*3202. Чарльз Тилли. Демократия
 

http://www.russ.ru/pushkin/Tiraniya-i-demokratiya

Иэн Шапиро

Тирания и демократия
Рецензия на: Чарльз Тилли. Демократия. М.: Институт общественного проектирования, 2007.

* * *

Тилли утверждает, что демократичность любой конкретной страны – вопрос степени; не существует абсолютно демократических стран, так же как и абсолютно недемократических. И что бы ни ставилось во главу угла – институциональная структура, сущностные результаты, процедуры или даже процессы, – большинство определений демократии оказываются статичными по существу. Тилли предлагает "сравнить между собой режимы в отношении того, насколько они демократичны", и проследить" развитие того или иного режима, отмечая, когда и как он становился более демократичным или менее демократичным" (с. 25), – это представляется свежим и реалистическим подходом, особенно в свете эрозии гражданских свобод в развитых демократиях, сопровождающей объявленную США "войну с террором".

С точки зрения Тилли, режим может считаться демократическим, "если политические отношения между гражданами и государством выражены широкими, равноправными, защищенными и взаимообязывающими процедурами обсуждения". Ключевое значение при этом, согласно Тилли, приобретают три процесса: "все большая интеграция сетей доверия в публичную политику, все большая изоляция категориального неравенства от публичной политики и уменьшение независимости крупных центров власти от публичной политики" (с. 29–41).

Может показаться, что Тилли чрезмерно близко подходит к одобрению клиентелистских взглядов на демократию, согласно которым торговля личным расположением и вознаграждение частных интересов вытесняют из политики общественную состязательность. Однако Тилли, ссылаясь на опыт США в XIX веке, указывает, что интеграция сетей доверия в публичную политику повышает общий уровень политического участия, а также способствует созданию политических клубов и иных институтов, втягивающих людей в сферу общественной деятельности. Согласно модели Тилли интеграция сетей доверия в публичную политику порождает у людей интерес к успешному функционированию государства. "У них развивается прочный интерес к деятельности правительства. Им не безразлично, какие ставки предлагает правительство. Уплачивая налоги, приобретая государственные бумаги, делясь информацией с должностными лицами, будучи в зависимости от правительства в том, что касается доходов, и отдавая членов сетей на военную службу, – всеми перечисленными путями они все больше укрепляют свой интерес и вступают в переговоры о соблюдении своих интересов" (с. 120).

Рассуждения Тили о неравенстве напоминают аргументацию Майкла Уолцера в "Сферах справедливости" и, в частности, утверждение Уолцера о том, что претензии следует предъявлять не к неравенству как таковому, а, скорее, к возможности транслировать неравенство в какой-либо одной сфере социальной жизни в способность проявлять силу и влияние в других сферах. Согласно формулировке Тилли, "демократия работает лучше и демократизация более возможна в условиях, когда политические процессы препятствуют переводу обычных категориальных неравенств в публичную политику". Под "категориальным неравенством" Тили понимает "имеющие организационные формы различия в преимуществах по признаку пола, расы, национальности, этнической принадлежности, религии, принадлежности к какой-нибудь общине и подобные системы классификаций". По мнению Тилли, развитие демократии скорее произойдет там, где все сферы в той или иной мере равноправны, но, что более важно, имеет место "буферизация между публичной политикой и категориальным неравенством" (с. 137, 160).

