коррупционеров
В МВД настроились на решительную борьбу с недобросовестными заявителями деклараций об имуществе
ЕдРо стабильности пенсионного возраста
В регионах единороссы применяют традиционный админресурс и задаривают пожилых людей подарками

Дмитрий Медведев, делегированный в Кремль на четыре года, в первые же месяцы своего президентства столкнулся с предсказанным мной финансовым кризисом – но не таким серьезным, который мог бы подорвать основы российской сырьевой экономики. Кризис был преодолен, хозяйственный рост замедлился, а аппетиты силовой олигархии возросли настолько, что бюджет вскоре может стать дефицитным в случае падения цен на нефть ниже 95 долл./баррель, тогда как пять лет назад он сводился и при 38 долл./баррель. Но сегодня тучи сгущаются вновь: никакие финансовые вливания пока не способны оживить западные экономики, впереди маячит призрак очередной рецессии, а внутри страны доля россиян, которые не удовлетворены грозящим растянуться на 24 года политическим жонглированием, уверенно растет. Система российской управляемой демократии с трудом пережила третий президентский цикл, но тем незначительнее шанс на то, что она переживет и «удлиненный» четвертый.

Поэтому сегодня мне остается повторить то, что я писал на страницах «НГ» пять лет назад: возвращение Путина в Кремль снова выводит на главную политическую сцену того, кто ответственен за проблемы страны, неразвитие ее экономики, полную подчиненность хозяйственных интересов политической целесообразности, сокращение прав и свобод граждан.

Совершенно несостоятельными выглядят высказывания ряда политологов, поспешивших заявить, что перемещением Медведева в Белый дом Путин выведет себя из-под ответственности за проведение непопулярных экономических реформ ближайших лет: очередного роста налогов и пошлин, повышения пенсионного возраста, нового перераспределения бюджета с нужд образования и здравоохранения в пользу силового аппарата и бюрократических структур. В системе власти, во главе которой стоит Путин, граждане будут возлагать ответственность на него и ни на кого иного. А что до его обещаний – типа доведения средней зарплаты до 32 тыс. руб. против нынешних 24 тыс. за три года, – то их легко сведут на нет два «приступа» роста валютного курса типа тех, что произошли всего лишь за один последний месяц. Так что ответственного все будут знать очень даже хорошо.

Путин возвращается в Кремль в идеальный для развития демократии в России момент – в момент, непосредственно предшествующий неминуемому разрушению той стабильной на первый взгляд системы, которую он создал. За последние 12 лет наш национальный лидер разучился (если даже умел) действовать в условиях серьезной политической неопределенности, адекватно откликаться на острые вызовы. Если таковые возникнут (а в том, что они возникнут, у меня практически нет сомнений), деструкция системы может оказаться довольно быстрой и драматической.

Российская политическая элита в очередной раз сделала ставку на Путина, уверовав, что наличие этого человека у кормила власти приносит с собой стабильность и гарантирует правящей бюрократии уверенность в завтрашнем дне. Но 25 лет, которые отмерил для себя Путин, – слишком большой срок. Если сейчас оглянуться назад, можно увидеть, что четверть века назад в мире не было мобильных телефонов и Интернета; Китай, недавно ставший первым экспортером мира, по размеру экономики не дотягивал до Голландии; в Эмиратах, где сегодня стоит самое высокое здание планеты и работает самый большой в мире аэропорт, добывали только нефть; да и Советский Союз казался вечным и нерушимым.
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме (2)
Разместить в LiveJournal
| Ещё

Процессы в современном мире идут и будут идти намного быстрее, чем изменяется сознание отечественных политиков. И в том, что наш «Титаник» столкнется с айсбергом во время вахты того же капитана, который и вывел его в рейс, будет великая сермяжная правда. Поэтому решение, принятое в субботу на съезде «Единой России», можно только приветствовать.
Подробнее: http://www.ng.ru/politics/2011-09-26/4_3srok.html

«Неединая Россия» должна стать идеологией оппозиции
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...ssiya?full#cut
http://vdmsti.ru/img/newsline/2013/0...ews_bigpic.jpg
Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х

Vedomosti.ru

10.09.2013

Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х
Опасность распада России — это не более чем жупел, которым можно пугать тех, кто ментально остался в 1990-х Фото: А. Махонин/Ведомости
Выбор редактора

Ресурсы нужно добывать сейчас и строить на этом будущее


Раскройте тему

Оппозиция

Эта публикация основана на статье «Новая повестка дня: Неединая Россия » из газеты «Ведомости» от 10.09.2013, №165 (3427).

Как и на протяжении 2000-х гг., основой успеха российской политической элиты остается эксплуатация фобий: «отработка» внешних угроз, поиск внутренних врагов, сплочение нации, защита традиционных ценностей; при этом чем масштабнее будет кампания, тем активнее будет использоваться подобная риторика. Важнейший «позитивный» посыл, ради которого гражданам предлагается и будет предлагаться жертвовать своими свободами и убеждениями, оставляя власть в руках несменяемой когорты «государевых людей», открыто и ясно сформулирован в самом названии правящей партии: это единая Россия. Единством страны обосновывается отгораживание от внешнего мира, выстраивание вертикали и перераспределение финансовых потоков из регионов в центр. Какие бы ошибки ни совершала власть, путинская политическая элита обладает своего рода индульгенцией: она «предотвратила распад страны» на рубеже 1990-х и 2000-х гг. И оппозиция, сколь бы радикальной она сама себе ни казалась, всякий раз пасует перед этим аргументом. Если противники нынешнего режима намерены и готовы демонтировать его, им нужно десакрализировать лозунг, ставший названием и «торговой маркой» ныне правящей партии.

Отечественная оппозиция во многом сформировалась как alter ego власти; она, как и власть, верит в элитарные проекты, в «перемены сверху», в силу «центра». Даже главный слоган Навального звучал как: «Измени Россию! Начни с Москвы!» Между тем Россию, «начиная со столицы», уже изменяли — сначала в 1917 г., а позже в 1989-1991 гг., и каждый раз такие перемены приводили к новому витку централизации, ко все большей оторванности центра от регионов. В итоге сегодня, как показывают социологические опросы, 76% живущих за пределами МКАД россиян убеждены, что Москва жирует за счет других регионов страны. Москвичи показали 8 сентября, что часть из них не доверяет власти, но можно ли изменить Россию усилиями жителей города, успешность которого зависит от сохранения status quo, от отсутствия любых перемен? Считаю, что победить «Единую Россию» в национальном масштабе сможет лишь оппозиция, выступающая за Россию регионов.

Единороссы теряют города →

Неединая Россия может и должна стать идеологией оппозиции. Издевательством выглядят уверения о «едином правовом пространстве», если выборы в регионах проводятся по разным правилам, о «едином экономическом» — если у одних субъектов Федерации деньги забирает Москва, а другим их дает аллах (об отсутствии дорог и авиасообщения как факторе неединства я и не говорю). Идеи единой России уже сейчас суть пропагандистская ложь, но именно во имя их насаждения нарушались и нарушаются конституционные нормы о федеративном характере страны и о роли местного самоуправления.

Идея неединой России полностью разворачивает логику политических дискуссий в стране.

Во-первых, противопоставление регионов центру автоматически означает наступление на федеральную бюрократию. Требование сокращения дани в пользу Москвы из потенциально донорских регионов предполагает уменьшение рентного потенциала федерального бюджета и вынужденный запуск модернизационных механизмов, которые в России — как мы все видели в 2008-2011 гг. — не могут быть приведены в действие из центра. Если мы хотим модернизации, мы должны, увы, ликвидировать вертикаль.

Во-вторых, регионализация, доведенная до низших звеньев управления, окажется важнейшим инструментом — если не синонимом — возвращения в страну демократии, гораздо более мощным, чем любая либерализация политической жизни на федеральном уровне.

В-третьих, через дифференциацию налогов, гибкость в принятии инвестиционных решений, выращивание местного бизнеса, конкуренцию за деньги инвестора, а не за подпись чиновника будет запущен новый механизм экономического роста, без которого все наше «вставание с колен» обернется фарсом — причем в ближайшем будущем.

В-четвертых, регионализация России существенно обогатит ориентацию страны в международном пространстве. Сегодня нагнетаемая властью истерия внешней угрозы приводит к невиданной ситуации: если во всем мире приморские и приграничные территории развиваются наиболее быстрыми темпами, то у нас даже Калининград — часть России внутри Европы — остается дотационным и непривлекательным для инвестиций краем.

Кроме того — и это, пожалуй, самое главное, — политика федерального центра в отношении регионов все последние годы отличается такой отстраненностью, дирижизмом и высокомерием, что противостояние ей — почти единственное, что может сплотить региональных активистов. Даже Москва в конечном счете не проиграет от децентрализации, так как именно ее характер «нашего всего» делает город непригодным для жизни. Именно децентрализаторская повестка дня может дать оппозиции возможность выиграть не только выборы мэра в том или ином городе, но и одержать победу, например, на выборах в Государственную думу в 2016 г. Следующим логичным шагом был бы успех на президентских выборах в 2018 г., к которому следовало бы стремиться лишь для того, чтобы упразднить затем пост и сделать страну парламентской республикой.

В последнее время скорее можно слышать не голоса в пользу независимости окраин, звучащие из провинции, а голоса в пользу их отторжения, звучащие из Москвы («Хватит кормить Кавказ!», «Модернизации не будет, пока есть Сибирь»). Но лишь идеи регионализма позволят запустить модернизацию без отторжения Сибири и повести страну вперед, не подстраиваясь под пристрастия северокавказских правителей. Пришло время поверить в наш народ, который в отличие от представлений о нем элиты разумен и рационален, и дать ему стать властью, которой он еще никогда не был в истории страны. Уверен, ничего плохого это России не принесет.

Автор — директор Центра исследований постиндустриального общества

Пока не пошли вожди
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...li-vozhdi.html

Если нам нужны не великие потрясения, то нужны нормальные партии
выборы вожди партии избиратели
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/47...__37543878.jpg
фото: Геннадий Черкасов

Хотя выборы 8 сентября будут обсуждаться еще долго, уже сейчас комментарии становятся все более повторяющимися. Одна часть неравнодушных находит причины посетовать по поводу успеха А.Навального и предостеречь сограждан об угрозе «нового персонализма». Другая утверждает, что эпоха традиционных политических структур подходит к концу, а будущее принадлежит движениям, обеспечивающим масштабную мобилизацию и легко переформатирующимся в зависимости от стоящих задач.

Я рискну не согласиться ни с первыми, ни со вторыми. И я даже не буду говорить о мировом опыте, который вовсе не свидетельствует о кризисе партийной политики ни в одной из развитых стран. Ограничимся сейчас только Россией.

Опасность персонализма на первый взгляд отмечена верно — но тогда следует договаривать до конца. Персонализм à la Навальный, Ройзман или Быков опасен не столько для России, сколько для тех, кто по привычке считает себя пассионариями, но боится общаться не только с оппонентами, но и с избирателями. Персонализм — это атрибут политики, но власть, похоже, не готова даже признать, что политика вернулась в жизнь общества. Отсюда же попытка убедить граждан в том, что будущее не за отдельными лидерами, а за широкими движениями, — но и этот прием не сработает, так как большинство движений имеют сегодня в России столь же персоналистский характер.

Что теперь будет делать власть, не ясно — но, судя по всему, она склонится к одному из двух вариантов: либо жестко расправиться с новыми харизматичными лидерами, либо инкорпорировать их в выстроенные «вертикальные» структуры.

Оба варианта сомнительны. В первом случае Кремль получит аналоги Нельсона Манделы, которые пойдут в борьбе с ним до конца и в итоге почти наверняка победят. Во втором случае будет дан сигнал, что индивидуальный протест становится средством карьерного лифта, и он не только не ослабнет, но станет лишь куда более активным. Иначе говоря, хорошего решения пока не просматривается.

Между тем я убежден, что решение есть. И, как это ни банально звучит, оно состоит в воссоздании в стране традиционной партийной политики.

Не стоит огульно говорить о кризисе партий: этот «кризис» в России создан искусственно — как самими партийными «вождями», так и Кремлем, который сначала подчинял своей воле несколько крупных партий, а сейчас дискредитирует партийную систему, порождая десятки мелких. Это тем более удивительно, что поле для партийной политики практически открыто.

Даже самая крупная партия, «Единая Россия», собрала на последних выборах поразительно мало голосов, став практически везде «партией меньшинства». Если не вспоминать о «спасаемой Аллахом» Чечне и остающейся за пределами действия здравого смысла Кемеровской области, то в лучшем для «ЕР» регионе на выборах в Заксобрание (в Башкирии) ее поддержали 31,2% от числа зарегистрированных избирателей (76% из 41,1% принявших участие в выборах), а в худшем (Архангельской области) — 8,5% (40,1% из пришедших на участки 21,3%). В Московской области за губернатора-единоросса высказались 24,8% избирателей, в Хабаровском крае — 17,9%, в Воронеже и Владивостоке избранные от партии мэры поддержаны… 9,6 и 9,2% имеющих право голоса горожанами. Практически ни на одних выборах кандидаты от «партии власти» не были облечены доверием более чем трети списочного числа избирателей. Доля представителей прочих партий, разумеется, еще меньше.

Вывод прост: партии, которые воспринимаются избирателями как «группы поддержки» В.Путина, В.Жириновского, Г.Зюганова или представляют собой новые «вождистские» проекты, окончательно утратили доверие к себе.

Принимая это за данность, следует задуматься: какие структуры могут стать основой для новой, «неопутинской», а в перспективе и «постпутинской» стабильности?

Я убежден, что лучшим ответом на появление амбициозных политиков-одиночек могут стать лишь нормальные партии пресловутого «старого типа». Партии, в которых от членов не ждут железной дисциплины; партии, которые не объединены административным ресурсом; партии, которые обладают поддержкой в разных частях страны и где региональные лидеры имеют должные вес и влияние.

Сегодня таких партий немного. «Единую Россию» как управленческую, а не политическую структуру можно исключить из списка сразу. ЛДПР — своего рода «обоз Жириновского» — тоже. Без своих лидеров, неформальных или формальных, они ничего не стоят. КПРФ и «Яблоко», за четверть века не сумевшие осуществить никакой ротации руководства, хотя и имеют в своих рядах нескольких ярких политиков, также не смогут стать прообразом новой общественной силы. Поэтому, если говорить о создании в России более устойчивой политической системы, я бы обратил внимание на «Справедливую Россию» — на левом фланге и «РПР-Парнас» — на правом.

«Справедливая Россия», некоторое время назад чуть ли не списанная наблюдателями «в утиль», до сих пор остается уникальной партией, чей потенциал нужно раскрыть. Созданная по указке Кремля в 2006 г., партия ныне возглавляется лидерами, чей авторитет настолько ничтожен, а антирейтинг значителен, что никакая иная организация вообще бы не выжила, имея таких вождей. Однако на выборах в Государственную думу в декабре 2011 г. партии удалось добиться третьего результата и получить 13,2% голосов — при том что ее лидер С.Миронов и председатель Н.Левичев замкнули в 2012 и 2013 гг. списки кандидатов в президенты России и мэры Москвы с результатами в 3,8 и 2,8% соответственно.

На только что прошедших выборах кандидаты от партии заняли третье место на выборах мэра Екатеринбурга (19,9%) и второе — на выборах мэра Новгорода (23,9%), сформировали значимые фракции в ряде заксобраний и городских советов. Если все остальные российские партии сегодня возглавляются политиками, которые позволяют этим организациям оставаться если и не популярными, то хотя бы узнаваемыми, то «Справедливая Россия» выживает не благодаря, а вопреки деятельности ее собственных руководителей.

Это обстоятельство, однако, является самым большим конкурентным преимуществом справороссов. Попытайся они реформировать организацию, выдвинув на первые роли А.Буркова и В.Зубова, Г.Хованскую и О.Дмитриеву, — это стало бы уникальным прецедентом в нашей политической практике и вдохнуло в партию новую жизнь. Сильные позиции партии в разных частях страны могли бы сделать ее той «партией регионов», которой так не хватает сейчас России. Социал-демократическая направленность, ассоциируйся она с более популярными, чем нынешние, фигурами, привлекла бы в партию многих из тех, кто сейчас «за неимением лучшего» поддерживает коммунистов. Сама по себе «смена власти» в партии сделала бы ее самой демократичной политической организацией — что привело бы в нее молодых активных политиков.

«РПР-Парнас» находится на другом краю политического спектра и могла бы стать партией «правого центра», которая так и не может пока сложиться в России. При определенных условиях она могла бы стать эффективнее «Гражданской платформы», также находящейся в тени своего харизматичного лидера. Несмотря на то что именно РПР стала инициатором выдвижения А.Навального на пост мэра Москвы, партия обладает традицией коллективного руководства, а ее относительно невысокие результаты на последних выборах обусловлены не столько внутренними проблемами, сколько жестким использованием против партийцев административного ресурса. Владимир Рыжков, на мой взгляд, является идеальным лидером новой правоцентристской партии.

Если Россия не хочет великих потрясений, она должна задействовать потенциал традиционных партий — таких, лидеры которых с определенной периодичностью меняются; большая часть руководителей являются выходцами из регионов, а не из столицы, а сами партии консолидируются вокруг программ и идей, а не личности лидеров.

Если такие партии возникнут, то именно они станут центрами притяжения для тех, кто сейчас утратил веру в народовластие, — и «школой» для политиков, предпочитающих системность «ручному управлению». Только они могут стать заслоном на пути нового популизма, сделав из России авторитарной Россию европейскую. И задача состоит не в том, чтобы соорудить конструкцию «в помощь» «Единой России», а в том, чтобы обеспечить реальную свободу различным, но конструктивным силам, которые в недалеком будущем устранят систему политической монополии в стране.

Но заменят ее не хаосом, а нормальностью.

Мат в два года
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...-dva-goda.html

Почему Евразийский союз терпит быстрое поражение
На следующей неделе исполнится два года с момента выхода в свет статьи В.Путина, провозгласившей курс на формирование Евразийского союза. Об обозначенных в ней планах и намеченных ориентирах следовало бы, наверное, забыть, так же, как и о многих других обещаниях нашего национального лидера, — но слишком уж многие события последнего времени так или иначе связаны с интеграционными прожектами на постсоветском пространстве. Прожектами, надо сказать, не то чтобы очень успешными.
Наиболее заметной стала, разумеется, размолвка с Украиной — прежде всего потому, что «битва за Киев» является сегодня важнейшей геополитической интригой в Европе. Кремль, неоднократно намекавший украинским партнерам на неизбежность выбора между двумя союзами, в начале августа пошел на обострение и так продемонстрировал свои возможности диктата, что на берегах Днепра моментально всё поняли. В результате 3 сентября весьма лояльный России президент Янукович внес в Верховную раду такой пакет проевропейских законопроектов, который не решался предложить даже ненавистный Москве Ющенко. Соответственно, уже не осталось сомнений в том, что в конце ноября Европейский союз подпишет с Украиной соглашение об ассоциации, которое Украина, в свою очередь, ратифицирует — хоть в Раде, а хоть и на референдуме.
Ситуация с Украиной продемонстрировала, что Кремль может проиграть даже там, где все экономические козыри находятся у него в руках, — ведь любой непредвзятый анализ показывает, что участие Украины в Таможенном союзе в краткосрочной перспективе для нее куда выгоднее, чем вовлечение в зону свободной торговли с ЕС.
Но на этом проблемы не кончились. Если обиженные украинцы без лишних слов развернулись в сторону Европы, то их северные соседи избрали тактику, более соответствующую психотипу местного руководителя. В ответ на желание одной крупной российской компании самостоятельно определять стратегию своего поведения на мировом рынке белорусские правоохранители арестовали ее руководителя и начали жестко нажимать на Россию, стремясь, судя по всему, выбить из Кремля очередные хозяйственные уступки. И снова в дело вступил г-н Онищенко, снова у наших партнеров по Союзному государству обнаружились инфекции и болезни, а трубопроводы случайно дали течь и остановились на ремонт. Следующим этапом дружеских отношений с высокой вероятностью станет выяснение, кто и в какой мере кого дотирует, насколько значимо для сторон их военно-техническое сотрудничество — да и вообще ощущение братства и солидарности. А кончится дело тем, что в Минске главу российской фирмы приговорят годам к пяти, через полгода передадут России для отбывания наказания, а затем освободят по амнистии. При этом Белоруссия обретет пару новых кредитов и очередные льготы. Она, правда, никуда не уйдет от России — с таким лидером податься некуда, — но, честное слово, лучше бы братская республика нашла себе другого привилегированного партнера. И почему-то мне кажется, что такие мысли проскальзывают сегодня уже отнюдь не только у некоторых экспертов-пессимистов.
А самый пламенный сторонник Евразийского союза на Востоке нанес визит в Иран, без всякого пиетета высказался о саммите «Большой двадцатки» и его устроителях, а сразу после возвращения из Петербурга принял председателя КНР в начале его турне по странам постсоветской Центральной Азии. Назарбаев — выдающийся политик, и о своих шагах он не стремится оповестить весь мир до того, как что-то будет сделано. А делается в Астане немало: уже сегодня Казахстан продает в Китай газ, о чем мы только мечтаем, а визит лидера Поднебесной был приурочен к подписанию соглашений о строительстве новых авто- и железных дорог из Китая в Центральную Азию (причем в казахской политике все больше говорят о «каспийском» и «кавказском» векторах как направлениях «прорыва на Запад», а Россию все чаще обходят молчанием). Заметим: в ходе встречи был подписан договор о приобретении Казахстаном территории для строительства торгового терминала в китайском порту Ляньюньган (почему, спрашивается, не в Находке?). И становится ясно, что там, где стране не приходится разрываться между Москвой и каким-то еще геополитическим центром, работа идет без истерик — но, похоже, и без пользы для России. Товарооборот между Казахстаном и Китаем, который их лидеры к 2015 г. намерены увеличить в 1,5 раза, сейчас составляет $26 млрд (между союзными Россией и Казахстаном — всего лишь $17 млрд).
Чем остается ответить Москве? Собственно говоря, оказывается, что крыть нечем. Заявка Киргизии, которая была озвучена в октябре 2011 г., так и не получила хода, так как слиться в экстазе с этой таможенной «черной дырой» в Москве не решаются даже ради достижения важных геополитических целей. Узбекистан и Туркмения идут своим путем, Азербайджан и Грузия ориентированы на Запад. Поэтому все, что осталось Путину, — это посетить в середине августа «суверенную» Абхазию и в начале сентября договориться — неожиданно, но хотя вряд ли окончательно — о вступлении в Таможенный союз Армении. Отчаянный Ереван смело принес в жертву экономическому, финансовому и военно-техническому сотрудничеству с Россией ассоциацию с ЕС — но «он такой один», и больше желающих интегрироваться нет. И уже не будет.
Почему le grand project Путина проваливается? Что может его спасти, да и может ли?
На мой взгляд, ответ прост — и он был дан в той знаменитой статье двухлетней давности. Если ее перечитать, то мы увидим, что Путин неоднократно обращается в ней к опыту Европейского союза. Который довольно неоднозначен, но кое в чем очевиден.
Успех ЕЭС и ЕС строился на разделении экономики и политики. Еще в 1979 г. так называемым делом Cassis de Dijon было установлено, что качество любого товара, изготовленного в любой стране ЕЭС в соответствии со стандартами этой страны, не должно перепроверяться в других странах, а его продажи не требуют дополнительной сертификации и разрешений. Имей мы такое регулирование, Онищенко скоро забыл бы о самом факте существования Белоруссии. И если у нас есть Союзное государство, то и вопрос о цене газа для Минска не должен стоять: она должна быть такой, как и в России. Если бы на пространствах Таможенного союза реально действовало антимонопольное законодательство, какое существует в ЕС, никакой Белорусской калийной компании вообще не могло бы возникнуть — соответственно, не случилось бы и последующего развода ее учредителей. И вообще, если бы в Кремле задумывались о том, как они представляют публике свои планы, и действительно строили экономическую интеграцию по европейским лекалам, то политики были бы избавлены от массы отрицательных эмоций.
Поэтому первый — да и по сути единственный — рецепт развития позитивной интеграции на пространстве СНГ: отделите экономику от политики. Именно это сделали европейцы лет сорок тому назад — и преуспели. И именно от этого они отошли, создав евро, — и «огребли» проблем. Проблемы этого рода Евразийскому союзу пока не грозят — но совет не теряет актуальности: пусть президенты говорят о политике, а бизнес, межгосударственные структуры и арбитражи разбирают экономические проблемы сторон.
Но это легко сказать — а сделать не просто трудно, а невозможно. Потому что и Лукашенко, и Назарбаев, и даже (пусть в меньшей степени) Путин не способны помыслить о своих странах как о чем-то большем, чем о своей собственности. Они бизнесмены, а не политики. Вокруг них — десятки людей, не интересующихся ничем, кроме личного обогащения. И именно поэтому они говорят одно, а делают другое. И именно поэтому вся постсоветская интеграция находится сегодня на грани срыва — такого же «нервного», как и уже заметные публике срывы самих вождей этих стран.
Очень хотелось бы, чтобы эта грань не была перейдена. Но для этого нужно быть европейцами. Европейцами, а не евразийцами. Без каких-либо «но» или «если».

Элита сумасшедшего дома
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...hego-doma.html

Православные сталинисты, чекисты-монархисты, коммунисты-националисты и рыночные чиновники
http://http://www.mk.ru/upload/ibloc...__88758833.jpg
фото: Александр Корнющенко

«У пациента существуют две или более различимых идентичности или личностных состояния, обладающих устойчивой моделью мировосприятия, собственным мировоззрением и отношением к действительности. По крайней мере две из этих идентичностей попеременно захватывают контроль над поведением пациента. Пациент не может вспомнить важную информацию о себе, и это выходит далеко за пределы обычной забывчивости. Данное состояние не наступило в результате употребления алкоголя, наркотиков или других отравляющих веществ».

Процитированные строки — официальная формулировка диагноза болезни, известной как «раздвоение личности» (по классификации ВОЗ — F44.8). Каждый год в мире этот недуг настигает тысячи людей — но, похоже, среди представителей одной социальной группы, сконцентрировавшейся в хорошо известном нам мегаполисе, количество пораженных им превосходит воображение. Отечественная политическая элита подходит под этот диагноз почти в полном составе…

Сегодня в ее сознании существуют три представления о своей стране и о себе самой.

Первое — идеализированная оценка страны и себя как наследников Российской империи, а отсюда: пресмыкательство перед официальным православием, которое должно легитимизировать державность и помазанничество; имперские нотки в отношениях с бывшими окраинными территориями; апологетика чиновничьего государства, строящегося по канонам середины XIX века.

Второе — ощущение общности с героическим, но во многом и трагическим советским прошлым: стенания по поводу распада коммунистической державы; восхищение ее канувшей в Лету геополитической мощью; возрождение символов и наград того времени; апологетика периода заката советского образа жизни.

Третье — ассоциирование современной страны и современной элиты с демократическими традициями и европейской идентичностью, конкурентной рыночной экономикой, открытым обществом и правами, сопоставимыми с теми, что имеют граждане «свободного мира».

Иначе говоря, российская элита хочет пользоваться теми же привилегиями, что чиновничий класс царской России; видеть страну в состоянии периода конца не Крымской, а скорее Второй мировой войны; при этом быть гарантированной от любых ответственности и репрессий, свободно передвигаться по миру, «запарковывая» сколоченные в стране капиталы и создавая «запасные аэродромы» в любой точке Земли.

Как и сказано в описании диагноза, «две из этих идентичностей попеременно захватывают контроль» над поведением российского политического класса. Празднование 400-летия дома Романовых и восстановление советских символов и институтов; возвышение православия и апология чекизма, ответственного за мучения и смерть сотен тысяч искренне веровавших; постимперские интеграционные попытки и борьба с «нелегальными мигрантами» — все это лишь некоторые из массы примеров того, как наша власть запуталась в том, кто она есть.

Над Кремлем развевается дореволюционный российский флаг, на заседаниях звучит музыка сталинского гимна.

Государственная дума, воссозданная после расстрела Верховного Совета, заседает в здании, украшенном советским гербом, и штампует законодательные акты с послушностью, которой порой не требовали от «парламента» и в коммунистические времена.

Чиновники претендуют на власть и влияние, какое имели в советскую эпоху, понимая, что в случае неудач они поедут в Лондон, а не на Колыму. И потому, восстанавливая для прилежных подданных звание Героя Труда, сами готовы «делать лишь отсутствие дела».

Конечно, можно говорить о том, что Россия сегодня, после столь сложного столетия, очень разнообразна. Мол, одни грезят о монархии, другие вспоминают СССР, третьи жаждут демократического европейского пути. Но это самообман.

Если бы дело обстояло так, в стране существовали бы разные социальные и политические силы, предлагавшие свои повестки дня. Между тем диссоциативные расстройства исходят сверху и навязываются обществу теми, кто сам ни во что не верит.

Как могут те же коммунисты восхвалять Сталина и претендовать на статус верных защитников православия? И как коммунистический интернационализм может сочетаться с их «русскостью» и стремлением ограничить права трудовых мигрантов, если главное в прежней идеологии — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Несопоставимость мысли и слова, отсутствие связи между словом и делом — это главный отличительный признак современной российской элиты. Признак, который указывает на ее неспособность вести страну в правильном направлении. В направлении, которое должно быть четко определено и намечено — иначе в нашем сложном мире уже не выжить.

Хорошо заметен и третий признак болезни — избирательная потеря памяти о собственном жизненном пути и происхождении.

Как могут нынешние российские руководители, большинство из которых долгие годы состояло в КПСС, санкционировать чиновничье разграбление страны и создание в ней олигархического капитализма? Когда они были искренними — в первой половине 1980-х или в 2000-е? Или, что вероятнее всего, никогда? Почему наш президент до хрипоты развенчивает 1990-е годы, если именно в этот период он начал свою политическую карьеру, оброс нужными связями и сколотил первоначальный капитал, самозабвенно работая на «демократов»? Или он чувствовал себя в тот период агентом, внедренным во вражеский лагерь? Тогда кем ощущает себя теперь?

Подобные вопросы возникают десятками при любом непредвзятом взгляде на ситуацию. Да и новая «поросль» нашей власти — кто она? На основе каких заслуг она «кооптируется в правление»? Здесь действуют принципы знатности, как в царской России? Компетентности, как в советское время? Способностей и талантов, как в большинстве развитых стран? Кто наша элита? Это «эффективные менеджеры»? Но где их эффективность? Служаки со многими звездами, присвоенными закрытыми указами? Но в чем их ответственность и патриотизм? Сплошь ученые с докторскими дипломами? Но тогда почему их диссертации полны плагиата?

Есть ли у элиты понимание того, чего она хочет (кроме денег, конечно)? Вопрос не праздный, ведь без такого понимания Россию никак невозможно сделать процветающей страной.

Наконец, все происходящее ныне не является следствием внешнего воздействия. В последние годы Россия развивается в удивительно спокойной международной обстановке. Бюджет пополняется нефтедолларами, которые развитые страны уплачивают регулярно и без возражений. Военная угроза отсутствует. Ничто не заставляет наших правителей искать объединяющую идею — тем более столь эклектичную, как смесь из тех, что предлагаются сегодня. Это означает одно: власть запуталась; она перестала осознавать реальность; она сейчас не столько нелегитимна (что печально, но не безнадежно), сколько неадекватна.

С того момента, когда Россия прошла низшую точку постсоветского кризиса, в стране многое изменилось. «Русский пациент» излечился от простуды и гриппа, прибавил в весе, набрался сил. Однако чисто физическое восстановление сопровождалось углубляющимся ментальным расстройством.

На мой взгляд, это объясняет очень многое из происходящего сегодня в стране: и невозможность выработать четкую стратегию развития; и паническую боязнь демократии; и стремление подменить нравственность — верой, образование — догмами, а здравоохранение — чуть ли не знахарством; и желание создать как можно больше канонов, символов, лозунгов...

Раздвоенное сознание губительно тем, что не желает воспринимать комплексности мира. Больной мозг требует простоты. И это тем более страшно, что подобное состояние неизлечимо, как и болезнь F44.8.

От дефолта можно оправиться. Экономические диспропорции можно исправить умелой политикой. Фальсифицированные выборы можно провести вновь. Но от элиты, подобной нынешней, можно только сойти с ума. Что постепенно и происходит с большинством наших сограждан. Или уехать. Что выбирает меньшая часть. Но и то и другое — это индивидуальные судьбы. Которые, быть может, не прекрасны, но предсказуемы.

Что же произойдет со страной, управляемой православными чекистами, советскими монархистами и рыночными чиновниками, никто предвидеть не может. Поэтому-то Россию в современном мире немного уважают, немного принимают в расчет, но намного больше боятся.

Безумие «имперской интеграции»
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...racii?full#cut
Интеграция предполагает единство культур, экономик и ценностей, а не стремление захватить максимальную территорию

Vedomosti.ru

12.12.2013
http://vdmsti.ru/img/newsline/2013/1...ews_bigpic.jpg
Эта публикация основана на статье «Империя в современном мире: Безумие «имперской интеграции» » из газеты «Ведомости» от 12.12.2013, №231 (3493).

Споры вокруг проблемы миграции в России не утихают, и противоречия в этой области становятся все серьезнее. Противники и сторонники привлечения в страну работников из стран бывшего Советского Союза используют в дискуссиях на данную тему экономические, демографические и социальные аргументы, апеллируют к «справедливости» и «истории». При этом, однако, остается незатронутым самый, на мой взгляд, значимый фактор, стимулирующий приток в Россию мигрантов, — фактор политический.

Сегодня внешняя политика России определяется Владимиром Путиным — а он твердо убежден, с одной стороны, в том, что «распад Советского Союза был величайшей геополитической катастрофой ХХ века», а с другой — в том, что сам «Советский Союз был Россией, только называвшейся по-иному». Эти два тезиса заставляют по меньшей мере с осторожностью относиться к утверждениям, что Россия не собирается воссоздавать «советскую империю» в том или ином ее виде. Да, пока речь идет о Таможенном союзе, о развитии «Евразэс», о новых формах политического сотрудничества, но нет и не может быть сомнения, что это делается для создания единого гуманитарного пространства на территории значительной части бывшего Советского Союза. Об этом Путин совершенно прямолинейно и без всяких обиняков высказался в своей программной статье, опубликованной два года тому назад.

Легко прослеживающиеся тренды указывают на то, что «план Путина» в этой его части успешно реализуется. Если в середине 1990-х гг. до 65% работавших в России мигрантов были выходцами с Украины, из Белоруссии и Молдавии, то сейчас более 60% приходится на среднеазиатские государства — и их доля возрастет, если российские власти, как они грозились, введут визовый режим с Украиной после подписания ею Соглашения об ассоциации с ЕС. Общее число живущих в России мигрантов за 10 лет выросло с 2-2,5 млн до 12-13 млн человек. Однако их приток мало продвигает интеграционный проект, в отношении которого слышится все больше скептических высказываний даже из Минска и Астаны. Почему так получается?

На наш взгляд, причина состоит в происходящих в мире переменах, которые российская политическая элита не хочет или не может принять в расчет. На протяжении тысячелетий мир управлялся империями — и российская была крупнейшей среди них всех, если учитывать, каких масштабов ее территория и на протяжении скольких последовательных лет управлялась она из единого центра. Но все эти империи разрушились — причем менее чем за два столетия, с 1820-х до 1990-х гг. Глобальное лидерство в ХХ веке захватила страна, которая не только инициировала антиимперское движение в приснопамятном 1776-м, но и стала к началу XXI столетия самым мультикультурным обществом в человеческой истории. Параллельно с этим сдвигом произошел и другой, не менее важный: если в XIX веке основной миграционный поток был направлен из центра на периферию (с 1846 по 1924 г. Европу покинуло более 60 млн человек, или 29% ее населения по состоянию на начало этого периода), то с 1960 по 2010 г. в 15 стран ЕС прибыло более 28 млн мигрантов из развивающихся стран, или 9,3% от общего числа европейцев, живших в этих государствах по состоянию на середину ХХ столетия.

Если связать данные тренды, получится простая и понятная картина. Империи как политические системы, в которых более развитая метрополия контролировала менее развитую периферию, существовали тогда, когда метрополия была мобильнее периферии. Только в этих условиях она играла активную роль, а приобщение к более высокой культуре и более совершенной хозяйственной системе осуществлялось коллективно (как случилось это, например, после присоединения к той же России Грузии или Украины). Напротив, распад империй и распространение глобализации принесли с собой совершенно обратные тренды: периферия стала мобильнее метрополий, а интеграция в развитый мир превратилась из коллективного процесса в индивидуальный. С этого момента периферия стала деградировать — ведь намного проще уехать из бедствующей страны, чем попытаться ее изменить (но не об этом сейчас речь). Бывшие же метрополии, став магнитом для притяжения выходцев из своих прежних колоний, утратили шанс на восстановление политического доминирования над ними.

Собственно говоря, в большинстве мировых столиц политики восприняли этот факт с облегчением; Москва, пожалуй, стала единственным исключением. Конечно, любой, кто поселится в Кремле, окажется заражен вирусом имперскости — но нельзя все же не видеть, что империй в их традиционном виде в наше время не существует и не может существовать. В классической империи центр и периферия практически не пересекались. На Британских островах в 1900 г. жило около 35 000 выходцев из колоний — менее 0,1% населения. В имперской России в Москве и Санкт-Петербурге практически невозможно было встретить жителей Баку или Бухары. Даже в СССР, который поставил своей целью создание советского народа как «новой исторической общности» людей, этнические казахи, узбеки, таджики, киргизы и туркмены составляли в совокупности… 0,6% населения РСФСР. Классические империи — подчеркну это еще раз — предполагали миграцию из центра на периферию и ограничивали миграцию из периферии в центр. С середины 1950-х по начало 1980-х гг. в Советском Союзе более 8,5 млн человек переехали из европейской части страны за Урал, в Среднюю Азию и Закавказье, в то время как обратный поток был почти в 6 раз (!) меньшим. Важнейшими имперскими усилиями были усилия по обустройству периферии — и потому в Таджикистане в середине 1980-х средние доходы были всего на 23% ниже, чем в среднем по РСФСР, а британская Кения в середине 1950-х имела более высокие подушевые доходы, чем Южная Корея. Все, что мы наблюдаем сегодня, — это противоположный тренд: россияне стремительно бегут из стран, с которыми Кремль вознамерился интегрироваться (даже в Казахстане доля русских, украинцев и белорусов в общей численности населения сократилась с 44,4 до 26,2% с 1989 по 2010 г.), а по их стопам в Россию направляются сотни тысяч граждан этих по большей части «несостоявшихся» государств.

Открывать двери мигрантам из периферийных стран — значит не воссоздавать империю, а разрушать метрополию. Упадок Рима был классическим примером — но в то время у правящего класса не было альтернатив: хозяйственная система не предполагала возможности взрывного роста эффективности. Однако сейчас, когда в системе РЖД работает более 1 млн человек, а на канадских железных дорогах — 29 000, когда плотность населения за Уралом составляет 2,3 человека на 1 кв. км, а на Аляске — всего 0,5 человека на 1 кв. км, не следует верить в сказки о депопуляции и невозможности обойтись собственными силами в процессе развития страны. Интеграция отличается от экспансии, даже если Владимир Путин не хочет этого видеть. «Имперская интеграция» — очевидный нонсенс. Союз, созданный Римским договором, отличается от империи, построенной Римом за две тысячи лет до этого, — причем по слишком многим параметрам. Интеграция предполагает единство культур, экономик и ценностей, а не стремление захватить максимальную территорию (которая в условиях глобализации выступает скорее обременением, чем активом, — особенно в глубоко континентальных зонах). Нет сомнения, что мусульманская Турция, почти 50 лет добивающаяся приема в ЕС, вступит в него позже христианско-светской Украины, — то время как мы готовы (если говорить о всей Центральной Азии) добавить к 140 млн россиян почти 67,5 млн представителей вовсе не худшей, но совершенно иной культурной традиции. Даже после принятия в ЕС бедной Болгарии уровень подушевого ВВП, оказавшийся в этой стране наименьшим, ниже среднеевропейского вдвое — тогда как разрыв между Россией и Таджикистаном превышает 10,5 раза. И что «азиатского» обнаруживают отечественные гуру в сознании и поведении тех, кого Екатерина II называла «русскими европейцами», для своих рассуждений о «евразийстве», мне сложно понять.