Третий аспект демократизации и дедемократизации, выделяемый Тилли, связан с иными, помимо государства, центрами силы, которые должны быть приручены или нейтрализованы, для того чтобы демократия могла работать. Задача в том, чтобы упразднить "автономные независимые властные структуры на территории действующего режима, в особенности те структуры, которые имеют собственные, действенные средства насилия и принуждения" (с. 167). Вопреки Дарону Асемоглу и Джеймсу Робинсону, Тилли утверждает, что "согласие элиты не является необходимым условием демократизации". Напротив, демократизация может представлять собой побочный продукт попыток элиты удержать власть. Так, Тилли говорит, что, хотя режим Владимира Путина потратил много времени на такое усиление государства, которое вредно для текущего состояния демократии, одновременно Путин осуществлял действия, которые "со временем будут способствовать демократизации России". В частности, хотя "на Кавказе он предоставил военным опасно широкую самостоятельность", Путин также обуздал капиталистов, после 1991 года в значительной степени вышедших из-под контроля государства. "Антидемократическая расправа Путина с олигархами с целью вернуть государству контроль над источниками энергии покончила и с конкурентными центрами власти, основанными на принуждении, внутри политического режима России" (с. 169). Эти рассуждения напоминают аргументацию Дэвида Хелда о первой волне демократизации, когда тот утверждает, что демократизация следует за сосредоточением власти в руках "веберовского", как мы говорим сегодня, государства, обладающего монополией на легитимное насилие. Для того чтобы демократизация состоялась, должны существовать командные высоты, которые следует захватить демократам. По замыслу Тилли, его книга должна послужить руководством к действию. Если он прав, из его рассуждений следует такой вывод: те, кто надеется увидеть распространение демократии в недемократическом мире, не станут тратить много времени, проповедуя преимущества демократии, составляя конституции, создавая неправительственные организации или выявляя намеки на сочувствие демократии в недемократических режимах. Мы, напротив, будем прилагать значительные усилия, способствуя интеграции сетей доверия в публичную политику, помогая оградить ее от категориального неравенства и борясь против независимых центров власти (с. 242).

В теории Тилли содержится много правдоподобного и привлекательного, и не в последнюю очередь это относится к его предупреждениям о том, что демократия в некоторых отношениях вещь хрупкая и может быстро атрофироваться, а то и разрушиться. Тилли указывает, что дедемократизация зачастую идет быстрее демократизации вследствие высокой склонности элит к отступничеству. "Те, кто уже достиг богатства и могущества, с гораздо большей легкостью отказываются от своих сетей доверия, насаждают неравенство и создают независимые центры силы", в то время как демократизация требует "участия большого числа людей" во взаимоотношениях доверия (с. 195). Это отрезвляющее наблюдение, хотя оно в какой-то мере противоречит более раннему заявлению Тилли о том, что согласие элиты не является обязательным условием демократизации. В период между Великой депрессией и крушением СССР экономические элиты в капиталистических демократиях имели основания опасаться возможного краха капитализма и соблазнения обездоленного населения в их странах социалистическими и капиталистическими идеологиями. Это давало им серьезные причины для заботы о благосостоянии обитателей социального дна. Однако в нашу эпоху, когда идея о возможной гибели капитализма уже не воспринимается экономическими элитами всерьез, и при отсутствии конкурирующей идеологии, которая могла бы привлечь на свою сторону бедных, основания для такого благоразумия неизбежно пропадают. В результате значительно повышается возможность мальтузианского отношения к бедным: основным рецептом становится переселение в пригороды и строительство новых тюрем. Сравнительные рассуждения порождают серьезную озабоченность размыванием гражданских свобод в таких странах, как Великобритания и США, которое является побочным продуктом "глобальной войны с террором". Восстановить с трудом завоеванную свободу порой бывает намного сложнее, чем потерять ее.

Можно задаться вопросом, не противоречат ли друг другу различные аспекты аргументации Тилли. Например, интеграция сетей доверия в публичную политику может иметь своим следствием не укрепление демократии, а возможность использования государственной власти для репрессий в рамках гражданских институтов. Сара Сонг предупреждает нас об этой опасности в своем недавнем обсуждении аргументов о политических рисках мультикультурного приспособленчества. Когда такие группы, как мормоны или резервация Санта-Клара-Пуэбло, освобождаются от преследования за свои традиционные практики, которые в принципе нарушают закон, и когда обвиняемые в правонарушениях добиваются оправдания в суде, объявляя свои проступки "защитой культурных ценностей" своих меньшинств, они встраивают свои сети доверия в публичную политику в том смысле, о котором говорит Тилли.

Другая проблема, связанная с аргументацией Тилли, состоит в том, что интеграция сетей доверия в публичную политику может привести к нежелательному ослаблению государственной машины. Можно вспомнить об "инициативе веры", выдвинутой президентом Дж. Бушем в 2001 году, согласно которой религиозные и другие благотворительные группы получили 8 млрд долларов в виде кредитов на оказание услуг социального вспомоществования. С первого взгляда эта инициатива полностью соответствует первому критерию Тилли, так как она создает у благотворительных групп прямую заинтересованность в работе правительства и зависимость от него. Однако критики вполне обоснованно задаются вопросом, не являлось ли истинной целью "инициативы веры" фактическое уничтожение возможностей государства по оказанию данных услуг. Возможно, что президент Буш не очень лицемерил, когда утверждал в свою защиту, что "правительство не заменить благотворительными обществами", но что "оно должно приветствовать их как партнеров, а не отталкивать их как соперников". Но проблема в том, что результатом может стать полное или частичное устранение правительства из этой сферы. Если оказание бедным вспомоществования и прочих социальных услуг перейдет в руки благотворительных организаций, кто будет отслеживать их деятельность и перехватит у них эстафету, если они не справятся со своей ролью? И вообще, узнает ли кто-нибудь о том, что они не справляются?

Тилли справедливо подчеркивает, что демократическая подотчетность включает "взаимообязывающие процедуры обсуждения" между государством и гражданами. Для того чтобы демократия работала, те, на ком скажутся коллективные решения, должны иметь голос при их принятии, а кроме того, должны считать итоги коллективных решений обязательными для себя. Также прав Тилли в том, что это обычно подразумевает снижение автономности центров силы, которые существуют вне государства и могут угрожать его власти. Порой, но не всегда, такое положение можно исправить путем интеграции сетей доверия в политику и ограждения правительства от социального и экономического неравенства. Для нас сейчас должно быть ясно, что фундаментом демократической подотчетности остается демократическая состязательность в условиях правления большинства. Ее мнимые патологии зачастую преувеличиваются, а возможные альтернативы рекламируются с чрезмерной навязчивостью. Собственно говоря, речь идет о минимальном требовании, необходимом для существования демократии. Но минимальное не значит пренебрежимо малое, как прекрасно известно миллиардам людей, вынужденным терпеть власть, которая это требование не соблюдает.

Сокращенный перевод с английского Николая Эдельмана

Чарльз Тилли
 

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2...BB%D1%8C%D0%B7
Тилли, Чарльз

Дата рождения:

27 мая 1929

Место рождения:

Ломбард

Дата смерти:

29 апреля 2008[1] (78 лет)

Место смерти:

Нью-Йорк

Страна:

Flag of the United States.svg США
https://upload.wikimedia.org/wikiped...States.svg.png
Место работы:

Гарвардский университет, Торонтский университет, Делавэрский университет, Мичиганский университет, Новая школа, Колумбийский университет и Институт социальных и экономических исследований и политики

Учёная степень:

докторская степень[2]

Альма-матер:

Оксфордский университет и Гарвардский университет

Чарльз Тилли (англ. Charles Tilly; 20 мая 1929 — 29 апреля 2008) — американский социолог, политолог и историк. Автор книг об отношении политики и общества, в частности, о социальных движениях и формировании национальных государств в условиях раннего капитализма.

Содержание
1 Биография 1.1 Ранние годы
1.2 Высшее образование

2 Научная деятельность
3 Избранная библиография
4 Ссылки
5 Примечания

Биография

Ранние годы

Чарльз Тилли родился 20 мая 1929 г. в городе Ломбард, штат Иллинойс, недалеко от Чикаго. Окончил среднюю школу Элмхерста, после которой окончил Гарвард. Он был старшим из 5 детей, все они впоследствии получили какое-либо специальное или высшее образование. Отец был простым клерком.

В колледже увлекался поэзией. Не любил историю и сначала не думал стать социологом. Но когда он записался на курсы Джорджа Хоманса, его интересы на счёт социологии изменились. Подрабатывал Тилли ночным сторожем, лаборантом, подсобным рабочим.

Высшее образование

Высшее образование получил в Оксфордском и Гарвардском университетах. Защитил Ph.D. в Гарварде в 1958 году. Чарльз Тилли преподавал в университетах Делавэра, Гарвардском, Торонто, Мичигана и в Новой школе социальных исследований. В Колумбийском университете был профессором социологии имени Джозефа Л. Баттенвайзера (англ. Joseph L. Buttenwieser Professor of Social Science). За свою карьеру Тили написал более 600 статей, 51 книгу и монографию.

Он был почётным членом Национальной академии наук США, Американской академии искусств и наук, Американского философского общества, Социально-Исследовательской организации (National Research Association) и Ордена Академических пальм.

Научная деятельность

Научная деятельность Тилли затрагивает множество тем в социальных науках, таких как история и политика. Играет большую роль в развитии исторической социологии, повлиял на развитие вычислительных методов в историческом анализе.