Подводя итог, скажу так. Иммиграция из стран восточной и южной частей постсоветского пространства не способна решить ни одной из стоящих перед Россией проблем. Она обусловлена в минимальной мере соображениями поддержания справедливости в отношении наших бывших сограждан, в значительной степени — мотивами обогащения предпринимательской и чиновничьей элиты и в подавляющем масштабе — безосновательными геополитическими амбициями российской политической верхушки. Не понимая различий между строительством империй и свободной интеграцией, не будучи в силах модернизировать страну через повышение экономической эффективности и опасаясь потери поддержки со стороны европеизирующегося среднего класса крупных городов, эта верхушка готова в наши дни пожертвовать страной, чтобы продлить собственное пребывание у власти. И поэтому именно она, а не несчастные выходцы из среднеазиатских республик, в подавляющем большинстве просто стремящиеся вырваться из нищеты, ответственна за обостряющиеся проблемы нашей страны.

Автор — директор Центра исследований постиндустриального общества

Последний год экономического роста
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...ogo-rosta.html

Россия входит в период застоя
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/55...__98015624.jpg
фото: PhotoXPress

Счет времени уходящего года идет уже на дни. Меньше чем через неделю россияне поднимут бокалы, желая друг другу, чтобы наступающий год оказался лучше предшествовавшего. Мы все, конечно, будем надеяться на то, что в 2014-м случится меньше катастроф и катаклизмов, что этот год принесет меньше конфликтов и противостояний, на какой бы почве они ни происходили. Однако в экономике я не вижу оснований для оптимизма — и считаю, что мы с вами провожаем последний год, в котором в России наблюдается экономический рост.

Не хочу, как это делают многие эксперты, запугивать читателей грядущим экономическим кризисом. Для него сегодня нет оснований. Запад продолжает исправно платить России дань за поставляемую нефть — и она не упадет в цене в ближайшие годы: слишком уж много сейчас денег в мировой экономике. Глобальная экономика восстанавливается: рост в США в 2014 г. ожидается на уровне в 2,7%, в Бразилии — около 3%, об Индии и Китае лучше и не говорить. Еврозона вышла из рецессии; Япония, отстававшая долгие годы, разогналась в последнем квартале до 2,8%. Инфляция близка к историческим минимумам и в Западной Европе, и в Северной Америке.

Но это нам не в помощь.

В первом квартале 2012 г. рост ВВП в России составил 4,9%, снизившись до 4,0% во втором квартале, до 2,9% — в третьем и до 2,2% — в четвертом. В 2013 г. динамика сохранилась: 1,6% в первом квартале и 1,2% — во втором. Сведения о ситуации во второй половине текущего года противоречивы, но последний прогноз Минэкономразвития (1,4% за 2013 г. в целом) показывает, что оживления не произошло. Ожидания на следующий год (2,5%) оптимистичнее, но понимания того, что может ускорить рост, нет — в 2013 г. промышленность, по предварительным данным, выросла на 0,1%, а инвестиции — на 0,2%.

Иначе говоря, в России уже четко сложилась ситуация, при которой экономика страны растет меньшими темпами, чем экономики США и большинства других крупных держав. И причины такого положения дел лежат внутри страны, а вовсе не связаны с мировой динамикой. Иначе говоря, правительство само загасило экономический рост, который два года назад составлял почти 5%.

И загасило надолго.

Фундаментальная причина, на мой взгляд, одна: это жизненное кредо В.Путина, считающего политику выше экономики, а «ручное управление» — лучше любых институтов. С возвращением президента в Кремль прекратилась риторика модернизации, началось наращивание государственных расходов, усилились тенденции к монополизации, стал более заметным тренд на обособление страны от внешнего мира. Коррупция и давление силовиков на бизнес привели к ухудшению делового климата и к затуханию предпринимательской инициативы. В 2012–2013 гг. мы увидели предельное огосударствление экономики — именно оно и стало причиной приостановления роста.

Поясню свою мысль.

Во-первых, налоги в России непомерно высоки. Совокупные доходы бюджетов всех уровней в 2013 г. составили около 23,4 трлн руб., или 35,6% ВВП. Для сравнения — в Китае, с его мощным государством и гигантскими инвестициями в инфраструктуру, этот показатель равен 18% ВВП; в США — 26,9%; в богатейших сырьевых экономиках — Австралии и Канаде — соответственно 30,8 и 32,2% ВВП. В Польше — единственной стране ЕС, экономика которой не сокращалась в годы последнего кризиса, — 32,9% ВВП.

Возникает вопрос: заслуживает ли государство, которое не способно обеспечить ни нормальной судебной системы, ни прозрачных выборов, ни защиты собственности, ни эффективной инвестиционной политики, таких «заработков»? Мой ответ однозначен — нет, не заслуживает. Справедливы ли «социальные платежи» в 30,2% зарплаты в стране с такой продолжительностью жизни и таким состоянием здравоохранения, как Россия? Нет, несправедливы.

Но при этом каждый год триллионы рублей перекочевывают в государственный карман из кармана граждан и со счетов предприятий. Эти деньги могли бы развивать экономику, но они уходят на оплату «труда» правоохранителей, на закупку бессмысленных вооружений, элитного транспорта для чиновников и на экзотические инвестиции — то в саммит АТЭС, то в Олимпиаду, а то и в чемпионат мира 2018 г. В такой ситуации бизнес не будет инвестировать — и это его трезвый и понятный выбор. Одно лишь бегство капитала из страны — $57 млрд в 2012 г. и около $65 млрд в 2013-м — это по 3% упущенного роста каждый год. Воровство 1 трлн руб. на госзакупках, о котором в бытность свою президентом упоминал Д.Медведев, — еще 3%. Отбивая у бизнеса желание развиваться, государство подписывает приговор отечественной экономике.

Во-вторых, даже собрав высокие налоги, власть распоряжается ими крайне неэффективно. Согласно кейнсианским рецептам восстановления экономики, государственные инвестиции способствуют запуску экономического роста. В России они возросли с 1,6 трлн руб. в 2010 г. до 1,9 трлн в 2012-м и 2,2 трлн в 2013-м — но экономика лишь замедлилась. Причины две.

С одной стороны, это направление инвестиций. Например, было потрачено почти 690 млрд руб. на подготовку саммита АТЭС во Владивостоке. Мосты, конечно, впечатляют. Но гостиницы так и не сданы, многие объекты брошены; аэропорт, рассчитанный на 5 млн пассажиров, в этом году обслужил менее 1,9 млн, а аэроэкспресс, построенный к нему, приносит одни убытки. На Олимпиаду уйдет до 1,6 трлн руб., а большую часть объектов придется либо демонтировать, либо дополнительно тратиться на их содержание. Реконструкция Транссиба (около 1 трлн руб.) также не окупится и за 50 лет, как и космодром «Восточный» (дешевле арендовать Байконур). Иначе говоря, государство тратит не ради последующего экономического эффекта, а «абы как». С другой стороны, все эти стройки предполагают огромный «распил»: от 40 до 60%, по консенсусным оценкам экспертов. Оставшееся уходит на зарплату в основном приезжим работникам; покупку оборудования, в значительной мере поставляемого из-за рубежа; материалов, которые на 30–40% также являются импортными. Соответственно, из каждого рубля инвестированных государством средств лишь 10–15 копеек реально способствуют развитию нашей экономики. При таком мультипликативном эффекте рассчитывать на рост нереально. Украденные и заплаченные иностранным поставщикам деньги оседают в основном за рубежом: инвестиции не способствуют росту.

В-третьих, государственные компании денег, как говорится, не считают. Себестоимость добычи «Газпрома» или услуг железнодорожников растет быстрее, чем в частном бизнесе. Зарплаты чиновников сопоставимы с европейскими, но эффективность их работы несопоставима. В результате основной тренд в российской экономике — это постоянный рост издержек. Мы видим, как дорожают электроэнергия, газ, бензин, растут тарифы. И это рост не только рублевых цен, но и долларовых: с 2001 по 2013 год курс национальной валюты практически не меняется. Разумеется, в подобных условиях у инвесторов не может появиться интереса вкладывать средства в страну, где, может быть, много газа и металлов, но последние стоят столько же, сколько и на мировом рынке, а подключиться к газовым сетям катастрофически сложно.

Совершенно понятно, почему в России все 2000-е годы и позже ВВП рос быстрее промышленного производства, тогда как и в Китае, и в Бразилии именно индустриальный сектор является локомотивом роста. Мы же развиваемся за счет сферы услуг и розничной торговли — но они остановятся, как только перестанут расти доходы населения.

Российская экономика останавливается потому, что государство активно обескровливает ее — как прямо (через налоги, которые затем тратятся без пользы для реального сектора), так и косвенно (через ухудшение предпринимательского климата, вызывающее сокращение частных инвестиций и бегство капитала). При этом надо признать, что россияне в большинстве своем — активные и предприимчивые люди, и усилия правительства по дестимулированию экономики могли бы дать эффект намного раньше.

Властям потребовалось целых два года, чтобы героическими усилиями убить естественное посткризисное восстановление, зато результат впечатляет: более 70% предпринимателей не собираются наращивать инвестиции; почти 10% жителей очень хотят уехать из страны, а 44% подумывают об этом; более половины россиян не уверены в дальнейшем росте благосостояния. При таких показателях возобновления роста не приходится ждать без смены экономической парадигмы. А смениться она в современной России может только со сменой единственного политика страны — Владимира Путина. Его же уход выглядит до 2024 г. практически невероятным. Поэтому, я думаю, нас ждет десятилетие экономической стагнации.

Причем, вернусь к началу, именно стагнации, а не спада. Нынешняя власть не способна запустить рост, но имеет все инструменты для того, чтобы не допустить кризиса. Для повышения темпов развития нужно раскрепощение частной инициативы, чего В.Путин, как явствует из проводимой политики, категорически не приемлет. Но кризис опасен, так как подрывает стабильность, о которой он постоянно печется. Власть может распечатать резервы, медленно девальвировать рубль, нарастить государственный долг, даже пойти на увеличение эмиссии — и все это будет поддерживать экономику на плаву. Но не служить ее развитию. Как не служит ему сегодня само существующее Российское государство.

Поэтому в ближайшие годы в экономике стоит ожидать такой же «околонулевой» стабильности, какая уже установилась в России в политической сфере. Переживем ли мы десятилетие без роста? Почти наверняка. Последуют ли за ним перемены? Несомненно.

Либеральный экономист публично плюнул на могилу конструктора Калашникова
 

http://forum-msk.org/material/kompromat/10169586.html

25.12.2013

Вот что написал (скриншот страницы Иноземцева ниже, - похоже, она сделана в режиме "только для друзей") либеральный экономист Иноземцев по поводу смерти Калашникова: "Скончался Михаил Калашников. Конечно, талантливый человек. Безусловно, патриот. Но не оставляет мысль, что там, куда он отправился - причем безотносительно, на небо или в преисподнюю, он встретится с душами тех, кто погиб от его изобретения. И их больше, чем жертв практически любого другого оружия в ХХ веке. Приятного общения, Михаил Тимофеевич..."

Присоединяюсь к считающим это высказывание "образцом нравственного падения современного либерала". Жертв либеральных реформ и в целом либеральной политики значительно больше, чем погибших от того или иного оружия, - но они по понятным причинам не существуют для представителей либеральной тусовки.

Для понимания морали российских либеральных деятелей достаточно зайти на сайт Службы судебных приставов РФ и обнаружить, что Иноземцев Владислав Леонидович (зарегистрирован в Московской области) по состоянию на 24.12.2013 только по четырем исполнительным листам российских судов за период с 2010 года имеет неоплаченных долгов на 141,3 млн.руб. - примерно 4,3 млн.долл..
http://forum-msk.org/images/2013/12/...0524_62786.png
Ему не стоит желать "приятного общения" со своими кредиторами, так как он от них, насколько можно понять, весьма эффективно скрывается, - оставаясь при этом не только вполне уважаемым членом росийской и международной либеральной тусовки, но и председателем Высшего совета партии "Гражданская сила" и заведующим кафедрой на факультете государственного управления МГУ (декан - видный "единорос" Вячеслав Никонов).
http://forum-msk.org/images/2013/12/...0537_12275.jpg
Действительно: обманывать людей на деньги, - в отличие от службы своей Родине, - для российских либералов не грех, а, судя по всему, дело чести, доблести и геройства.

Неприемлемость Калашникова для наших либералов вызвана, насколько можно судить, не тем, что он изобрел оружие (на других изобретателей оружия, включая американца Максима, пулемет которого был признан в начале ХХ века "оружием массового уничтожения", они не обраают внимания), а тем, что он является гордостью России.
http://fanstudio.ru/archive/20170921/699XpBns.jpg
Либералы вполне разумны: они не могут не понимать, что армейское оружие по самой своей природе в первую очередь сберегает жизни, являясь, как и армия, прежде всего средством защиты своего народа, - но вот никакой гордости у "рашки" быть не должно. И потому всех, кем мы гордимся, надо публично растоптать.

Погодите, придет еще очередь Гагарина...

Пока же пожелаем дальнейших успехов партии "Гражданская сила": чего-чего, а проблем с деньгами у нее, судя по всему, не предвидится. 4 млн.долл. - солидная сумма, а исполнительными листами оформлены, вероятно, далеко не все невозвращеные Иноземцевым долги .

Злейшие друзья и лучшие враги
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...hie-vragi.html
С кем будет Россия в грядущем глобальном противостоянии?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/55...__97783615.jpg
фото: PhotoXPress

На 2014 год приходятся два юбилея — 100-летие начала Первой мировой войны и 25-летие завершения войны, называемой «холодной». Первое событие стало началом конца эпохи доминирования Европы в мировой политике; второе поставило точку в истории биполярного мира. Итоги этих войн не были приняты проигравшими. В одном случае мир был вскоре ввергнут в конфликт, ставший самым жестоким в истории человечества, а сейчас все чаще звучат слова о конце «однополярного момента».

Россия, чье влияние в мире резко сократилось в 1990-е годы, имеет поводы быть самым активным противником американской гегемонии. Однако поводы — не всегда причины. Мне сложно назвать действия США, принесшие нашей стране явный вред. Американская экономика вытянула мир из кризиса 1997/98 годов. В начале 2000-х вторжение в Ирак запустило рост цен на нефть, которому Россия обязана своим «вставанием с колен». Более того: даже наличие причин быть недовольными Америкой не должно делать нас пионером антиамериканизма, если к тому нет материальных оснований. А их нет. Да, доля США в мировой экономике снизилась за последние 50 лет с 37,7 до 25,4%. Но доля CCCP/Pоссии упала с 6,9 до 2,2%. Можно сколь угодно долго рассуждать об американском упадке, но что-то подсказывает мне, что Чарльз Краутхаммер был прав, когда в 1991 г. написал: «Если бы Римская империя рушилась теми же темпами, какими сдает свои позиции Америка, вы бы, скорее всего, читали эту колонку по-латыни» (Washington Post, 1991, March 22).

Россия сегодня не имеет союзников, готовых за ней пойти (по случаю купленные Белоруссия и Украина — не в счет). Кроме того, возникла абсолютно новая ситуация. На протяжении пятисот лет наша страна не состояла в союзах, где не играла бы доминирующей роли, — но в случае нарастания противостояния между США и Китаем Россия, чью бы сторону она ни заняла, окажется не на ведущей роли. Мы привыкли спрашивать: «Кто с нами?» — но никогда не хотели понять, с кем мы. Мне кажется, пришло время задаться вопросом: если противоречия между США и Китаем углубятся, какую позицию занять Москве? Убеждать себя в выгодности участия на вторых ролях в ШОС, идя на конфликт с Вашингтоном, или пересмотреть свои позиции?

Сегодня Китай — вторая в мире военная держава после США по всем позициям, кроме стратегических ядерных сил. Его военные расходы в 2012 г. достигли $166,1 млрд и выросли с 2000 г. в 7,5 раза; американские составили $680,4 млрд и выросли в 2,3 раза. Если так пойдет дальше, они сравняются через 12 лет. Имея Россию в союзниках, Китай получит самую мощную военную машину в мире еще раньше. И, судя по всему, не остановится в притязаниях на статус ведущей военной державы в Азии. Уже сейчас Китай имеет военные соглашения с Пакистаном, Мьянмой, Бангладеш, Шри-Ланкой, Мадагаскаром, Сейшелами, Мальдивами и Маврикием, а его воинские контингенты присутствуют от Мьянмы до Судана. США предпримут все от них зависящее, чтобы не дать Китаю превратиться в соперничающую с Америкой морскую державу на Тихом океане, наращивая военно-политическое партнерство с Японией, Южной Кореей, Филиппинами, Индией и иными союзниками.

Определяя свою позицию, России стоит не поддаваться эмоциям и трезво оценить все плюсы и минусы, принимая во внимание два обстоятельства.

С одной стороны, нам нужно проинвентаризировать представления о «закате» Соединенных Штатов. Сейчас мир переживает уже пятый — начиная с запуска спутника — приступ шизофренических пересудов об американском упадке. Принято говорить о долгах США, о кризисе их экономике и росте Китая. Но стоит вспомнить, что с тех пор, как делались предыдущие пророчества, СССР рухнул, Япония перестала претендовать на лидерство в мировой экономической иерархии — да и экономический рост у американских «неудачников» в IV квартале 2013 г. составил 4,1%, а у «успешной» России — менее 1%. Больше 200 лет Америка демонстрирует чудеса приспособления к изменяющимся условиям — и ее ресурс не исчерпан.

С другой стороны, нужно оценить выгоды от сотрудничества с каждым из соперников. США, ЕС и Япония — постиндустриальные высокотехнологичные экономики. По мере роста проблем с Китаем у них возникнет потребность в релокации производства. Россия с ее ресурсами и нуждами, во-первых, в реиндустриализации, и во-вторых — в развитии Сибирского и Дальневосточного регионов — идеальный кандидат на такую роль. Напротив, Китай — главная промышленная держава мира, и создавать себе конкурента в лице России ей ни к чему. Китайцы стремятся приобретать у нас только сырье и не инвестируют в производственные мощности на нашей территории. Ориентируясь на Китай, мы станем сырьевым придатком — уже не Европы, а Азии, и поэтому я искренне не понимаю, какие экономические выгоды Москва может извлечь из политического альянса с Пекином; тем более что торгуют с Китаем далеко не только те страны, что самозабвенно пресмыкаются перед его политическим курсом.

В то же время по мере нарастания противоречий между Америкой и Китаем Россия получит уникальную возможность улучшить свои позиции на Востоке через выстраивание отношений с США и их союзниками. Если суммировать ВВП всех стран, омываемых Тихим океаном, на Азию придется 48,6%, на обе Америки и Австралию — 46,1%, а на Россию — 5,3%. Перевес Азии неочевиден, а уж доминирование Китая — тем более. В условиях такого баланса роль России особенно велика, что обусловит и цену, которую стороны готовы будут заплатить за обретение важного союзника. В новом геополитическом противостоянии будет дан ответ на вопрос: с кем Россия — с Азией против Америки и Европы, или с Америкой (и Европой) — против Азии. И этот вопрос представляется мне самым существенным для нашей страны в XXI столетии.

Ориентация на Китай на деле означает ориентацию не на Восток, а скорее на Юг (на востоке от нас от как раз Тихий океан и находящиеся за ним Канада, США и Мексика, а чуть ближе — Япония). Она означает, что в сознании нашей политэлиты преобладают идеи «евразийства», что чревато тратой десятков миллиардов долларов на поддержку несостоявшихся государств южной части бывшего СССР. Ориентация на Юг уведет Россию от ее естественного преимущества — выхода к двум океанам, Атлантическому и Тихому; а в мире, где 52% экономики сосредоточено на расстоянии не более 100 миль от морского побережья, считать Богом забытые Киргизию и Таджикистан кому-то нужными как минимум странно. Союз с Китаем предполагает «самозакапывание» России вместо максимально расширения «окон» в мир — как на Западе, так и на Востоке.

Напротив, в случае создания союза между Россией, США и Японией возникает северотихоокеанский альянс, по мощи и возможностям сопоставимый с Североатлантическим. Россия привлекает инвесторов для развития своих восточных территорий, контролирует Северный транзитный коридор, наращивает взаимодействие с Североамериканской зоной свободной торговли. Более того — возникает перспектива создания своего рода «Северного альянса», который будет обладать подавляющим преимуществом над «мировым Югом» по всем параметрам — от стратегических ядерных сил до технологий, финансовых резервов и запасов сырья.

Россия получает возможность на равных войти — быть приглашенной, а не навязавшейся — в клуб самых развитых стран мира, стран, обладающих общей с ней культурной традицией.

Конечно, сегодня сложно что-то предсказывать, но хочется провести одну аналогию.

С начала 1920-х годов в Европе складывалась ситуация, во многом схожая с той, которую мы наблюдаем сейчас в мировом масштабе. Германия и Советская Россия вышли из войны с наибольшими потерями и изолированными от остального мира. С момента их договора в Рапалло они стали друг для друга «естественными союзниками». Сколько было добрых слов в адрес друг друга и сколько желчи было вылито на британских и американских империалистов! Все это в той или иной мере делалось потому, что Британская империя оставалась главной политической силой тогдашнего мира, а США — экономической сверхдержавой. Чем все закончилось, хорошо известно. Когда «мирного возвышения» показалось Гитлеру недостаточно, началась война, в которой Советский Союз оказался союзником двух капиталистических стран, в отношении которых очень незадолго до этого испытывал непримиримую классовую ненависть.

Мораль проста: можно принимать европейские ценности или нет — но существуют геополитические реальности, которыми не надо пренебрегать. О них нужно говорить прямо и открыто, без иллюзий и идеологических глупостей. Тогда станет понятно, на чьей стороне в будущем разумнее оказаться России.

P.S. Полная версия аналитической статьи Владислава Иноземцева о будущем России в глобальной политике выйдет в февральском номере журнала "Общая тетрадь".

Общество любителей консервации
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...servatsii.html

Когда мы успели так постареть?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/55...__65256364.jpg
фото: Геннадий Черкасов
С нашим обществом происходит нечто такое, чего не должно было бы происходить. Президент говорит о консерватизме как о государственной идеологии. Политологи восхваляют охранительство и стабильность. Воспитатели молодого поколения ужасаются, узнав, что кое-кто из молодежи намерен строить жизнь по «Катехизису революционера» Нечаева и «жертвовать собой во имя общего блага». В такой ситуации стоит задать единственный вопрос: когда, как и почему мы успели так постареть душой? Почему в мире, бунтарском, как и прежде, мы выглядим старцами, озабоченными только тем, как дожить свой век? Зачем мы внушаем себе, что все лучшее — в прошлом? Неужели мы верим, что развитие может происходить без каких-либо потрясений?

Оглянемся в прошлое. Что сделало современную Европу тем, чем она является? Ответ однозначен — различные катаклизмы. Восстания против королей, воплотившиеся в Великой хартии вольностей. Реформация, сокрушившая догмат о непогрешимости Папы. Вольные города, ограничившие власть феодалов. Несколько десятков американских вольнодумцев, подписавших Декларацию независимости и начавшие войну с Британской империей за право не платить налоги тем, кого они не выбирали. Безумцы 1789 года, пошедшие на штурм Бастилии и в итоге истребившие самих себя. Карбонарии, отвоевавшие свою Италию у Австро-Венгрии. Парижские коммунары, не имевшие ни малейшего шанса на успех. Революционеры 1918 года, не получившие широкой поддержки. Парижские и пражские протестанты 1968-го, гданьские 1981-го и берлинские 1989-го. Эти люди и события меняли облик мира, как меняли его большевики, борцы с колониальными режимами, Троцкий и Че Гевара. И как к ним ни относись, они, несомненно, остались лицами и вехами человеческой истории. Которым идеологам консерватизма и «стабильности» в плане прогресса человечества нечего противопоставить.

Сегодня особо достойные депутаты Государственной думы намерены принять законы, которые по сути запретят критику советского прошлого. В какой-то степени я поддерживаю такое намерение. Потому что, если подобные нормативные акты будут приняты, всем нам придется задуматься о наследии советской эпохи — наследии, глубоко проникнутом духом бунтарства. Напомню: страна, критика которой будет запрещена, родилась на руинах империи, бывшей «жандармом Европы». Она шагнула в мир, презрев идеологию суверенитета во имя продвижения мировой революции. Новая республика Советов легитимировала «параллельные» органы власти и в итоге распустила те, которые казались законными. Она родила идеи равенства и солидарности, получившие мировое признание, — идеи, которые наши нынешние апологеты консерватизма не способны даже осмыслить. Эта система, о которой сегодня многие плачут, даже умерла так же, как жила, — объявив «перестройку» продолжением революции и не воспрепятствовав переменам, которые были не менее естественными, чем те, что ее породили.

Перемены — естественный двигатель истории. Они меняют отношение общества к самому себе, придают ему заряд энергии, которого не может дать ни одна из консервативных доктрин. Они меняют социальную композицию, открывая путь наверх пассионарным личностям, — не случайно, что несколько постреволюционных десятилетий ускоряют развитие любого общества. Наконец, они приводят к смене поколений, задающих тон общественному развитию в каждой конкретной стране.

Не буду спорить — «возвращение к истокам» иногда бывает полезным. В истории любого общества случаются моменты, когда перемены заходят слишком уж далеко и определенная реакция оказывается необходимой. Но проблема в том, что эта реакция никогда не порождает развития.

Между тем именно развитие выступает императивом нашего времени. Мир сегодня устроен так, что для консерватизма в нем не оставлено места. Консерваторы не создают новых технологий и идей; они не порождают социальных движений; они не управляют странами, находящимися в авангарде прогресса. И вопрос не в том, какая революция имеется в виду — технологическая или социальная, сексуальная или культурная; в быстро меняющемся мире любая революция лучше застоя. В каждом обществе молодежь — как ее ни воспринимай — это лучший слой общества, а ее бунтарство представляет собой самый значимый актив социального организма.

Мощный подъем западного мира в 1990-е годы был порожден отнюдь не только «капитуляцией» его восточного противника, но и зарождением философии безудержного экспериментирования. Один из ее идеологов, великий европейский космополит Пол Фейерабенд, еще в 1975 г. сделал девиз «Anything goes!» («Дозволено все!») центральной темой своей основной книги об «анархической теории знания». Он оказался прав: общества, которые придерживаются иного подхода, в XXI веке оказываются, увы, безнадежно отставшими. Консервативные социальные общности не рождают Биллов Гейтсов и Стивов Джобсов; они выдвигают на авансцену людей вчерашнего дня — единственным оправданием которых, правда, может служить то, что они своей деятельностью подготавливают почву для будущих революций.

Вглядываясь в современное российское общество, невольно задаешься вопросом: когда мы успели стать такими несовременными, настолько боящимися новизны? На что променяли присущее любой живой нации бунтарство? На неожиданно повысившиеся зарплаты? На возможность «более лучше одеваться»? На временную сытость или ощущение превосходства над соседями? Мы мечтаем о стабильности, когда все ждут перемен. Мы утопаем в религиозных практиках в то время, когда подобная зашоренность давно воспринимается большинством жителей планеты как рудимент эпохи варварства. Мы от всей души поливаем грязью людей, выходящих на площади (неважно, в Стамбуле, Бангкоке или Киеве), забывая о том, что только так и делается история — история, которая сегодня проходит мимо практически так же незаметно, как утекают по трубопроводам дающие нам жизнь нефть и газ.

В наше время бояться изменений нельзя. Опасаясь их, мы отказываемся от даже гипотетических шансов занять достойное нашей страны и наших людей место в глобальном мире. Подавляя их, мы не передаем власть молодежи, перед которой открыто будущее, а оставляем ее людям, озабоченным лишь тем, как сохранить нажитое, нередко далеко не своим трудом, и как удержать в руках рычаги власти, которые в них попали.

Боготворя консерватизм, мы презираем будущее. Но история показывает, что это слишком дорого обходится любой элите, рискнувшей пойти подобным путем. Исключений в истории просто нет. Да и быть не может.

Революции XX и XXI веков не будут такими кровавыми и жестокими, как революции прошлых столетий. За исключением совсем уж «консервативных» территорий человечество стало более социально гуманным и экономически рациональным. Перемены не должны провоцировать страх. Бояться, напротив, следует преждевременного морального и интеллектуального старения. Ибо за ним следует только смерть — как личности, так и общества.

Помощники Америки
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...chniki-ameriki
17.03.2014

В последние сто лет США добивались успехов не только собственными силами, но и благодаря неудачным действиям своих противников
http://www.profile.ru/media/k2/items...27c8cab_XL.jpg
Фото: shutterstock.com

Во всем мире политологи и эксперты по-разному относятся к Соединенным Штатам. Одни, если говорить в общем, считают, что Америка — страна, навязавшая свою волю остальному миру и эксплуатирующая его; государство, «держащееся на плаву» исключительно за счет неконтролируемой денежной эмиссии и мощной, но постепенно слабеющей военной машины. Они ждут «заката Америки» и прихода «азиатского столетия» или какого-то иного варианта «постамериканской эры». Другие уверены, что США доминируют потому, что обладают идеальным политическим и экономическим строем, раскрепощающим инициативу масс и препятствующим узурпации власти; что эта страна создает самые хорошие возможности для предпринимателей и новаторов, будучи образцом для подражания для остальной планеты. Они считают, что Америка пришла в мир навсегда, а о «постамериканской эпохе» стоит забыть.
Недавно один из самых активных сторонников второй точки зрения, немецкий политолог и журналист Йозеф Йоффе издал книгу*, в которой методично описал многочисленные обсуждения «заката Америки», ведшиеся в 1950-е, 1970-е, 1980-е,2000-е годы, а также происходящие в наши дни. Сам такой экскурс показывает, что все они были как минимум преждевременны. Естественно, главным выводом автора стал тезис о совершенстве Америки и продолжении ее доминирования в XXI веке.
Против фактов сложно возражать — и вправду, все громкоголосые пророки краха Соединенных Штатов всегда оказывались посрамлены. Не споря с тем, что Америка успешно выходила из всех проблем, с которыми сталкивалась в ХХ веке, я тем не менее внес бы в эту картину одну поправку: мне кажется, что помимо внутренней мощи США помогало еще одно — и немаловажное, если не критическое — обстоятельство.
Вспомним историю. В самом начале ХХ века Америка пережила три мощных экономических кризиса в течение десяти лет: в 1901-м, 1907-м и 1910—1911-м. Многим тогда казалось, что Германия выглядит «страной будущего», а Соединенным Штатам предписано быть европейской провинцией. Но… через несколько лет европейцы сошлись в братоубийственной бойне, и к 1923 году их экономики были отброшены к уровням 1883—1894 годов, Америка же стала всемирным лидером. В 1929—1939-м все повторилось снова: Великая депрессия, ускорение роста теперь уже в СССР — и снова война и катастрофа, из которых США выходят единственным бенефициаром: с развитой экономикой, лучшими умами мира, да еще и управляя всеми глобальными финансами.
После Второй мировой войны история развивалась спокойнее, но, казалось бы, расслабляться не приходилось. К началу 1960-х СССР стал опасным соперником даже в технологической сфере. К тому же США практически проиграли войну во Вьетнаме, советские сателлиты появились по всему миру, экономика Америки вошла в кризис в связи с повышением цен на нефть в 1973—1974 годах. Казалось бы, вот где конец Штатам. Но — чудо! Советы припали к «нефтяному подсосу», технологический прогресс в СССР замедлился, экономика остановилась. К середине 1980-х Советский Союз был приговорен собственными ошибками. Зато подросла Япония, превращение которой в державу № 1 сами американцы ждали к 2000 году. Но и тут все пошло в правильном направлении: в 1989 году, всего через два года после краха Нью-Йоркской биржи и в самый разгар savings and loan crisis, японская огосударствленная хозяйственная модель рухнула; после четверти века стагнации государственный долг составляет сейчас 300% ВВП, а фондовый индекс — 30% (!) от показателя конца 1980-х. Америке вновь улыбнулась удача.
Очередное «счастье» подваливает «единственной сверхдержаве» на наших глазах. Китай, который в 2000-е годы получил шанс сместить США с позиции первой экономики на планете, становится все агрессивнее и в последнее время входит в клинч со всеми своими соседями, повторяя те же ошибки, которые допустила Германия в канун Первой мировой войны. А Россия, которая могла бы стать мирным объединителем постсоветского пространства, ударилась в настолько бездарную авантюру на Украине, что больше уже никогда сможет претендовать на эту роль.
В общем, наступление «постамериканской эры» в очередной раз откладывается. И, как и прежде, это происходит не только потому, что Соединенные Штаты проводят разумную и взвешенную политику. А скорее, потому, что их потенциальным противникам постоянно «сносит крышу» от воображаемых успехов. Имея таких соперников, не нужно и друзей…

Россия без налогов
 

http://www.mk.ru/specprojects/free-t...z-nalogov.html
Миф или возможность?
http://www.mk.ru/upload/iblock_mk/55...__31478192.jpg
фото: Геннадий Черкасов

Каждый уважающий себя российский эксперт-экономист когда-нибудь да высказывался об отечественной налоговой системе — и, как правило, критически. Либералов не устраивает постоянное повышение налогов и «строгости» налоговых органов, государственников — офшорный характер олигархической собственности, а радетелей социальной справедливости — плоская шкала подоходного налога. Довольных нет. При этом никто не спрашивает: а нужны ли вообще налоги в такой стране, как наша? Может ли существовать «Россия без налогов», коль «России без Путина», видимо, быть не может?

Что представляет собой российская экономика, которую искренний друг нашей страны сенатор Маккейн недавно назвал «бензоколонкой»? Собственно, ее она и представляет.

Экспорт России состоит из нефти и газа на 76%, а доходы от этого экспорта достигают 19% ВВП в рыночных ценах. Федеральный бюджет страны на 29% наполняется экспортными пошлинами (3,903 трлн руб. по плану на 2014 г.) и на 20% — налогами на добычу полезных ископаемых (2,681 трлн руб. по тому же плану). При этом прибыль двух главных сырьевых компаний — «Газпрома» и «Роснефти» — составила в 2013 г. до налогообложения 1,520 трлн руб. К чему все это? Скоро поясним.

А есть ли еще в мире экономики, к которым применимы ласковые слова почтенного сенатора? Разумеется, как на хорошей автостраде, подобных точек в мире предостаточно. Саудовская Аравия: ее экспорт нефти превышает российский по объему, а отношение стоимости продаваемого страной за рубеж «черного золота» к ВВП составляет 50%. В Катаре последний показатель (включая нефть и газ) достигает 54%, а в Кувейте — 57%. Куда более классические бензоколонки, чем наша. Но у этих бензоколонок есть принципиальные отличия от российской.

В этих странах национальные энергетические компании принадлежат нации. То есть всем, и хотя не в равной степени, конечно, но в более равной, чем «Газпром» и «Роснефть». И потому что они действительно являются национальным достоянием, их доходы идут туда, где национальному достоянию и дóлжно консолидироваться, — в бюджет. Но самое интересное — это то, сколько платят граждане и компании этих стран в тот же самый бюджет. Интегральный показатель бюджетной политики называется «налоговой нагрузкой на экономику» — и, согласно расчетам, приводимым в Index of Economic Freedom за 2014 г., он составляет в Саудовской Аравии 3,7%, в Катаре — 2,9%, а в Кувейте — 0,8% ВВП.

В России в текущем году эта цифра находится на уровне… 34,9% ВВП (не считая отчислений во внебюджетные фонды). Заметим, 34,9% отличаются от 0,8–3,7% куда больше, чем 50–54% доли сырьевого экспорта в ВВП от 19%.

А теперь предадимся фантазиям.

Доходная часть федерального бюджета России в 2014 г. должна составить 13,5 трлн руб. На экспортные пошлины и налог на добычу полезных ископаемых приходится 49% от этой суммы. Если пойти по пути нефтяных эмиратов и дополнить бюджет прибылями как «Газпрома», так и «Роснефти», доля «сырьевых» поступлений достигнет 61%. Если повысить экспортные пошлины на 25%, показатель дойдет до 70%. Наконец, если добавить к этой массе прибыли государственных же Сбербанка, ВЭБа и ВТБ, федеральный бюджет будет наполнен на три четверти. Значит, НДС и налог на прибыль можно сократить как минимум вдвое, а если вспомнить, что в свое время Дмитрий Медведев говорил, что только федеральный бюджет теряет на воровстве до 1 трлн руб. в год, и начать не только пресекать коррупцию, но и пустить «под нож» десятки бессмысленных государственных программ — то и вообще отменить.

Но бюджетная система не исчерпывается федеральным бюджетом: есть и бюджеты регионов, и местные бюджеты. Общая сумма их доходов составляет 8,4 трлн руб. Чем закрыть эту дыру?

Прежде всего — более серьезными платежами за добычу иных полезных ископаемых (сегодня на них приходится 0,7% данного налога, тогда как более 99% платят газовики и нефтяники, — а где уголь, руда, бокситы, песок и щебень, лес и т.д.?), платежами за лицензии (на то же освоение месторождений, на частоты связи, телевещание, рекламу и т.д.), а также главным разумным налогом — на имущество физических и юридических лиц. В этой логике государство будет обеспечивать себя платежами за принадлежащие всему народу недра и за находящееся в собственности граждан и компаний имущество. Можно отменить налог на прибыль, НДС, ввозные пошлины и даже налог на доходы физических лиц. Главная цель такой реформы — полностью освободить от налогообложения любую производственную деятельность в несырьевом секторе.

Убежден: в условиях России эта задача вполне реализуема.

Можно ли представить себе, как отреагирует экономика на такую перемену? Из производственного сектора перестанет изыматься до $170 млрд в год — половина той суммы, которая пришла в нашу страну в качестве прямых иностранных инвестиций более чем за 20 последних лет. Проблема офшоров снимется как таковая: Россия станет самым привлекательным офшором в мире — при этом единственным офшором с огромным внутренним рынком и более чем стомиллионным населением. Будет нанесен смертельный удар силовой олигархии — ментам и прокурорам не за что будет сажать предпринимателей в тюрьму и в то же время придется заняться легализацией собственных имущества и доходов. В экономике начнут создаваться миллионы рабочих мест, возникнет спрос на инновации, начнется приток иностранных инвестиций. Через 10–15 лет Россия перестанет быть сырьевой державой, превратившись в промышленно-сервисную страну. Тогда и наступит развилка: либо нужно будет задуматься о сокращении трат на пособия и пенсии ввиду того, что уровень жизни населения повысится (такой вариант позволит сохранять предложенную систему очень долго), либо начать медленное повышение налогов — но уже в совершенно иной экономике, где лидирующие позиции будут занимать промышленники, а не сырьевики, где сложится широкий средний класс, принципиально не зависящий от государства и способный ставить ему условия, и где иностранный капитал будет одной из главных опор экономического роста.