Избранная библиография
The Vendée: A Sociological Analysis of the Counter-revolution of 1793. (1964) (Вандея: Социологический анализ контрреволюции 1793 года)
«Clio and Minerva.» (Клио и Минерва)pp. 433–66 в журнале Theoretical Sociology, под редакцией John McKinney и Edward Tiryakian. (1970)
«Collective Violence in European Perspective.» (Коллективное насилие в европейской перспективе) pp. 4–45 в сборнике Violence in America, под редакцией Hugh Graham и Tedd Gurr. (1969)
«Do Communities Act?» (Действуют ли сообщества?) Sociological Inquiry 43: 209-40. (1973)
An Urban World. (Урбанистический мир) (ред.) (1974).
The Formation of National States in Western Europe (Формирование национальных государств в Западной Европе) (ред.) (1975)
From Mobilization to Revolution (От мобилизации до революции) (1978)
As Sociology Meets History (Где социология встречает историю) (1981)
Big Structures, Large Processes, Huge Comparisons (Большие структуры, огромные процессы, грандиозные сравнения) (1984)
Coercion, Capital, and European States, AD 990—1990 (1990)
Coercion, Capital, and European States, AD 990—1992 (1992) (рус. — Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990 — 1992 гг. — М.: Территория будущего, 2009.)
European Revolutions, 1492—1992 (Европейские революции) (1993)
Cities and the Rise of States in Europe, A.D. 1000 to 1800 (Города и возникновение государства в Европе) (1994)
Roads from Past to Future (Дороги из прошлого в будущее) (1997)
Work Under Capitalism (Труд при капитализме) (в соавторстве с Chris Tilly, 1998)
Social Movements, 1768—2004 (Социальные движения) (2004)
Democracy (Демократия) (2007)

Ссылки
Всеобщая война и всеобщая модернизация: повторение пройденного материала. Рецензия на книгу: Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства // Скепсис

Примечания

1.↑ http://www.columbia.edu/cu/news/08/04/tilly.html
2.↑ Record #121677117 // Gemeinsame Normdatei — 2012—2015. Проверено 28 марта 2015.

Демократия
 

http://libertynews.ru/node/1190
Глава 1. Что такое демократия?