Негативные последствия? Да, «Газпром» и «Роснефть» не будут стоить на бирже миллиарды долларов. Ну и что? Крупнейшая в мире нефтяная компания Saudi Aramco никогда на ней и не торговалась. Еще проблемы?

Можно ли представить себе такую перспективу? Пока у власти находится нынешняя «элита» — нет. Но разве не предложенный план выглядит одним из самых реалистичных рецептов превращения России в великую страну? Если он будет осуществлен, миллиарды долларов ринутся в нашу экономику из западных финансовых центров; рубль станет конвертируемой и уважаемой в мире валютой; лучшие инноваторы мира обоснуются в «Сколково»; расцветет российская глубинка, а страна станет крупнейшим экспортером сельскохозяйственной продукции. Разве это не то, о чем мечтают наши правители? Наверное, то. Проблема лишь в том, что мечтают они об одном, а наслаждаются совершенно иным. И потому Россия останется тем, чем является.

Россия угрожает самой себе
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...slovo?full#cut
Не обернется ли воспевание экстремизма на востоке Украины его распространением в самой России?

Vedomosti.ru

30.04.2014

Полные драматизма события на Украине оцениваются в России с разных точек зрения — но под одним углом на них не смотрит практически никто. Когда возмущенные украинцы возводили баррикады на майдане Незалежности и жгли покрышки, российские политики могли воспринимать происходящее не только с опаской, но и с удовлетворением: анархия в центре столицы и непредсказуемость будущего — весомые аргументы в пользу того, что любой строгий порядок лучше любого буйного протеста. Однако на новом витке противостояния осуждение вождей революции трансформировалось в поддержку ее оппонентов. И с этого момента отечественные политики вступили на новую, очень опасную, территорию.

Вся «информация», которая сегодня льется на российского зрителя с экранов телевизоров, оказывается не просто примером двойных стандартов — она выглядит столь вопиющим лукавством, что скоро может обернуться крайне неприятными параллелями и опасными выводами. Попытаюсь пояснить, что именно я имею в виду.

Раздвоение позиции

В городах востока Украины два месяца назад начались митинги и демонстрации, в ходе которых звучат прямые призывы к насилию. Замечу, что состоявшееся двумя годами раньше, 6 мая 2012 г., на Болотной площади в Москве куда менее опасное для общественного спокойствия действо было квалифицировано как массовые беспорядки, более 20 его участников провели почти полтора года в следственных изоляторах, а некоторые были осуждены к реальным срокам заключения в 2,5-4 года. Между тем в отношении участников противоправных акций в Донбассе никто из российских руководителей не произнес ни одного слова осуждения.

В марте в восточной части Украины «активисты» взяли штурмом ряд правительственных зданий — включая отделы внутренних дел, офисы Службы безопасности Украины и здание донецкой областной государственной администрации. За 10 лет до этого в Москве 30 мирных и безоружных граждан, состоявших в Национал-большевистской партии, заняли приемную Министерства здравоохранения, и, несмотря на то что они не причинили помещению никакого ущерба, семь человек были вскоре приговорены к пятилетним срокам. Применительно к донецким экстремистам из Москвы пока звучат лишь слова понимания, оправдания и, по сути, полного одобрения их действий.

Дальше — больше. В апреле противостояние на Украине приобрело явные черты гражданской войны. Были расхищены оружейные склады, вооруженные «граждане» вступили в борьбу с представителями официальной власти и за несколько дней захватили в заложники, ранили и убили более десятка сотрудников украинских силовых структур и военных. Отдаленным аналогом таких событий в России можно назвать дело «приморских партизан», в феврале — июне 2010 г. захвативших оружие местных правоохранителей и нападавших на их коллег, в результате чего погибли два и были ранены три милиционера. В ходе судебного процесса над участниками группы, завершившегося на этой неделе, они получили сроки от 22 лет до пожизненного. В то же время применительно к Украине наши политики и средства массовой информации и по сей день занимаются последовательной героизацией мятежников.

«Активисты», нарушающие в Донбассе все мыслимые законы, заявляют о необходимости проведения референдумов об отделении своих регионов от Украины и уже создали самопровозглашенные структуры власти Донецкой и Луганской «народных республик». В России такие деяния подпадают под ст. 280 (1) Уголовного кодекса и предполагают наказание в виде заключения на срок до 5 лет — причем речь идет только о призывах, а не о насильственных действиях (которые могут караться сроками до 20 лет). Те же действия неустановленных лиц в соседней стране получают полную и однозначную поддержку со стороны Кремля — причем не только риторическую, но и как минимум дипломатическую.

Наконец, ни у кого нет поводов сомневаться, что с середины апреля в восточной части Украины действуют хорошо экипированные незаконные вооруженные формирования (участие в которых по ст. 208 УК РФ может наказываться заключением на срок до 10 лет), вполне похожие на сепаратистские силы, действовавшие, например, в 1991-2000 гг. в Чеченской республике. Как мы знаем, на протяжении многих лет Россия вела в Чечне полномасштабную войну. С учетом этого не странно ли слышать слова президента Путина о том, что «если киевский режим начал применять армию против населения внутри страны, то это, без всяких сомнений, очень серьезное преступление»? Неужели глава российского государства готов задним числом «переквалифицировать» собственные приказы образца 2000 г.?

Иначе говоря, поддерживая мятежников на востоке Украины, Кремль сегодня de facto дезавуирует свой собственный курс на утверждение «порядка», которого придерживался все 15 лет путинского правления. В России также живет много русскоязычных, давно лишенных российской властью тех же прав, за которые борются люди в Донецке и Харькове: прав на честные прямые выборы глав своих регионов и проведение референдумов; легальной возможности требовать больших автономии и самостоятельности регионов в условиях формально федеративного государства. Возникает очевидный вопрос: не угрожает ли Россия не столько Украине, сколько самой себе, тиражируя на всех телеканалах героические образы восставших? Не обернется ли такое воспевание экстремизма его распространением в самой России? Если тем русскоязычным можно, почему нельзя этим?!

Кремль — школа демократии

Вторая проблема состоит в том, что Кремль стал крайне активно учить соседнюю страну принципам демократии и соблюдения прав человека, пытаясь делать то, что обычно Запад пытался делать по отношении к России. И все было нормально до тех пор, пока Москва четко занимала позицию: никому не позволено вмешиваться в дела «суверенной демократии». Но сейчас все поменялось: Россия сама указывает Киеву, на каком языке говорить на Украине и какой должна быть ее конституция. Значит ли это, что принцип невмешательства списан в утиль? Но тогда может ли, например, Китай, указывать Москве на то, что и российский федерализм выглядит убогим и несовременным, если не позволяет организовать на Дальнем Востоке всенародный референдум о присоединении «китаеязычных» областей к Поднебесной? И может ли Германия счесть нарушением прав человека то, что несколько сотен граждан, которые, если они захотят штурмом взять мэрию Калининграда и поднять над ней флаги Пруссии, скорее всего, надолго окажутся в тюрьме?

Россия, называя несимпатичное ее правящей элите руководство Украины не иначе как «киевской хунтой», обвиняет ее в национализме и фашизме, не обращая внимания как минимум на несколько обстоятельств. Во-первых, не Украина, а Россия отделила от своей соседки Крым и дестабилизирует ситуацию на востоке страны на основании того, что данные территории населены русскими и русскоязычными: это означает, что не Киев, а Москва ведома идеей построения моноэтничного государства, как того требуют националистические принципы. Во-вторых, агрессию сейчас проявляют в большей мере не украинские, а русские националисты. В-третьих, что легко можно заметить, самые известные идеологи европейских ультраправых — от Виктора Орбана до Марин ле Пен — в последнее время зачастили в «антифашистскую» Москву, а не в «фашистский» Киев. Утверждая консервативный национализм и реваншистскую идеологию в качестве государственного «символа веры», Кремль подкладывает мощную мину под российскую государственность, так как наша страна всегда была куда более многонациональной, чем Украина.

Ведя лукавую пропагандистскую кампанию, направленную на подрыв территориальной целостности соседнего государства, сегодняшняя Россия не только торпедирует сложившийся мировой порядок — она дезавуирует большую часть принципов и представлений, лежавших в основе того внутреннего порядка, который сложился в годы путинского правления. Этот порядок можно любить или отвергать, но нельзя сомневаться в его существовании. Политика, которую проводит ныне Кремль, создает впечатление, что отечественные власти лишены любой способности оценить, повторяя известную фразу, «как слово наше отзовется». А отозваться оно может не только международными санкциями, но и внутренней хаотизацией — которая проявится, как только спадет начальный ажиотаж от «взятия» Крыма (или Донецка, или Харькова). И тогда бумеранг, смело направляемый сегодня державной дланью в стан неприятеля, вернется домой…

Чем угрожает России гражданская война на Украине
 

http://www.mk.ru/politics/2014/06/09...a-ukraine.html

О неясных опасностях
Сегодня в 16:55, просмотров: 6085

События на востоке Украины приобретают характер гражданской войны, что само по себе прискорбно, но при этом гражданская война разворачивается на границах России и ведется одной из сторон под пророссийскими лозунгами, что не может не вызывать особого беспокойства.
http://www.mk.ru/upload/objects/arti...75_5557893.jpg
Чем угрожает России гражданская война на Украине
фото: AP

Россияне — хотя этого не слишком хотят признавать — становятся жертвами конфликта; на границах Украины и России заметно все большее количество потенциальных беженцев; да и вмешательство нашей страны в разгорающуюся войну по-прежнему остается вероятным. Однако немногие обращают внимание на другую опасность, которой чревато это вооруженное противостояние непосредственно у границ РФ.

Сегодня принято считать, что в результате украинской революции к власти в Киеве пришла «фашистская хунта». Фактических доказательств «коричневого крена» украинского общества не существует: на президентских выборах 25 мая лидеры «Свободы» и «Правого фронта» в совокупности заручились поддержкой лишь 1,86% избирателей, тогда как на парламентских выборах 2012 г. «Свобода» набрала 10,44% голосов. В то же время у нас, в России, националистические настроения набирают силу, и чем дольше продлится конфликт на востоке Украины — тем более мощными они могут оказаться. И это не досужие размышления, а вывод, который можно сделать в том числе и на примере имперских ранее государств, болезненно переживавших распад своих «мipовъ».

В 1954 г. в Алжире, который в то время был частью Франции, вспыхнуло вооруженное восстание против властей метрополии. Замечу, против режима выступили отнюдь не бесправные алжирцы: все они по закону от 20 сентября 1947 г. были признаны полноправными гражданами Франции. Но Алжир казался французам настолько естественной частью Франции, что в провинции началась полномасштабная война. Эта война породила своих героев (среди которых был, например, и Ж.-М. Ле Пен, позже создавший Национальный фронт); она объединила патриотов, которые сочли соглашательскую позицию президента де Голля предательством и сплотились в Organisation de l'armée secrète, которая была позднее ответственна как минимум за половину из почти 30 покушений на его жизнь; но в конечном счете она не привела к «федерализации» Алжира и сохранению в нем французского влияния. Франция вынуждена была репатриировать 900 тысяч своих соотечественников, дальнейшая жизнь которых в Алжире оказалась невозможной.

На мой взгляд, наша страна рискует повторить этот путь. Вместо того чтобы, проведя переговоры с украинскими властями, потребовать введения в регион миротворцев ООН, делается ставка не столько на мирных украинцев, привыкших говорить на русском языке, сколько на радикальных элементов, стремящихся прийти к власти на востоке страны. Учитывая 85%-ный уровень поддержки, с которым россияне относятся к присоединению Крыма, можно предположить, что в отношении «сторонников федерализации» значительная, пусть и меньшая, часть наших сограждан также испытывает симпатию. Впрочем, как бы то ни было, это не изменит результата: Россия будет стараться прямо не вмешиваться в конфликт, а украинская армия после некоторого времени, которое необходимо для восстановления ее управляемости, «зачистит» сопротивление в Донбассе. Десятки тысяч людей, враждебно настроенных по отношению к Украине, вынуждены будут переселиться в Россию, где найдут приют и лидеры повстанцев. В такой ситуации борцы за защиту и расширение «русского мiра» могут положить начало настоящей националистической волне — только русской, а не украинской.

Украина сегодня стремится в ЕС и НАТО, где национализм не слишком приветствуется (последние выборы в Европарламент не обеспечат ультрас никаких значимых постов и влияния). Россия, напротив, обособляется и выстраивает свою идентичность вокруг «особости» и «уникальности». В такой ситуации прилив мощно «заряженных» на национализм повстанцев с востока Украины может стать катализирующим фактором.

Меня удивляет, насколько спокойно наша власть относится к такой перспективе. В Москве и Санкт-Петербурге в последние недели продолжались задержания граждан, по мнению правоохранителей, причастных к т.н. «болотному делу» двухлетней давности. Они-де опрокидывали туалеты и излишне сильно нажимали на шеренгу полицейских. При этом людей, стреляющих в украинских военных на территории их страны и сбивающих вертолеты регулярной армии, многие российские СМИ описывают как героев. На мой взгляд, российские власти недооценивают потенциал их «героизма», который может с удвоенной силой и совсем не в тех местах, где сейчас, проявиться после того, когда станет ясно, что в Донецке и на Луганщине нет интересующих НАТО объектов, и потому эти территории можно «сдать». Война за «русский мiръ» в этом случае вполне может постепенно переместиться внутрь России — а наша страна является куда более многонациональной, чем Украина, и тут ответная «федерализация» может проявиться в отнюдь не полезных для Российской Федерации формах (не за нее ли выступают радикалы, например, в Дагестане?).

Я убежден: России выгодно выстраивать дружеские или уж, по крайней мере, не враждебные отношения с соседями — особенно с теми, на территории которых живет много граждан бывшего Советского Союза, тесно связанных с Россией этнически и культурно. Нам стратегически выгодно, чтобы эти люди активно и конструктивно участвовали в политической жизни стран, где они живут, — что невозможно, если их будут воспринимать там в качестве «пятой колонны» (напомню, что в момент апофеоза борьбы за права русских на Украине поддержка русскоязычных политических сил в Латвии упала практически втрое). Нам выгодно поддерживать на территориях, где живут наши соотечественники, мир и спокойствие. И нам ни при каких обстоятельствах, даже если это на первый взгляд выглядит правильным, невыгодно провоцировать милитаризированные сепаратистские движения у своих границ, в том числе и потому, что их лидеры и участники гораздо скорее, чем это некоторым кажется, станут действующими лицами внутрироссийской политики.

Сегодня многие в Москве рассуждают о том, как они обеспокоены судьбами братской Украины. Уверен: судьба украинского народа не является сейчас и не будет впредь столь трагичной, как кажется изнутри Садового кольца. Украинцы смогут консолидироваться в единый народ — и мы в этом процессе им очевидно помогли. Они постепенно интегрируются в Европу: ввиду того банального факта, что другого пути у них уже просто нет. И в конечном счете они переборют национализм, в чем им помогут западные соседи. Меня больше волнует судьба нашего народа, проникающегося духом собственной исключительности и могущего начать брать пример с крепких парней в масках и с автоматами. Именно она может оказаться в будущем весьма незавидной. Давайте вместе думать в первую очередь об этом. Не об украинцах — о нас самих.

Россия «в тылу врага»
 

http://www.mk.ru/economics/2014/08/1...ylu-vraga.html

О Калининградской области не забыли?
Вчера в 16:57,
http://www.mk.ru/upload/objects/arti...72_2270679.jpg
фото: Михаил Ковалев

Втягиваясь в противостояние с Западом и отвечая санкциями на санкции, Россия, похоже, не принимает в расчет собственные масштабы и разнообразие. Решение ввести запрет на импорт продовольствия из стран Европы и Северной Америки принято в условиях, когда уровень самообеспечения по зерну достигает в России «в целом» 134,8%, по картофелю — 103,7%, по мясу птицы — 88%, свинине — 63%, молоку и молочной продукции — 53–65%. Это, как подчеркивают чиновники, означает, что никакой «вселенской катастрофы» не случится — и с ними можно согласиться.

Однако это не гарантирует нас от катастроф локального масштаба — причем даже не в Москве или Санкт-Петербурге, потребляющих львиную долю дорогих импортных продуктов. Похоже, что устраивающая хэппенинги в Крыму российская политическая элита напрочь забыла о другой своей территории, находящейся в не менее сложном, чем Крым, экономическом положении, — о Калининградской области.

Сегодняшний российский балтийский форпост отнюдь не Восточная Пруссия с ее когда-то процветавшим сельским хозяйством. В 1938 г. на территории германского эксклава местные фермеры обрабатывали более 72% общей территории края; в 2013 г. посевная площадь в 182,6 тыс. га составляла… 14% области в ее нынешних границах. Сегодняшняя Калининградская область — это чуть меньше половины территории бывшей Восточной Пруссии, но разрыв в показателях, например, животноводства разителен: в 1938 г. в немецкой провинции насчитывалось 1,38 млн. голов крупного рогатого скота и 1,85 млн. свиней, в июне 2014 г. в янтарном крае их было, соответственно, 87,4 и 166,7 тысяч штук. В предвоенные годы из эксклава вывозилось на основную территорию Германии 310–320 тыс. т пшеницы и ржи, 240–260 тыс. голов КРС и до 800 тыс. свиней и поросят ежегодно (на самой крупной в Германии — Мюнхенской — свиной ярмарке доля животных из Кенигсберга составляла в то время около трети). Сегодня Калининградская область на 20–50% зависит от ввоза продовольствия на свою территорию из стран ЕС, и местная «продовольственная программа» (государственная программа «Развитие сельского хозяйства») обещает к 2020 г. увеличение уровня самообеспечения области продуктами до 66–95% по разным наименованиям, но не более того.

Попавшая под запрет аграрная продукция составляет 15,8% общего объема импорта Калининградской области — и перекрытие этого потока критично для населения эксклава. Более того: стремясь стимулировать развитие региона, российские власти создали здесь свободную экономическую зону, которая, следует отдать этой мере должное, обеспечивала устойчивый рост экономики на протяжении многих лет. В рамках этого проекта, однако, был организован… льготный режим ввоза сельхозпродукции для последующей переработки — и сегодня потребителям во многих российских городах известны калининградские мясные консервы таких компаний, как «Балтпроммясо», «Мясной стандарт» или «Балтийский мясопродукт». Эти предприятия, разумеется, также неизбежно падут жертвами «торговой войны» между Россией и ее бывшими партнерами.

На мой взгляд, ситуация в области сегодня требует особого к ней отношения. Только в таком случае новые сложившиеся экономические условия могут стать толчком для развития региона, переходу к новым конкурентоспособным методам ведения бизнеса, подъему местного агропрома.

Во-первых, регион не имеет границ с основной частью России; при грузоперевозках между Калининградом и Санкт-Петербургом/Усть-Лугой груз дважды (!) проходит российскую таможню, даже если судно следует без заходов в зарубежные порты; возможности авиаперевозок при нынешнем состоянии аэропорта «Храброво» не следует принимать в расчет. Имея такие «дыры», как границы с не поддержавшими санкции Белоруссией и Казахстаном, надо забыть о проблемах, которые якобы способен создать особый режим для Калининграда.

Во-вторых, в области следовало бы провести масштабный эксперимент по вовлечению в сельскохозяйственный оборот неиспользуемых земель. Надо отдать должное местному Минсельхозу и вице-губернатору К.Суслову, которые с 2011 г. проводят политику расширения обрабатываемых территорий (посевные площади выросли со 143,6 до 222,4 тыс. га, или в 1,6 раза) — но ныне принимаемые меры явно недостаточны. Не следует ли задуматься если не о принудительном изъятии необрабатываемых земель, то о передаче в долгосрочную бесплатную аренду тем, кто пожелает (и сможет) их обрабатывать? Доведение показателей используемости земель хотя бы до уровня Гродненской области Белоруссии даст «прибавку» как минимум в 150 тыс. га одной только пашни — и соответствующий рост производства.

В-третьих, можно попытаться сыграть от относительной «непредсказуемости» российского таможенного режима и пригласить европейские (говоря без обиняков — немецкие) аграрные компании в область, передавая им в аренду неиспользуемые земли, освобождая от таможенных пошлин на ввозимое оборудование и налогов на возводимые капитальные объекты и перемещаемые основные фонды — но при этом открывая путь выращенной в области продукции на внутрироссийский рынок. Иными словами, почему бы не повторить в аграрной сфере ту же практику, которая превосходно зарекомендовала себя в автомобильной промышленности, когда под влиянием высоких пошлин иностранные автопроизводители перенесли свои производства в Россию? В отличие от автопрома, сельское хозяйство гораздо мощнее может способствовать «оживлению» всего региона.

В-четвертых, в Кенигсберге имелся опыт проведения одной из крупнейших в Германии ярмарок — одно из ее зданий украшает город до сих пор. А чего действительно не хватает в России — это оптовых точек хранения и продаж сельскохозяйственной продукции, аналогичных французскому Rungis, во многом изменившему облик европейских производственно-сбытовых цепочек в аграрном секторе. Появление такой точки в Калининграде могло бы «замкнуть» на регион многие товарные потоки прибалтийских стран — а это, на мой взгляд, крайне важно делать именно сейчас, потому что новая «холодная война», несомненно, не будет вечной, и установленные сегодня связи в будущем только окрепнут.

Пока же ситуация в «забытом» эксклаве накаляется: за первые две недели после введения санкций цены в продуктовой рознице, по подсчетам депутатов Калининградской областной думы, выросли по ряду позиций на 15–30%, а количество краткосрочных частных поездок граждан в Польшу, где вдоль границы давно построены цепочки супермаркетов, ориентированных исключительно на русских, серьезно увеличилось. В Москве стоит понять, что «закрыть» находящийся внутри ЕС российский регион от поставок из Европы реально, только вернув страну если не в сталинские, то в андроповские времена, что невозможно. И все, чего можно сейчас добиться, — это того, что «вставшая с колен» Россия вновь будет ассоциироваться в глазах соседей с «мешочниками», оставшимися, казалось бы, в 1990-х годах.

Какими бы сложными ни были сейчас отношения с Европой, нельзя жить одним лишь предчувствием войны и конфликта. Мы останемся соседями, невзирая на политическую конъюнктуру. И, может быть, сегодня стоит не только рвать ранее налаженные связи, но и предлагать новые формы взаимодействия. Ограничения в торговле не всегда плохи — но они могут принести выгоду только в условиях, если будут сняты ограничения на инвестиции. И в этой сфере Калининградская область, оказавшаяся сейчас в самом тяжелом положении, при определенных условиях могла бы стать образцом того, какие реальные выгоды можно извлечь из санкций. Но станет ли? На этот вопрос пока нет ответа…

Игральная карта мира
 

http://www.mk.ru/social/2014/09/09/i...arta-mira.html
Время «шахматистов» в политике прошло
Сегодня в 15:36,
http://www.mk.ru/upload/objects/arti...99_5497301.jpg
фото: ru.wikipedia.org

11 сентября исполняется очередная, уже 13-я годовщина бесчеловечных терактов, которые унесли жизни 2977 невинных людей в Нью-Йорке, Вашингтоне и Шэнксвилле, штат Пенсильвания. Мир, казавшийся до того предсказуемым и комфортным, в одночасье стал опасным и враждебным.

Я хорошо помню тот день и ощущение вселенского ужаса в парижском аэропорту Шарля де Голля, где я должен был делать пересадку с рейса, только что прибывшего из Москвы, на самолет до Нью-Йорка. Сегодня другие пассажиры летят по другим маршрутам; многое забыто, некоторые меры приняты; безопасность может казаться восстановленной. Между тем мир, рожденный в огне взрывов 11 сентября 2001 г., существенно отличается от мира ХХ века.

В 1997 г., когда американское могущество находилось в своем зените, выдающийся теоретик глобальной политики Збигнев Бжезинский выпустил свою знаменитую книгу «Большая шахматная доска». В ней он с присущей ветерану тщательностью разобрал геополитическую картину мира, во многом повторив азы глобальной стратегии, формировавшейся в англосаксонском мире с конца XIX столетия. Сегодня, менее чем через двадцать лет после ее выхода в свет, можно увидеть, что автор ошибся — но, впрочем, ошиблись и многие его оппоненты, поставившие своей целью сорвать «план Бжезинского», состоявший в недопущении контроля над континентальными частями Евразии со стороны любой незападной державы.

В 2014 г. можно констатировать, что мир перестал быть «шахматной доской», над которой склоняются мудрые стратеги. Он превратился в карточный игорный стол, вокруг которого собрались и честные игроки, и шулеры; и те, кто привык высчитывать выигрышные комбинации, и те, кому проще и удобнее подсмотреть карты противника. Мировая политика стала такой сложной игрой, в которой непредусмотренные следствия оказываются, как правило, гораздо серьезнее исходного действия и где пропорциональное наращивание ресурсов, мобилизуемых для той или иной задачи, вовсе не гарантирует достижения цели. По сути дела, новый мир оказывается «миром без сверхдержав», и к этому еще долго придется привыкать.

В этой карточной игре есть новые козыри и карты, играющие которыми все чаще вынуждены откровенно — и безнадежно — блефовать.

Первым козырем сегодня становится ренессанс религиозных и этнических мотивов. На протяжении нескольких столетий их вес в мировой политике неуклонно снижался: создание Вестфальской системы, распад Османской империи, неудачи панславизма и панарабизма — все эти обстоятельства указывали на доминирование современного понимания национального. Даже освободительная борьба 1960-х годов создала государства, объединенные скорее искусственными границами, чем глубинным ощущением общности.

Сегодня примитивные силы снова выходят на первый план. Никакая мощь западного мира не может остановить ренессанс радикального ислама, с которым — чего уж таить — так или иначе переплетаются в последнее время все попытки «раскрепощения» мусульманского мира. «Исламское государство» в Ираке и Сирии, судя по всему, — только начало, и начало, с которым у современных стран нет методов борьбы: никто не вспоминает о тех временах, когда Британия управляла миром, посылая для войны в Эфиопии свою Индийскую армию. Сейчас евроцентричная цивилизация остается лицом к лицу с ожившим призраком религиозного фанатизма. Параллельно, замечу, идет стремительная подмена национально-государственной идентичности этнической — и классическим примером тут является «русский мир», «защита» которого дает многим ощущение психологического экстаза, но ведет к братоубийственным войнам, «не хуже» тех, в которых христиане разных конфессий истребляли друг друга в Европе «на излете» средних веков. Религия и этничность — важнейшие карты в новой «игре».

Вторым «козырем» выступает невиданная склонность к насилию и — что непривычно для старого мира — к самопожертвованию. Почти до конца ХХ века война велась рациональными методами — и то, что европейцам удавалось контролировать свои колониальные империи силами в разы меньшими, чем были задействованы США во Вьетнаме или СССР в Афганистане, это доказывает. В последнее время смещение «разломов» с межгосударственных на религиозно-этнические породило особый тип глобальной мобилизации и особо жестокие формы войны.

Использование смертников не было характерно для арабского мира даже в 1970-е годы — а сегодня оно выступает в некоторых случаях чуть ли не главным средством борьбы. Терроризм никогда ранее не был международным — таким его сделала именно религиозно-этническая составляющая современного мирового противостояния. Соответственно, борьба «слабых» против «сильных» стала крайне дешевой в исполнении: те же теракты в США, подрывы американских военных кораблей и взрывы посольств, теракты, осуществленные чеченцами в Москве или арабами в Лондоне, не говоря уже о взрывах в Афганистане и Ираке, Пакистане и Индонезии, — все они представляют собой приемы, против которых нет серьезных контрмер. Удары, которых не ждут, по объектам, которые никогда не считались целями для нападения, — это еще один «козырь» в жестокой «карточной игре» XXI века.

Напротив, некоторые «карты», которые казались прежде самыми ценными, сегодня безнадежно девальвированы.

Прежде всего это сам концепт «сверхдержавы», которая обычно ассоциировалась с территорией, военным превосходством и масштабом ресурсов. За последние 50 лет сверхдержавы проиграли все войны, в которые они ввязывались: Франция — Индокитай и Алжир, США — Вьетнам и Ирак, СССР/Россия — Афганистан и (вскоре) Украину. Ядерное оружие, использование которого в глобальном конфликте было вполне вероятным вплоть до начала горбачевской перестройки, сегодня во многом «списано со счетов». Территория, как показывают любые рейтинги экономической успешности государств, становится скорее обузой, чем источником преимуществ. Ресурсы давно не интересуют потенциальных захватчиков, так как их куда проще и безопаснее купить за легко эмитируемые деньги, а непослушные страны — какими бы «сверхдержавами» они самим себе ни казались — можно сделать изгоями, отключив от глобальных финансовых и информационных систем.

Сегодня классическая военно-политическая мощь (power) девальвирована как никогда: можно скорее унизить и уничтожить неугодных (как это происходит в Ираке или Донбассе), но не создать устойчивые политические формы — а Европейский союз, который в этом относительно успешен, менее всего прельщают лавры «великодержавности».

Кроме того, следует заметить, что переход игроков от «шахматной доски» к «карточному столу» сопровождается стремительной девальвацией любых правовых и договорных норм. Отличия реакции мирового сообщества на присоединение Ираком Кувейта в 1990 г. и Россией Крыма в 2014 г. лучше любых других примеров говорят о том, что время «шахматистов» в политике прошло. Глобальная система управления практически парализована — и в этой ситуации шулеры всех мастей могут чувствовать себя хозяевами положения. Не президенты или премьеры, а люди типа Ибрагима Али аль-Бадри, халифа «Исламского государства Ирака и Леванта», или Игоря Гиркина, главнокомандующего войсками ДНР и ЛНР, сегодня творят мировую политику, своими осознанными или подчас случайными действиями меняя ее направление. Не связанные никакими международными обязательствами, они легко разрушают систему обязательств куда более крупных игроков, делая участью политиков беспрестанную ложь, а перспективой мировой системы — нарастающий хаос.

«Большая карточная игра» поощряет и вознаграждает наглость, а не разумность; вседозволенность, а не расчет; жестокость, а не милосердие. И если мир хочет выжить, ему нужно учиться играть в какую-то новую игру — и не в шахматы, и не в карты.

Никаких гарантий
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../7771379.shtml
О том, почему бессмысленно тратить силы и деньги на «повышение уровня безопасности»

Экономист
23 сентября 2015, 08:22
Практически неисчерпаемый сюжет, который явно или незримо присутствует в любом общественном дискурсе, — это обсуждение безопасности. Точнее, даже не обсуждение, а бесконечные бессмысленные воздыхания на эту тему, изначально исходящие из принятия за данность того, что безопасности якобы «много не бывает».

Кажется, что эта проблема вечная и всегда была в центре внимания в любом человеческом сообществе, но, на мой взгляд, такое утверждение на деле выглядит крайне спекулятивным. В былые столетия люди, разумеется, заботились о своей защите — чего стоят хотя бы крепостные стены вокруг крупных городов древности, — но делалось это при полном понимании непредсказуемости жизни и различных ее перипетий.

В Древнем Риме, например, до 3% жителей погибали насильственной смертью — сегодня в развитых странах такая участь статистически может постичь лишь одного человека из 1,5–2 тыс.

Из каждого нового похода (а таковые случались один раз в год или два) возвращались восемь-девять из десяти солдат. Из отправившихся в Палестину участников Первого крестового похода (оказавшегося, замечу, самым успешным) родные страны увидели вновь менее 10 тыс. из почти 35 тыс. воинов.

И так продолжалось долго, причем дело отнюдь не сводилось к войне. По различным подсчетам, в обычных голландских и британских торговых экспедициях XVII века гибли до 5–7% участников, а в испанских и португальских — даже больше. Я не говорю про колонизацию, которой в начале Нового времени занимались все европейские народы. Жизнями и кровью был оплачен даже научный прогресс — сколько погибло тех же первопроходцев в воздухоплавании и авиации, открывателей новых земель и даже врачей и естествоиспытателей.

Однако мало кто полагал тогда, что раздвигание границ освоенного европейцами мира способно осуществляться в условиях, когда самым активным участникам процесса ничто не угрожает. В мире, где страны были относительно замкнуты, а экономика основывалась на массовом индустриальном производстве, практически не менявшемся десятилетиями, риск воспринимался как очевидная данность, как среда, в которой людям приходится существовать.

Сейчас дело обстоит прямо противоположным образом — несмотря на то что мы живем в почти полностью глобализированном мире, чья экономика и технологии революционизируются каждые несколько лет и который по определению менее предсказуем и устойчив, небезопасность считается ужасной и недопустимой. Москву, столицу поднимавшейся континентальной державы, на протяжении истории брали и жгли по меньшей мере пять раз, так стоит ли удивляться, что в нынешних глобальных столицах, Нью-Йорке и Вашингтоне, в солнечный сентябрьский день взорвались три самолета?

Всего триста лет назад пересечение океана казалось чуть ли не заслуживающим книги мемуаров приключением — сегодня этот банальный перелет предпринимают до 150 тыс. человек в день. Можно ли надеяться, что мировые центры не будут мишенью террористов? Нет. Что самолеты, которых до 8–9 тыс. находится в воздухе одновременно, перестанут падать или исчезать? Тоже нет.

Остается удивляться, почему мы зациклились на безопасности в мире, который не может быть безопасным.

И я хочу остановиться на последствиях, а не причинах такого положения дел.

Во-первых, безопасность в современном мире — и я утверждаю это со всей категоричностью — не может быть абсолютной. Ее нужно стараться поддерживать, но ее нельзя гарантировать. Отсюда следует простой вывод:

чем больше социолог или, что чаще, политик рассуждает о безопасности, тем больший он демагог.

Куда увела тема безопасности Джорджа Буша после 11 сентября? К агрессии в Афганистане и Ираке, массовым жертвам, росту антиамериканизма, снижению общего уровня глобальной управляемости.

В какую сторону изменил Россию Владимир Путин после взрывов домов в Москве и терактов начала 2000-х? В направлении ограничения демократии и свобод граждан, резкого увеличения числа силовиков и их роли в жизни общества. Стало ли Америке или России лучше от соответственно восьми или пятнадцати лет «укрепления безопасности»? Вряд ли.

Стали наши общества более склонны к риску и более открыты миру? Наверняка нет. Проще признать, что небезопасность — это своего рода цена тех достижений, которыми человечество пользуется в последние десятилетия. И более того, любые попытки ее обеспечить «целиком и полностью» попросту контрпродуктивны.

Во-вторых, такая цена не слишком уж и велика, а обеспечение безопасности в том виде, в каком ее обещают политики и спецслужбисты, запредельно высока. С безопасностью та же проблема, что, например, и с сокращением вредных промышленных выбросов: за относительно небольшие деньги вы получаете снижение объемов выбросов (или понижение риска) на 70–80%, но никакими силами и средствами не добьетесь даже 99%, не говоря уже о недостижимых 100%.

Я понимаю, что это звучит цинично, но родственники жертв терактов в Нью-Йорке или Вашингтоне получили в среднем по $3,1 млн компенсаций, итого около $9 млрд. Такая же сумма тратилась затем на войны в Афганистане и Ираке каждые шесть недель. Не стоит ли поднять уровень страховки от терактов, и не более того? В терактах, замечу, даже в самых неблагополучных странах, таких, например, как Россия, Франция, Великобритания или Испания, гибнет в год в 30–70 раз меньше людей, чем в дорожных авариях.

При этом все крупные страны тратят десятки миллиардов долларов ежегодно на все более и более изощренные системы «повышения уровня безопасности», которые при ближайшем рассмотрении оказываются либо притворными, либо совершенно неэффективными.

В-третьих, пусть это покажется еще более странным, но позиционирование себя успешными странами как «безопасные» вызывает в нашем глобализированном мире непредсказуемые последствия, в том числе проявляясь в стремлении миллионов людей проникнуть в эти «оазисы безопасности», покинув собственные страны, которые погружаются в пучину хаоса.

Возможность такого индивидуального исхода имеет катастрофические последствия для всех. С одной стороны, довольно инициативные и деятельные люди массово покидают те страны, которые они должны были бы осознанными усилиями «привести в чувство», что делает насилие там еще более рутинным. С другой стороны, приезжающие в Европу или США мигранты (не будем грешить против фактов) повышают уровень небезопасности в самих этих странах, тем самым выводя борьбу за большую безопасность на новый виток — и, похоже, конца такой спирали пока не видно и вряд ли когда-то он будет найден.

Можно приводить и другие аргументы, но основной вопрос остается тем же, каким он был и раньше: насколько адекватное место занимает проблема безопасности в современном мире? Не стоит ли констатировать, что такая сложная и малопредсказуемая система, как современное глобальное общество, просто не может не порождать эксцессов?

Ответом на них должно стать, как и во всех других сферах повышенного риска, страхование, а не превенция (и это только в русском языке этот термин происходит от слова «страх», тогда как в большинстве европейских — от слова «уверенность»). Не следует смотреть в рот тем политикам, которые не умеют ничего, кроме как обеспечивать безопасность. В большинстве случаев они лгут о числе «предотвращенных» терактов, зато у них никогда не хватает денег на компенсации их жертвам, ведь государство и так ужасно потратилось на борьбу с террористами и прочими исчадиями ада.

Не нужно верить в обещания того, что вот-вот с международным терроризмом или иным антиобщественным насилием будет покончено, потому что эти надежды обречены, увы, опровергаться снова и снова.

На мой взгляд, главное зло нашего времени — это даже не терроризм, который убивает порой десятки или сотни людей. Главное зло нашего времени — это борьба за безопасность, обещание которой заставляет цепенеть сознание и волю целых народов. Сегодня, на мой взгляд, следовало бы перестать скулить по поводу «конца правил», «текучей модернити» или отсутствия «устойчивого общества». Куда правильнее было бы открыть глаза на стремительно меняющийся мир и понять, что, хотя он, безусловно, опасен, в другом нам не жить. Вернуть прежнее уважение к стремлениям к новациям и риску, готовности к переменам и неопределенности; переориентироваться с «соблюдения» неких устоявшихся стереотипов и следования им на их разрушение и пересмотр. Потому что свобода важнее безопасности, а развитие — стабильности.

А жизнь — это, как известно, смертельно. Потому что от нее умирают. Причем, в отличие от терактов, все и в любых обществах — как безопасных, так и не очень...

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Тайная собственность должна стать явной
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/arti...a-sobstvennost
Экономист предлагает легализовать состояния высших чиновников России

28.09.2015
http://cdn.vedomosti.ru/image/2015/7...default-25.jpg
Легализация состояний высших чиновников обеспечит стране десятилетия процветания
Е. Разумный / Ведомости

На прошлой неделе Следственный комитет объявил руководство Республики Коми практически в полном составе «преступным сообществом», возглавлявшимся лично губернатором Вячеславом Гайзером. Случаи коррупции отмечаются во многих странах, но сложно отрицать, что в России она приняла характер эпидемии – причем мы сталкиваемся не столько с коррупцией (т. е. подкупом должностного лица ради обхода того или иного закона), сколько со злоупотреблением властью (когда чиновники с соблюдением формальных процедур устанавливают нормы, позволяющие им обогащаться).

Чем вызвано такое положение вещей? Ответ очевиден: столетия власть в России не сменялась демократическим (и иным конкурентным) путем. Правители уходили с престолов (или кресел) только в мир иной, и потому после непродолжительного периода смуты вознесшиеся на вершину государственной иерархии персоны считают себя царями. Страна управляется как монархия – при потешной Думе и выступающем ширмой правительстве: если в процессе обсуждения бюджета на следующий год монарх решил нарушить как минимум два федеральных закона (о бюджетном правиле и индексации пенсий на уровень инфляции), то парламент тут же их отменит. Это отношение к законам транслируется по всей «вертикали» – и, будем справедливы, присуще не только нынешнему руководству страны, но и почти всем предшествующим ее вождям.

Демократы и либералы скажут на это, что как раз недостаток демократии не позволяет сделать власть подотчетной, законы соблюдающимися, а общество свободным. Я рад был бы с этим согласиться, но не вижу шанса воплотить желаемое на практике – хотя бы потому, что ездят в свою резиденцию на велосипедах руководители тех государств, богатство которых зависит от большего числа факторов, чем объем добычи нефти и цена на нее. Если же вклад большинства граждан в созидание национального богатства минимален, то и демократическое их мнение мало кому интересно.

Проблема, которая мешает России развиваться, не в том, что ее правители стремятся к обогащению. Она в том, что это обогащение даже самой властью (не говоря уже о прочем населении) воспринимается как криминальное. Формально Россия – европейская страна, демократия, в которой уважаются права человека, но на деле она напоминает нефтяной эмират и управляется не так, как управляются эмираты, лишь по воле случая. Отсюда и возникает экономика офшоров и черного нала, подставных лиц и родственников, на которых записаны активы, отсюда проистекает непримиримая борьба с 20-й статьей Конвенции против коррупции. Россия не столько страна богатой бюрократии – это страна богатой бюрократии, которая вынуждена строить из себя нищих слуг народа. Декларации об автомобильных прицепах «Скиф» и долях в гаражах как собственности президента и министров больше, чем что-либо иное, порождают ощущение пропитанности системы колоссальной ложью. Выхода из этой западни нет: наши украинские братья два раза с интервалом в 10 лет сваливали клептократию – но всякий раз неистребимое желание новых хозяев воровать вело страну в еще более мрачный тупик; в России с ее неготовностью к протесту перспективы еще менее обнадеживающи.

Давайте пофантазируем. Не раз и не два приходилось нам слышать домыслы, что Владимир Путин – самый богатый человек в мире. Если пройтись по рейтингу, составленному Forbes для коронованных особ, первенство держат Бумибол Абулядей, король Таиланда, с $30 млрд и Хассанал Болкиах, султан Брунея, с $20 млрд. Учитывая, сколько нефти продает Бруней и сколько – Россия, проекции вырисовываются впечатляющие. Но если у нас правит тандем, правильнее оценить его аналог в Объединенных Арабских Эмиратах: Халифу бен Зайда аль-Нахайяна, президента страны и эмира Абу-Даби, с состоянием в $15,4 млрд и Мохаммеда Рашида аль-Мактума, премьер-министра и шейха Дубая, с $4,5 млрд (о главах других субъектов этой монархической федерации я промолчу). Не призывая к реставрации у нас монархии, я бы задумался о другом: легализации состояний высших чиновников. Они, положим, нажиты неправедно – но чисты ли крупные российские бизнесмены, которым сейчас уже нечего опасаться? Да, движение к цивилизованности дается нам сложно, но почему бы не объявить такую кампанию, тем более что участие в ней первых лиц государства станет гарантией, что и все остальные вовлекшиеся в нее лица окажутся в безопасности.

Попытаемся представить себе последствия этого шага. Во-первых, сразу же смягчатся «противоречия между бизнесом и властью», так как обе стороны ощутят близость принципов, целей и идеологий. Во-вторых, быстро разрушатся огромные сети посредников и номинальных владельцев крупных состояний. В-третьих, ощущение легализованности и безопасности снизит желание и далее бесконтрольно обогащаться, которое во многом порождается тем, что богатство нелегальное – это, по сути, никакое и не богатство. В-четвертых, немедленно выправится ситуация с офшорным характером экономики, повысится собираемость налогов и наполняемость бюджета (а если с легализованных сумм собрать 13%-ный налог, про дефицит бюджетов на 2016 и 2017 гг. можно будет забыть). Но все это не главное.

Власть, которая не может конвертировать успехи своей патриархальной и недемократической страны в собственное легальное богатство, живет и действует в худшем случае как банда, в лучшем – как сообщество временщиков. Результаты таких правлений известны, хороший пример – заирский диктатор Мобуту, один из богатейших людей Африки в 1990-е гг. Власть, которая может произвести эту конвертацию, заинтересована в развитии страны и в стабильной передаче ее следующим поколениям, ведь активы остаются на ее территории. В Таиланде основная часть собственности короля – земельные участки и недвижимость, в арабских странах – доли в нефтяных компаниях, девелоперских и промышленных проектах. Достаточно сравнить динамику развития тех же ОАЭ и России, чтобы понять разницу. Пока мы десятилетиями болтаем о нашем «евразийском транзитном потенциале», аэропорт Дубая давно стал крупнейшим транзитным хабом, соединяющим два континента; пока мы слезаем с нефтяной иглы, доля нефти в экспорте Эмиратов упала с 88% в 1985 г. до менее 26% сегодня; пока мы натужно возводим московский Сити, в небольшой стране построено с 2000 г. больше недвижимости, чем во всей Российской Федерации. Эти отличия объясняются только одним фактором: правители арабского государства своей страной владеют, тогда как наши ею пользуются. Именно поэтому каждый из первых до конца своих дней останется уважаемым человеком, а любой из последних в самый неподходящий момент может быть объявлен преступником.

Многие отечественные политологи и экономисты в последние годы часто рассуждают о «новом общественном договоре», «втором пакте Монклоа» и о чем-то подобном. Может быть, они правы. Раздираемая настолько острыми, как в Россия, противоречиями страна не может существовать долго. «Переучреждение» общества и государства давно стало настоятельной необходимостью. В последний раз нечто подобное было предпринято в 1990-е гг., когда был легализован крупный бизнес, сложившийся в период стихийного капитализма первых постсоветских лет. С тех пор как общество смирилось с этим, прошло уже более десятилетия – которое пришлось на формирование и развитие капитализма бюрократического типа. Первая система была, как принято считать, бандитской в период ее формирования; вторая остается таковой и по сей день. Но именно легализации первой Россия обязана экономическим подъемом 2000-х гг. куда в большей мере, чем дорогой нефти. Легализация второй могла бы воплотиться в стремительном выходе из кризиса и в нескольких десятилетиях процветания.

Ни одно первоначальное накопление капитала – ни пиратское, ни грабительское, ни бюрократическое – не было справедливым. Но ни одно устойчивое развитие не начиналось раньше, чем под эпохой такого бандитизма подводилась черта. Этот факт никому в России не стоило бы забывать.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

Народный изгнанник
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../7788887.shtml

О том, почему власть в России выбирают одни, а забирают — другие

Экономист
01 октября 2015, 12:52
Президент подписал указ о прекращении полномочий главы Коми Вячеслава Гайзера «в связи с утратой доверия». Неделей раньше Псковская областная дума лишила полномочий депутата Льва Шлосберга, и это событие получило в стране широкий — но, как мне кажется, явно недостаточный резонанс. В последнее время мы слишком привыкли к тому, что избирают у нас одни, а расправу вершат другие, а если и задумываемся на этот счет, то в категориях «несправедливости» — а не «неправомочности».

Между тем носителем суверенитета в его современном понимании является народ — то есть граждане той или иной страны, в том числе и Российской Федерации. Народ имеет право осуществлять власть в государстве через своих представителей. Попытки лишить его этого права или «исправить» неточности в волеизъявлении граждан неконституционны. И я убежден, что

расширяющая практика «прекращения полномочий», «отрешения от должностей» или «утраты доверия», кто бы ни выступал ее инициатором и проводником, подрывает основы российской государственности.

Избранное гражданами лицо имеет в демократическом обществе особый статус — чем он ниже и обыденнее, тем авторитарнее и антидемократичнее общество. Мы давно и привычно боготворим президента, наделенного всенародной поддержкой, — но забываем, что депутаты и мэры, а теперь снова и губернаторы обладают равной легитимностью, которую следует уважать не меньше.

Между тем только за последние два года в России лишились своих постов (или депутатской неприкосновенности) ряд депутатов Госдумы (в их числе Г. Гудков, В. Бессонов и И. Пономарев), несколько губернаторов и мэров, десятки депутатов областных и городских, и сотни — муниципальных законодательных органов. Я уже не говорю о членах Совета Федерации, назначаемых и освобождаемых как захочется власти, причем так, что независимых и заметных людей в их числе становится все меньше.

Характерно, что перечень оснований для лишения депутатов полномочий согласно ст. 18 регламента Думы вообще является закрытым документом — что, согласитесь, несколько странно для демократической страны.

Такая практика приводит к эрозии доверия к политической элите России, которая в условиях весьма «суверенной» демократии и так-то не может похвастать основательной легитимностью.

Я, разумеется, не утверждаю, что в депутатский корпус или в число губернаторов и мэров не могут попасть люди, не заслуживающие там находиться (напротив, уверен, что их число и сейчас зашкаливает за все мыслимые пределы). Я лишь считаю, что практика прекращения их полномочий должна быть формализована и регулироваться прозрачными процедурами.

Прежде всего, следует напомнить, что выборный статус дает его обладателю право неприкосновенности — и только граждане, избравшие депутата на этот пост, могут лишить его полномочий. В огромной массе стран действует именно эта норма. Даже в Советском Союзе, согласно закону «О статусе народных депутатов в СССР» от 21 декабря 1989 года, полномочия депутата могли прекращаться Советом в случае избрания или назначения на должность, несовместимую с выполнением депутатских обязанностей, или в связи с уже вступившим в законную силу приговором суда. В последних отставках нет ни первого, ни второго основания.

С самой неприкосновенностью у нас еще хуже: можно вспомнить Антонио Негри, обвиненного в похищении Альдо Моро и в период предварительного заключения в июне 1983 года избранного в парламент Италии: его немедленно освободили.

Если политические оппоненты обнаруживают изъяны в работе коллеги или злоупотребление его депутатским статусом, они могут запустить механизм отзыва депутата, но не более того — что также предусмотрено во многих странах, в том числе и в России.

Замечу: эта практика используется во всех зрелых демократиях: например, в Америке в среднем в год происходит 150–170 таких голосований на разных уровнях власти, в то время как за всю историю США голосами депутатов из сената и палаты представителей были изгнаны лишь 15 и 5 человек соответственно. Из которых 14 и 3 лишились мест из-за «предательства» в годы Гражданской войны 1861–1865 годов.

Кроме того, необходимо существенно изменить и практику отрешения от должности губернаторов и мэров городов. Пока гражданин России не осужден судом, он не является преступником — и сейчас таковыми не являются ни губернатор Коми Гайзер, арестованный пару недель назад, ни мэр Ярославля Урлашов, проведший в СИЗО уже более двух лет. Вероятно, в 2004–2012 годах еще имелась какая-то логика в том, что президент имел право отрешать от должности губернаторов, которых он неформально же и назначал, — но в наши дни такая практика вряд ли может продолжаться.

Тот же Гайзер получил поддержку почти 325 тыс. человек (79% избирателей) на выборах год назад — и правильнее было бы, если его отставка случилась в результате либо отзыва, либо голосования в совете законодателей Коми. Да и не факт, что она должна случиться — до суда могут пройти годы, и его результат не стоит предсказывать заранее.

Обращаясь к примеру США, можно вспомнить, что в самом громком скандале последних лет с участием губернатора (губернатора Иллинойса Благоевича, пытавшегося продать освободившееся место Обамы в сенате США) фигурант был задержан на несколько часов и выпущен под залог в… $4500, после чего вернулся на свое рабочее место, которое освободил лишь через месяц в результате импичмента со стороны законодателей штата. А осужден был через три года, в течение которых оставался на свободе. На мой взгляд, это правильный порядок вещей — по крайней мере, в стране, где уважается местное самоуправление, ни оперуполномоченные не могут годами держать в тюрьме избранных мэров, ни президент не имеет права отрешать от должности тех, кого он не назначал.

Наконец, не менее важным является усиление роли судебного начала при рассмотрении спорных ситуаций.

Очень часто в российской практике «коллеги»-депутаты лишают полномочий неугодных им граждан на основании, мягко говоря, малопроверенных, а порой и фальсифицированных документов.

Так, например, в 2014 году своего депутатского статуса лишился заметный московский оппозиционер и депутат муниципального совета «Тропарево-Никулино» Владимир Гарначук, обвиненный в нарушении закона о статусе депутата в связи с якобы приобретенным им гражданством Молдавии. Несмотря на то что компетентные органы этого государства позже неоднократно подтверждали, что бывший депутат не является его подданным, российский суд ничего не сделал для восстановления его ущемленных прав.

Я в этой ситуации предложил бы еще более радикальный шаг: если до момента оглашения результатов голосования не наличествует причин для отказа от признания полномочий депутата, их обнаружение в будущем не является основанием для его отзыва (если таковые не появились в период депутатства). В целом же, я считаю, права избранных должностных лиц необходимо четко гарантировать и жестко соблюдать — противное есть не что иное, как пренебрежение силовиков и высшего эшелона российской федеральной власти к воле россиян, выраженной ими на выборах, — или, выражаясь менее политкорректно, узурпация власти.

Сегодня в Россию постепенно начинает «возвращаться политика»: восстановлены выборы губернаторов, конкуренция на региональном уровне начинает расти, заметна подготовка к думским выборам 2016 года. Население, получающее реальную возможность выбирать, готово активизироваться (вовсе не случайно во втором туре выборов губернатора в Иркутской области явка оказалась в 1,3 раза выше, чем в первом). В такой ситуации статус выборных лиц должен быть незамедлительно укреплен.

Предложения первоочередных шагов в этом направлении просты:

Во-первых, необходимо в полной мере восстановить неприкосновенность избранных должностных лиц: до вступившего в силу приговора суда в отношении них они не могут арестовываться или заключаться под стражу. У того же Благоевича в день задержания изъяли паспорт, и не более того. И это должно относиться ко всем без исключения избранным на свои должности гражданам.

Во-вторых, необходимо немедленно отменить практику прекращения полномочий депутатов по решению тех органов законодательной власти, в которых они состоят. Прекрасно видно, что

этот механизм превратился в механизм унизительной политической расправы над теми, кто достаточно смел, чтобы иметь мнение, отличное от мнения большинства, тогда как в его наличии и состоит суть парламентаризма.

В-третьих, нужен совершенно новый закон о процедуре отзыва депутатов, мэров и губернаторов: следует упростить процедуры по созданию инициативных групп по организации отзыва, формализовать механизм сбора подписей в поддержку таких инициатив и исключить избирательные комиссии из механизма принятия решения о назначении голосования. Тогда, весьма вероятно, мы увидим совсем иной список тех, чье место окажется под угрозой, чем ныне существующий «лист ожидания».

Если сегодня — до выборов 2016 года — не предпринять никаких давно назревших мер, по-прежнему позволяя правящей группе «зачищать» оппозицию на трех уровнях: сначала отсеивая допущенных до голосования кандидатов, затем курируя сами выборы, а после них выбраковывая нелояльных силами их же коллег или правоохранительных органов, — то российская власть имеет все шансы утратить легитимность в глазах собственных граждан. А что можно представить хуже этого?

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Замороженный
 

http://snob.ru/selected/entry/98957
http://snob.ru/i/indoc/61/rubric_issue_event_953031.jpg
Иллюстрация: Corbis/East NewsИллюстрация: Corbis/East News

Считается общим местом, что российский президент Владимир Путин — мастер тонкого политического расчета, почти гениальный тактик, но в то же время также и человек, который не имеет долгосрочной стратегии развития собственной страны. Постоянно меняя повестку дня (хотя и ратуя за стаби*льность), он не формирует политического и экономического образа России, который хотел бы воплотить в жизнь к тому времени, когда завершится его собственный земной путь. В разных формулировках такие тезисы повторяют практически все — и в России, и за ее пределами, — кто хоть сколько-ни*будь критично относится к фигуре кремлевского лидера.

На мой взгляд, все не так просто. Чем более динамичной становится деятельность российского президента, тем больше появляется оснований пола*гать, что за ней скрыта довольно четкая стратегическая линия. Не претендуя на абсолютную истину, я попытаюсь ее реконструировать.

В. Путин неоднократно называл себя консерватором — но его консерватизм весьма особого рода; он скорее может быть назван консерваторством (от сло*ва «консервировать»). Президент считает пресловутую стабильность не аналогом европейского sustainable development, а скорее синонимом неразвития (non-development) — стояния на месте, или, в лучшем случае, незначительных чисто количественных перемен. Любые перемены воспринимаются им как источник угрозы: от «упаднических» гомосексуальных увлечений в Европе (против которых нужно принять соответствующие законы) до распростра*нения интернета (и потому стоит закупить для администрации пишущие машинки и поменьше заглядывать во всемирную сеть). Он считает объединенную Европу потерявшей любое политическое значение, а информаци*онную революцию неспособной подорвать безудержный рост потребности развитых экономик в сырье. Он видит в православии основную социальную «ск*репу» и, похоже, не сомневается в скором возвращении цен на нефть к от*метке в $100/баррель и выше.

На самом деле подобный подход вовсе не должен считаться аномальным. В истории общественной мысли имелся продолжительный период, на протяже*нии которого такие концепции были не только широко распрост*ране*ны, но даже и доминировали. Во времена высокой античности представле*ния о цикличности были очень привычными. Платон называл наиболее совершенным развитие, «повторяющее круговое движение неба» и «происходящее вокруг какого-то центра» (Платон. Законы, 898 с, а). Полибий писал о «поpяд*ке пpиpоды, cоглаcно котоpому фоpмы пpавления меняютcя, пеpе*xо*дят од*на в дpугую и cнова возвpащаютcя — [вследствие чего] легко пpедcка*зать будущее на оcновании пpошлого» (Полибий. Вcеобщая иcтоpия, VII, 9 (10–11) и VI, 3 (2–3). Ему вторил Тацит: «Вcему cущему cвойcтвенно кpуговое дви*жение, и как возвpащаютcя вpемена года, так обcтоит дело и c нpа*ва*ми». Плотин, основатель школы неоплатоников, позже писал: «Единое еcть вcе и ничто, ибо начало вcего не еcть вcе, но вcе — его, ибо вcе как бы возвpаща*етcя к нему, веpнее, как бы еще не еcть, но будет» (Плотин. Эннеады V, 2, 1). Впоследствие эта версия истории была заменена прогрессистской, но, види*мо, прежние воззрения далеко еще не изжиты.

Мне кажется, что стратегия российского президента основывается именно на циклической трактовке глобальной динамики. Можно вспомнить, как у нас упорно отрицае*тся сама идея о «конце истории» — и с какими пиететом рассуждают о ее «возвращении». Стремительная архаизация нашей идеоло*гии и подмена ее православной этической доктриной также имеет свое основание лишь в том случае, если ожидают обратного колебания «маятника безнравственнос*ти». Я не говорю о практической экономической политике, которая, похо*же, сродни курсу секты «свидетелей высоких цен на нефть» в относи*тельно недалеком будущем.

Выражусь конкретнее. Путинская доктрина «стабильности» и «консерва*тизма» может рассматриваться как рациональная лишь в одной ситуации — в случае, если мы принимаем все происходящее в мире в последние несколь*ко десятилетий как гигантскую девиацию, как масштабное (но, безусловно, временное) отклонение от нормы. Только если исходить из того, что крах и распад Советского Союза был временной ошибкой; что «нравы возвра*ща*ю*тся, как времена года»; что демократия — это недолговечное и неустойчивое состояние общества между имперскими периодами его истории; что мирное сосуществование и глубокая экономическая интеграция — не более чем прелюдия к эпохе новых Версалей и Потсдамов, действия Владимира Путина выглядят воплощением поистине стратегического мышления. Зада*ча велико*го политика в таком случае — не пытаться кого-то догонять или искать правильную нишу для ускоренного развития; в любой из данных ситуаций существует большой риск попасть не в такт, ошибиться, просчитаться или быть застигнутым врасплох.

Настоящая стратегия в таких условиях — стратегия неизменности. Нуж*но заморозить страну, обездвижить ее, сделать воплощением исконной нравст*венной чистоты и самых традиционных экономических форм; быть готовым к новым переделам мира, не заморачиваться условностями международного права; почаще сверять свои действия не с какими-то Декларациями прав человека, а непосредственно с богом. Это в некотором смысле напоминает стремление быть погребенным на Восточном кладбище в Иерусалиме, ведь в миг прихода Мессии счастливчики воскреснут первыми. То же самое и с Россией — если она в наибольшей мере будет соответствовать абстрактным стандартам того старо*го мира, который «ненадолго вышел», но «вот-вот вер*нется», ей будет легко и просто не только встроиться в него, но и стать его несомненным лидером.

Мне искренне хотелось бы ошибиться, но сложно отделаться от мысли о том, что во главе российского государства стоит человек, который действи*тельно, как сказала о нем Ангела Меркель, «живет в другом мире» — причем мы даже не представляем себе, в насколько непохожем на реальный. В этом мире главной стратегией является попытка любым образом обеспечить отсутствие перемен: постоянно отвлекать внимание людей, переключая его с одного бессмысленного сюжета на другой; допускать отток квалифицированных и самостоятельных граждан, способных потребовать реформ и изменений; раз за разом торпедировать модернизацию, чтобы сохранить эта*тистскую экономику, способную реагировать только на приказы, отдаваемые монархом. Эта стратегия ориентирована на «дожитие» — на своего рода телепортацию страны и общества из хронологической точки «а» в точку «б», в которой вся турбулентность останется позади и откроются перспективы «доброго старого мира» XIX столетия. В рамках такого подхода абсолютно все поступки российского президента выглядят последовательными и раци*она*льными — но только в них.

Однако главным остается вопрос о том, «повернется» ли Земля (или иная планета) правильной стороной к тому гигантскому кораблю, команда кото*рого погружена в глубокую летаргию — и если да, то через сколько лет (десятилетий, веков)? Все помнят, что даже великие философы бывали слишком самоуверенны (в отличие от того, что заявлял, например, Фридрих Ниц*ше, умер не бог, а он сам), и тогда что же говорить о политиках? Когда-то настанет день, в который глаза Владимира Путина не откроются навстре*чу утреннему свету, но продолжающий свою стремительную жизнь пост*мо*дер**нистский мир, боюсь, даже не сбавит темпов своего обновления. Что же станет в этом случае с «криогенизированной» страной; как и кому удастся (да и удастся ли) ее оживить?

Похоже, один из фантастических сюжетов, которые обыгрывались в массе наивных книг и фильмов, воплощается в реальной политике, проводимой в склонной к экспериментам стране ее «замороженным» лидером. И, видимо, итога этой очередной попытки осчастливить и российский народ, и весь мир придется ждать довольно долго. Потому что, судя по всему, это вовсе не прихоть дилетанта, а самый что ни на есть стратегический курс.

Что бы такого сделать хорошего
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../7830401.shtml
О том, как Россия может изменить свой имидж «плохого парня»

Экономист
21 октября 2015, 08:37

Тезисы речи Путина на Генеральной Ассамблее ООН можно трактовать по-разному, однако очевидным остается факт, что в выступлении российского президента не было предложено никаких стратегических инициатив — как, впрочем, не было их заметно и в заявлениях других мировых лидеров.

Вспоминая Ялту и образование Организации Объединенных Наций, формирование институтов единой Европы и даже недавнюю эпоху «перестройки и нового мышления», невольно задумываешься о том, что мировая политика стала сегодня весьма «технической».

Руководители ведущих держав стремятся избегать крупных инициатив, не предлагая такой повестки дня, которая могла бы открыть перед мировой политикой новые перспективы.

Конечно, на это можно ответить, что любое действие политика — это реакция на тот или иной вызов, и каковы вызовы, таковы и шаги. Этот тезис, однако, кажется мне ошибочным. Нет, считаю я, ничего более бесперспективного, чем реактивная политика — потому что она означает утрату инициативы и, по сути, ее делегирование другим глобальным игрокам. Отчасти на этом и основана «зачарованность» многих мировых лидеров Путиным — какими бы отчаянными ни выглядели многие его демарши, они, по крайней мере, ломают представления о привычной рутине.

Проблема России в этой ситуации заключается в том, что ее шаги не могут быть приняты остальным миром, а проблема остального мира — в том, что он вообще предпочитает никаких серьезных и перспективных шагов не предпринимать.

Мне кажется, такая ситуация очень опасна: она разрушает привычную культуру диалога и лишает мировую политику больших стратегий, на которых она практически всегда строилась. Пресловутый «конец истории» во многом и стал серьезным шоком, потому что, казалось бы, «отменил» стратегии — но теперь оказывается, что отказались мы от них рано, а создавать новые уже успели разучиться, хотя время их настойчиво требует.

Россия сегодня, в том числе и вследствие политики, которую проводило ее руководство в течение последних лет, выглядит «идеальным провокатором» в целом ряде сфер, и могла бы воспользоваться этим, чтобы предложить ряд новаций, выгодных как ей самой, так и остальному миру. Какими они могут быть? Предложу всего три примера.

1. Выработать единый подход к тому, что делать с отколовшимися территориями

Начнем с самого очевидного и самого раздражающего весь мир обстоятельства. С 1990-х годов Россия выступает главным «разрушителем государств» на пространстве бывшего Советского Союза. Выступая в поддержку территориальной целостности многих стран «дальнего зарубежья», от Югославии до Сирии, Москва умудрялась и умудряется при этом провоцировать конфликты и спонсировать сепаратистов в Молдове и Грузии, Азербайджане и на Украине. Радикально выступив против признания Косово, она без сомнений назвала суверенными Абхазию и Южную Осетию. Я думаю, Запад ничего не ждет от России с таким нетерпением, как изменения ее позиции по вопросу поддержки непризнанных государств.

Подобное изменение назрело и по внутренним причинам. Можно заигрывать с Приднестровьем и бесплатно снабжать его газом; можно давать невозвратные кредиты Абхазии и Южной Осетии, не сталкиваясь при этом с каким-либо противостоянием со стороны остального мира, — однако содержать Донбасс, входя в клинч с Америкой и Европой, во всех смыслах недальновидно. Из политики предшествующих лет нужно найти выход, но эффектный и повышающий влияние России в мире.

Им могло бы стать предложение созвать Конференцию ООН по гуманитарному вмешательству и десуверенизации. Задача проста: обсудить ситуацию в мире и выработать единый подход к гуманитарным миссиям — можно спасать мирных граждан в Косово и Осетии, объявляя потом о появлении новых государств, или нельзя? Почему не ввести критерии и не возложить обязанность решения таких вопросов на какой-то специальный орган?

Россия же обижается, что многие проблемы решаются келейно — вот ответ: надо сделать процесс намного более предсказуемым. Более того, надо дать ответ и на вопрос о том, что должно сделать правительство, чтобы его перестали признавать на международном уровне: должен ли это быть геноцид своего собственного народа, более частные военные преступления, дискриминация отдельных национальных или религиозных групп или что-то еще?

Наконец, можно решить, что делать (опять-таки на основе согласованного подхода) с отколовшимися территориями. Потворствовать их независимости или, быть может, «перезагрузить» Совет по опеке, пока еще существующий в системе ООН?

Иначе говоря,

почему бы не остановиться во взаимном разрушении существующего порядка и не «разменять» постсоветские «суверенные» осколки на Косово или Южный Судан.

Не сформировать сообщество ведущих держав, которые играли бы основную роль в разрешении региональных конфликтов? Замечу: такая инициатива поставила бы Запад в неоднозначное положение и стала бы началом настоящей «обкатки» борьбы с «двойными стандартами», которые Россия очень не любит, с ее собственных слов. Но самое важное — это сделало бы региональную проблему общемировой и создало бы серьезную площадку для диалога.

2. Возглавить гонку разоружений

Вторая тема напрашивается столь же настоятельно. В последние годы мир стремительно вооружается. Расходы на военные цели с 2000 по 2014 год выросли более чем в 1,5 раза, достигнув $1,7 трлн. Цифра эта поражает воображение, но не только масштабом, а еще и тем, что она существенно больше скукожившегося российского ВВП, каким он окажется по итогам текущего года, будучи пересчитанным по биржевому курсу рубля.

В этой гонке есть очевидные лидеры — США и Китай.

Чтобы тратить на оборону столько же, сколько тратит Америка, России сейчас нужно направить на эти цели половину своего валового продукта.

Чтобы угнаться за Китаем — его пятую часть. И то и другое попросту невозможно. Я уж не говорю о том, что технологическое наше отставание как от Соединенных Штатов, так и впоследствии от Китая будет только нарастать. Это значит, что мы будем отставать в военной гонке — а если так, то у России есть очень веские основания, чтобы призвать к ее прекращению.

Иначе говоря, Москва могла бы (и момент для этого практически идеален, так как мир откровенно напуган нашей продолжающейся милитаризацией и ростом непредсказуемости нашей политики) предложить созвать новую Гаагскую конференцию об ограничении военных расходов и о разоружении.

В нынешних условиях есть и способ, как добиться широкой поддержки такого начинания в мировом масштабе, — предложить пропорциональное сокращение военных расходов, например, всеми странами G20 (или 30 странами — лидерами по военным расходам) и направить сэкономленные средства либо на помощь беднейшим странам мира, либо на реализацию каких-нибудь экологических программ.

Думаю, первыми такую инициативу поддержали бы европейцы: с одной стороны, именно они в наибольшей мере озабочены агрессивностью России; с другой стороны, менее всего привержены идеологии бряцания оружием и более всего поддерживают цели мирового устойчивого развития.

Предлагая программу глобального разоружения, Россия может достичь нескольких целей. Заявить о себе как о преемнике прежней, исторической, России (которая, напомню, была инициатором аналогичной конференции 1899 года) или (как кому милее) Советского Союза с его мирными инициативами. Заложить основу для сотрудничества с европейскими странами и поставить в довольно сложное положение Соединенные Штаты и их президента-«миротворца». И наконец, привести собственные военные траты в соответствие с имеющимися возможностями, причем сделать это прогнозируемо и контролируемо, а не так, как четверть века назад, когда для этого пришлось разрушить всю страну.

3. Призвать мир к глобальной борьбе с коррупцией

Наконец, еще одна тема, обсуждения которой от России никто не ждет, но которая может стать очень выгодной, даже оказавшись такой же далекой от решения, какой она является и сегодня. Речь идет о коррупции, в которой, как считают на Западе многие, Россия давно уже «впереди планеты всей».

Возможно, это и так, но в данном случае правильно было бы подчеркнуть, что и Запад далеко не так «бел и пушист», как может показаться.

Современная коррупция намного опаснее прежних ее форм потому, что масштабные коррупционные сделки «по определению» интернациональны. Ни один крупный чиновник из развивающихся стран не будет хранить украденное в собственной стране — неудивительно поэтому, что отток капиталов из остального мира в страны ОЭСР превысил в 2013 году $1 трлн в год и продолжает расти.

Созданные в Европе и США благоприятные условия для отмывания средств (лидерами здесь являются, разумеется, карибские офшоры, Лондон, Цюрих и Люксембург) — важнейшая предпосылка расширения коррупции в развивающихся странах. При этом, однако, этот процесс «отмыва» может стать опасным и для самого Запада, так как он разъедает юридическую систему, создает массу лоббистов, снижает иммунитет к коррупции внутри развитых стран.

Если рассуждения Кремля о борьбе с финансовыми злоупотреблениями, о «деофшоризации» и всем таком прочем не фикция, то почему бы не выступить с предложениями о создании институциональных структур по глобальной борьбе с коррупцией? На этом фоне даже некоторые подвижки по противодействию этому злу в самой России (типа ратификации пресловутой 20-й статьи Конвенции ООН по борьбе с коррупцией) выглядели бы вполне приемлемой ценой, уплаченной за восстановление «позитивного имиджа» страны в глобальной политике, тем более если у Путина действительно есть цель изменить «соотношение сил» в мировой финансовой архитектуре и хотя бы немного трансформировать ее нынешние контуры.

Я перечислил всего несколько инициатив, но список можно продолжить. Все они объединены одними и теми же схожими чертами.

Во-первых, из «изоляции» на мировой политической арене нельзя выйти односторонними шагами, предпринимаемыми вразрез или с устоявшимися нормами, или с позицией большинства (относится и к Крыму, и к Сирии). Успех может сопутствовать лишь тем попыткам, которые изначально будут коллективными и окажутся предприняты в тех сферах, где у всего мирового сообщества есть понимание необходимости перемен.

Во-вторых, стратегические инициативы способны сыграть важную роль необязательно в тех случаях, когда они будут приняты и воплощены в жизнь. Само по себе предложение серьезной программы выхода из существующих тупиков способно заметно повысить роль той или иной страны в мире — самые хорошие непринятые инициативы могут затем вспоминаться активнее, чем реализованные, но малозначительные.

В-третьих, очень важную роль играет «наступательная» тактика, ставящая противника в тупик. Никого не впечатлит сентенция «Ну что же вы натворили?!», произнесенная Путиным в ООН, — но признание того, что натворили и мы, и вы, и еще много кто, так давайте же все вместе займемся исправлением ошибок, будет заведомо воспринята позитивно. И даже если в итоге проблема не решится, такое выступление явно запомнится.

Иначе говоря, сегодня мир ждет возрождения стратегического подхода к решению большей части глобальных и макрорегиональных проблем.

Этот подход после «холодной войны» утрачен как Соединенными Штатами, которым стало не с кем коммуницировать, так и большинством других стран, которые, как Россия, предпочитают действовать исподтишка, уповая на гибридные войны и лживую пропаганду.

В этой ситуации тот, кто предложит реалистичные пути по возвращению стратегического мышления в большую политику, получит неоспоримые преимущества.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Пять причин, почему в России не будет демократии
 

http://snob.ru/selected/entry/99514

Исторические испытания, выпадавшие на долю нашей страны и ее народа, всегда требовали сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями

http://snob.ru/i/indoc/a2/rubric_issue_event_969130.jpg
Иллюстрация: РИА НовостиИллюстрация: РИА Новости

В политической теории существует множество определений демократии, и каждое из них указывает на ряд ее характерных черт. Не стремясь к оригинальности, возьмем определение Л. Даймонда из его широко известной лекции What is Democracy?; первым и важнейшим признаком демократии в ней указывается способность народа for choosing and replacing the government through free and fair elections (выбирать и сменять правительство путем свободных и справедливых выборов). Сегодня, как полагает большинство политологов, причем не обязательно прокремлевских, в России существует несовершенная, но демократия; ее называют «нелиберальной», «суверенной», «управляемой» или какой-то еще, но сам факт ее наличия отрицают немногие. И даже те, кто готов сказать, что мы живем при новом авторитаризме, не вспоминают со слезинкой у глаз о той вожделенной «демократии, которую мы потеряли» в конце 1980-х или даже в 1990-е годы.

Я боюсь показаться циником и пессимистом, но убежден: коллеги ошибаются. Обратим внимание на ключевое слово replacing — и картина станет совершенно иной. Удалось ли хотя бы раз избирателям в демократической России XXI века сместить с поста лидера Владимира Путина? Или, быть может, такая возможность представилась им в 1996 году в отношении демократичнейшего Бориса Ельцина? Или на каких-то выборах был обделен доверием отец перестройки Михаил Горбачев? Случалось ли в свободных дебатах на съездах КПСС сменить Генерального секретаря? Кто-то выбирал Временное правительство? Или, может быть, Учредительному собранию удалось поменять власть в стране? Дальше можно не продолжать. Какой следует из этого вывод? Если быть предельно честным, только один: в России на протяжении последней тысячи лет демократии не существовало и сегодня не существует. Были периоды, когда мнение населения что-то значило, но и только. Более того, для смены власти даже по воле значительных масс народа, как то было в феврале 1917 года или в 1991-м, требовалось… уничтожить самое государство, так как иного способа избавиться от его руководителя просто не существовало (и, наверное, не существует и по сей день, потому и незаконная агитация приравнивается у нас к посягательству на государственный строй).

Почему же Россия не была, не является и, вероятно, не будет или, в лучшем случае, не скоро станет демократией? На мой взгляд, на то есть минимум пять немаловажных причин.

1. История

Первая во многом связана со спецификой российской истории. В России исторически велика — и, я бы сказал, завышена — роль личности. На протяжении столетий страна ассоциировалась с государством, а государство — с фигурой правителя. За очень редкими исключениями власть суверена не оспаривалась, и практически никогда она не оспаривалась в условиях апелляции к относительно широким политическим силам. Да, перевороты и убийства царей и императоров случались, но даже в таких случаях (как, например, в 1741 году) новые фигуры оказывались носителями чисто личностных качеств. Власть в стране долгое время оставалась не политической, а символической; коллективные объединения не играли в ней никакой роли. Здесь не было ни конкурирующих десятилетиями группировок, ни давления на правителя со стороны дворянства, ни противостояния светской и духовной власти. Следствием стала невероятная персонализация власти, аналоги которой встречались разве что в истории восточных деспотий. Даже когда идеологии стали «материальной силой», в России изменилось немногое. Может ли та же Коммунистическая партия быть названа партией, если она проводила от своего имени столь разную политику, как при Сталине и Горбачеве? Какие бы внешне цивилизованные формы ни принимала российская политика, она во все времена строилась вокруг личностей.

Чем ближе мы продвигаемся к современности, тем более заметным становится данный факт, тем больше он контрастирует с доминирующими трендами эпохи. Демократия — это предельно рациональная форма власти, при этом основанная на возможности альтернативы. Когда на первых «демократических» выборах основным лозунгом становится «Голосуй сердцем!» (понятное же дело, что ума тут не требуется), а главным рефреном — «альтернативы у нас нет», только идиот может предположить у этой страны нормальное будущее. Почему Польша стала демократической страной? Потому что здесь закон был выше «интересов» — и в 1995 году бывший редактор местной «Комсомольской правды» получил больше голосов, чем Лех Валенса, и стал президентом. Почему Россия осталась азиатской диктатурой? Потому что в 1996 году «высшее благо» не позволило осуществиться демократической смене власти. В любой демократической стране фундаментальными являются политические убеждения и идеология, отсюда и развитие партийной системы, необходимое для любой демократии. Нынешний российский президент успел посостоять в трех политических партиях (всякий раз правящих) — и даже возглавить четвертую, не будучи ее членом: может ли что-то более явно доказывать, что идеологии, убеждения и программы не значат ровным счетом ничего в культуре, где объектом почитания и уважения являются лишь чиновничий пост, властные полномочия и — в относительно подчиненной, второстепенной мере — личная харизма?

В современных условиях подобная ситуация катастрофически влияет на развитие страны. В России сегодня нет демократии; в ней есть только безграничный популизм. Власть улавливает настроения масс, в то же самое время и формируя их; она готова в той или иной степени модифицировать проводимую ею политику и даже пересматривать отдельные решения, но она ни в коей мере не предполагает за населением суверенного права прекращать ее полномочия. Популистская система строится не на выборе программ, а на предпочтении личностей, именно поэтому Путин равно популярен как в начале своего первого срока, когда он был проевропейцем и сторонником рыночной экономики, так и сейчас, когда он противостоит Западу, стремится к союзу с Китаем и уничтожает остатки российского предпринимательства. Таким образом, персонализация российской политики и почти полное пренебрежение к идеологиям, программам и методам развития страны — это первая причина, по которой демократия в России не приживается.

2. Культ личности

Вторая причина еще более важна, на мой взгляд. Демократия — это система, где общество поделено на подвижные группы, называемые меньшинством и большинством. Я сейчас даже не буду говорить о том, что права меньшинства должны быть защищены от посягательств большинства — это кажется аксиомой (хотя и не в России). Важнее иное. Меньшинство и большинство для утверждения демократии должны быть подвижны, и принадлежность к ним — определяться убеждениями или политическими позициями. Как сами эти позиции, так и отношение к ним граждан могут меняться, и этот процесс задает демократическую смену власти. Возможность такой смены заставляет каждую из групп с уважением относиться к другой. В Великобритании, как известно, существуют Правительство ее Величества и Оппозиция ее Величества. Происходит это, повторю еще раз, именно потому, что политика в демократической стране в значительной мере деперсонифицирована.