Submitted by Chalnev on чт, 09/24/2009 - 22:27

В 1996 г., через пять лет после того, как Казахстан откололся от разрушающегося Советского Союза, президент Казахстана Нурсултан Назарбаев поставил перед своими советниками задачу написать проект новой конституции. Эта конституция получила всеобщее одобрение на всенародном референдуме. Первая статья конституции провозглашала:
1. Республика Казахстан утверждает себя демократическим, светским, правовым и социальным государством, высшими ценностями которого являются человек, его жизнь, права и свободы.
2. Основополагающими принципами деятельности Республики являются: общественное согласие и политическая стабильность, экономическое развитие на благо всего народа, казахстанский патриотизм, решение наиболее важных вопросов государственной жизни демократическими методами, включая голосование на республиканском референдуме или при выборах в Парламент (Конституция Республики Казахстан 2006:3).
Это безусловное утверждение принципов «общественного согласия и политической стабильности» вызывает у нас образ решительного и неусыпного правителя, а не высокомерного диктатора. Конституция прямо называет Казахстан демократической республикой. Но сторонние наблюдатели подвергают сомнению такие притязания Казахстана. Находящаяся в Нью-Йорке неправительственная организация «Фридом Хаус», проводящая ежегодно мониторинг развития демократических свобод (по странам), оценивает уровень политических прав и гражданских свобод от 1 (высокая степень) до 7 (низкая) (Gastil 1991). В Списке 1-1 сведены вместе все критерии «Фридом Хауса». Они включают широкий круг гражданских прав и свобод: от институционализированной оппозиции до личной свободы. В 2005 г., в докладе «Фридом Хауса», Казахстану была присвоена оценка 6 (очень низкая) по политическим правам и 5 (почти такая же низкая) по гражданским свободам. Страна была названа «не свободной». Вот что говорилось об этом в докладе:
«После выборов в законодательный орган власти в сентябре 2004г., в парламенте по-прежнему представлены в основном политические партии, лояльные президенту Нурсултану Назарбаеву, которые международными наблюдателями характеризуются как не отвечающие основным требованиям для отнесения их к демократическим. От оппозиции был избран лишь один депутат, который, впрочем, отказался занять свое место в парламенте в знак протеста против фальсификации результатов выборов. Тем временем в связи с уходом в отставку высоких должностных лиц встал вопрос о внутренней борьбе и разногласиях в правительстве Назарбаева» («Фридом Хаус», Казахстан 2005:2).
Хотя участие Казахстана в международной экономике и международной политике удерживает президента Нурсултана Назарбаева от того, чтобы превратиться в вульгарного диктатора (вроде его соседей в Центральной Азии) (Schatz 2006), он тем не менее безжалостно манипулирует правительством в своих интересах. В декабре 2005 года Назарбаев вновь побеждает на выборах с фантастическим результатом (91% голосов) и остается президентом на следующий шестилетний срок. Всякий раз, когда мы видим, что кандидат побеждает на выборах — и в особенности на перевыборах — с результатом выше 75%, мы должны предположить, что выборы были фиктивными.
Первый секретарь ЦК Коммунистической партии Казахстана при советской власти, Назарбаев стал президентом Республики Казахстан, когда страна получила независимость в 1991 г. С этого времени он укрепил свою единоличную власть и семейный контроль над громадными ресурсами страны от газа до запасов нефти. По мере того, как богатела его клика, остальная страна беднела (Olcott 2002, глава 6). Назарбаев не терпел никакой серьезной оппозиции ни со стороны прессы, ни со стороны гражданских объединений или политических партий. Потенциальных соперников он регулярно отправлял в тюрьму по обвинению в коррупции, превышении власти или аморальном поведении. Говорят, что государство прибегало даже к услугам бандитов, которые часто нападали и убивали политиков-диссидентов и журналистов. (Становится понятным, почему Назарбаев победил с великолепным результатом на референдуме 1996 г.)
Все это продолжалось до 2006 г. В феврале этого года хорошо организованная банда убила казахского лидера оппозиции Алтынбека Сарсенбаева и его шофера-охранника. Скоро обнаружилось, что пять членов элитного спецподразделения КНБ (наследника советского КГБ) похитили Сарсенбаева, а бывший сотрудник этого подразделения его убил. Руководитель аппарата сената Казахстана признался в организации похищения и убийства, но оппозиционные группы назвали его всего лишь козлом отпущения для еще более высоких властных структур. Орас Жандосов, соратник Сарсенбаева по широкому оппозиционному движению «За справедливый Казахстан» (ЗСК) объявил невозможным, чтобы высокое лицо из сената действовало по собственной инициативе. Вот что писал об этом журнал «Экономист»:
«Вместо этого ЗСК полагает, что убийство было совершено по распоряжению старших правительственных чиновников, и призывает министерство внутренних дел расширить свое расследование. Необходимо допросить других общественных деятелей, включая старшую дочь президента Даригу Назарбаеву, депутата, вступившую в правовой спор с г-ном Сарсенбаевым, и ее мужа, Рахата Алиева, который является первым заместителем министра иностранных дел. Г-н Алиев назвал эти обвинения отвратительной ложью». (Economist 2006:40).