В России с ее постоянным культом личности (в широком смысле слова) и драматизацией противоречий столетиями формировалось восприятие несогласия как преступления. В стране во все времена была масса тех, кто готов был выступить против того или иного режима и убежденно с ним бороться, но любое посягательство на режим воспринималось как посягательство и на страну. В принципе, такое отношение понятно и объяснимо: если ты критикуешь партию, ты вполне можешь быть оппозиционером, но если человека — то только его противником, или, точнее, врагом. Если же этот человек отождествляет себя с государством, его оппонент становится врагом народа, как это и происходило и в долгие века русской истории, и совсем недавно, в период сталинской диктатуры. Оппозиция превращается — и это прекрасно видно в истории 1920-х годов — сначала в «уклон», а потом в «отщепенцев». Даже в намного более спокойные времена само ее право на существование не является очевидным.

Нынешнее отношение к несогласным в России сформировалось во время прежней «оттепели», в 1960-х годах, когда возникло и соответствующее понятие: диссиденты. Диссиденты воспринимаются обществом как те, кто не принимают режим, то есть как люди, не столько предлагающие лучший курс, сколько просто пренебрегающие мнением большинства. Согласитесь, это очень специфическая коннотация: от таких людей не ждут позитивной программы или «конструктивной критики». С ними можно смиряться, но не следует принимать их в расчет. Они могут поспособствовать политическому кризису и даже свалить власть, как в СССР, но они не могут ею стать, как это сразу же стало понятно в России. Собственно, и сейчас в России нет оппозиции — есть лишь диссиденты, по мнению власти, мешающие своей стране «подниматься с колен». Их логично подозревать в связях с внешними силами (в чем всегда обвиняли врагов), а их единственный путь — воссоединиться со своими «хозяевами» за пределами российских границ (что практиковалось еще при советской власти, а сегодня происходит в куда более массовом масштабе). Так формируется непреодолимое отношение россиян к потенциальной оппозиции как к группе недовольных, вероятнее всего, направляемых из-за рубежа и потому не достойных диалога. И можно только удивляться тому, как стремительно восстановилась в обществе эта культура нигилистического отторжения инакомыслия, как только в Россию вернулась в ее явной форме персоналистская власть.

Отношение к оппозиции как к горстке предателей и глубоко укорененное отрицание за ней позитивного значения может быть названо второй причиной того, почему до становления в стране демократии пройдут еще долгие десятилетия.

3. Ресурсная экономика

Третья причина имеет иную природу, но также крайне значима. Россия на протяжении всей своей истории (исключением был краткий период 1950–1970-х годов) была и остается ресурсной экономикой. Ресурс, от которого зависят казна и страна, может меняться: это могла быть пушнина или золото, сейчас нефть и газ, долгие десятилетия — хлеб, но остается фактом, что для содержания центральной власти нужно либо осваивать новые территории и запасы (как в случае с энергоносителями), либо принуждать часть населения к изнурительному труду (как в ситуации с сельским хозяйством). И в том, и в ином случае государство играет в основном перераспределительную роль, концентрируя внимание на том, как извлечь богатства и кому направить ту или иную их часть в приоритетном порядке. Вплоть до наших дней главная часть доходов бюджета формируется за счет поступлений от сырьевой ренты, причем второй по степени значимости статьей остаются доходы от таможенных сборов и пошлин (они сейчас приносят такую же долю бюджетных доходов, какую обеспечивали в США в первые годы после Гражданской войны 1861–1865 годов). Предпринимательство в России традиционно рассматривается не как средство повышения благосостояния общества, а как спекуляция или деятельность, мотивированная исключительно целями наживы. В сознании населения задачи перераспределения богатств явно доминируют над задачами их умножения.

Это обстоятельство является мощным блокиратором демократии. Во многом демократия возникла как система контроля над государством со стороны граждан, обеспечивающих развитие общества и вносящих весомый вклад в его благосостояние. Активное гражданство крайне маловероятно без экономического участия в жизни общества. В России же имеет место ситуация, при которой около 1% населения обеспечивают до 70% экспорта и 55% бюджетных поступлений, которые приносит нефтегазовый сектор. Федеральное правительство демонстративно брезгует подоходным налогом, позволяя распоряжаться им региональным властям (хотя в США он составляет большую часть бюджетных поступлений). С экономической точки зрения в таких условиях требование демократии выступает требованием установить власть «нахлебников» над «кормильцами», сделать так, чтобы люди, которые и так всё получают от государства, еще и определяли его политику. В связи с этим на память приходит система имущественного ценза, существовавшая в ранних европейских демократиях, и оказывается, что само требование демократического участия в управлении всей страной в России выглядит безрассудно иррациональным. «Быдло» может претендовать на участие в выборах местных советов, мэров и даже — иногда — губернаторов, то есть, по сути, тех, кого оно финансирует своими налогами, но почему оно должно иметь право менять президента и правительство?

Страна, в которой население в своем подавляющем большинстве не создает богатство, а потребляет его, не может быть демократической — не случайно переход от «экономики участия» к требованиям «хлеба и зрелищ» совпал по времени с переходом от республики к империи в Древнем Риме. Особенность России состоит в данном случае еще и в том, что зависимость от природной ренты не сокращается, а растет: доля сырья в экспорте увеличилась с 38% в позднесоветский период до почти 73% сейчас, и предпосылок к изменению тренда не наблюдается. Это значит, на мой взгляд, что демократизация выглядит не только нереалистичной, но отчасти и несправедливой. Проблему не решить ни развитием образования, ни воспитанием предпринимательских навыков, ни продвижением гражданских ценностей: те, кто их обретает, стремительно покидают страну, лишь повышая среди оставшихся долю людей, ожидающих подаяния от государства. У просящих же милостыню нет и не может существовать повода требовать для себя прав определять голосованием поведение тех, кто ее раздает, — таково в предельно ясной форме третье препятствие на пути развития демократии в России.

4. Имперский менталитет

Четвертая причина определяется специфическим характером отношения россиян к состоятельности власти. Сформировавшись как страна с оборонительным сознанием и как «фронтирная» цивилизация, Россия впитала в себя осознание первичности общности и вторичности личности. Как поется в одной известной песне: «Жила бы страна родная — и нету иных забот!» — этот посыл крайне силен в мировосприятии населения. Отсюда возникает уничижительное отношение к самим себе и готовность если и не идти на жертвы в порядке личной инициативы, то оправдывать подобные жертвы, понесенные другими, если, конечно, они способствуют реальному или воображаемому «величию» государства. Самым очевидным проявлением этого величия выступает территория, которая не прирастает всем известными темпами к пацифистски настроенным странам. Если учитывать как масштаб контролируемых земель, так и продолжительности контроля над ними, Россию стоит признать самой большой империей в истории человечества [см. расчеты, приведенные в: Taagepera, Rein. ‘An Ovеrview of the Growth of the Russian Empire’ in: Rywkin, Michael (ed.) Russian Colonial Expansion to 1917, London: Mansell, 1988, pp. 1–8]. Собственно говоря, эту линию можно и не продолжать, так как она выглядит достаточно ясной.

Агрессивная демократия — явление достаточно редкое, особенно в период доминирования всеобщего избирательного права. Как правило, по мере развития демократических норм государства становятся менее склонны к войне и насилию (исключением являются операции, обусловленные идеологическими или гуманитарными соображениями, а также оборонительные войны). Здесь и возникает очередная российская ловушка. История показывает, что в колониальной по своей сути стране усиление давления на власть «снизу» в значительной мере является дисбалансирующим элементом. В ХХ веке распад России дважды запускался после самых либеральных и демократических реформ в ее истории — после 1917 и 1985 годов. Поэтому, если стоит задача «сохранить страну» (а этот лозунг был и остается самым популярным), то демократия выглядит более чем естественной ценой, которая может быть заплачена за подобное достижение. Более того, потеря территории является абсолютным критерием несостоятельности правителя, тогда как расширение ее, или «сферы влияния», искупает все его ошибки. Правление Петра I или Екатерины II воспринимаются в качестве великих эпох отечественной истории не из-за превращения России в европеизированную страну или дарования вольности дворянству, а прежде всего из-за военных успехов и территориальных приращений. Соответственно свобода и открытость, принесенные Горбачевым, были забыты на фоне потери значительной части территории бывшей сверхдержавы. И наоборот, успехи Путина в бессмысленном удержании ненужной России Чечни в 2000 году и присоединении еще менее ценного Крыма в 2014-м превратили его в наиболее почитаемого лидера страны. Естественно, апология насилия и агрессии не может сочетаться с демократией, ведь понятие свободы предполагает бóльшую подвижность и бóльшие возможности. Если население того же Крыма для того и голосовало за вступление в Россию, чтобы быть лишено права выразить в будущем иное мнение, понятно, почему так происходит: демократия выглядит недопустимо рискованной в системе, где главной ценностью выступает расширение государственных границ. Иначе говоря, главным препятствием для развития демократии в России выступает специфически российское понимание государства и государственных интересов.

5. Коррупция

Пятая причина — одна из самых оригинальных. Россия — это страна, в которой коррупция и злоупотребление властью являются характерной чертой государственных институтов. Отчасти это обусловленно историей, когда должности чиновников служили способом их «кормления», а отчасти — и современным положением дел, когда произошло невиданное прежде слияние государственной службы и предпринимательской деятельности. Однако факт остается фактом: для поддержания желательного для власти уровня коррупции необходима деструктурированность общества и девальвация практически любых форм коллективного действия.

Именно это идеально достигнуто в современной России. Страна представляет собой сообщество лично свободных людей, которые обладают правами приобретать и отчуждать собственность, вести бизнес, уезжать из страны и в нее возвращаться, получать информацию и так далее. В частной жизни ограничения давно свелись к нулю. Более того, большинство законов и правил легко обходятся, хотя и не могут быть юридически пересмотрены. Последнее как раз особенно важно для сохранения системы, черпающей свою силу в постоянном создании исключительных ситуаций. Между тем для этого необходим важный фактор: государству должен противостоять отдельный человек, а не общество. Коррупция, в отличие от лоббирования, — процесс индивидуальный, чуть ли не интимный. Коррумпированная власть тем прочнее, чем больше приходит к ней индивидуальных просителей и чем меньше оказывается тех, кто готов оказывать на нее коллективное давление. Поэтому Россия в ее нынешнем виде является предельно индивидуализированным обществом: в ней намного проще индивидуально договориться об исключении, чем коллективно изменить норму [см. подробнее: Inozemtsev, Vladislav. “Russie, une société libre sous contrôle authoritaire” в: Le Monde diplomatique, 2010, № 10 (Octobre), pp. 4–5]. Думаю, излишне говорить, что демократия — это и есть процесс формализованного изменения норм с участием широких масс общественности: таким образом, оказывается, что вся система организации российской власти напрямую ориентирована на предотвращение создания условий для формирования демократических институтов. Стоит также заметить, что данная ситуация не является навязанной обществу: будучи рациональными людьми, россияне в своей значительной части понимают, что существующая организация вовсе не обязательно усложняет жизнь, но нередко даже упрощает ее, ведь та же взятка зачастую решает проблемы, которые нельзя преодолеть никаким иным способом. Демократизировать общество — значит не просто избавиться от вороватых чиновников, но и поставить себя в условия соблюдения правил, которые подавляющее большинство россиян, увы, соблюдать не намерены.

Последнее означает, что рост степени личной свободы в авторитарном обществе самым неожиданным образом приводит к формированию «антидемократического консенсуса», который выступает пятым препятствием на пути демократических преобразований.

* * *

Какой вывод вытекает из всего вышесказанного? На мой взгляд, это вывод о фундаментальной невостребованности демократии российским обществом. Стремление к свободе и автономности; ощущение превосходства индивидуальных целей над государственными задачами; отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям, а не индивидуальному решению системных противоречий — все эти предпосылки демократического общества во многом отсутствуют в российском сознании. Любые исторические испытания, которые выпадали на долю нашей страны и ее народа, требовали его сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями, а не наоборот. И поэтому шансов на то, что свободное и демократическое общество вдруг окажется идеалом для значительной части россиян, я не вижу.

Единственный, на мой взгляд, выход может состоять во внешнем влиянии. Недемократическая российская система государственности неэффективна — и на том или ином историческом горизонте она потребует от населения таких жертв, с которыми то не готово будет смириться. Внешнеполитическая и внешнеэкономическая ориентация страны также потребуют в будущем важных решений относительно выбора между Западом и Востоком, между демократическим и авторитарным путем развития. В итоге у страны рано или поздно не останется приемлемой альтернативы бóльшему сближению с Европой, исторической частью которой Россия была многие столетия (и к которой постоянно тянулась экономически, культурно и социально). Европейское же государственное устройство неизбежно потребует кардинальных перемен в организации политической жизни страны и, говоря прямо и четко, установления демократического режима.

Демократия во многом представляет собой процесс десуверенизации правителя, передачи им части своих полномочий народу и согласия с внешней, то есть не «сакральной», легитимизацией. Учитывая, что в России исторически сложилась и ныне существует система, основанная на принципе «государство — это я», десуверенизация правителя может быть реализована только через десуверенизацию самого государства. И если не говорить об оккупации (в российском случае невозможной), то остается лишь один простой и понятный путь: присоединение страны к наднациональному объединению с единым центром власти и нормотворчества. Как бы горько ни звучал этот тезис, но я не вижу оснований полагать, что Россия может стать демократией раньше, чем основные законодательные, судебные и исполнительные решения перестанут приниматься в Москве. «Реальный суверенитет» и реальная демократия в России несовместимы — пока все говорит о том, что при выборе между первым и второй демократические правила не окажутся предпочтительными. Собственно говоря, именно это обстоятельство и отвечает самым четким образом на вопрос, вынесенный в название статьи.

Россия-2020: насколько еще хватит «путинской стабильности»
 

http://www.rbc.ru/opinions/economics...79473ce3b3c556

Директор Центра исследований постиндустриального общества
В ближайшие пять-шесть лет даже серьезные трудности, с которыми сталкивается сейчас режим Владимира Путина, не угрожают его выживанию. Большие вызовы системе находятся за горизонтом 2020 года. Каковы они и какие риски несут стране? Эта статья публикуется в рамках проекта РБК «Сценарии-2020», в котором известные экономисты и эксперты прогнозируют развитие России в ближайшие годы

Когда в 2008 году лучшие интеллектуалы страны предались сочинению сценариев развития «вставшей с колен» державы, их воображение почти ничто не ограничивало. Подъем на финансовых и сырьевых рынках, приток иностранных инвестиций, ощущение, что «свобода лучше, чем несвобода» – все позволяло строить оптимистичные прогнозы. Нефть по цене $105/барр. (вместо нынешних $60); сокращение неэффективных бюджетных расходов как минимум на 2% ВВП (против их явного роста); активное развитие негосударственной пенсионной системы (уже дважды обворованной в 2013 и 2014 годах); отказ от интервенций ЦБ (оказавшихся в уходящем году максимальными) – это лишь немногое из того, чем гражданам России должен был запомниться 2014 год, по мнению авторов знаменитой «Стратегии-2020».

За это время 2020-й год стал вдвое ближе, а потенциал России и ее политического класса – в разы понятнее. Поэтому сегодня вполне можно наметить основные ориентиры развития страны к этому знаменательному году и предположить, что может ждать всех нас в середине очередного «путинского десятилетия» (термин этот звучал в речах Вячеслава Володина и Игоря Шувалова на сессии «Валдайского клуба» в этом октябре).
Состояние России в ближайшие десятилетия определят два тренда – политический и экономический.

В политике мы окончательно увидели путинский идеал: сочетание советской державности, административного стиля управления и несменяемости лидера. Фактически восстановлена система власти андроповского типа – и за это Владимир Путин заслуживает звание одного из самых талантливых политических экспериментаторов рубежа ХХ и XXI столетий. Проблема, однако, в том, что такая система нереформируема – и это показала история Советского Союза. Поэтому общий прогноз выглядит очевидным: на каком-то этапе (вероятно, нескоро, а не в ближайшей перспективе) режим рухнет, сменившись не либеральным раем и не националистическим кошмаром, а банальным в своей обыденности хаосом.

Вероятность этого тем выше, чем сильнее наша отчужденность от мира. Запад может простить России украинское приключение – но он его не забудет. Россия сегодня и на довольно долгом горизонте выглядит для него опасным, непредсказуемым и агрессивным государством, от которого лучше держаться подальше. Диалогу с относительно разнообразным Западом придет на смену ориентация на Китай, младшим партнером которого Россия и станет как раз к началу 2020-х годов. Это сделает антиавторитарный поворот (часто происходивший в странах, ориентированных на Запад – таких, как Бразилия, Тайвань и даже Южная Корея) крайне маловероятным и заметно снизит его шансы на успех.

Таким образом, в плане политической организации Россию в 2020 году ждет, может быть, и не очень значительная, но очевидная деградация по сравнению даже с временем начала третьего срока президентства Путина.

За годы правления Дмитрия Медведева стало ясно, что модернизация явно противоречит и фундаментальным основам доминирующей в стране рентной экономики. В 2008–2009 и 2014 годах два цикла падения цен на нефть показали всю иллюзорность пресловутой экономической стабильности. В России не сложилась устойчивая национальная финансовая система, страна остается сырьевым придатком развитых держав и полностью зависит от ситуации на глобальных финансовых рынках. Убежден, что в ближайшие годы этот факт будет признан правящей элитой и попытки переломить негативные тренды будут отвергнуты. Россия начнет свое осознанное движение по «сырьевой траектории» с уклоном на восток и юг – и это будет не свободным политическим выбором, а единственной продиктованной экономической логикой возможностью.

Судя по всему, Россия сейчас меняет парадигму развития с условно «казахской» (активное промышленное развитие на основе мощного роста в сырьевом секторе, приток зарубежного капитала, внешнеполитическая многовекторность) на условно «белорусскую» (огосударствление; попытка игры на противоречиях между соседями с Запада и Востока; жизнь «от девальвации до девальвации» с медленным повышением уровня благосостояния и затем «сваливанием» в рецессию).

Цикл такого бессмысленного движения составляет 4–6 лет, и я думаю, что к 2020 году мы как раз и придем к очередной низшей точке синусоидной траектории. Как и в белорусском случае, все возможности и резервы (включая и китайскую поддержку, которая потребуется неизбежно) будут отмобилизованы к президентским выборам, после чего вновь наступит спад. При этом сырьевые цены, которые с большой долей вероятности в ближайшие годы начнут восстанавливаться, поддержат систему еще довольно долгое время, не ставя на повестку дня вопрос ее существования.

Фундаментальная черта путинского режима – полная условность прав на крупную собственность – останется основой его сохранения в обозримом будущем. Российская политическая и экономическая система основана не на целях, а на состоянии, не на результатах, а на процессе. Все в ней – временщики, от министра финансов успешного региона, исчезающего за границей с сотнями миллионов долларов, до бизнесмена, который рад уже тому, что у него отобрали его компанию, но не дивиденды, полученные за время владения ею. В стране нет идеологии – она давно заменена жаждой денег. При этом система открыта, и недовольные правилами всегда имеют право (и возможность) на «выход», что делает ее намного более устойчивой, чем в свое время СССР. Поэтому серьезные трудности, с которыми сталкивается режим, не угрожают пока его выживанию.

Большие вызовы системе находятся за горизонтом 2020 года. ​С одной стороны, технологический прогресс в ближайшие десять лет резко сократит зависимость развитых стран от нефти и газа. Россия с ее поставками будет оттеснена на восток, где с ней будут разговаривать куда более жестко, чем сегодня в Европе. Финансовые потоки, контроль над которыми составляет цель существования политической элиты, начнут истощаться, и борьба за них станет восприниматься как рискованная, но не приносящая должной выгоды.

В этой ситуации элита предпочтет «рассеяться по миру», наслаждаясь плодами награбленного (заработанного); для Запада было бы верхом неосмотрительности мешать этому. Некой аналогией может быть крах СССР: тогда центральная власть, по сути, просто разошлась, спустив флаг и «выключив свет». Разница будет лишь в том, насколько далеко уедут от Кремля его бывшие обитатели.

С другой стороны, к середине 2020-х годов эпоха Владимира Путина подойдет к своему концу и чисто физиологически. «Маневр» по образцу 2008 года будет невозможен по причине очевидной нереалистичности возврата в 2030-м. Поэтому, вероятно, будет принят тот или иной вариант пожизненной власти – причем, скорее, вариант не Дэн Сяопина, а Нурсултана Назарбаева. Политическое «поле» к тому времени будет зачищено так, что никто из находящихся на нем не сможет претендовать на что-либо большее, чем любой другой участник игры.

В такой ситуации уход признанного лидера практически наверняка вызовет череду конфликтов, оборачивающихся политической смутой. Если учесть, что она наступит после еще одного десятилетия выталкивания из страны деятельного, молодого и образованного населения, то она окажется достаточно затяжной, а методы противостояния вовлеченных в нее сил – не слишком цивилизованными.

Всего пять лет назад казалось, что Россия способна отрефлексировать внешние вызовы; «перезагрузить» отношения с Западом; провести хотя бы ограниченную модернизацию; сменить одно поколение лидеров на другое. Тогда все было в режиме light: пятидневная война, полугодовое снижение цен на нефть, быстрое восстановление доверия. Сейчас понятно, что перелома не случилось – и потому дальнейший путь системы просматривается вполне четко: это путь, ведущий к ее коллапсу и хаосу.

Но хотя такая перспектива не слишком оптимистична, она вовсе не безнадежна. После 2020 года видятся контуры «новых 1990-х», которыми, надеюсь, Россия воспользуется лучше, чем «настоящими» 1990-ми. Хотя бы потому, что у страны уже будет пример очередного тупикового пути, по которому она прошла, возглавляемая человеком из авторитарного прошлого.

Несколько лет назад ведущие экономисты по заказу правительства разработали «Стратегию-2020» –​ план долгосрочного развития России. Сегодня об этом плане и показателях, которые в нем ставились, уже мало кто помнит. Горизонты планирования для бизнеса, чиновников и потребителей сузились в лучшем случае до нескольких месяцев. Но думать о будущем все равно необходимо. В проекте РБК «Сценарии-2020» известные экономисты и эксперты рисуют сценарии развития России в ближайшие годы, по окончании экономического и политического кризиса.​ Другие материалы проекта читайте здесь.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Какие ошибки за последние четверть века допустили Европа и Россия — и можно ли их исправить
 

http://worldcrisis.ru/crisis/2107263?COMEFROM=SUBSCR

Сегодня среди отечественных демократов и либералов принято говорить о том, что Россия, сначала отойдя от цивилизованного курса во внутренней политике, а затем и оккупировав часть соседней страны, отвергла европейский путь развития, превратив себя — самую большую страну Европы — в яв*ного изгоя, кото*рый ныне может найти союзников только среди антизапад*ных автократий. С последним сложно спорить, но, оценивая, как мы «дошли до жизни такой», не нужно быть излишне категоричными.

Разумеется, развитие России начиная с 2000 г. подчинялось лишь одной задаче: сохранению ныне правящей элитой власти в своих руках ради бесконечного обогащения через некон*тролируемое присвоение природных богатств страны и бюджетных средств. Такая логика предполагала отторжение всего, что мешало восприятию страны как вотчины, а ее населения — как хо*лопов.

Однако это не извиняет европейцев, которые в своей политике в отношении России допустили за четверть века всевозможные ошибки.

1. Старт был дан еще в период перестройки и в первые последовавшие за ней годы. Советский Союз, как известно, начал клониться к закату после восточноевропейских революций 1989 г. и прекратил существование 25 декабря 1991 г. В Европе именно этот период стал временем осмысления как внутренней логики европейских сообществ, так и выработки отношения к внешнему (т.е. восточному) измерению. В результате, с одной стороны, были реализованы реформы, приведшие к подписанию 7 февраля 1992 года — через 44 дня после краха СССР — Маастрихтского договора о создании Европейского союза (вступил в силу 1 ноября 1993 года). С другой стороны, бывшим «союзникам» СССР — Польше, Чехословакии (с 1 января 1993 года Чехии), Венгрии, и даже странам Балтии — было недвусмыслен**но обещано членство в этом новом объединении. Россия же, реформы в которой способствовали историческому воссоеди*нению всех европейских народов и концу холодной войны, оказалась «в стороне» от происходивших перемен. Европейцы не только не предложили ей перспективного членства (которое могло быть обставлено массой обсто*ятельств и переговоры о котором могли длиться десятилетиями), но и в целом отказались от рассмотрения России как полноценной части Европы.

Собственно говоря, проведение границы, «фронтира» Европы по новым рубежам, сложившимся после краха СССР — по сути, по границам Советского Союза конца 1939 г., — стало первой и очень значимой ошибкой европейских политиков.

Уже в этот период было бы гораздо правильнее признать Россию естественной составной частью Европы (которой она была до этого на протяжении как минимум 300 лет и чьи пределы она раздвинула до Тихо*го океана) и попытаться объединить потенциалы западной и восточной ветвей европейской цивилизации. Однако сделано этого не было.

2. Кроме того, европейцы допустили еще одну ошибку, сочтя новую Россию «нормальной» страной и недооценив социальные, политические и мента*льные последствия краха Советского Союза. Если сравнить потерянные тер*ритории, глубину экономического спада, число русских, вдруг оказавшихся за пределами собственной страны, а также массу других обстоятельств, ока*жется, что Россия 1992 г. поразительно похожа на… Германию 1919-го, как раз после Версальского договора. Да, Россия проигрывала не настоящую, а всего лишь холодную войну; да, на нее не накладывались контрибуции, ее «лишь» попросили выплатить долги бывшего СССР, но сходство было сложно не заметить. По сути, на востоке Европа имела не просто «новую страну с переходной экономикой» (an emerging country with a tran*sition economy), а рухнувшую империю со всеми постимперскими комплексами и проблемами. Я не буду прорисовывать эту линию более подробно, но факт остается фактом: Европа, прекрасно помня про то, какую опасность таят в себе униженные империи, не предприняла ровным счетом ничего, чтобы Россия не воспринимала себя проигравшей стороной. Как минимум Европейский союз, уж если он и не стремился инкорпорировать в себя Российскую Федерацию, должен был максимально поддерживать постсоветскую интеграцию, предложить оставшимся странам СНГ «развернуть» европейскую модель на постсоветском пространстве, по сути, начать активный диалог между Берлином и Москвой как столицами крупнейших государств реального и потенциального интеграционных объединений. Это было тем более очевидно, что европейские со*общества сами создавались как средство подавления очагов военных кон*фликтов — и именно эта их способность была крайне необходима в первой половине 1990-х на просторах бывшего СССР. Однако, повторю, и в данной сфере ничего не было сделано.

Я полагаю, что искусственное разделение постсоветского пространства (и особенно его западных и южных «окраин») на Россию и «прочие» страны было второй очень важной ошибкой европейцев, которая во многом обусловила современные конфликты на европейско-российских границах.

Ни Украина, ни Белоруссия не были «колониями» или «покоренными терри*ториями» России даже в том смысле, в каком ими можно назвать государства Балтии. Киев был столицей Древней Руси, Полоцк намного старше Мос*квы; искусственное проведение линии между «метрополией» и другими частями империи означало ни больше ни меньше как покушение на часть «исторической России» (как ее называет В.Путин) и никак не могло сыграть положительной роли. «Объединяющая» Европа выступила на постсоветск*ом пространстве в роли «разделителя», подпитывающего конфликты.

3. Европейцы постоянно использовали применительно к России некие новые, особенные форматы взаимодействия, которые в значительной мере провоцировали разочарования, создавая впечатление (причем вполне обоснованное), что ЕС не рассматривает Москву как стратегического партнера. В 1996 г. специально «под Россию» был предложен формат «Сог*лашения о партнёрстве и сотрудничестве (Partnership and Coopertaion Agre*ement)», который родился из «Соглашений о сотрудничестве (Coopertaion Agre*ement)», до этого подписывавшихся только с группами стран (с АСЕАН в 1980 г. и Советом стран Персидского залива в 1989-м), но не с отдельными государствами. Сразу же после подписания данного документа с Россией по его подобию были заключены соглашения с бывшими постсоветскими республиками, не имевшие серьезных последствий. За этим последовала новая стратегия «Политики соседства» на южном и восточном «флангах». Не сли*шком желая оказаться в одной компании с Марокко, Алжиром, Тунисом, Ливией и Палестинской автономией (равно как и с Арменией, Грузией или Молдовой), Россия отказалась от участия в проекте и сейчас довольствуется ничего не значащим «особым статусом».

В 2010 г. в той же логике с Россией было заключено соглашение о «Партнерстве для модернизации» — и в этом случае сама концепция выглядела еще более двусмысленной, так как Россия однозначно воспринималась как государство, которое необходимо модернизировать, причем по целому ряду параметров и направлений.

Мне кажется, что
опорные попытки европейцев изобразить Россию как страну, которая ну никак не «вписывается» в обычные параметры сотруд*ничества и взаимодействия, является третьей существенной ошибкой наших партнеров.

Так как, хотя в Москве, наверное, были и не против подчеркивания особого статуса своей страны, но только не таким образом, который демонстрирует ее периферийный статус и указывает на невозмо*жность выстраивания по-настоящему партнерских отношений.

4. Следует также отметить, что Европа — и в этом никто не собирается ее обвинять, но всё же — в последние годы стремится не строить никаких стратегических планов. Основа европейского успеха в том, что она движется к достижению своих целей небольшими выверенными шагами, но всё же создание единой Европы было большим стратегическим проектом. В начале XXI века этот проект можно считать завершенным, и теперь от Европы ждут «нового лидерства». Политические безумства России в последнее время — это как раз трагедия великого государства, которое не может ни само стать лидером, ни войти органичным образом в некое ядро государств, открыва*ющих новые горизонты. Союз России с США или Китаем маловероятен и ситуативен, так как экономические и политические «веса» не позволят ему стать союзом равных. В такой ситуации Россия и Европа — естественные союзники: для Европейского союза Россия может стать крайне важным партнером, сотрудничество с которым приносит большие выгоды, но который в то же время остается на более низком уровне, чем ЕС в целом; для России взаимодействие с Европой не менее важно, но при этом она может успокаивать себя тем, что на равных разговаривает с каждым из крупнейших государств Евросоюза. В такой конфигурации ни Москва не сталкивается с неким унижением, ни Брюссель не утрачивает своих лидирующих возможностей.

Я не буду говорить о том, каким потенциалом может обладать европейско-российский альянс, — от совместного освоения российских природных богатств и территорий и расширения общеевропейского рынка до новых уровней влияния сторон как потенциально самой мощной военной сверхдержавы и доминирующей силы в Евразии, — но он, несомненно, стал бы фактором как стабилизации России в рамках мировой политической системы, так и получения Европой нового стимула к стратегическому видению мира XXI века и своего места в нем.

Недооценка стратегического потенциала европейско-российского сотру*дничества — четвертая критическая ошибка западных европейцев,

отказывающихся понимать, что, с одной стороны, европейский проект многие десятилетия жил прежде всего своим расширением и развитием и, с другой стороны, что Россия (как прежде та же Германия) не может быть безопасной для Европы иначе, как будучи инкорпорирована в европейские институты и развиваясь с учетом, а не вопреки, их внутренней логике.

5. Эти — а также некоторые другие — ошибки так или иначе имеют политическую природу. Но следует также признать, что
европейцы оказались не слишком дальновидными и в выстраивании собственного образа в глазах как большинства россиян, так и широких профессиональных групп внутри России,

которые могли бы выступить естественными союзниками Европы как люди, в общем и целом разделяющие европейские ценности.

Прежде всего крайне значимым сигналом со стороны ЕС могла бы стать отмена виз для российских граждан.

Большинство аргументов, которые мо*жно слышать в связи с этой проблемой, не выдерживают критики. С одной стороны, проблема мигрантов из третьих стран не стоит остро, так как отсутствие виз не оз*начает отсутствия контроля на границе. Как сейчас в аэропортах и на вокзалах проверяют наличие у отъезжающего визы, так проверяли бы и наличие российского паспорта. С другой стороны, всегда можно составить базу нежелательных лиц и не допускать их в европейские страны — эта прак*тика существует почти везде; появление в Европе россиян, официально внесенных в санкционные списки, делает рассуждения европейцев о «проблематичности» безвизового въезда совершенно смешными. Между тем принятие соответствующего решения стало бы мощнейшим ударом по антиевропейской риторике, которая сегодня нарастает внутри России.

Не менее существенным фактором выступила бы

либерализация торговых отношений — и, в частности, применение к России, например, таких же норм, которые обычно содержатся в Соглашениях об ассоциации, — причем даже в одностороннем порядке.

Россия — страна, экспортирующая в основном сырье, которое в Европе не производится в достатке; аграрная продукция, в которой мы тоже можем оказаться конкурентоспособ*ными, регулируется Единой сельскохозяйственной политикой, и ее экспорта из России тоже можно не бояться. Всё остальное сводится лишь к продукции нескольких отраслей, которая ни при каких обстоятельствах не разорит европейские компании, — но в то же время подобное одностороннее открытие рынка, если бы оно стало реальностью, могло бы оказать поистине заворажива*ющее действие на российское предпринимательское сообщество.

Я даже не говорю о том, насколько серьезное влияние на российское общество могли бы иметь даже символические шаги со стороны ЕС, — наприм*ер, прямое предложение России подать заявку на прием в Европейский со*юз

(а еще лучше — приглашение начать переговоры о членстве, исходящее от самого Брюсселя). Разумеется, учитывая основные цели и «идеологические постулаты» российской элиты, такое предложение сегодня было бы отвергнуто, — но оно разделило бы проевропейскую и традиционалистскую части российского общества сильнее, чем любой другой фактор, и мобилизовало бы прозападные силы, которые сейчас пребывают в стране в полном анабиозе. Иначе говоря, Европа, которая сегодня обладает одной из самых мощных «мягких сил» в мире (замечу: ни одна другая страна или союз не расширился столь масштабно за полвека, как ЕС), практически полностью отказывается применить ее для «соблазнения» России.

И это, на мой взгляд, непростительный промах современной Европы.

* * *

Сегодня мы имеем уникальную ситуацию. В то время, как в значи*тельной части мира, от Восточной Азии до Латинской Америки, элементы европейской культуры и европейского образа жизни проникают всё глубже в повседневные практики; когда Европа оказывается крайне успешной в установлении новых стандартов производства, природопользования и качества жизни даже в отношении неевропейских народов, самая крупная европейская нация показательно демонстрирует свою «неевропейскость» — которая на деле никогда не была ей свойственна.

Причину этому я вижу, разумеется, не в том, что Россия сильна, а Европа слаба, хотя некоторые кремлевские политологи и пытаются изобразить ситуацию именно в таком свете. Она скорее заключается в том, что Россия сегодня слишком слаба для того, чтобы требовать достойного ее места (никакое «вставание с колен» не воплотилось в реальной экономической мощи и политической влиятельности), но при этом слишком горда, чтобы общаться с более серьезным партнером с позиций младшего. Если бы политики в ЕС были более мудры, если бы они почаще вспоминали стратегию и тактику тех своих предшественников, которые в свое время превратили Германию в самого последовательного «европейца», — они нашли бы правильный язык и правильные концепты для общения с Россией. Во все времена и на всех континентах, если союзы более сильного с более слабым проваливались, вина за это могла возлагаться только на первого, который не нашел подходящего метода общения со вторым. Сегодня, я убежден, крайне важно повторять, что значительная часть вины за то, что современная Россия действительно не является Европой, — лежит на самих европейцах. Потому что в условиях, ко*гда российским властям выгодно противостоять Европе, изменение нынешнего положения вещей может прийти не из Москвы, а из Берлина или Парижа, Рима или Брюсселя.

Автор — доктор экономических наук, директор Центра исследований пост*индустриального общества.

Санкционный угол: как Россия превращается в глобального изгоя
 

http://www.rbc.ru/opinions/politics/...7947db07ddf7fc
09.11.2015, 10:23

Директор Центра исследований постиндустриального общества

Экономические санкции вовсе не норма для мирового сообщества. Делая иной вывод, российские государственные деятели обманывают сами себя и создают условия для изоляции страны

Экономика войны

Осенью в Сочи прошло очередное заседание Валдайского клуба. Родившаяся для обсуждения повестки интеграции России в мир площадка по крайней мере с 2008 года превратилась в место дебатов о холодной войне — сначала воображаемой, а потом и почти реальной. В этом году эксперты клуба «посоветовали готовиться к долгой эпохе санкций и гибри*дных войн». Это подчеркнул и президент Владимир Путин («реальность современной гло*бальной экономики — это торговые и санкционные войны, [которые] используются в том числе и как инструмент недобросовестной конкуренции»). Такая новаторская трактовка достойна, на мой взгляд, комментария.

Мировая политика, разумеется, никогда не была полем одного лишь равноправного сотрудничества, интеграции и взаимопомощи. Конфликты между государствами происходили всегда — и всегда в них переплетались геополитические и экономические аспекты. Всегда страны имели союзников, которым многое прощалось, и оппонентов, с которыми они предпочитали разговаривать с жестких позиций. Однако считать, что именно сейчас в этом мире что-то резко поменялось, — как минимум допускать существенное преувеличение.

С одной стороны, стоит заметить, что на протяжении столетий экономические разногласия сплошь и рядом вызывали политические и даже военные реакции. Знаменитая формула о «дипломатии канонерок», хотя и родилась раньше, стала знаменитой после морской блокады Венесуэлы военными судами США, Великобритании и Германии в 1902–1903 годах в ответ на отказ Венесуэлы платить по долгам. Франция и Бельгия в 1923 году оккупировали Рурскую область по причине срыва Германией репарационных платежей, предусмотренных Версальским договором. Великобритания и Франция решились на военную интервенцию в 1956 году, после национализации Египтом Суэцкого канала. Сегодня ничего подобного в мире не происходит и не предвидится. Экономические проблемы остаются очень значимыми, но противоречия в данной сфере практически нигде не решаются с позиций силы. Войны за обладание ресурсами и территориями остались в прошлом, и на этом фоне российское крымское «приключение» выглядит шокирующим исключением. Утрата войной экономической основы — фундаментальная черта глобальной политики XXI века.

Битва санкций

С другой стороны, на политические провокации все чаще даются экономические ответы, хотя в этом тоже нет ничего нового. Еще в 1917 году в США приняли Trading with the Enemy Act, легализовавший торговые эмбарго против стран, с которыми Америка находится в состоянии войны или которые ре*ализуют в отношении США недружественную политику. В ХХ веке торговые и финансовые санкции стали очень распространены: им подвергались более 50 стран (среди которых ЮАР, Куба, Китай, Бразилия, Сербия, Панама, Бирма, Ирак и многие другие), причем в некоторые годы (в начале 1990-х, например) одновременно под санкциями развитых держав находилось до 30 государств практически на всех континентах. Сегодня, замечу, их число намного меньше — всего девять стран, причем две из них, подвергнутые ранее самым комплексным санкциям (Куба и Иран), выходят из этого режима в текущем году. Санкции, примененные в 2014 году к России, объективно являются достаточно мягкими и катастрофически на экономику страны (в отличие, например, от сербского случая) не влияют.

Иначе говоря, современный мир, хотя он остается миром политического неравенства и противоречий, никак не стоит называть миром беспредела и санкций. С 1974 года действия, направленные на пресечение торговли с той или иной страной третьих государств, подпадают под определение агрессии. Несмотря на то что в мире сохраняется практика отказа от экспорта в «подсанкционные» страны тех или иных товаров (прежде всего высокотехнологических или продукции двойного назначения), сегодня число запретов на импорт (то есть чистого протекционизма) находится на историческом минимуме. Россия только потому и смогла ввести свои знаменитые «продовольственные» санкции, что оборот сельскохозяйственной продукции практически не регулируется нормами ВТО, в противном случае «антисанк*ции» были бы немыслимы.

Свой путь в тупик

В современном мире санкции не становятся правилом. Делая иной вывод, российские политологи и государственные деятели обманывают сами себя, выдавая вид, открывающийся из санкционного «угла», в который их поставили, за глобальную картину. И начинают ограничивать свободу выбора собственных граждан, «национализировать» элиты, превращать страну во все более автаркичное сообщество. Представляя санкции как «важнейший инструмент мировой политики», мы невольно солидаризируемся с теми странами, к которым они применяются или применялись, тем самым ускоряя свою трансформацию в глобального изгоя. Склонность формирующегося общественного сознания к резкому противостоянию подталкивает политиков к новым неадекватным действиям (или позволяет им на них решаться). Обоснование на «теоретическом» уровне естественности санкций в международных отношениях XXI века не столько позволяет адекватно понять глобальное устройство, сколько дает основание не интересоваться им, отмахиваясь от идущих в мире процессов.

Концептуальная новация Валдайского клуба интересна прежде всего потому, что знаменует собой новый этап мифологизации отечественной политической мысли. В «базовом тренде» 2000-х годов доминировали попытки обосновать уникальность России, аргументировать то, что страна может не подчиняться общим правилам, строить особые формы демократии, специфическим образом организовывать взаимодействие государства и гражданского общества. При этом они предпринимались именно под лозунгом того, что мир не может быть унифицирован и некоторые кажущиеся «об*щими» закономерности не столь уж и глобальны. Сегодня мы видим совсем иную попытку: выдать аномальное положение, в котором оказалась Россия, за новую норму современного мира. Санкции, примененные к нам, оказывается, вовсе не девиация, а суть формирующегося мирового порядка. Применение силы для захвата части соседнего государства, как выясняется, не нарушение международного права, а воплощение новых принципов (или в лучшем случае элемент той «игры без правил», которую видят в современном мире адепты внешней политики Кремля).

Международное право и международные правила только лишь усложняются и становятся более комплексными и сложными. Расширяется пространство коллективных действий (ни одна односторонняя акция, в которых Россия обвиняет Запад, на деле не является такой уж «односторонней»). Растет число эффективных региональных организаций (и нам некого винить, кроме самих себя, в том, например, что Россию не пригласили в переговоры по транстихоокеанскому партнерству). На все это, разумеется, можно не обращать внимания, полагая, что именно наша повестка дня тождественна глобальной. Но это будет такой же ложью, как и, например, сообщения северокорейских властей о том, что атлеты из этой страны выигрывают командный зачет на Олимпийских играх.

Санкции, которые западные страны ввели против России, безусловно, не способствуют развитию отечественной экономики и ограничивают финансовые возможности страны. Но, на мой взгляд, в этой ситуации нужно сделать все необходимое для того, чтобы они не отразились по крайней мере на наших ментальных способностях и не извратили наше сознание до того состояния, которое будет полностью несовместимо с современным миром. Экономические реалии меняются довольно быстро, а фобии и мифы порой живут десятилетиями.


Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Террор продолжается. Делаем ли выводы?
 

http://www.mk.ru/incident/2015/11/18...li-vyvody.html
Следует не столько наращивать усилия в войне с террористами, сколько поддерживать те силы, которые могут быть заинтересованы в их сдерживании
Сегодня в 14:12,

Две трагедии, которые разделили всего десять дней, — взрыв российского пассажирского лайнера над Синаем и атаки на мирных граждан в Париже — вновь поставили проблему терроризма в центр внимания политиков, интеллектуалов и журналистов. Это понятная и объяснимая перемена не должна, однако, подменять собой всю прочую повестку дня — как внутриполитическую, так и международную.
http://www.mk.ru/upload/entities/201...83_3218079.jpg
фото: AP

События последних двух десятилетий показывают, что вылазки террористов — сами по себе ничтожные по сравнению с многими происходящими в мире событиями — способны радикально изменить ход истории. На рубеже 1990-х и 2000-х годов сепаратистское движение в Чечне вызвало в России потребность в «сильном лидере», и в итоге страна по сути лишилась демократических завоеваний первых постсоветских лет, а в последнее время превратилась в существенную угрозу для своих соседей. Теракты в Нью-Йорке и в Вашингтоне 11 сентября 2001 г. спровоцировали вмешательство США и их союзников в дела Афганистана и Ирака, запустив маховик непрекращающейся войны на Ближнем Востоке, которая откликается и будет откликаться всплесками насилия в разных регионах мира. При этом, как показывают последние события, никакие победные реляции на самом деле не свидетельствуют о победе над глобальным террором.

Причина тому понятна: терроризм — это не обязательно оружие трусов, как сказал на днях президент Ф.Олланд, но практически всегда оружие бедных. Теракты на «Норд-Осте» в Москве или в бесланской школе не стоили и тысячной доли средств, потраченных Россией на «замирение» Чечни; удары по Всемирному торговому центру и Пентагону — миллионной части затрат США на Афганистан и Ирак. Бедных, озлобленных на более успешных — фанатиков, в любом ином мнении видящих оскорбление их чувств, по мере продвижения глобализации будет становиться только больше. И терроризм в мире, увы, не удастся победить никакими военными усилиями — просто потому, что развитые страны на каждом новом «витке» антитеррористической борьбы всё быстрее будут задумываться о том, какова цена иллюзорных побед в этом бесконечном противостоянии.

Какие же уроки можно извлечь из пусть и не очень традиционного осмысления произошедшего в последние недели?

Первый, и самый основной, заключается, на мой взгляд, в том, что наш мир становится все более разнообразным. Его нельзя выстроить не только по западным лекалам, но и по тем правилам, которые мы приписываем «цивилизованному» миру. Сегодня на планете есть регионы и общества, в которых не действуют «общечеловеческие» принципы и где человеческая жизнь не признается высшей ценностью. И я не думаю, что эти части мира изменятся от того, насколько интенсивно их будут бомбить с воздуха или прочесывать на земле войска любых коалиций. Мы зря считаем, что каждый народ может иметь свое государство, что каждая территория должна принадлежать какой-то стране и что у них всех должны быть представители в международных организациях. Я вполне допускаю, что в мире образовываются и будут образовываться своего рода зоны хаоса, которые гораздо проще и правильнее локализовать и в дела которых не вмешиваться, чем пытаться «реорганизовать» или колонизировать их. Собственно, последние теракты выглядят в первую очередь как сигнал о том, что рост внешнего вмешательства в такие зоны приводит к обострению борьбы их представителей с цивилизованным миром. Поэтому, мне кажется, следует не столько наращивать усилия в войне с запрещенным в России «Исламским государством», сколько поддерживать те силы, которые могут быть заинтересованы в его сдерживании, но ни в коем случае не переходить к решительным военным действиям в самом регионе его влияния.

Второй урок заключается в том, что следует разделить внутренний и внешний контуры угроз, которые сегодня существуют в мире.

«Внутренний контур» — это безопасность внутри развитых стран, и на ней следует сделать сейчас основной акцент. Иначе говоря, не следовать призыву российских лидеров «перенести фронт войны с террором» за пределы государства, а радикально повысить качество антитеррористической работы в собственных странах: ограничить миграцию из опасных регионов, расширить агентурную работу в среде приверженцев радикального ислама, наладить обмен информацией между спецслужбами, мониторить поездки граждан в «неблагополучные» регионы, лишать гражданства за участие в террористических движениях, выдворять их сторонников из европейских стран, невзирая ни на какие права человека. При этом, я полагаю, не следует вводить никаких «экстраординарных» мер типа ограничения свободы слова и распространения информации, не говоря уже о гражданских свободах (выборов, собраний, и т.д.). Развитые государства не должны допускать снижения степени свободы большинства своих граждан — иначе этот тот же путь к демонтажу демократии, по которому пошла в 2000-е годы Россия. Пример США показывает, что вполне возможно обеспечить безопасность в собственных границах, даже воюя в Ираке и Афганистане.

«Внешний контур», напротив, должен быть во многом предоставлен самому себе. Бессмысленно и глупо ограничивать полеты в Египет или в любую иную страну только из-за того, что террористы взорвали там самолет. Граждане должны понимать, что в странах, где дешевизна всего и вся обусловлена прежде всего отсутствием элементарного порядка, безопасность не может быть гарантирована. И вообще, следует свыкнуться с мыслью, что наш мир опасен. Граждане развитых стран привыкли к тому, что можно совершать десятки межконтинентальных перелетов, не сталкиваясь с риском, — в то время как их предки имели 20–30%-ный шанс не вернуться из плавания в Америку, не говоря уже о кругосветке. Создав глобальный мир, мы вызвали к жизни массы новых противоречий и конфликтов, которые можно немного притушить, но искоренить которые невозможно. Как при строительстве очистных сооружений можно за разумные деньги нейтрализовать 80% отходов, но при этом никак невозможно очистить стоки от всех вредных примесей, в безопасности можно оградиться лишь от части угроз, но не от всех. Иначе говоря, следует предупреждать граждан о возможных опасностях, но не ограничивать их свободы любыми государственными приказами.

Третий урок заключается в том, что пришло время поинтересоваться экономическими аспектами войны с террором. Как я уже говорил, вылазки террористов имеют весьма ограниченные последствия, если не раздувать их с помощью политиков и интеллектуалов. Конечно, каждая потерянная в терактах жизнь священна — но так же дороги близким любые жертвы катастроф, дорожных аварий, врачебных ошибок и многих других инцидентов, а сравнение количества потерянных душ в первом и в остальных случаях поражает воображение: число погибших в Париже равняется количеству жертв дорожных аварий в России за два дня и числу людей, которые гибнут в перестрелках в США за три дня. Ни первая, ни вторая проблема, однако, не привлекают такого внимания, как международный террор, обсуждаемый на саммите «Большой двадцатки». На мой взгляд, пришло время отказаться от единодушного одобрения наращивания военных расходов на борьбу с международным терроризмом и оценить, сколько жизней может быть спасено, если сэкономленные средства направить на более злободневные цели — туда, где их траты прозрачнее, а результаты куда очевиднее.

В заключение повторю: мы уже два десятилетия живем в мире, где террор, причиной которого является ненависть неудачников к успешным, зашоренных к свободным, ослепленных религиозностью к атеистам, стал фактором повседневной жизни. Убеждать себя в том, что его можно легко победить, а радикалов уничтожить — это значит предаваться откровенному самообману. Пришло время не рассказывать друг другу сказки, а серьезно задуматься над тем, как повысить безопасность и сохранить свободу внутри развитых стран, оградить мир от безумия, распространяющегося в отдельных регионах мира, и, наконец, как сделать борьбу с терроризмом экономически оправданной и рациональной. Это придется делать — даже несмотря на желание драматизировать потери и представить результат любой террористической атаки как основание для очередного исторического «поворота»…

О г-не С.Нарышкине
 

https://www.facebook.com/vladislavl....88866227890604
С интересом прочитал новости о г-не С.Нарышкине, по некоторым слухам более десяти лет назад переписавшем мою статью в свою диссертацию. Какие тут могут быть комментарии?
Во-первых, я не знаю людей, которые воспринимали бы Сергея Евгеньевича как учёного, а не политика или администратора. Произошедший случай показывает (и я много писал об этом), что не каждый депутат должен быть профессором, не каждый генерал – миллионером, и не каждый олигарх – сенатором. Каждый должен заниматься своим делом, как в любом нормальном обществе. Поэтому случившееся меня вообще не удивило и не возбудило ну никаких эмоций.
Во-вторых, довольно забавно, что видный единоросс и консерватор решил обратиться именно к моей статье. Видимо, она показалась ему качественной (и действительно, в ней говорилось о неизбежном снижении темпов роста китайской экономики по мере её «взросления», что сейчас, собственно, и происходит). Наверное, в его собственной партии и среди её сторонников адекватных людей будущему спикеру не встретилось. Ну что, первое вполне приятно, а второе подтверждает мои гипотезы о качестве нашей интеллектуальной элиты.
В-третьих, я не хочу позиционировать себя в качестве чьего-то врага и тем более обиженного. У нас каждый человек на кого-то (а порой и на всех) обижен, а Россия как страна и подавно обижена в последнее время на весь мир, так что лишняя обиженная единица тут не нужна. Сергею Евгеньевичу желаю только добра. Буду верить, что если ему ещё раз потребуются умные мысли, он обратится ко мне за консультацией, а не повторит свой странный поступок.

Россия отвлекается
 

http://snob.ru/selected/entry/101468

Пройдет время, Россия уйдет из Сирии, Украина продолжит свой путь в Европу. И тогда встанет вопрос: самому ли важному россияне уделяли внимание в 2015 году?
http://snob.ru/i/indoc/b2/rubric_iss...nt_1019972.jpg
Иллюстрация: Eugenia Loli

На протяжении всего последнего года россияне смотрели, слушали и читали новости прежде всего о том, что происходит на Украине, в Крыму и на Донбассе. Казалось, что мы уже знаем глав отдельных областей Украины лучше, чем руководителей российских регионов, а депутатские группы в Верховной Раде различаем по их позициям куда более умело, чем фракции в Государственной Думе. Но потом интерес к Украине начал сникать — и нам в тот же миг предложили новое шоу в виде войны в Сирии. И снова практически каждый стал специалистом по противоречиям между шиитами и аллавитами, народ начал постигать стратегию и тактику запрещенного в России «Исламского государства», обсуждать перспективы создания глобальной антитеррористической коалиции.

Пройдет время, и России придется уйти из Сирии так же, как в свое время Соединенным Штатам пришлось, сделав хорошую мину при плохой игре, покинуть Ирак. Терроризм победить, конечно же, не удастся, а Украина — с Крымом и Донбассом, или без них — продолжит свой трудный путь в Европу. И тогда, возможно, встанет вопрос: на самом ли важном россияне концентрировали свое внимание в конце 2015 года? И я думаю, что ответ в этом случае окажется совершенно однозначным.

Будущее России не связано ни с Украиной, ни тем более с Сирией. Потеряв статус глобальной державы прежде всего потому, что была подорвана и истощена коммунистическим режимом, ответственным за уничтожение как минимум пятой части своего населения в ХХ веке, Россия, получив, наконец-то, мирную передышку за счет высоких цен на энергоносители и относительного наступившего в мире спокойствия, должна была бы использовать это время для того, чтобы привести в порядок экономику, приструнить свою безумную власть, сформулировать ориентированные на человека цели развития страны. И дискуссия, если бы она была ориентирована на реальные, а не мнимые цели, в наши дни имела бы совершенно иную тональность и тематику.

Прежде всего на повестке дня стояли бы экономические темы, и самая важная из них: как стране жить в условиях снижающихся цен на нефть? Власть сейчас делает вид, что все нормально, что бюджет сверстан (хотя резервы и тают), и 40 долларов за баррель не такая уж и плохая цена. Однако нельзя не обратить внимания как минимум на три момента. Во-первых, все говорит пока за то, что это не предел, и цены могут снижаться и дальше (в последнее время это понимают, похоже, и чиновники экономического блока правительства). А что делать, если они упадут ниже 20 долларов за баррель? Что нам говорит об этом «Стратегия-2020»? Или любая другая, если она имеется у правительства? Во-вторых, конечно, можно говорить о приемлемости нынешнего положения, но тогда мы должны принять, что столь же приемлемым является упадок здравоохранения, обесценивание пенсий, неизбежное повышение пенсионного возраста и все прочее, связанное с бюджетными ограничениями. Готовы мы к этому? На словах, похоже, нет. А на деле? В-третьих, что наиболее интересно — совсем недавно было распространено понимание: падение цен до нынешних уровней станет гарантией модернизации, к которой правительство иначе никак не обратится. Помним мы эти слова? А слышим ли мы что-то о модернизации? Похоже, о ней не заговорят и при 10 долларах за баррель — Кремль найдет какую-нибудь более актуальную проблему и в этом случае. Однако, как ни крути, вопрос об экономической стратегии остается куда важнее и судеб «Русского мipa», и шансов на выживание Башара Асада.

Не менее важной проблемой является стремительное снижение благосостояния граждан. Конечно, можно продолжать вспоминать, насколько оно выросло в 2000-е годы, и поэтому верить в то, что значительную часть текущих доходов стоит потратить на перевооружение армии, будто нам кто-то угрожает. Однако история учит, что память у российского народа исключительно короткая. Прошло всего четверть века с того времени, когда толпы в городах штурмовали прилавки с мясными субпродуктами, а опьяненные свободой люди свергали памятник Дзержинскому — и вот все снова стройными рядами хотят в Советский Союз. А это значит, что через пять-семь лет забудутся и «выдающиеся успехи 2000-х» — особенно если реальные доходы будут, как сейчас, снижаться на 10,9% в год. Как ни крути, нынешние поколения воспитаны на «путинском консенсусе», который изначально предполагал рост благосостояния — и те россияне, которые только еще вступают в самостоятельную жизнь, ориентированы вовсе не на победы в войне с террором. Полностью пренебрегая экономикой, правительство имеет все шансы допустить разочарование в своей политике тех, кто был ей привержен ранее, и не рекрутировать никого из новых сторонников. Между тем в истории нашего государства не раз и не два экономические трудности в период реальной или воображаемой внешней опасности приводили к катастрофическим социальным катаклизмам. Думаю, не будь мы так озабочены происходящим в Киеве и Дамаске, стоило бы задуматься об этом.

Отдельного внимания — не увлекайся мы геополитической бредятиной — удостоились бы многие чисто отраслевые, но при этом касающиеся массы людей, проблемы. Смогут ли наши сограждане уже в ближайшие месяцы летать в Москву и другие города с Дальнего Востока и из Сибири, если власти решили обанкротить «Трансаэро», а замены ей не нашли? Что будет происходить с небольшими бизнесами, дающими работу миллионам россиян, если по-прежнему продолжат действовать грабительские налоги, а к ним добавятся и новые платежи за землю? Насколько хватит обесценивающихся денег у наших стариков, чтобы вносить плату за капитальный ремонт, которого никто даже из более молодых людей не дождется? Кто будет ездить по разваливающимся российским дорогам, если не удастся обуздать жажду наживы у президентских партнеров по дзюдо и отменить систему взимания платы (опять-таки ни за что, а в надежде на будущий ремонт этих дорог, в который никто — и справедливо — не верит)? Какие перспективы открываются (а точнее, закрываются) перед отечественным средним классом из-за все новых запретов на турпоездки и что грозит самой туристической отрасли и международным авиаперевозкам? Этих вопросов десятки, за каждым из них стоят сотни предприятий и компаний, и каждый затрагивает интересы сотен тысяч людей — но все они представляются ничтожными тем, кто смотрит на народ из-за кремлевских стен, а на мир — через оружейный прицел.

Однако самым очевидным выглядит то, что и без того хорошо известно: главная цель властей, раздувающих внешнеполитическую истерию, заключается в том, чтобы отвлечь внимание народа от внутриполитической повестки дня. Конечно, куда проще и эффективнее бороться за «русский мир» в Украине, чем обеспечивать права возвращающихся в Россию соотечественников у себя дома — так, например, как это принято в Германии и Израиле. Приятнее рассуждать о возмущении жителей Донбасса произволом украинских властей, чем разговаривать с собственным народом, который чаще встречается с закрытыми и хорошо охраняемыми дверями бюрократических резиденций, чем с самими чиновниками и депутатами. Удобнее бороться с неизвестными террористами посредством точечных бомбардировок в Сирии, чем искать установленных заказчиков убийства известного политика в мирной и спокойной Чечне. И так далее. Но основная задача — не в пропаганде и в мобилизации, а в том, чтобы создать условия, при которых никто не мешает и дальше грабить страну.

Достаточно посмотреть на события последних недель, чтобы понять: ничего в России не изменилось и не изменится. Из многих регионов приходят сообщения о том, что сокращаются расходы на медицину. Люди умирают от сердечной недостаточности прямо в очередях в поликлиниках. При этом федеральный бюджет на 2016 год предполагает финансирование здравоохранения в сумме 473 млрд рублей. Возможно, это большие деньги — но вот, например, только что пришло сообщение о том, что проект газопровода «Сила Сибири», по которому газ с еще неразработанных месторождений должен по непонятно какой цене поставляться в Китай, подорожал практически вдвое — «всего-то» на... 800 млрд рублей. Разумеется, в этом нет ничего неожиданного: все подрядчики Газпрома хорошо известны, и все они — нужные власти и близкие к ней люди. Поэтому «социалка» может отдыхать — в России сегодня другие приоритеты. Я не буду вспоминать про «Платон», ту несчастную систему сбора платы с нищих дальнобойщиков, которая должна обеспечить семье господ Ротенбергов материальное пособие в сумме 10,6 млрд рублей ежегодно — это, может быть, и немного циничная, но совершенно в нынешней ситуации нормальная практика. Ведь население (которое сложно назвать народом) задумывается не над своими трубопроводами и дорогами: его интересует, сколько нефти «Исламское государство» поставляет в Турцию, у которой мы из-за этого отказываемся покупать фрукты.

Уже послезавтра Владимир Путин обратится в Кремле к депутатам Федерального Собрания с речью, в которой он обрисует положение страны. А еще через две недели, в менее формальной и более расслабленной обстановке он пообщается с населением России, которое почтительно адресует ему давно написанные и отредактированные вопросы. Среди которых — можно поспорить — не будет, разумеется, ни одного из отмеченных выше. Потому что такие вопросы обычно задают намного позже. И, как правило, в куда менее вежливой форме. Когда народ (а уже не население) поймет, о чем надо было думать пять или десять лет назад.

Узурпация государства и нации
 

http://snob.ru/selected/entry/100655
Кто и на каком основании присвоил себе право говорить от лица «русского мира»?
http://snob.ru/i/indoc/e5/rubric_iss...nt_1006181.jpg
Фото: Sergei Karpukhin/REUTERS

Совсем недавно в Москве состоялось очередное заседание т. н. Всемирного русского народного собора, на котором по традиции выступил патриарх Кирилл. Его речь свидетельствует, на мой взгляд, о наступлении нового этапа в клерикализации российского общества: церковь, на протяжении последних десятилетий довольствовавшаяся статусом недешево обходившегося властям универсального пропагандиста, открыто заявляет о претензии на «государствообразующую» роль — претензии как безосновательной, так и опасной.

Патриарх исходит из ряда более чем сомнительных посылок. Его главная мысль заключается в том, что Россия сегодня остается той общностью, которая в полной мере основана на ценностях христианства, в то время как, например, Европа от этих ценностей отвернулась. Аргумент в пользу такого тезиса весьма странен:утверждается, что появление понятия «европейская цивилизация», которое якобы заменило термин «христианский мир» в XVIII веке, указывает на «отступление христианских ценностей на Западе под влиянием секулярных идей» (на мой взгляд, осмысление Европой самой себя стало в то время следствием расширения границ христианского мира, который вышел далеко за пределы Старого Света, и не более того). На этом допущении предстоятель отвергает «европейский выбор» и предлагает в той или иной мере «христианский выбор», выбор в пользу «религии универсальной, но не унифицирующей». Тут остается только пожалеть, что это не слышат сотни тысяч людей, жестоко убитых во имя создания «латиноамериканской цивилизации», в ходе возникновения которой в полной мере проявилась упомянутая Кириллом христианская максима о «равенстве различающихся народов и уважении к многообразию культур».

Но и «христианский выбор» вовсе не финальная точка эволюции «абсолютного духа», скрывающегося под пасторским клобуком. Он считает, что ориентиром является именно византийское христианство, потому что оно формировалось на «перекрестке культур», соединяя усилия представителей разных цивилизаций и «несло христианские дары всем окрестным континентам», а это уже совсем сомнительный тезис, учитывая как то, кто обратил в христианство бóльшую часть мира, так и то, кого очень быстро «вычистили» из Азии и Африки. Более того, скоро становится понятно, что весь высокий религиозный пафос сводится в конечном счете к утверждению «русского понимания христианства», за которое и радеет патриарх.

С этого момента начинаются самые существенные вопросы. И главный из них: не противоречит ли такой подход утверждению о том, что «христианская культура не сводима к одной национальной культуре или группе таких культур»? Если это действительно так, то никакого «русского христианства» быть не может, тем более что оратор признает, что «русская цивилизация является не только русской и не только православно-христианской». И, соответственно, вся проповедь национальной исключительности, которую, собственно, и представляет собой выступление патриарха, не более чем ересь.

Более того, если христианство пронизывает различные культуры и народы, оно должно не зацикливаться на идее государственности, тем более что сказал Иисус: «Кесарю кесарево, а божие Богу» (Мф. 22: 20-22). Между тем очевидно, что только наследники византийской традиции по сути локализуют церкви в границах государств (в России, Греции, Армении, Грузии, на Украине, в Сербии и т. д.), в то время как все европейские ветви христианства, за исключением разве что англиканства, как раз и воплощают завет Христа о том, что его церковь выше и больше любых государств.

Сила и величие христианства — да и любой религии вообще — заключается не в том, что оно способно узурпировать государственную власть, а в том, что оно противопоставляет структурированному обществу господства и подчинения сообщество людей, «объединенных согласием относительно вещей, которые они любят» (St. Augustinus. De civitate Dei, XIX, 24). Это сообщество становится силой, которая спасает народы от государства и открывает путь от античности к современности. Напротив, все стремления христианства в его «русском понимании» сводятся к тому, чтобы, не обладая нравственной чистотой, позволяющей построить сообщество веры, узурпировать систему государственной власти «в отдельно взятой стране» и обратить ее на пользу церковной иерархии. Не случайно первой русской «национальной традицией» патриарх без тени смущения называет внесение церковной десятины — и тут становится понятно, что освобождение РПЦ от налогов и сборов, только что одобренное Государственной думой, не последнее «высоконравственное» нововведение, которое ожидает россиян в ближайшее время.

Между тем бóльшая часть выступления патриарха посвящена как раз тому, что церковного иерарха должно, казалось бы, меньше всего касаться. Отвергнув «европейский выбор» и универсальные подходы, он начинает конструировать «русский социальный идеал», выяснять «смысл и цель развития страны», формулировать концептуальные основы понятия «нравственного государства». И эта часть его речи написана не словами церковного иерарха, а «новоязом» средней руки чиновника. Оказывается, например, что школа должна воспитывать человека «в духе национальных традиций и морали, сформированной в том числе под влиянием традиционных религий» — допустим, что «в том числе и…», а еще под влиянием чего? И что такое национальная традиция в многонациональном государстве? Как в этом случае можно «иметь общие, согласованные подходы к формированию программ обучения»? Выясняется, что огромное значение имеют «концепция гуманитарного суверенитета России» и анализ «русской этнокультурной идентичности». И наконец, мы слышим утверждение о том, что «государство… должно руководствоваться нравственным приоритетом и волей своего народа над другими, особенно внешними, источниками права».

Если перевести речь предстоятеля на русский язык, очистив от присущей чиновнику администрации президента риторики, основной посыл сводится к следующему: российское государство должно строиться, исходя из православной трактовки справедливости;оно должно предполагать солидарное общество, где нет места состязательности и конкуренции; власть в этом государстве не осуществляется народом, а «прислушивается к народу»; правовые нормы непосредственно вытекают из нравственных канонов; государство защищает все виды и формы суверенитета от внешнего влияния; в хозяйственной же сфере преодолевается разрыв между «реальными ценностями и спекулятивной “экономикой”». Иначе говоря, мы слышим призыв — в откровенной и агрессивной форме — к свержению существующего ныне в России конституционного строя через узурпацию власти. Но, видимо, в силу того, что патриарх обращается в первую очередь не к разношерстному сброду, заполнившему зал заседаний, а к «высоким представителям законодательной и исполнительной власти Российской Федерации», этому призыву никто не собирается дать должной правовой оценки.

Кроме попытки узурпации государства, в выступлении церковного иерарха заметен и другой мотив — попытка узурпации национального измерения российской государственности. Современная Россия исторически сложилась как сложный симбиоз Киевской, Северо Западной и Владимирской Руси; была на протяжении столетий «перекована» монгольским игом и европейскими модернизациями; «прирастала» гигантскими территориями Сибири и Центральной Азии; развивалась и богатела усилиями десятков населявших ее народов. Вернуться от понимания российского народа как гражданской и политической общности к «русскости» — это шаг на пути к развалу России и к такой социальной катастрофе, на фоне которой померкнут все «геополитические трагедии» ХХ века. Характерно, что все озвученные выше тезисы формулируются на «всемирном» русском соборе, то есть на мероприятии, собравшем не столько россиян, сколько представителей пресловутого «русского мира», объединенного, если процитировать президента В. Путина, «не только нашим общим культурным кодом, но и исключительно мощным генетическим кодом». Кто и на каком основании присвоил себе право говорить от лица «русского мира»? И если причисление к этому миру происходит на основе оценки не то культурного, не то генетического «кода», почему справедливое российское государство, например, поражает в правах тех русских, которым не повезло иметь второй паспорт или вид на жительство в другой стране? Церковь — и власть— в России хотят не просто говорить от имени русских: они намерены сначала сами определить их «русскость» и только потом задумываться как о моральных, так и об общечеловеческих ценностях.

Происходящие сегодня в России события требуют непредвзятого осмысления роли клерикализма в жизни нашего общества. В повышении роли и престижа религии и религиозных деятелей я, в отличие от многих моих коллег и друзей, не вижу ничего опасного или предосудительного — в том случае, если оно является естественным следствием бескорыстного пасторского служения. Однако если церковь и ее служители начинают указывать государству, что ему следует делать и какими отличными от Конституции нормами руководствоваться, если иерархи позволяют себе изобретать особенности и критерии национального характера и вместо проповеди христианского братства возводить барьеры между народами и цивилизациями, мы все стоим у опасной черты.

Посткоммунистическая Россия вернула церкви храмы, отнятые у нее прежней властью. Теперь современная Россия должна вернуть в эти храмы саму церковь, вытеснив ее со светских площадок. Церковь — не посредник между государством и обществом, она не более чем средство связи человека и Бога. Поставить русскую церковь на предназначенное ей место, предотвратив потенциальную узурпацию ею российского государства и российской нации, — более важной задачи сегодня у нас уже не осталось.

За наших?
 

http://snob.ru/profile/25538/blog/101043
Вот читаю я сегодня на РБК, что "Россия сбросила на боевиков бомбы с надписями «За Париж» и «За наших». И возникает у меня несколько вопросов.

Во-первых, может быть, ни за каких наших и не нужно было бы мстить, если бы мы не потащились в эту Сирию воевать за единственного "нашего", которого там никак не могут добить?

Во-вторых, кто-то потрудился установить связь между теми, на кого эти бомбы (возможно) упадут, и погибшими нашими людьми - и если и потрудились, то, может быть, предъявят хотя бы минимальные доказательства?

И, наконец, в-третьих, что более всего напрягает: мы можем хоть что-то делать без показушности и пропагады? Или они для нас важнее самой жизни - потому что именно такое чувство и возникает при виде подобных роликов. По крайней мере, лично у меня...

Спите спокойно, сосите лапу
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../7996685.shtml
30.12.2015, 09:11
О том, что власть привыкает сама и приучает народ жить в состоянии вечного кризиса
http://img.gazeta.ru/files3/451/8002...x230-77274.jpg
Эмилия Дзюбак. Все самое теплое. Фрагмент Wikimedia

Наблюдая происходящее в России накануне наступления нового 2016 года, невольно сравниваешь все с событиями годичной давности. Всего лишь 12 месяцев назад правительство казалось полностью погруженным в экономические проблемы, руководство Центрального банка на срочном ночном заседании на треть повышало базовую ставку, граждане атаковали магазины и автосалоны, стремясь избавиться от обесценивавшегося рубля. Все происходящее, каким бы драматичным оно ни казалось, свидетельствовало об одном: общество столкнулось не только с непривычной, но и воспринимавшейся как мимолетная ситуацией.

Любая паника, где и как бы она ни случалась, подчеркивает отклонение от нормы.

Кризис может восприниматься как закономерный или ничем не спровоцированный, но и в первом и во втором случаях он выглядит временным и преходящим. Сама по себе «чрезвычайщина» в такие моменты указывает, как это ни странно, на относительное здоровье и экономики, и, что еще важнее, общества, как реакция на легкий удар молоточком чуть ниже колена подтверждает нормальность человеческих рефлексов.

Прошел год, и сегодня отчетливо видно, что ничего чрезвычайного в нашей жизни не происходит. Население привычно бродит по магазинам, не находя в них части привычных продуктов или констатируя, что большинство имеющихся становится все дороже. Президент неназойливо критикует правительство, указывая на необходимость борьбы с ростом цен и наполнения магазинов «дешевыми, но качественными отечественными товарами». Предприниматели обмениваются мнениями о растущих налогах, ограничениях и запретах, сокращающемся спросе на товары и услуги и необходимости изыскивать все возможные резервы, чтобы «остаться на плаву». Власти отвечают заявлениями о приверженности идеям «неповышения налоговой нагрузки до 2018 года».

Оппозиция вскрывает вопиющие факты о сращивании правоохранительных органов с преступными сообществами, и с соответствующими материалами. Согласно опросам, с ними знакома чуть ли не десятая часть взрослого населения страны, однако даже немногочисленные протестующие отказываются блокироваться с политическими противниками режима, считая их предателями и пятой колонной.

Граждане, которые на протяжении последних лет могли позволить себе отдых разве что в Турции и Египте, радостно приветствуют решения президента об участии российских военных в операции в Сирии и правительства — о запрете полетов в те же Египет и Турцию. И ничто из этого не вызывает не только резонанса, но, я бы даже сказал, заметного интереса у большинства россиян.

Между тем за этот год в экономике случилось много примечательного — такого, что в прошлом наверняка привлекло бы пристальное внимание людей.

Доллар, который быстро упал в начале весны, мало-помалу вернулся к историческим максимумам по отношению к рублю, сократив выраженную в валюте среднюю зарплату россиян до уровня начала 2005 года. Нефть за этот год потеряла около 40% своей стоимости, даже если сравнивать с не самыми высокими котировками января — февраля, и это значит, что российский экспорт в 2016 году сократится вдвое по сравнению с показателями 2014 года.

Перекрытие каналов экспорта качественной европейской продукции привело к тому, что, даже по относительно официальным данным, более половины продаваемых в стране сыра, масла и молока можно считать фальсификатом, при этом цены растут «по всему фронту», а инфляция в декабре ускорилась по сравнению с ноябрьской в два раза.

Уходящий год стал единственным в истории нашей страны, когда оказался заметен нарастающий уход иностранных компаний из России как с рынка, работа на котором попросту не имеет в ближайшие годы перспектив. И подчеркну еще раз: ничто из отмеченного не привлекает особого внимания.

Это означает только одно:

в отличие от 1998, 2008 или 2014 годов, кризис стал восприниматься в России как нечто обыденное.

Это огромный успех российской власти: народ окончательно превратился в безмолвную массу. Даже многократно обсуждавшийся протест дальнобойщиков не привлек к себе широкого внимания и не породил волны поддержки не потому, что их требования показались кому-то несправедливыми, а скорее, потому, что все хорошо понимают: против пожеланий власти народ бессилен, и ничего не изменится, сколько ни протестуй.

Население действительно перестало так пристально, как прежде, следить за курсом доллара, смирившись с тем, что страна деглобализировалась и нужно переходить на пошехонский сыр и белорусскую мебель, так как альтернативы им нет и не предвидится. Стало понятно, что любое развитие международной обстановки не приведет ни к отмене санкций, ни к притоку в Россию инвестиций, и это означает, что со снижением уровня жизни придется смириться на несколько лет.

Власть действует ровно в том же ключе. Она давно уже не борется с кризисом — она привыкает сама и приучает народ жить в состоянии кризиса. Не обсуждаются ни повышение зарплат бюджетников, столь популярное в 2009 году, ни новые инвестиционные проекты, с помощью которых мечтали восстановить экономический рост в 2014-м. Совершенно очевидно, что уже никто не готов настаивать на сохранении «управляемого» курса рубля и, если нефть упадет ниже $30 за баррель, рубль уйдет выше 90 руб. за доллар просто потому, что правительству необходимо балансировать бюджет, а растрата последних резервов возможна только в начале 2018 года, когда нужно будет шиковать во время очередной президентской предвыборной кампании.

Вся «стратегия» видна как на ладони: к кризису нужно привыкнуть. Следует меньше тратить, ограничивать потребление (понятное дело, что кое на кого это не распространяется, но так было всегда), не запускать новых проектов — в общем, ждать.

Общество постепенно переходит в стадию анабиоза, своего рода зимней спячки, восстать из которой оно сможет, когда нефть вернется к $120 за баррель...

Когда Запад осознает, что он был неправ в отношении Крыма и Украины... Когда Америка решит, что Россия нужна ей для борьбы с глобальным терроризмом или для чего-то еще... Когда... В общем, когда-нибудь: конкретные сроки сейчас никто называть не собирается.

Может статься, что все это часть гениального «плана Путина», реализуемого «Единой Россией». Ведь много лет назад эта партия наверняка неслучайно избрала своей эмблемой медведя — это единственное в нашей стране крупное животное, которое, когда оно сталкивается с неблагоприятными климатическими условиями и недостатком жратвы, просто уходит в спячку. Уважаемый политический класс еще в начале 2000-х вежливо предупреждал своих подданных о том, какой путь борьбы с трудностями он выберет в будущем, и, как и всегда прежде, он их не обманет.

В 2014 году Россия прошла через две мобилизации — воображаемую и реальную.

Первая была связана с событиями в Крыму и на Украине, в которых поучаствовали хоть сколь-либо активно не более пары процентов россиян, но которые ментально сплотили население и придали ему ощущение чего-то великого, что, несомненно, грядет в ближайшем будущем.

Вторая случилась в конце года, когда народ метнулся в магазины скупать еще не подорожавшие товары и в обменные пункты за иностранной валютой, эта мобилизация затронула большинство населения страны и была куда «реальнее» первой.

В 2015 году мобилизаций не было вовсе: сирийская операция, как сейчас хорошо видно, не тронула практически никого, невероятно низкой была реакция на предположительно сбитый террористами в Египте пассажирский самолет (в течение года в интернете о нем писали почти в семь раз меньше, чем о малайзийском лайнере, рухнувшем на Украине полтора года назад), экономические протесты закончились, не начавшись (даже в Пикалеве реакция власти на куда менее значительные выступления была намного расторопнее). В общем, сегодня вся Россия представляет собой территорию, к которой приложимы слова известной песни: «...все здесь замерло до утра». Когда наступит это «утро», мы, думается, узнаем еще не скоро.

Спокойного вам сна в 2016 году, дорогие россияне!

До конца жизни
 

http://www.svoboda.org/content/article/27458803.html
Валентин Барышников

Опубликовано 01.01.2016 03:29
http://gdb.rferl.org/30994C7E-C883-4...2_cy3_cw71.jpg
Фрагмент картины "Путин – Мона Лиза" Дэвида Датуны
Рассказы о том, что режим клонится к закату... Он клонится, но это как упадок Римской империи, который продолжался сотни лет. Я думаю, мы совершенно спокойно пройдем и 2016 год, и 2018 год, а что будет дальше – будет видно не сейчас".

Известный российский экономист и публицист Владислав Иноземцев, с которым мы обсуждали итоги 2015 года и перспективы будущего, не только не разделяет мнения многих о близящемся крахе режима Путина из-за растущих экономических проблем, но даже, кажется, немного удивляется разговору о возможных протестах и бюджетной катастрофе.