Многие в Казахстане считают, что Назарбаев прочит себе в преемники зятя и медиа магната Алиева (поскольку в 2006 году было установлено окончание президентского срока Назарбаева в 2012 году, когда ему исполнится 71 год.) После того как ЗСК организовал массовую несанкционированную демонстрацию в казахской столице 26 февраля, протестуя против бездействия правительства в расследовании убийства Сарсенбаева, суд приговорил 11 ведущих членов ЗСК к тюремным срокам. Так что, несмотря на высокопарные заявления, Казахстан не может быть признан демократическим государством ни в каком, даже строго ограниченном смысле этого слова.
Таблица 1-1. Список политических прав и гражданских свобод по оценке «Фридом Хауса» (Karatnycky 2000: 583-585)
1. Избирается ли глава государства и (или) глава правительства либо другой носитель высшей власти путем свободных и честных выборов?
2. Избирается ли законодательная власть путем свободных и честных выборов?
3. Являются ли честными избирательные законы, равны ли избирательные возможности, честно ли проводится голосование, честно ли подсчитываются голоса?
4. В состоянии ли избиратели наделить свободно избранных представителей реальной властью?
5. Имеют ли люди право по своему усмотрению организовываться в различные политические партии или другие политические группы, способные состязаться друг с другом, допускает ли система приход этих групп к власти и отстранение их от власти?
Существует ли значительное число избирателей, находящихся в оп позиции, фактически оппозиционная власть, и существует ли реальная возможность оппозиции увеличить число своих сторонников или прийти к власти через выборы?
7. Свободен ли выбор, который делают люди, от давления со стороны военных, со стороны иностранных государств, со стороны тоталитарных партий, религиозных иерархий, экономических олигархий либо других групп, обладающих определенным могуществом?
8. Имеют ли культурные, этнические, религиозные и другие меньшинства разумные возможности для самоопределения, самоуправления, автономии или участия через неформальный консенсус в процессе принятия решений?
9. (Выборочно.) Если режим в стране — традиционная монархия, исключающая существование партий и выборов, обеспечивает ли эта система консультации с народом, поощряет ли она обсуждение политических вопросов и допускает ли она право подачи петиций правителю?
10.(Выборочно.) Пытается ли правительство или оккупационнаявласть страны изменить этнический состав страны или территорию, чтобы разрушить существующую культуру или нарушить соотношение политических сил в пользу другой группы?
Гражданские свободы
1. Существует ли свобода собраний, демонстраций и открытого общественного обсуждения?
2. Существует ли свобода политических и квазиполитических организаций (включая политические партии, организации граждан, группы, созданные для решения частных и сиюминутных вопросов, и т.д.)?
3. Существуют ли свободные профсоюзы и союзы крестьян или их эквиваленты? Существует ли возможность эффективно и коллективно торговаться с работодателями? Существуют ли свободные профессиональные организации и вообще частные союзы?
4. Существует ли независимый суд?
5. Правит ли закон в гражданских и уголовных делах? Распространяется ли закон одинаково на все население? Находится ли полиция под прямым контролем граждан?
6. Существует ли защита от полицейского террора, неоправданного заключения под стражу, ссылки, от пыток, защита, осуществляемая как группами, поддерживающими правительство, так и оппозиционными? Существует ли свобода от войны и мятежей?
7. Существует ли свобода от крайностей безразличия правительства или коррупции?
8. Существует ли свободная и открытая частная дискуссия?
9. Существует ли автономия личности? Контролирует ли государство путешествия, выбор места жительства или выбор работы? Существует ли свобода от идеологической обработки со стороны государства, от чрезмерной зависимости от него?
10. Имеют ли граждане право владеть собственностью и создавать частный бизнес? Существует ли неправомерное влияние на частный бизнес со стороны правительственных чиновников, органов безопасности или организованной преступности?
11. Существуют ли социальные свободы личности, включая равенство полов, свободу выбора супруга, свободу определять количество детей?
12. Существует ли равенство возможностей, включая свободу от экономической эксплуатации и зависимости от землевладельцев (лендлордов), нанимателей, лидеров профсоюзов, бюрократов или других препятствий к участию в законном распределении экономической прибыли?
Если мы посмотрим на Ямайку, то увидим решительный контраст с Казахстаном. Законодательное собрание Ямайки приняло конституцию, одобренную Соединенным Королевством, незадолго до того, как страна стала независимой в 1962 г. В отличие от громогласных первых строк конституции Казахстана, конституция Ямайки начинается с правовых определений, а также с определения действий по переходу от положения колонии к независимому государству. И лишь в главе III — Основные права и свободы — в конституции заходит речь о демократии. Вот что сказано в конституции Ямайки:
В следующих разделах конституции содержатся те же характерные черты, что и во многих других демократических режимах мира: сильный парламент; исполнительная власть, ответственная перед парламентом; состязательные выборы и независимая судебная власть. Даже будучи британской колонией, Ямайка была примером демократии в малом масштабе (Sheller 2000). И до сих пор Ямайка выделяется из общего числа парламентарных демократий (хотя она напоминает и другие бывшие британские колонии) тем, что высшая исполнительная власть там формально принадлежит генерал-губернатору, назначаемому британской короной и ее представляющему. На бумаге же Ямайка выглядит более или менее демократичной.
И здесь «Фридом Хаус» высказывает некоторые сомнения. Правда, что доклад о Ямайке (основанный на данных за предшествующий год) констатирует: «Граждане Ямайки имеют возможность демократически сменить правительство» («Фридом Хаус», Ямайка 2005:2). Такая возможность обеспечивает оценку этой страны 2 (довольно высокая) по политическим правам и 3 (достаточно высокая) по гражданским свободам, так что и вся страна названа «свободной». Но доклад приводит эти оценки с показателем вниз (вниз направленная стрелка) и начинает описание достижений предыдущего года следующим образом:
«Ямайка по-прежнему страдает от разгула преступности, высокого уровня безработицы и отсутствия инвестиций в социальное развитие в указанном году. Правительство не сумело в полной мере распространить власть закона в отношении своих полицейских сил, о чем свидетельствует тот факт, что за пять лет не удалось привлечь к суду офицеров, обвиненных во внесудебных расправах, хотя на Ямайке самый высокий в мире показатель числа убийств полицейскими на душу населения. Между тем главная оппозиционная партия страны полностью разрушена непрекращающейся борьбой за преемство». («Фридом Хаус, Ямайка» 2005:1).
Далее в докладе упоминаются: обман избирателей, повсеместное насилие над женщинами, преследование полицией гомосексуалистов, групп по политическим интересам. Местная преступность подпитывается тем, что Ямайка является важным пунктом транзита кокаина на пути в Соединенные Штаты (см. так же Amnesty International 2001, Human Rights Watch 2004). Бизнес Ямайки страдает от широкого распространения рэкета и преступлений против собственности. Обзор ООН от 2002 г. обращает внимание на то, что из 400 фирм на Ямайке две трети стали жертвами по крайней мере одного преступления против собственности в 2001 г. Мелкие фирмы чаще, чем крупные, страдают от вымогательства, обмана, грабежа, бандитских нападений и поджогов (World Bank 2004: 89-90). Так что если считать Ямайку демократией, то, конечно, демократией, у которой много проблем.
Как же нам следует ответить на вопрос, являются ли Казахстан, Ямайка или другие страны демократиями? Вопрос, представляющийся невинным, на самом деле оказывается очень серьезным. От решения этого вопроса зависит, каково будет политическое положение режима в мире, от этого зависит качество жизни людей, живущих при этих режимах, и понимание процесса демократизации.
1. Политический аспект. Не только «Фридом Хаус», но и все правители должны знать, имеют ли они дело с демократией или иными режимами. Им необходимо это знать, потому что за двести лет международной политики стало ясно, что демократические государства ведут себя иначе, чем остальные: иначе принимают на себя обязательства и отказываются от них, иначе ведут войну, иначе реагируют на иностранную интервенцию. Эти отличия должны отражаться (и в действительности отражаются) на международных отношениях: на создании союзов, на том, кому и против кого воевать, какие страны получат иностранные инвестиции или большие средства в долг, и т.д.
2. Качество жизни. Демократия хороша и сама по себе, поскольку она дает населению власть коллективно определять собственную судьбу. В целом она охраняет простых людей и от тирании, и от беспорядков, которые преобладали при большинстве политических режимов. Причем по большей части демократия обеспечивает лучшие условия жизни, по крайней мере в том, что касается доступности образования, медицинского обслуживания и защиты закона.
3. Разъяснение. Демократизация происходит только при совершенно определенных социальных условиях, но она производит громадное воздействие на жизнь граждан. Как же нам определить демократию и объяснить ее воздействие на общественную жизнь? Если люди имеют неверное определение демократии и демократизации, то они тем самым наносят ущерб международным отношениям, затрудняют ее толкование и уменьшают шансы на лучшую жизнь.
Эта книга, к чтению которой вы приступаете, посвящена в большей степени второй и третьей проблемам, чем первой. И хотя здесь внимательно рассмотрены международные отношения, но в основном мы занимались описанием и объяснением того, как и почему вообще формируются демократии. Почему они иногда исчезают? Или, говоря обобщенно: что заставляет целые страны вступать на путь демократизации или дедемократизации? Принимая во внимание опыт всех стран мира и значительной части истории, книга представляет систематический анализ тех процессов, которые завершаются созданием более или менее демократических режимов. Используя обширный материал опыта человечества, мы стремились выявить и разъяснить различные формы и изменения в степени развития и характере демократий. Мы также задавались вопросом, как влияет степень развития демократии и ее характер на общественную жизнь. Мы относимся к демократии серьезно.