При этом фоном для беседы стало новое рекордное снижение курса российской валюты. 30 декабря он достиг самого низкого уровня за год: 73 рубля 20 копеек за доллар. Падение цен на нефть, противостояние с Западом из-за Украины, операция в Сирии и, как следствие, конфликт с Турцией, санкции и антисанкции, однако Иноземцев уверен, что катастрофы не будет:
http://gdb.rferl.org/BC47B6A7-A1E7-4...6_cy5_cw94.jpg
Владислав Иноземцев

– В экономике, я думаю, мы увидим продолжение нынешних тенденций: наступление на бизнес, попытки повышения налогов, более жесткого регулирования всего и вся. И как следствие – продолжение спада. Я не думаю, что он будет очень радикальным, в отличие от того, что многие говорят, это просто такая дальнейшая рецессия на уровне 2,5–4 процента в год. Я думаю, это и будет наиболее реалистичным сценарием на следующий год – продолжение рецессии, ухудшение предпринимательского климата, доминирование политики над экономикой. То, что видели в этом году, будет и дальше. Но какого-то катастрофического сценария я не вижу. Вся эта система имеет большой запас прочности и будет с разной степенью успешности существовать еще много лет, я уверен.

– Пошли разговоры о том, что во власть может вернуться бывший министр финансов Алексей Кудрин. Может ли власть попытаться, ужесточая меры против общественных протестов, одновременно что-то либерализовать в экономике?

– Я очень положительно отношусь к Алексею Леонидовичу, но такое пристальное внимание отдельным кадровым решениям мне кажется сильно преувеличенным. Система состоит из огромного количества интересантов, все они, включая первое лицо, занимаются сегодня исключительно набиванием карманов, и мы видим это по многим решениям. Никаких системных вариантов выхода из кризиса не рассматривается. Чиновничество и силовики как единый блок настолько сильны, что, появись там Кудрин, возможно, отдельные решения будут приняты, которые что-то улучшат отчасти, но что появление Алексея Леонидовича может радикально изменить курс, я не сказал бы. Это может продлить существование системы, наверное. Собственно, Кудрин был инициатором всех тех реформ, которые привели, собственно, к нынешней ситуации. Кто, как не Кудрин, выжал, как лимоны, все регионы и централизовал бюджет на федеральном уровне? Он создал резервный фонд. Сейчас, собственно говоря, власти успешно используют оба ноу-хау Кудрина – централизованный бюджет и резервный фонд. Ну, вот сейчас он вернется обратно, и вы думаете, тут же наступит либерализм?

– То есть Путин ничего сейчас предпринять не может, потому что система имеет грандиозную инерцию...

– Нет-нет, Путин может предпринять фактически все! Но не будет этого делать. Потому что он эту систему создал, и эта система абсолютно путинская, и любая проблема этой системы идет от Путина, а не наоборот. Не надо рассказывать, что у нас хороший президент и плохие министры. Самый плохой человек в управлении Российской Федерацией – это Владимир Владимирович Путин! Самый некомпетентный и нацеленный на полную деградацию всех институтов.

– Может, есть договор внутри элиты и поэтому он фактически не может ничего изменить в экономике?

– Нет, я не поддерживаю такую точку зрения. Может быть, договор какой-то есть, но, еще раз повторю, Путин может изменить все, что сочтет нужным, но он просто не считает необходимым это делать. Экономика его вообще не интересует! Он возомнил себя новым Сталиным во внешней политике – новый мировой порядок, разделение на блоки, новые зоны влияния в Европе... Больше этого человека не интересует вообще ничего на сегодняшний день!

– Но последние сообщения, что Путин обеспокоен экономикой, Путин встречается с министрами...

– А у вас есть какие-то подтверждения, что он ей обеспокоен?

– Ну, вот агентство Bloomberg со ссылкой на свои источники сообщило, что президент обеспокоен и встречался со своими помощниками несколько раз за последние месяцы, чтобы обсудить падение уровня жизни в стране.

– Знаете, это как во времена кампании 1812 года Наполеон приказывал не гасить свет в его палатке или в том доме, где он останавливался на постой, чтобы армия считала, что император о ней постоянно думает. Я думаю, что такие ритуальные заявления Путина о том, что он обеспокоен экономикой и встречается с министрами, ровно для этого.

– Его вообще не беспокоит возможность социальных протестов в результате падения уровня жизни людей?

– Думаю, что не беспокоит. И я с ним согласен в этом, потому что не вижу оснований для социального протеста. Народ слишком пассивен. Его экономика может беспокоить потому, что вся система власти выстроена для обогащения от финансовых потоков. Когда финансовых потоков нет, пилить нечего, и это вызывает, безусловно, напряженность в элитах. Думаю, что связь Путина с экономикой ограничивается этим обстоятельством. То есть наверху начинается, возможно, некое напряжение, потому что был достигнут определенный уровень распила, который сейчас невозможно сохранять. Я уже не говорю о том, что то, что выпиливается, становится в долларовом исчислении намного менее ценным.

Вот этот момент, я думаю, действительно до Путина доходит, ввиду того, что есть люди, которые способные это донести до него. Когда Ротенберги приходят и отпиливают в виде "Платона" еще кусок, это как раз показатель того, что людям обычных источников доходов перестает хватать. Вот это существенный момент для Путина. Он мыслит таким образом: надо всем дать, а уже нету, поэтому меня беспокоит, как же я всем наобещал, а дать не могу, и ко мне люди ходят. Думаю, это сознание такого уровня.

Когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то?

Что касается протеста: мне кажется, ждать протестов на экономической почве не стоит по той причине, что в России сложилась традиция, – наверное, не очень хорошая, но сложилась, – экономические проблемы воспринимаются как объективные. То есть, если у вас есть какой-нибудь Цапок в Кущевке, который убивает людей, вы понимаете, что есть Цапок, против которого можно выйти на улицу и сказать Путину: "Уберите Цапка!" А когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то? Ведь Путин не виноват, что цена падает. Здесь нужны какие-то стратегии выживания, нужно устраиваться на новую работу, меньше платить налогов, подрабатывать где-то на стороне, придумывать возможности экономии. И это делается на персональном уровне. Рациональные люди будут стремиться – а народ у нас очень рациональный, я считаю, – к тому, чтобы выжить, а не пытаться протестовать на почве того, что инфляция разогналась.

Ноль вероятности!

– Есть акции протеста дальнобойщиков, и "Платон" – это такая узконаправленная вещь, которая вызвала социальный протест. Сейчас говорят, что не будут индексировать пенсии работающим пенсионерам. А дальше прижмут еще кого-нибудь.

– Есть обстоятельство, которое вы, мне кажется, недооцениваете. Не проиндексировали вам пенсию – это вам что-то недодали, обещали вроде бы повысить, а не повысили. С "Платоном" совершенно другая ситуация – у вас отняли, у вас были деньги, а вам говорят: отдайте. И это совершенно другая ситуация по сравнению с тем, что вам не повысили оплату или пособие. Второе, если всем пенсионерам не повышают пенсии, это общегосударственная проблема, у которой нет адресата. А если у вас, работяги, из кармана берут деньги и кладут в карман конкретному олигарху с именем-отчеством, вот это вызывает вопросы. Мне кажется, что у нас самая большая проблема в народном сознании – невозможность ответа на деперсонифицированные действия. Вот если у нас есть отдел полиции "Дальний" в Татарстане, там изнасиловали бутылкой человека, то да, мы пойдем туда, выстроимся под окнами и будем протестовать. А если это что-то более глобальное, протестов не будет.

– То есть нет опасности, что народ каким-то образом персонифицирует кризис в лице Владимира Путина и выстроится под окнами Кремля?

– Ноль вероятности!

– Хорошо. Вы говорите, что Путину не хватает денег, и это значит, что он должен всей своей системе?

– Нет-нет, он не должен никому. Я не думаю, что там есть какие-то формальные обязательства. Просто проблема заключается в том, что Путин за эти долгие годы привык к определенной легкости в распоряжении деньгами. И эта легкость – часть его образа жизни, то есть – мы все можем. Олимпиада за 50 миллиардов – нет проблем, остров Русский – никаких вопросов, повысить пенсии, перевооружить армию – все пожалуйста. Но вот сейчас с этим начинаются проблемы. И в данном случае вопрос экономики его волнует не с той точки зрения, что безработица выросла или доходы у населения уменьшились, а просто "я сейчас не могу расписать столько денег, сколько мне хотелось бы, направо и налево, как я всегда делал раньше".

– Его должно волновать состояние экономики с той точки зрения, что он ввязывается в дорогостоящую военную операцию, перевооружает армию.

– Давайте будем конкретнее. Он обеспокоен бюджетом. За пределами строк бюджетной росписи, мне кажется, его не волнует ничего.

Что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим?

– Может ли кризис, если он будет развиваться в таком ключе, нанести удар не по социальным обязательствам, которые будут сокращать в первую очередь, но уже по возможностям Путина во внешней политике? Например, он столкнется с тем, что не хватает денег на операцию в Сирии, перевооружение флота, армии, на самолеты. Или на это все у него хватает денег?

– Я думаю, что хватает вполне. Ну, что такое война в Сирии, например? Стоимость этой войны – как несколько средних размеров военных учений. Не надо переоценивать затраты. На это денег вполне хватит. Перевооружение армии, да, может затянуться, но этот процесс рассчитан до 2020 года. У нас никогда ничего не заканчивается, и можно и это на несколько лет затянуть. Чуть уменьшить количество выделяемых денег для оборонщиков... Я не думаю, что это тема, которая стоит завтра на повестке дня. Конечно, вы правильно говорите, что ситуация будет усложняться, но вопрос исключительно во времени, на мой взгляд, – как быстро она будет усложняться и какие последствия это будет иметь. Я считаю, что она будет усложняться не быстро.

– Путину приписывают логику, что он пытается отвлечь внимание от экономических проблем яркими внешнеполитическими акциями, и эти акции идут все чаще и чаще. Нам ждать их продолжения? Или что-то ограничивает сейчас Путина?

– Это вопрос, на который у меня нет ответа. Как мы можем знать, что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим? Я не знаю.

– А он считает себя всемогущим?

– Я думаю, что давно уже на уровне такого неадекватного сознания.

– Но что-то, видимо, его ограничивает. Он, например, приостановил операцию на востоке Украины, и многие даже считают, что он уходит оттуда.

– Его ограничивают только возможности ответного применения силы. То есть когда ему объясняют, что если он возьмет Мариуполь, то на Украине будут войска НАТО, это его удерживает. Я думаю, что Путин – человек фундаментально рациональный. Он очень хорошо оценивает обстановку, и в те моменты, когда ему дается возможность действовать на опережение, он действует, и у него получается это очень неплохо. Но когда он понимает, что перед ним бетонная стена, он останавливается. Причем для этого нужен конкретный человек, или государство, или система действий. То есть, если ему звонит Обама, приезжает Керри и говорит, что "будет так вот, если вы сделаете это", до него доходит. Если речь идет об экономических проблемах, когда там падают цены на нефть, якобы объективно и, может быть, по какому-то заговору, как ему кажется, – это доходит гораздо медленнее.

– Его действия ухудшают экономику, но сдерживающих вещей для него не существует, существуют только сила и угроза применения силы?

– Я могу ошибаться, но мне кажется, что это приблизительно так. Мне кажется, для Путина не существует какого-то фактора народа, его отношения. Смотрите, та же Турция – безусловно, в ситуации, которая случилась, какой-то ответ был нужен. Что бы сделал я на месте Путина – я бы моментально перекрыл "Голубой поток". И Турция была бы поставлена в очень тяжелое положение. Но Путин не хочет наказывать "Газпром" ограничением поставок в Турцию, он лучше поставит в неудобное положение всех пенсионеров, которые не купят фруктов и овощей. Народ – это быдло какое-то, бегает и мешает жить. А "Газпром" – это важно.

Система без тормозов

– Значит, не существует и той логики, которую ему часто приписывают, – отвлечь внимание народа с помощью внешнеполитических акций?

– Слушайте, когда у вас поддержка – 85 процентов, какое внимание вы будете отвлекать? Вы хотите, чтобы она была 140? Не говоря уже о том, что ему доносят помощники о настроениях населения, даже объективно настроение населения абсолютно пропутинское. Зачем нужно инвестировать в повышение своей популярности?

– А чем тогда ограничен вообще Путин?

– Сейчас он объективно ничем не ограничен. Но последние 10 лет так оно и было. Кто и когда вставал у него на пути? Да, собственно, никто. Поэтому то, что мы видим в последние годы, и случилось. Когда на протяжении 10 лет вы можете все, что хотите, и получается система без тормозов. Я не говорю, что это плохо, это просто факт. Здесь нет эмоций. Вы должны понимать, что Путин не хороший и не плохой, не демон, не ангел, а это человек, который формировался все эти годы и сформировался таким. Я абсолютно не понимаю, может ли он поменяться.

– В 2016 году будут думские выборы, потом президентские выборы. Понятно, что в России выборы – это специфическая конструкция, но, с другой стороны, даже для таких режимов выборы – некоторое внутреннее потрясение. От этого можно чего-то ждать?

– Я не понимаю, чего здесь можно ждать, какое потрясение в России выборы? Вот выбрали в Петрозаводске демократического мэра – через два года тихо сняли. И что? Представим себе, что в Думу пройдет 10 независимых депутатов. Мне кажется, что выборы могут изменить в какой-то мере интерфейс системы, но не ее функционирование.

Из чего видно, что Путин собрался выехать из Кремля?

– Пошли разговоры о Медведеве-2018. Люди, близкие к Медведеву, могут попытаться изменить что-то внутри элиты?

– Я бы сказал, что это очень странный разговор. Во-первых, что мы видим по Медведеву? Когда Медведев был назначен премьер-министром, все говорили, что это на несколько месяцев. Я говорил о том, что это до конца путинского срока, по крайней мере, до думских выборов. Путин, при всех его особенностях, – человек, который достаточно хорошо держит обещания. И договор между ним и Медведевым был весьма четким, и со всех сторон эти обещания были выполнены. Медведев потому так четко и стоит в этой обойме, что абсолютно не претендует ни на какие новые рокировки, пока Путин этого не захочет. Видеть у Путина какое-то желание снова уйти – у меня нет оснований для этого вообще. Я не знаю, из чего следует, будто Путин собрался выехать из Кремля. Я не вижу ни одного признака этого.

Наоборот, вся чрезвычайщина, которая нагнетается, как раз и подчеркивает, что в такой ситуации не Дмитрию Анатольевичу рулить. Поэтому я не думаю, что будет что-то изменено в 2018 году. Мне кажется, что лагерь медведевских людей в значительной мере разрушен. То есть к 2012 году или к концу 2011 года у Дмитрия Анатольевича была довольно серьезная группа поддержки – и бизнеса, и интеллектуалов, и политиков. Но то, что Медведев не пошел на выборы 2012 года, эту группу... Мне кажется, что многие люди, которые были искренне за Медведева тогда, сейчас за ним не пойдут. И насколько можно говорить, что там вокруг Медведева либералы, а вокруг Путин силовики... Мне кажется, что это несколько примитивное понимание! Для меня вопрос не в том, силовик ты или либерал, а в том, вор ты или нет. И мне кажется, что таких людей в окружении того и другого одинаково.

Чего он не добился?

– Хорошо, нет у него планов смениться. Но вы представляете, чего он хочет, чего добивается?

– Мне кажется, что Путин хочет оставить о себе некую память, что он пришел в Россию, когда она была развалена и унижена, а уйти оттуда или закончить жизнь в стране, которая будет сильной мировой державой. Вот для него это самое важное! Он хочет не восстановить Советский Союз, может быть, но восстановить политическое влияние России до квазисоветских уровней. Чтобы постсоветское пространство было полной его зоной влияния, чтобы с Россией разговаривали на равных американцы, и европейцы, и прочее-прочее. Я думаю, что для него сегодня самое важное – именно мегапроект такого геополитического ренессанса. И к этому он стремится, может быть, не очень успешно.

– Но он понимает, что за последние два года, на самом деле, он добился прямо противоположного?

– Нет. А почему он должен понимать? Вы посмотрите, сколько народа каждую неделю, то в Москву, то в Сочи, прилетает: то госсекретарь, то французский президент, то короли ближневосточных стран. Он считает, что он – пуп земли! В "Тайм" – "Человек года". Любой рейтинг ведущих политиков – главная политическая фигура в мире. Чего он не добился?

– Но в результат все бывшее постсоветское пространство пытается как-то отойти от него, а некоторые убегают со всех ног. Экономика ухудшается. Неужели мерило влиятельности – госсекретари и президенты? "Газпром" испытывает проблемы, и Путин, наверное, знает об этом. У "Роснефти" тоже проблемы, сейчас тренд, нисходящий по всем направлениям. Даже для него, в тех координатах, которые вы задаете.

– Я не могу сказать, к сожалению, что у него есть такой критерий.

– Как вы считаете, 2016 год будет более жестким, чем 2015-й, внутри страны, для населения, и с точки зрения военных кампаний, военных действий?

– А 2015-й был чем так сильно?..

– Боевые действия на востоке Украины, в России убили Немцова, операция в Сирии, я уже не говорю о состоянии российской экономики.

– Такого рода проблемы будут и дальше. Нас могут еще больше не любить все, и я думаю, что на Украине еще не все успокоилось. Проблемы будут, но не могу сказать, что они будут сильнее. Я думаю, все будет так же, как и было. Мне не кажется, что наступающий год будет каким-то совершенно не похожим на несколько предыдущих лет с точки зрения катастрофичности.

– Когда вы говорите о том, что экономика не предвещает ничего катастрофического, это значит, что Путин может спокойно пробыть на своем посту до конца этого президентского срока, въехать в следующий и пробыть до конца следующего?

– Я об этом писал многократно, что Путин пробудет во главе Российской Федерации до конца своей жизни, когда бы она ни закончилась. Это очевидно, по-моему, уже не первый день.

– И на горизонте не появилось ничего, что бы помешало ему это сделать?

– Не вижу.

Ничего личного
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../8015345.shtml
13.01.2016, 08:40
О том, кого и от кого защищает новая Стратегия безопасности России
http://img.gazeta.ru/files3/901/8017...x230-91368.jpg
topwar.ru

Последний день прошедшего года, и заодно 16-ю годовщину своего переезда в Кремль, президент Путин отметил подписанием новой Стратегии национальной безопасности РФ. Сейчас, когда праздники позади, привлечение внимания к этому документу не будет лишним.

Перечитав документ несколько раз, понимаешь, что он представляет собой воплощение комплексного мировоззрения современной российской политической элиты — группы, для которой не существует ничего, кроме воплощаемого ей самой государства и потребности защищать сложившееся status quo, каким бы оно ни было.

Самое интересное изложено на первых страницах Стратегии. Это — жонглирование терминами, которое должно закрепить понимание того, что в нашей жизни отныне нет и не должно быть ничего, кроме «безопасности». Национальная безопасность, согласно документу, это «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз», с чем в целом можно согласиться.

Однако далее мы узнаем, что национальные интересы России — это «объективно значимые потребности личности, общества и государства в их защищенности», и потому «угроза национальной безопасности — совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность нанесения ущерба национальным интересам», а «стратегические национальные приоритеты Российской Федерации — важнейшие направления обеспечения национальной безопасности» (ст. 6).

В переводе с бюрократического на русский это означает: у России нет национальных интересов, кроме безопасности. Причем безопасности государства (потому что «безопасность личности» в п. 1 ст. 6 ставится на… последнее место — за «информационной», «экологической» и даже «транспортной» безопасностью). Это означает, что

руководство страны считает Россию находящейся в глубокой обороне, где ей остается только защищаться.

Однако не менее интересны оценки нынешнего положения дел в стране — прежде всего потому, что они диссонируют со сказанным выше. Оказывается, что «в настоящее время создана устойчивая основа для дальнейшего наращивания экономического, политического, военного и духовного потенциалов» страны (ст. 8); «экономика России проявила способность к сохранению и укреплению своего потенциала» (ст. 9); «происходит консолидация гражданского общества вокруг общих ценностей, формирующих фундамент государственности» (ст. 11), и так далее.

Вообще, слово «потенциал» является одним из самых употребляемых в Стратегии. Авторам, очевидно, приятно рассуждать о высоком экономическом «потенциале» в дни, когда экономика страны сокращается, рубль обесценивается, а темпы роста цен бьют рекорды — хотя целями «национальной безопасности в области повышения качества жизни российских граждан» указаны рост их доходов и их жизненного уровня (ст. 50).

При этом характерно, что экономический рост в «национальных приоритетах» упоминается после «повышения качества жизни российских граждан» — последнее, видимо, считается авторами не следствием первого, а результатом действия каких-то высших сил (ст. 31).

Умиление «потенциалом» успешности на фоне реалий кризиса — исключительная черта Стратегии. Хотя не только ее, но и всей риторики российских властей в последние годы.

В целом Стратегия носит хотя и оборонительный, но конфронтационный характер. Констатируя наличие «новых угроз» и помещая НАТО, США и «Запад» в списке таковых куда выше международного терроризма (ст. 13–17 и 18), Кремль говорит о проводимой своими соперниками «политике сдерживания» (ст. 12) — но при этом сам подчеркивает, что и его политика также основана на «стратегическом сдерживании» (ст. 34 и 36).

Педалирование темы угроз — важнейшая идеологическая часть Стратегии, и тут авторы не утруждают себя доказательствами.

Например доказательствами как минимум спорного тезиса о том, что «на территориях соседних с Россией государств расширяется сеть военно-биологических лабораторий США» — ст. 19. Авторы указывают на дестабилизацию Западом соседних с Россией стран, на его участие в антиконституционном перевороте на Украине, подтверждают готовность во всех формах противостоять «цветным революциям». «Приверженность соблюдению норм международного права» (не хочется комментировать этот тезис в связи с событиями в Крыму), постоянно отмечаемая в тексте Стратегии, вряд ли может обмануть кого-то из российских «партнеров».

Я не буду перечислять моменты, которые не могли не войти в Стратегию: это, конечно, ориентация во внешней политике на Китай и страны ШОС (ст. 92–93), приверженность развитию многосторонних институтов и ООН (ст. 103–104), общие рассуждения о желательности конструктивных отношений как с ЕС, так и с США (ст. 97–98).

Гораздо более интересными являются тезисы, проясняющие, как в Кремле видят ситуацию внутри России. Мы узнаем о необходимости укрепления «суверенитета финансовой системы» (ст. 62), о том, что «повышение качества жизни граждан гарантируется за счет обеспечения продовольственной безопасности» (ст. 52), которая, в свою очередь, обеспечивается «продовольственной независимостью» (ст. 54). Отмечается важность для национальной безопасности развития племенного дела и аквакультуры (там же).

В перечне угроз экономике глобальные финансовые кризисы перечислены через запятую с «нарушением стабильности тепло- и энергоснабжения субъектов национальной экономики» (ст. 54). Замечу: ни в одном пункте в качестве угроз или вызовов не отмечены падение цен на рынке энергоносителей и, например, отмывание преступно нажитых доходов. В общем, логика ясна: чем больше будет суверенитета и государственности, тем лучше для экономики.

Защита прав собственности упоминается один раз, роль частного бизнеса — ни разу

Однако пора перейти к основе национальной безопасности России — ей, по сути, названы «традиционные российские духовно-нравственные ценности», такие как свобода и независимость России, гуманизм, уважение традиций и патриотизм (ст. 11). Права человека, разумеется, не упомянуты — да и зачем они? Ведь «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79).

Важнейшей же ценностью — sic! — своевременно объявляется «приоритет духовного над материальным» (ст. 78), который в просторечии именуется приоритетом телевизора над холодильником.

В целом в Стратегии «традиционные российские духовно-нравственные ценности» упомянуты более десяти раз, и создается впечатление, что государство защищает скорее ценности, чем людей.

При этом остается неясным, являются ли ценности инструментом, к которому можно прибегнуть при обеспечении безопасности государства, или же, напротив, объектом защиты от вражеских посягательств — хотя, замечу, такие логические «круги» во множестве встречаются по всему тексту Стратегии.

Наконец, впечатляют критерии, по которым власть собирается оценивать саму себя как гаранта безопасности общества. Первым критерием выступает «удовлетворенность граждан степенью защищенности» (ст. 115), которая, видимо, должна оцениваться самими гражданами (и, вероятно, в общем и целом соответствует уровню поддержки курса власти).

Далее приводится около десятка критериев, в том числе, например, «доля расходов в валовом внутреннем продукте на культуру» (там же), — но при этом отсутствуют самые, на мой взгляд, очевидные показатели безопасности: количество насильственных преступлений против личности, посягательств на собственность граждан и организаций, число террористических актов, численность россиян, ставших жертвами терактов за рубежом или объектом посягательств иностранных государств, и т.д.

Постоянно говоря о защите граждан, авторы Стратегии более ста раз упоминают спецслужбы, но ни разу — суд (за исключением необходимости «повышения доверия граждан к судебной системе», хотя и упоминаемой после правоохранительной, ст. 44). О правах человека, как я говорил выше, вообще ни слова.

В общем, мы видим бессмысленную и беспощадную Стратегию — документ, красноречиво говорящий о целях и задачах современного российского государства.

Перед нами — выдающийся образец бюрократического словоблудия, за которым скрывается претензия власти рассматривать все происходящее в обществе через призму безопасности, причем, очевидно, собственной.

Текст, в который раз перекладывающий ответственность на других и изображающий ситуацию в стране намного лучшей, а в мире — намного худшей, чем они являются на самом деле. Документ, показывающий, что государство не собирается защищать ни жизнь граждан, ни их права, ни их собственность — ничего, кроме абстрактных «традиционных ценностей» и «экономического суверенитета».

Оценивая стратегические документы, часто принято сравнивать их с подобными же доктринами, принятыми в других странах мира. Разумеется, первой на ум приходит National Security Strategy, одобренная президентом Обамой всего десятью месяцами ранее. Каждый желающий может ознакомиться с ней на сайте Белого дома. Однако несопоставимость подходов делает сравнение бессмысленным.

И потому в качестве «реперной точки» можно обратиться к… прежней Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, утвержденной 12 мая 2009-го президентом Медведевым. Обратиться, чтобы увидеть упоминания о модернизации и международном сотрудничестве, общих ценностях и угрозах, на которые следует отвечать совместно с развитыми странами, о взаимодействии в рамках G8 и ООН, о партнерстве с Европой и… не найти отсылок ни к каким «традиционным духовно-нравственным ценностям». Обратиться, чтобы понять, как быстро — и в каком направлении — изменяется страна, в которой мы живем.

Опасное заявление
 

https://snob.ru/selected/entry/103836
https://snob.ru/i/indoc/d4/blog_entry_1071529.jpg
Иллюстрация: Bridgemanart/Fotodom

На протяжении всего одной недели случилось как минимум три события, в той или иной степени бросающих тень на российского президента. Сначала в Лондоне судья Роберт Оуэн огласил результаты собственного расследования убийства Александра Литвиненко, заявив о наличии оснований подозревать, что Владимир Путин был как минимум в курсе данной операции. Затем появился 30-минутный фильм ВВС, говорящий о том, что российский лидер является богатейшим человеком в Европе и обязан своим состоянием отнюдь не умело инвестированной президентской зарплате. Наконец, с прямыми обвинениями в адрес президента выступил и. о. замминистра финансов США Адам Шубин, бóльшую часть своей карьеры специализировавшийся на борьбе с финансовыми преступлениями и отмыванием денег.

Все эти слова вызвали шквал злорадных комментариев, лейтмотивом которых была мысль о том, что Путину нанесен страшный удар и от него национальный лидер уже не оправится. Некоторые особо большие его почитатели, например журналист Андрей Шипилов, поспешили сказать, что теперь «по отношению к Путину и России снимаются понятийные ограничения и становится возможной куча “теневых” и “даже не теневых” акций, которые раньше были невозможны». На мой взгляд, столь радикальные прогнозы имеют мало шансов реализоваться, но это не значит, что опасаться нечего.

Отвечая на волну громких заявлений, пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков предложил «обидчикам» предъявить соответствующие аргументы: «Если они [министерство финансов США] оставят подобные официальные заявления без доказательств, то это бросает тень на репутацию этого ведомства, [и потому] теперь уже это задача этого ведомства представить какие-то доказательства и показать, что высказывания официального представителя не являются голословной клеветой». Между тем именно эти слова, как ни странно, выглядят намного более опасными, чем сами озвученные предположения.

Обвинения в адрес президента России, откуда бы они ни прозвучали, не будут иметь для самого Владимира Путина последствий. Его не будут арестовывать по подозрению во мздоимстве, а спецслужбы не получат заказа на его устранение, похожего на тот, что, вероятно, был отдан в случае с Литвиненко. Однако весьма грозным последствием для российского президента может оказаться четкое следование «тех или иных ведомств» пожеланию, высказанному его пресс-секретарем.

Что, собственно, изменилось в мире за последние дни? На мой взгляд, только то, что «определенные ведомства», причем преднамеренно, поставили себя в положение, в котором не искать подтверждений своих собственных заявлений практически невозможно. Еще полмесяца назад можно было говорить, что все обвинения в адрес главы российского государства исходят от публицистов и политиков, но сейчас с ними выступили и судьи, и официальные лица, уполномоченные бороться с коррупцией и отмыванием денег. Это значит, что начинается по-настоящему серьезная игра.

Она, конечно же, будет развернута не в связи со смертью Литвиненко, а в контексте коррупционных обвинений. Сказать «пусть ищут доказательства» легко в России, где любые факты могут быть признаны Басманным судом не имеющими отношения к делу, если таковое касается «нужных» людей. Но в Америке к проблеме подходят иначе. Здесь доказательства умеют искать хорошо — достаточно, например, вспомнить «дело ФИФА», которое из Москвы тоже казалось гнусным шельмованием честнейшего г-на Блаттера, пока его подельники не начали сдаваться и соглашаться на экстрадицию в США, а швейцарские и прочие международные банки не стали раскрывать информацию по сомнительным финансовым трансакциям.

Соединенные Штаты сегодня de facto обладают глобальной юрисдикцией, определяемой ролью этой страны, причем прежде всего финансовой, в современном мире. Универсальность американского права задается двумя обстоятельствами.

С одной стороны, это готовность властей бороться за соблюдение принципов, на которых основана сама Америка, повсюду в мире. Если коррупция в США считается злом, то возникает Foreign Corrupt Practices Act, карающий американских предпринимателей за коррупцию в третьих странах, даже если ее результаты были выгодны Америке. И данный акт действует, потому что неприятие коррупции является чертой и самих США. Даже если в России примут закон, наказывающий за коррупцию, осуществляемую российскими предпринимателями за рубежом или коррумпирование наших чиновников за границей (о необходимости его совсем недавно говорил Путин), применяться он будет так же, как и антикоррупционные законы внутри страны.

С другой стороны, это вовлеченность США в бóльшую часть происходящих в мире коммерческих операций. Часть компаний ведет бизнес или торгует со Штатами, другие берут кредиты в американских банках, третьи кредитов не берут, но размещают акции на американских биржах или биржах, материнские компании которых находятся в США; четвертые просто держат счета в банках, которые ведут расчеты в долларах, национальной американской валюте. Во всех случаях компании и их руководители оказываются под американской юрисдикцией, и у властей США появляется множество аргументов при общении с ними. Если какому-то международному банку запретят работать с рублями, это, скорее всего, даже укрепит его реноме, но если он не сможет оперировать с долларом, ему придет конец.

Отдельно следует упомянуть и то, что Америка готова щедро платить за информацию и гарантировать сотрудничающим с ней защиту и убежище (в России не очень хочет жить даже г-н Сноуден, но нежелание остаться в западных странах — вещь довольно редкая).

Соответственно, можно предположить, что, если Соединенные Штаты действительно решили найти доказательства коррумпированности Владимира Путина, они их найдут, причем ничего не фальсифицируя. У российского президента много врагов — и еще больше таковых у его близких друзей. Случаи «слива» компрометирующей информации будут множиться — и начнутся проверки офшорных компаний и банков, через которые проходили те или иные операции. Если обвинения и. о. заместителя министра финансов воплотятся в формально возбужденное уголовное дело о коррупции, инструментарий работы американских специалистов станет намного шире — в первую очередь за счет сделок со следствием, заключить которые, вероятно, выстроится длинная очередь претендентов. По мере того, как будут находиться подтверждения, обвинения будут расти как снежный ком, а вместе с ними будет шириться и круг сообщников.

Повторю еще раз: самому российскому президенту ничего не грозит — нет даже прецедентов того, чтобы глав государств, пусть и бывших, судили не в их странах за коррупцию. Самый коррумпированный диктатор в истории, заирский лидер Мобуту Сесе Секо, умер от тяжелой болезни во Франции после бегства из страны. Но многие близкие друзья национального лидера, а также некоторые из тех, кто не слишком хотел таковыми считаться, но оказывали друзьям и друзьям друзей важные услуги, окажутся под ударом. Если же учесть, что в принятии решений об аннексии Крыма участвовали только единицы из нынешней властной элиты, а к коррупции причастны почти все, можно понять, какое количество влиятельных лиц будут затронуты самым громким антикоррупционным делом в истории, лишась свободы передвижения, финансовых средств и имущества. Страшно сказать, но не спасет даже репатриация накопленных за годы миллионов в рамках «национализации элит»: ведь и депозит в Сбербанке не слишком надежен, так как в случае чего это финансовое учреждение может узнать о блокировке соответствующих сумм на своих долларовых корсчетах за границей. Можно предположить, что «цена вопроса» окажется в разы больше «дела ЮКОСа», «закона Магнитского» и крымских санкций, вместе взятых, и тогда уже неясно, насколько российская «элита» сохранит верность своему вождю.

Предлагая американцам и европейцам «доказать» существование коррупции в окружении российского президента, отечественные чиновники поступают поистине безрассудно, просто потому, что образ жизни большинства наших министров, депутатов и губернаторов не соответствует никаким понятным в этих странах представлениям о том, что дозволено государственным служащим. И если пока никто в тех же США не попытался собрать последовательно и строго юридически используемые подтверждения таковой, лучше «не будить лиха». Все доказательства давно имеются в наличии — недостает только инстанций, которые смогли бы возбудить антикоррупционные дела и приобщить к ним факты и показания, в которых нет недостатка. Но буде таковые найдутся (чего, замечу вновь, прежде никогда не происходило), то за прочность российской политической системы, боюсь, никто не сможет поручиться.

Если же подойти к делу серьезнее, то, думаю, вообще не нужно реагировать на обвинения руководства нашей страны в коррупции. Не зря в недавно принятой Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сказано, что «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79). Но разве коррупция, воровство и местничество, о которых в стране только ленивый не говорил и не писал не одну сотню лет, не могут квалифицироваться как фундаментальные «традиционные российские духовно-нравственные ценности» — такие же традиционные, как для Америки демократия и свободы граждан? И если в моде разговоры о равенстве культур и мультикультурализме, не стоит ли признать, что борьба с коррупцией для нас не более актуальна, чем защита секс-меньшинств? Да, мы такие, и не надо притворяться, что Россия является нормальной страной. Тогда, глядишь, и поводов нас уязвить будет намного меньше.

Революции не будет http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534#hcq=ZjadvDp
 

http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534
Почему «восстание элит» против Путина и его ближайшего окружения в России невозможно

http://www.newtimes.ru/articles/deta...34#hcq=J4ddvDp
№4 (395) 08.02.16
директор Центра исследований постиндустриального общества Революции не будет
http://www.newtimes.ru/upload/medial..._330211019.jpg
2016 год принес российской экономике и политике дополнительные проблемы. Средняя цена нефти марки Urals в январе составила лишь $28,75/бар, что на 44 % ниже среднего показателя за 2015 год. Правительство вынуждено было признать нереалистичность недавно принятого бюджета и заговорить об антикризисной программе. В США на официальном уровне впервые отметили коррумпированность не только российских чиновников, но и президента; в Великобритании заявили об информированности Владимира Путина о готовившемся устранении Литвиненко; Европарламент жестко высказался против пересмотра санкций в отношении России. В такой ситуации политики и эксперты все тщательнее перебирают варианты развития страны, тем более что Россия втягивается в избирательный цикл 2016–2018 годов. Приоритет экономики Несомненно, на новом этапе основную роль будет играть экономика: даже не столько потому, что это слабое место нынешнего режима, сколько по той причине, что повышать и дальше политический градус практически невозможно. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем. В Сирии вмешательство перешло в рутинную фазу; переговоры с западными «партнерами» в ближайшей перспективе ничего не дадут, «Исламское государство»* уничтожить не получится. Накал антиевропейской и антиамериканской риторики таков, что сделать что-то большее на этом «фронте» уже не удастся. В новом избирательном цикле политика никуда не денется, но останется своего рода фоном, холстом, на котором будет писаться экономическая картина будущего. Картина эта не выглядит захватывающей. Итоги 2015 года показывают: экономика сократилась всего на 3,7 %, в основном из-за роста экспорта и государственных закупок и инвестиций, в то время как конечное потребление внесло в ВВП отрицательный вклад почти на 9,5 %. В условиях падения цен на российские товары (в 2015 году экспорт просел почти на 40 % по сравнению с 2013-м и продолжит падение в этом году) и роста бюджетного дефицита показатели нынешнего года могут оказаться даже хуже, чем прошлого. Основной вопрос, однако, состоит не в том, сколь плохи будут дела, а в том, какой окажется реакция на них общества. Монолит элит За последние годы власти в России убедительно доказали: они не будут «подстраиваться» ни под народ, ни под предпринимателей — это хорошо показывает путь от реакции на монетизацию льгот в 2005 году до сокращения индексации пенсий и пособий в 2016-м. Как, впрочем, и последовательные изменения налогового законодательства и готовящийся отъем средств у нефтяных компаний в результате очередного пересмотра норм и правил. На внешнеполитической арене заметны признаки того, что Россия будет представлена как в полной мере страна-изгой, которая достойна санкций если и не в связи с аннексией Крыма и оккупацией Донбасса, то из-за убийства мирных граждан в Сирии, причастности ее властей к криминальным схемам и экспорта коррупции в Европу и США. Ровно по этой причине те или иные санкции останутся в силе даже при идеальном исполнении Минских соглашений. Меняться будет в ближайшие годы цена на нефть — скорее чуть вверх, чем дальше вниз, но и только. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем В такой ситуации перемены в стране зависят, во-первых, от того, сколь низкими будут сырьевые цены, когда будут растрачены резервные фонды и насколько быстрым станет рост цен на базовые товары в условиях неизменной заработной платы. Однако не менее важно другое: состоится ли некий «раскол элит» или же будет иметь место такое же противостояние их народу в виде монолитного целого, которое мы наблюдаем до сих пор. На первый вопрос сегодня нет ответа. Мы не знаем ни тренда нефтяных цен, ни политики ЦБ и правительства в отношении курса рубля, ни глубины возможных корректировок бюджета, ни готовности властей на масштабную приватизацию, ни большинства других значимых для экономики факторов. Вторая тема представляется более прогнозируемой: подобный раскол невозможен, как невозможно и «восстание элиты» против Путина и его ближайшего окружения. Сто лет тому назад депутат Государственной думы, адвокат и публицист Василий Маклаков опубликовал свой знаменитый памфлет «Трагическое положение» («Русские Ведомости», 1915, № 221). В нем описана ситуация, как две капли воды похожая на сегодняшнюю: живя в стране, вы ощущаете будто «несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли… И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя». Однако и водитель, и пассажиры (среди которых «есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль») в ступоре смотрят на дорогу, понимая, что сейчас не время для того, чтобы пересаживаться по-иному. Водитель «ослеп и не видит, что он слаб, и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает…смеясь над вашей тревогой и бессилием: «Не посмеете тронуть!» Автор признает: водитель прав, его никто не тронет: «Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием». Эти слова были написаны за полтора года до того, как Россия оказалась ввергнута в самую большую трагедию в своей истории — трагедию, в полной мере не завершившуюся и поныне.
http://www.newtimes.ru/upload/medial...4_00152_1h.jpg
Москва, 3 декабря 2015 года

Как известно, все, на что рискнула пойти русская элита середины 1910-х годов, — это на убийство Григория Распутина в декабре 1916 года, дерзкий, но ничего не изменивший поступок. Сегодня в России есть лица, более чем напоминающие Григория Ефимовича, но в наше время сомнения в праве первого лица делать все, что оно пожелает, намного меньше, чем сто лет тому назад. При этом на консолидацию элит влияют три основных фактора. Факторы консолидации Во-первых, это идущий уже не один год процесс «расслоения» крупного бизнеса и людей, способных влиять на политические процессы: недовольные и сомневающиеся либо уезжают из страны, либо переносят свою основную активность за рубеж, либо сосредотачивают там такую часть собственности, сохранение которой позволяет забыть о любых потерях в России. Это в начале 1920-х бывшие депутаты Государственной думы, генералы и промышленники работали в Париже таксистами — в начале 2020-х такого не повторится. Стратегия «выхода», хорошо отработанная, остается намного рациональнее и менее рискованной, чем стратегия сопротивления, особенно если учесть, что по мере оттока ее сторонников оставшаяся часть элиты становится еще более «упертой» (простите, консервативной). Ее лояльность покупается и будет покупаться бюджетными средствами и перераспределением собственности — и никакого возмущения не предвидится. Во-вторых, это крайняя «молодость» российского высшего класса: все состояния и карьеры сделаны за такой краткий срок, что их обладатели не ощущают себя даже в малейшей степени независимыми от режима. Более того, в высших слоях российского общества отсутствуют даже намеки на меритократию, и потому совершенно непонятно, кто может даже не заменить Путина, но хотя бы потребовать от него существенной коррекции курса. Так как в стране нет и давно не было независимых от первого лица «социальных лифтов», на тех, что имеются, возносятся лишь те, кто не мыслит себя вне режима, и эти люди совершенно справедливо полагают, что персоналистская система правления не переживет смены правителя (достаточно посмотреть, например, на Венесуэлу). Поэтому сама идея «подвинуть» президента для подавляющего большинства как политической, так и бизнес-верхушки выглядит глубоко иррациональной. Все иные варианты развития, очевидно, представляются этим людям хуже, чем продолжение нынешнего курса — и в такой ситуации задачей становится укрепление системы, а не ее подрыв. Угроза здесь заключается скорее в том, что шаги по такому укреплению могут в конечном счете быть контрпродуктивными, но это другая тема. К моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая китайскую В-третьих, элиты не видят сегодня существенных угроз «снизу»: в России столетней давности шла война и страна была полна вооруженных людей; в памяти были свежи события 1905–1907 годов; за рубежом существовала хорошо организованная оппозиция, а в стране — «пятая колонна»; крупные города сотрясали забастовки и стачки. Сегодня положение совершенно иное: народ безмолвствует, гражданское общество отсутствует, политические партии не являются реальными субъектами социальных процессов. «Дворцовый переворот» в таких условиях бессмыслен, так как его некому поддержать, не то чтобы инициировать. Вперед, к Китаю В таких условиях я рискнул бы дать политический прогноз, существенно отличающийся от того, на который рассчитывает большинство российских демократов и либералов. Ухудшающаяся экономическая ситуация в 2016–2017 годах заставит российскую элиту консолидироваться еще более, чем сейчас. Хозяйственные сложности лишь упростят этот процесс: многие частные компании и банки разорятся и перейдут под государственный контроль, а их нынешние собственники выпадут из игры; некоторые госкомпании также будут реорганизованы как бесперспективные. Скорее всего, из власти будут «вычищены» как экстремальные либералы (от Чубайса до Грефа), так и выходящие из-под контроля радикалы (начиная с Кадырова). При этом «средние» и ничем не выделяющиеся бюрократы еще более сплотятся вокруг вождя и активно поучаствуют в дележе собственности и финансовых потоков. Фактор «внешнего врага» позволит сохранять народ в состоянии оцепенения еще несколько лет. Нефть, котировки которой уже начали расти и в не слишком отдаленном будущем лягут в дрейф в диапазоне $40–60/барр, позволит растянуть резервы до 2018–2019 годов, когда экономика стабилизируется, обеспечивая населению доходы в среднем на 15–20 % ниже нынешних (как показывает, например, опыт Белоруссии, это вполне допустимо без существенных рисков для устойчивости режима). При этом кризис 2015–2018 годов, безусловно, произведет на властную элиту куда большее впечатление, чем мимолетный обвал 2008–2009 годов. После непростых выборов 2016 и 2018 годов основной своей задачей элита сочтет выработку схемы перехода от сохранения режима к перпетуации системы — и видимо, к моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая либо китайскую, либо мексиканскую, и гарантирующая верхушке бесконечно долгий контроль над страной. Учитывая количество и масштабность экспериментов, поставленных над Россией как раз за последние сто лет, такое долгое состояние покоя не является ни невероятным, ни вызывающим отторжение у широких масс. * «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ) — террористическая организация, запрещенная в РФ.

Фото: Дмитрий Азаров/Коммерсантъ

Президент России отрешен от должности
 

https://snob.ru/selected/entry/108456
17.05.16

Услышим ли мы такие слова и победим ли коррупцию?
https://snob.ru/i/indoc/a2/rubric_is...nt_1163385.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Не прошло и пяти месяцев после того, как взлом базы данных лихтенштейнских трастов принес неопровержимые доказательства, что до четверти стоимости контрактов, заключавшихся компанией «Росгазъ», уходило на счета членов семьи Александра Мотина, как 134 из 170 членов Совета Федерации проголосовали за его отрешение от должности Президента Российской Федерации. Несколько тысяч протестовавших на Большой Дмитровке, кто с иконами, кто под красными флагами, пытавшиеся напомнить, как успешно провел президент всего три года назад воссоединение Северного Казахстана с Россией, были без труда рассеяны силами Росгвардии. Премьер, ожидавший судьбоносного решения на Краснопресненской набережной, был, казалось, больше увлечен прямой трансляцией из Лондона, где на глобальной антикоррупционной конференции избранный три месяца назад президентом Украины Павло Буйденко соглашался со словами британского премьера Фарука Кашифа, сказанными им в беседе с молодым королем Георгом VII, о том, что Украина — самая коррумпированная страна мира, но обещал, что его правительство имеет четкий план конфискации похищенных из бюджета и превратившихся в европейские активы средств.

***

Можем ли мы ожидать, что когда-то услышим подобные новости, даже если учесть, что именно такие события случились на прошлой неделе, когда президент Бразилии Дилма Русефф была отставлена сенатом из-за обвинений в коррупции, а президент Нигерии Мохаммаду Бухари не стал опровергать слова Дэвида Кэмерона о степени распространенности коррупции в его стране? На мой взгляд, вероятность этого крайне низка, и как Россия (где на той же неделе власти демонстративно проигнорировали новые данные о владельцах панамских офшоров), так и Украина (где кум президента после внесения поправок в закон о правоохранительных органах стал новым генпрокурором страны) не скоро окажутся свободными от коррупции странами. Почему? По крайней мере, в силу трех пусть и печальных, но довольно очевидных обстоятельств.

Во-первых, в постсоветских странах не сформировалось никаких самостоятельных экономических «субъектов», которые создали бы активы, высоко оцененные рынком, или компании, способные существовать вне зависимости от того, как к ним относятся высшие представители политической элиты. Причина тому двояка: с одной стороны, все крупные состояния возникли через приватизацию, которая была проведена по сомнительным правилам и может быть пересмотрена (как то de facto показывают дела «ЮКОСа» или «Башнефти»), а от владельцев подобных активов ожидать неповиновения не приходится; с другой стороны, практически любой крупный бизнес возможен лишь как функция от участия в «освоении» бюджетных средств, так как пространство свободной конкуренции крайне заужено. Кроме того, следует добавить, что в стране нет «неприкасаемых» богачей (каковыми, с той или иной степенью условности, в императорской России были Юсуповы, Шереметевы, Голицыны, Демидовы, Шуваловы, Орловы и другие, по своему богатству соперничавшие с императорской семьей, но независимые от нее). В значительной степени все наиболее состоятельные российские граждане являются «назначенными миллиардерами», и никто из них не станет опорой для антикоррупционных сил. Вся «вертикаль бизнеса» построена на консенсусном одобрении существующих практик, как и «вертикаль власти». И ситуация будет только усугубляться, так как в условиях сокращения иностранных инвестиций, внешней торговли и в целом заинтересованности остального мира в России основным и чуть ли не единственным источником денег для сохранения и развития самых разных бизнесов будет государственный бюджет. Следовательно, оппозиции предпринимательского класса чиновничьему сословию, которая является основой прозрачного и честного управления в любой развитой стране, у нас не сложится.

Во-вторых, борьба с коррупцией в России маловероятна еще и потому, что обогащение политического класса за последние десять-пятнадцать лет приобрело совершенно легальные формы. Создана система государственных закупок, проводятся формальные конкурсы и тендеры, принимаются законы, которые направлены на легитимацию бизнеса чиновников и членов их семей. Мы видим это на примере большинства министров, многих губернаторов, депутатов, руководителей силовых структур. В этом, отвечают нам не раз и не два с самого верха, нет ничего противозаконного (как и в номинальном владении гражданами имуществом, которым очевидно распоряжаются представители властных структур). По сути, коррупции в ее классическом понимании в России нет: чиновникам «по-серьезному» давно никто не «заносит» — просто большинство зависимого от распределения бюджетных потоков бизнеса давно принадлежит им или ими контролируется. Можно вспомнить те же решения по делу «Юганскнефтегаза», который был задешево продан с торгов, будучи обременен огромными налоговыми требованиями, но как только актив добрался до нужных рук, выяснилось, что требования были завышенными, и претензии пересмотрели. Формально, как и в большинстве других действий власти и близкого к ней бизнеса, все было абсолютно законно. Поэтому второй причиной непобедимости российской коррупции является то, что против нее практически невозможно мобилизовать юридические средства, с чем никогда не возникало сложностей в большинстве других стран — от Италии до ЮАР. Соответственно, вся «борьба» оказывается «войной с ветряными мельницами», что мы видим на примере деятельности Фонда борьбы с коррупцией, получающего от любых инстанций ответы, что все сделки, в которых его сотрудники заподозрили неладное, совершенно законны.

В-третьих, и это самое важное, коррупция в России поддерживается и населением. Узурпировавшая власть бизнес/политическо/силовая элита приняла такие законы и установила такие нормы, соблюдение которых практически невозможно или крайне обременительно. Поэтому взятка является самым верным способом решения проблем — от бытовых до деловых. «Низы» в результате оказываются не менее заинтересованными в сохранении системы, чем «верхи». Более того, экономическая основа коррупции является и базой для существования российской политической системы, ведь взятка — это сугубо индивидуальный акт, и в обществе взяткодателей и взяткополучателей не может возникать запроса на коллективные действия. Скорее, таковые, напротив, лишь обесцениваются: ни разу в современной России предпринимательским или иным сообществам не удавалось добиться того, что получалось у отдельных предпринимателей или лоббистов. Именно коррупция — основа нынешнего политического консенсуса, который предполагает индивидуальное обогащение «наверху» и индивидуальное выживание «внизу». Жизнь по закону предполагает коррупцию, а жизнь по праву ставит ее сторонника в заведомо проигрышное положение по сравнению с большинством членов общества и потому не востребована.

Есть и еще одно обстоятельство, которое сложно поддается анализу, но тем не менее не может сбрасываться со счетов. Как в свое время рассказывала мне коллега, поинтересовавшаяся у, мягко говоря, небогатых российских туристов, приехавших в Париж в автобусную турпоездку, понравился ли им город, в ответ она услышала, что «в целом, конечно, да», но народ живет небогато, «у нас-то в Москве машины куда покруче по улицам ездят». И это говорили люди, которым до конца дней не заработать на «Майбахи» и «Бентли», но в сознании которых богатство избранных многое говорит об успешности страны. К сожалению, мы патологически не готовы спрашивать самих себя о том, насколько обоснован стиль, образ и уровень жизни нашей элиты — и это позволяет ей не беспокоиться о будущем. Американец вряд ли будет возмущаться богатством успешного фондового брокера или интернет-предпринимателя, ведь они сами достигли такого успеха, и, быть может, и у него получится нечто подобное. Русский вряд ли задастся вопросом о том, почему у знакомого президента случайно нашли $200 миллионов на офшорном счете, потому что каждый в душе уверен, что, если бы он был дружен с главой государства, у него наверняка было бы несколько миллиардов. Богатство элиты воспринимается у нас не как «черная метка» для страны, а как подтверждение того, что государство богато, могущественно и способно достичь тех (в основном, кстати, неэкономических и не имеющих отношения к благосостоянию большинства граждан) целей, к которым оно предназначено.

В силу всех обозначенных обстоятельств в России, на Украине и в других постсоветских государствах борьбой с коррупцией во власти могут быть заняты не оппозиционеры (как в большинстве нормальных стран), а диссиденты, которым по малопонятным для большинства причинам чисто этического характера не нравится существующее положение вещей. Борьба с коррупцией в таком контексте оказывается не политической, а нравственной. В экстремальных случаях она может закончиться майданом, но, как мы видим, майданы приходят и уходят, а практики правящей элиты не меняются. Куда вероятнее, однако, вариант, более соответствующий индивидуализированному обществу: те, кто готов смириться с коррупцией, вовлекаются в нее, а кто не готов — меняют страну, в которой они живут, и уезжают, пытаясь найти себя в менее коррумпированных обществах. Это постоянное присутствие иного мира, в котором богатые чиновники из постсоветских стран могут спрятать награбленное, а их менее удачливые соотечественники — найти для себя лучшую долю, является еще одним основанием того, что коррупция в развивающихся странах вряд ли будет побеждена.

***

Хотя, если исполняющий обязанности президента Бразилии Мишел Темер или тот же Мохаммаду Бухари продемонстрируют серьезные доказательства обратного, я буду очень рад. Честное слово, очень.

Защита Путина
 

https://snob.ru/selected/entry/106595
04.04.16

Как узаконить богатство чиновников
https://snob.ru/i/indoc/34/rubric_is...nt_1126817.jpg
Иллюстрация: Bridgeman/Fotodom

Главной новостью прошедших выходных стала публикация малой толики информации, собранной на протяжении нескольких лет журналистами из десятков международных изданий, которая касается незаконной финансовой деятельности сотен политиков, государственных деятелей, спортсменов и медиазвезд, а также просто богатых и сверхбогатых людей, не желавших «делиться» с налоговыми службами своих стран. Судя по всему, ставшая достоянием публики информация — это лишь начало истории, «первый звонок», который прозвучал в отношении многих известных политиков.

Я писал на «Снобе» два месяца назад о том, что истеричное январское заявление Д. Пескова, предложившего министерству финансов США представить доказательства причастности В. Путина к коррупции, было крайне опасным, так как найти такие доказательства не составит труда. Пока, замечу, никаких таких доказательств в прессу не утекло (о чем чуть позже), но, скорее всего, в ближайшие месяцы мы увидим публикацию сведений намного более подробных и значимых, чем те, которые вчера заполонили интернет. Так что «заранее предупреждать» о грядущих «информационных вбросах» Пескову придется еще долго.

Собственно, что же случилось? Произошла утечка информации — причем, повторю, ее очень небольшой доли — о том, как богатые и знаменитые люди по всему миру уходят от налогообложения. Такого рода события случаются постоянно — правда, чаще всего они не оказываются столь публичными. Так, например, налоговые ведомства Германии и США давно практикуют покупку сведений о счетах и активах своих граждан для того, чтобы привлечь их к ответственности (в январе 2010 года, например, немецкие власти купили у неназванного сотрудника Credit Suisse данные о 1400 гражданах Германии, у которых имелись счета в этом банке, за Є2,5 млн). В России, Украине и других странах, где большинство «жуликов и воров» так или иначе связаны с политическим истеблишментом, это не практикуется. Напротив, прокуратуры этих стран регулярно сообщают западным следователям, что не имеют претензий к своим гражданам, не способным объяснить наличие у них многомиллионных сумм на офшорных счетах. Хорошо известен, например, случай, когда только что уволенный генпрокурор Украины В. Шокин отказался заявить претензии к бывшему министру экологии Н. Злочевскому, активы которого на $23 млн были арестованы в Великобритании. Поэтому граждане стран, подобных нашим, оказываются в центре внимания именно благодаря несанкционированным утечкам информации: ведь какие претензии могут быть у вороватого «государства» к самому себе?

Стоит ли надеяться на то, что публикация документов компании Mossack Fonseca будет иметь какие-то серьезные последствия для ее фигурантов? На мой взгляд, нет. Конечно, в тех частях мира, где существуют определенные элементы правового государства и порядочность входит в список значимых ценностей, они могут иметь место. Например, в Исландии уже стартовала кампания за отставку фигурировавшего в списке бенефициаров раскрытых офшоров премьер-министра Д. Гунлогссона; новые власти Аргентины могут начать расследование против бывшего президента К. Киршнер, подняв дела ее ранее умершего супруга. Однако кто-то может поверить в то, что в Сирии срезонирует сообщение об офшоре Б. Асада, убийцы тысяч собственных граждан? Для кого в Азербайджане станет новостью зарубежный бизнес родственников президента И. Алиева, чья семья и так владеет большей частью экономики страны? Может ли быть дискредитирован информацией об офшорах чистый облик короля Саудовской Аравии? Россия и Путин находятся именно в этом ряду, и никаких радикальных потрясений публикация «панамских бумаг» у нас не вызовет — по двум основным причинам.

Во-первых, российская бюрократия пишет и принимает законы вовсе не для развития страны, а лишь для собственного комфорта. В нормальном обществе чиновники, если они до начала своей официальной деятельности не были успешными предпринимателями, как, например, бывший мэр Нью-Йорка М. Блумберг, не могут быть богатыми людьми. Логика ясна: хочешь денег — иди в бизнес; хочешь популярности и известности — в политику. У нас все сложнее: политика в России — самый доходный бизнес. Поэтому законы, даже касающиеся «национализации элит», написаны так, чтобы их можно было формально соблюдать, ничего не меняя. Активы могут быть записаны либо на только что ставшую бывшей жену, либо на дальних родственников, ведь ограничено право владения, а не использования. Поэтому можно, как это, похоже, делает И. Шувалов, арендовать особняк в Лондоне у собственной же компании за малую толику зарплаты вице-премьера, или иметь десятки родственников, на которых записаны ваши бизнесы, как, вероятно, поступает генпрокурор Ю. Чайка. Все законы написаны ради «соблюдения приличий», и не более того. И поэтому оказывается, что деньги, якобы принадлежащие В. Путину, прокручиваются в офшорах каким-то питерским балалайщиком, а президент П. Порошенко оформляет подставную компанию на собственный паспорт. В этом, собственно, все различие. И, как видно из первых комментариев официальных лиц, министры и депутаты «чисты» не потому, что у них никогда не было зарубежных активов, а потому, что они успели «выйти» из них, то есть переписать на бывших жен или детей, в оговоренные законом сроки. Вопрос же о том, откуда появлялись на их счетах суммы с многими нулями, вообще не встает.

Во-вторых, в России все прекрасно понимают, что чиновники не живут на зарплату. В этом наша страна похожа на древний Китай: помню, как меня отвезли на экскурсию в райское местечко под Шанхаем, в загородный дом и парк XVIII века. Изящное здание, пара гектаров земли, пруды, мостики, беседки… Это называлось «дом честного чиновника»: его соседи издавна восхищались тем, что человек брал так скромно, ведь многие строили дворцы, а не виллы. Так и у нас: разве кто-то сомневается, что все министры и губернаторы — давно долларовые миллионеры? Что даже главы госкорпораций, официально получающие миллионы долларов, ими не ограничиваются? Я давно не встречал таких наивных людей. В стране хорошо понимают, что политическая элита пришла во власть для того, чтобы грабить национальное богатство, и от нее ждут лишь двух вещей: чтобы она не слишком мешала жить остальному обществу и время от времени предъявляла толпе видимые свидетельства успешности возглавляемой ею страны. Поэтому при повышении среднего уровня жизни и периодических успешных «отжатиях» небольших территорий соседних государств претензий к властям нет и быть не может. И это — главная и единственная причина, почему обнародованные документы никак не повлияют на повадки и нравы российской политической элиты.

Между тем произошедшее в последние дни со всей определенностью указывает на важнейшее противоречие путинской политической системы, которое придется как-то решать.

В 1990-е годы в стране прошла мощная волна приватизации (несправедливой, как и любая организованная государством приватизация, но не об этом речь). В результате многие предприниматели смогли легализовать огромную собственность и начать развивать свои бизнесы, сделав некоторые из них очень успешными. В 2000-е годы Путин изменил правила игры, в результате чего стремительно обогащаться начали уже чиновники и силовики. Сегодня они уже не могут продолжать изображать из себя бедных бюрократов, декларирующих старую «Волгу» и долю в заброшенном гараже, но при этом должны соблюдать элементарные правила приличия, придуманные в странах, не имеющих к российской политической традиции никакого отношения. Именно это и является сегодня проблемой, именно это и лежит в основе углубляющегося конфликта между Россией и Западом. В Кремле чиновники хотят действовать не так, как действует, например, премьер-министр Нидерландов, сверяющий каждый свой шаг с парламентом и ездящий на работу на велосипеде, а так, как действует шейх Дубая, являющийся фактическим владельцем своего эмирата и собравший коллекцию золоченых «Роллс-Ройсов» и «Бентли». У нас же правит тандем — так почему же ему не быть таким же, как тандем президента ОАЭ эмира Абу-Даби Ха-лифы бин Зайеда аль-Найяна с официальным состоянием в $15,4 млрд и премьер-министра, шейха Дубая Мохаммеда Рашида аль-Мактума со скромными официальными $4,5 млрд? С парламентом давно разобрались — он больше никому не мешает, но вот с легализацией собранных активов пока получается хуже. Однако, мне кажется, вернуть российские власти к «европейским стандартам» не получится никогда. Они давно вышли за пределы западной нормы, и проблема сейчас состоит в том, что нужна «иная нормальность», контуры которой пока не просматриваются.

Буду откровенен: бороться с коррупцией в России бессмысленно, так как коррупционеры в стране получают свои доходы не за нарушение законов, а вследствие их соблюдения. Поэтому, наверное, стоит не обращать внимание на журналистские разоблачения, а задуматься о том, можно ли легализовать «нажитое непомерными трудами» богатство министров, чиновников и… президента, с тем чтобы уже для его защиты эти «слуги народа» стали внедрять более адекватные правовые нормы и институты. «Легальная приватизация» 1990-х, какой бы противоречивой она ни была, стала успешной хотя бы потому, что ее итоги не были пересмотрены (за исключением одного всем известного случая). Чтобы Россия смогла найти хотя бы какой-то ориентир в своем развитии, нужно закрепить и результаты «нелегальной приватизации» 2000-х, превратив нынешних чиновников, готовых попирать любые моральные нормы, в защитников норм правовых. Это, разумеется, сложно — а отчасти кажется фантастическим, — но мы поговорим о возможных рецептах в следующих публикациях.

Нереволюционная ситуация
 

https://snob.ru/selected/entry/95990
03.08.15

https://snob.ru/i/indoc/2e/rubric_is...ent_890641.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Случилось то, что должно было произойти. «Несистемная» оппозиция, некоторые представители которой совсем недавно убеждали серьезных экспертов и политиков как в России, так и за границей, что они примут активное участие в новом избирательном цикле и сумеют провести своих представителей как в региональные, так и в общероссийский парламент, столкнулись с очевидной отечественной реальностью. Состоящей в том, что демократии в стране нет и не в планах власти даже создавать иллюзию ее присутствия. ПАРНАС Алексея Навального и Михаила Касьянова был снят с выборов из-за того, что число забракованных подписей в общем количестве поданных в его поддержку несколько превысило допустимую долю; «Гражданская инициатива» Андрея Нечаева, как выяснилось, принесла в калужский избирком все 100% фальшивых автографов. Представляется, различие в подходах к этим политическим силам определяется тем, что в первом случае ПАРНАС показался «жуликам и ворам» все же немного «своим», так как совсем недавно Касьянов и Немцов поступили в лучших традициях правящей элиты, «уйдя» Владимира Рыжкова из партии; к предпочитающему более приличные методы борьбы Нечаеву отнеслись с бóльшей жесткостью.

Однако эти мелкие моменты не меняют общей ситуации. Для самых непонятливых власть повторила: забудьте о политической борьбе, займитесь своими частными проблемами, не мешайте мне и далее экспроприировать страну, а я, возможно, не буду мешать вам суетиться на этой грешной территории или даже покидать ее восвояси в любой подходящий для вас момент. На мой взгляд, для того чтобы не услышать этого сигнала ранее, надо было быть практически совершенно глухим и слепым — в противном случае мотивация несостоявшихся участников «выборов» мне совершенно непонятна. Можно, конечно, было убеждать себя и пребывающих в детском энтузиазме волонтеров, что «лучший мир возможен»; можно было даже поучаствовать в самих выборах и получить заслуженные 1,9% голосов, не найдя в урне бюллетеня в свою поддержку даже на участке, где голосовал сам кандидат, но, простите, зачем? Зачем «демократическим» силам участвовать в выборах, которые не являются таковыми, зачем активно помогать авторитарной, постоянно меняющей «правила игры» власти легитимизировать саму себя?

Я не активист «несистемной» оппозиции, не знаком с ее тактикой и поэтому не могу ответить на этот вопрос (хотя было бы любопытно узнать мотивы подобных действий от самих их участников). Однако, как относительно объективный наблюдатель российских политических процессов, я замечу, что сама по себе легальная политическая борьба между партиями и/или общественными движениями в том виде, в каком мы наблюдаем ее в западных странах и в каком видели ее в России с начала 1990-х до второй половины 2000-х годов, сегодня невозможна. Для власти политические партии новой России — это варианты карьерного лифта для тех или иных, но все же сторонников проводимой ей линии, а никак не для оппозиции. На приближающихся выборах 2016 года мы увидим эпическое противостояние «Единой России» и ОНФ, немного оттененное дебатами коммунистов и жириновцев. Первые будут сшибаться, выясняя, прав в том или ином вопросе президент В. Путин «абсолютно» или «совершенно», а вторых придется разнимать из-за склоки о том, каков правильный тариф на капремонт в Москве — 13 руб./ кв. метр или 12 руб. 75 коп. Мы запутаемся в том, является ли Херсонес священным для России или сакральным, и в том, что важнее для нашей внешней политики — ШОС или ЕАЭС. В итоге все те, кто сервильностью или деньгами зарезервировал места в парламенте, займут их, переводя дух после перипетий «предвыборной» кампании, и все пойдет по-прежнему.

Почему?

По двум причинам.

Во-первых, для функционирования демократии в обществе должны существовать большинство и меньшинство, граница между которыми подвижна и которые могут в силу изменения предпочтений населения меняться местами. В России на протяжении многих веков сформировалась совершенно иная культура — культура доминирующего большинства и диссидентствующих несогласных, которые без революционных потрясений изменить свои статусы не в состоянии. Сам по себе термин «несистемная оппозиция» — оксюморон: оппозиция в нормальном обществе всегда является составной и неотъемлемой частью политической системы. Если она выпадает из такой системы, она превращается именно в то, чем является сегодня, — в группу вполне достойных людей, исповедующих неприемлемую для консолидированного большинства позицию, т. е. в диссидентов.

Сила диссидентского движения велика, но, как показывает история, не в демократических обществах, где они маргинализируются. Диссиденты могут «раскачать» систему в полностью авторитарных государствах, где они выступают единственным голосом, пробивающимся сквозь хор согласных, и где в случае дестабилизации они могут стать (sic!) не новой политической элитой, а «властителями дум» на короткий исторический период, который знаменует собой смену правящей верхушки и изменения общественного порядка (прекрасным примером тому выступает история позднего СССР и его республик, а также, например, Чехии или Польши). Диссиденты — не политики и вряд ли когда смогут ими стать, как бы ни сложилась в будущем российская история. Политические фигуры, присоединяющиеся сегодня к «несистемной» оппозиции, растворяются в этом диссидентском кругу и утрачивают свою политическую субъектность (что, собственно, и является целью власти).

Во-вторых, потому что свержение авторитарных режимов имеет свою логику, и логика эта по преимуществу революционна. Именно через революции — верхушечные и общенародные, мирные или кровавые — развивалась Европа на протяжении последних нескольких столетий, и события 1989–1991, а потом и 2011–2014 годов показали, что потенциал революционного движения не будет исчерпан, пока в политике сохраняются авторитаризм или предпринимаются попытки его насаждения. Постоянно заявляя, что они не выступают апологетами революционного движения, сторонники российской «несистемной оппозиции» по сути расписываются в собственном ничтожестве и в том, что они останутся удобной тряпочкой, о которую власть будет вытирать ноги сколь угодно долго.

Подчеркну: я не выступаю в данном случае сторонником свержения режима, но по очень простой причине. Для его падения нет никаких предпосылок и оснований. Ровно сто лет назад, в работе «Крах II Интернационала» (1915) В. Ленин отметил, что «большей частью для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде». Сегодня в России нет ни одного из двух основных элементов революционной ситуации. «Низы», хотя и почувствовали определенный дискомфорт от кризиса, живут в материальном отношении лучше, чем в любое время, еще сохранившееся в памяти любого из наших современников (о чувстве гордости за свою страну я и не говорю). «Верхи» только «вошли во вкус» созданной ими системы управления и «хозяйничанья» и не видят никаких причин не то чтобы от нее отказываться, но даже как-то ее реформировать. Режимы не рушатся при практически тотальной поддержке электората. Сегодняшней России нужны еще долгие годы, если не десятилетия, для того чтобы прийти к той революционной ситуации, с которой столкнулся четверть века назад Советский Союз.

* * *

В своей пронзительной книге «Утро было зимой» Янина Бауман, жена великого польско-британского интеллектуала Зигмунта Баумана, а во время Второй мировой войны — жительница Варшавского гетто, писала об одной из оказавшихся в гетто еврейских женщин, которая, чтобы поддерживать в себе стремление бороться, поставила личную цель: пережить Гитлера. Несчастной это не удалось. Приблизительно такую же цель — пережить нынешний персоналистский режим и затем предложить народу программу дальнейшего развития страны — следует поставить перед собой новому российскому диссидентскому движению. Потому что все остальные задачи в условиях отсутствия как демократии, так и революционной ситуации выглядят нереалистичными. Или, пусть коллеги не обижаются, смешными.

Холодильник vs телевизор, акт 2
 

https://snob.ru/selected/entry/109071
30.05.16
https://snob.ru/i/indoc/16/rubric_is...nt_1176656.jpg
Larry Towell/Magnum Photos

На протяжении некоторого периода времени, который в России называют этапом устойчивого «путинского консенсуса», считалось, что при заполненном холодильнике — или, говоря иными словами, в условиях относительного достатка — население (народом его никто и не думал считать) с готовностью предоставит власти carte blanche на любые политические шаги, позволяя ей ограничивать гражданские свободы, расширять пространство коррупции и сводить экономические и личные счеты с оппонентами. И действительно, в такой ситуации большинство населения практически никак не реагировало на очевидно менявшуюся обстановку в стране: даже кризис 2008–2009 годов власть «залила» деньгами, и протесты исчезли, не успев появиться.

Следующим этапом стало формирование новой реальности, с ухудшающимся экономическим положением (темпы роста замедляются ровно столько же месяцев и лет, сколько В. Путин находится в Кремле в свой третий президентский срок) и необходимостью на это реагировать. Собственно, именно с этого времени и можно говорить о той «борьбе телевизора с холодильником», о которой мы так много слышим.

Важнейшей задачей власти в этой ситуации стал поиск врага и постоянное смещение фокуса пропагандистской машины. Мы, как помнится, слышали про необходимость бороться с иностранными агентами в среде общественных организаций; про угрозу нашей нравственности, исходящую от людей «нетрадиционных» сексуальных ориентаций; про растущую агрессивность Запада, не понимающего, с чего бы это вдруг Россия начала «воссоединяться» с не принадлежащими ей территориями, и так далее.

Мы пока еще живем именно в этом периоде, где задачей пропаганды является формирование у граждан убежденности в том, что некоторое ухудшение их материального положения (вследствие инфляции, невозможности повысить зарплаты и пенсии, эффекта дешевеющего рубля, самоограничений в поставках импортного продовольствия и др.) — вполне допустимая плата за «вставание с колен» и повышение (иллюзорное или нет, решать каждому человеку) международного престижа России. Война идет, по сути, между реальным и воображаемым миром, между повседневной реальностью и ее восприятием. Пока, судя по рейтингам поддержки и всем опросам общественного мнения, воображение побеждает реальность.

Подавляющее большинство либерально настроенных экспертов убеждены в том, что такое состояние не может продолжаться долго, и с упоением ждут (многие уже семь-восемь лет) неизбежного краха режима. Однако год за годом горизонт их надежд отодвигается — и, как положено горизонту, способен перемещаться, на мой взгляд, практически до бесконечности. Почему итог эпической схватки так и не кажется определенным и может ли власть обеспечить «телевизору» победу над «холодильником» (под победой я понимаю в данном случае возможность удерживать существующее status quo неопределенно долгое время)?

Оптимисты (те, кто рассчитывает на перемены на «политическом фронте» по причине сложностей на «экономическом») исходят из понятного для них концепта нормы. В любой западной стране сокращение экономики на 5–6% в условиях двукратного обесценения национальной валюты способно вызвать общественный протест, который снесет любое правительство. Однако, оценивая российскую ситуацию, нужно учитывать две особенности.

С одной стороны, российский социум бессубъектен. В большинстве развитых стран между властью и населением стоит масса общественных структур, транслирующих сигналы, идущие как сверху вниз, так и снизу вверх. Сигналы, посылаемые властями, уцениваются в зависимости от степени влияния этих институтов. В случае, если правительство «продвигает» реформу трудового законодательства, которую не поддерживает большинство профсоюзов, она не будет воспринята трудящимися с энтузиазмом, какими бы ни были усилия пропагандистов. Если некоторые группы граждан недовольны тем или иным трендом в политике, это недовольство вряд ли воплотится в модификацию политического курса, если не будет поддержано ни одной из влиятельных партий (или если не спровоцирует создание новой). В России же «поражающая способность» (в любом значении первого слова) провластной пропаганды неизмеримо выше, чем в большинстве демократических стран, а обратное влияние жителей на власть — неизмеримо ниже. Поэтому влиятельность «холодильника» (импульсов снизу) менее значительна, чем «телевизора» (нажима сверху). Именно поэтому, даже если значение «холодильника» для большинства людей начнет перевешивать роль и влияние «телевизора» (что отчасти уже происходит), обществу просто сложно будет об этом узнать.

С другой стороны, здесь есть куда более важное обстоятельство, на котором я и хочу остановиться подробнее.

Когда большинство населения считает свое материальное положение хорошим, кажется, что в случае его изменения люди могут выйти на улицы. Если уровень жизни снижается до некоторого предела, так и происходит: недовольных становится больше, протест оказывается все заметнее. В какой-то момент наступает опасная «точка бифуркации»: люди перестают в массе своей верить пропаганде, но при этом их жизнь еще выглядит нормальной, т. е. располагающей к нормальному ответу (к протестам, критике, организованным выступлениям, избирательной активности). Это и есть самый опасный для властей момент: страна выглядит по сути своей нормальной, хотя власть очевидно «сошла с рельсов». Именно в такие моменты возможны, на мой взгляд, серьезные социальные потрясения, завершающиеся в итоге продуктивными реформами.

Однако если ни перемен, ни реформ не случается, вполне вероятен «провал» общества ниже этой точки неустойчивости — в, как ни странно, «новую стабильность». Если пропаганде удается удерживать общество в состоянии напряжения; если значительная часть критически мыслящего населения выходит из борьбы (например, эмигрирует); если воображаемая угроза продолжает выглядеть реальной для большинства — в такой ситуации «холодильника», который обусловил бы его триумф над «телевизором», просто не существует. Для полной победы пропагандистов над здравым смыслом необходимо лишь, чтобы процесс выживания стал занимать все время и мысли большинства граждан.

В России многие уже привыкли к тому, что главный вопрос дня — в какой ресторан пойти ужинать, и, неважно, как этот выбор в итоге будет решен, за ужином можно будет посудачить о власти и ее безумствах. Но если предположить, что после работы надо отстоять в очередях за самым необходимым, связаться с «дядей Петей», обещавшим отложить дефицитные «импортозамещающие» шины для автомобиля, потому что свободная продажа запчастей давно забыта, а еще желательно немного заработать денег в дополнение к основной зарплате, на которую не выжить, — где тут место обсуждению властей и время для участия в пикетах?

Собственно говоря, так жили не только в Советском Союзе, в который, по некоторым параметрам, мы стремительно возвращаемся, — такой была реальность существования во многих странах, правительства которых сумели убедить свои народы в том, что они находятся во враждебном окружении, и смогли создать минимально эффективные системы силового подавления недовольных. Я в данном случае не говорю о Северной Корее — достаточно вспомнить вполне европейскую Югославию второй половины 1990-х годов, Зимбабве 2000-х и, на худой конец, сегодняшнюю Венесуэлу, где народ на в целом демократических выборах два года назад предпочел необразованного демагога в президентском дворце продуктам и туалетной бумаге на полках магазинов.

Сегодня в России, на мой взгляд, существуют серьезные предпосылки для «проваливания» в это новое состояние стабильности. Власть мастерски осуществляет ползучее наступление на права граждан (выдавливает политику из жизни общества, ограничивает возможности протеста, готовится к резкому перекрытию доступа к информации); активно выдавливает из страны несогласных (новые законы, формально ограничивающие выезд из России, на деле направлены скорее на поощрение эмиграции); делает все от нее зависящее для усиления доминирования политики над экономикой (что хорошо видно на примере, в частности, последних дебатов в Экономическом совете). И я думаю, что у нынешней политической элиты есть хорошие шансы на успех и на достижение нового стабильного состояния, в котором идеология радикально возьмет верх над здравым смыслом.

Момент, в который в системе могла возникнуть необходимая бифуркация, пришелся на 2013–2015 годы: в это время внутренняя политика, проводившаяся властями и дополненная изменениями экономической конъюнктуры на глобальных рынках, вела ситуацию именно к такому коллапсу, который мог бы дать реальности преимущества перед иллюзией. Однако столь опасное для власти развитие событий было купировано целым рядом событий: от Олимпиады в Сочи с российским триумфом и захвата Крыма до усилий по политическому воссозданию «русского мира» и конфронтации с Западом. На поднятой ими волне способность общества к адекватному восприятию негативной информации снизилась — и поэтому близится «второй акт» в борьбе телевизора с холодильником, акт, который пройдет при более явном доминировании первого над последним, чем то, которое мы наблюдали ранее.

Каким окажется финал? Разумеется, он сведется к возвращению страны и общества к более рациональным типам поведения. Однако произойдет это не раньше, чем сама властная элита утратит желание продолжать ранее выбранный курс (что в принципе может случиться — примером является Куба с ее медленными реформами), либо уйдет со сцены по естественным причинам (хотя пример Р. Мугабе дает не слишком обнадеживающие ориентиры по срокам таких изменений). По крайней мере, на быстрые перемены я бы не рассчитывал. Система как никогда далека от разбалансировки — хорошо это или нет.