Определения демократии
При серьезном подходе к демократии, мы должны знать, о чем мы говорим. Развивая в нашей работе точное определение демократии, мы имеем то преимущество, что можем описывать и объяснять варианты и изменения уровня развития и характера демократий.
Те, кто обращается к проблемам демократии и демократизации, выбирают (явно или неявно) одно из четырех видов определений: конституционная, сущностная, процедурная и ориентированная на процесс (Andrews and Chapman 1995, Collier and Levitsky 1997, Held 1996, Inkeles 1991, O'Donnell 1999, Ortega Ortiz 2001, Schmitter and Karl 1991).
Конституционный подход предполагает рассмотрение в основном действующих при данном режиме законов, относительно политической деятельности. Под этим углом зрения мы можем взглянуть на историю и установить различия между олигархиями, монархиями, республиками и некоторыми другими типами, сравнивая их законодательные установления. Внутри самих демократий мы можем провести различия между конституционной монархией, президентскими и парламентскими режимами, не говоря уже о таких вариантах, как федеральные структуры в противоположность унитарным структурам. Для больших исторических сравнений, конституционные критерии имеют большие преимущества, тем более что конституционные формы сравнительно легко различимы. Однако, как показывают нам примеры Казахстана и Ямайки, громадное несоответствие между заявленными принципами и реальной практикой жизни часто не позволяет доверять конституциям.
При сущностном подходе к демократии внимание сосредоточено на тех условиях жизни и политики, которые данным режимом поддерживаются: поддерживает ли данный режим благосостояние людей, свободу личности, безопасность, правосудие на основе справедливости, социальное равенство, общественное обсуждение (гражданский диалог) и мирное разрешение конфликтов? Если обществу присущи указанные черты, мы можем назвать его демократическим независимо от того, что провозглашено в конституции. С применением указанных определений, однако, сразу возникают две трудности.
Первое — что делать с альтернативами этих ценных принципов? Если при некотором режиме граждане исключительно бедны, но примерно все равны, считать ли нам такое общество более демократичным, чем другой, относительно процветающий режим крайнего неравноправия?
Второе — сосредоточившись на этих возможных последствиях политики, мы мешаем любым попыткам узнать, способствуют ли некоторые политические системы — включая демократию — желательным реальным результатам больше, чем другие политические системы. Что если мы действительно захотим узнать, какие условия и режимы способствуют благосостоянию людей, свободе личности, безопасности, правосудию на основе справедливости, социальному равенству, общественному обсуждению (гражданскому диалогу) и мирному разрешению конфликтов? Ниже мы подробно займемся поиском ответа на вопрос, имеет ли значение для качества общественной и личной жизни демократичность режима или его недемократичность.
Сторонники процедурного подхода определяют, можно ли квалифицировать режим как демократический, исходя из ограниченного набора средств осуществления правительственной политики. По большей части исследователи процедур занимаются выборами, устанавливают, были ли выборы действительно состязательными, достаточно ли большое число граждан регулярно участвуют в определении состава правительства и его политики. Если же выборы остаются несостязательной фальсификацией и служат средством уничтожения оппозиции, как, например, в Казахстане, то процедурный подход не считает такие выборы показателем демократии. Если же благодаря выборам происходят существенные перемены в правительстве, то мы констатируем наличие процедурной демократии. (В принципе процедурными можно назвать и другие консультативные механизмы, как референдум, отозвание депутата, петиции и даже опросы общественного мнения, но при процедурном подходе авторы заняты почти исключительно выборами.)
Определения «Фридом Хаус» включают некоторые реальные оценки того, насколько граждане данной страны пользуются политическими правами и гражданскими свободами. Однако когда встает вопрос, признать ли ее электоральной демократией, «Фридом Хаус» ищет в основном процедурные элементы:
1. Состязательная, многопартийная политическая система.
2.Всеобщее избирательное право для всех совершеннолетних граждан (за исключением тех ограничений, которые государство законным порядком налагает на граждан за совершение преступлений).
3 Регулярное проведение жестко конкурентных выборов, при тайном голосовании, достаточной степени безопасности и в отсутствие массовых махинаций, искажающих волю членов общества.
4 Значительный доступ основных политических партий к избирателям через средства массовой информации и с помощью открытой политической агитации (Piano and Puddington 2004:716).
По этим критериям, Казахстан 2004 г. не может быть квалифицирован (процедурно) как электоральная демократия, но Ямайка, несмотря на то, что там были документально зарегистрированы покушения на демократические свободы, берет эту планку. Здесь, однако, мы встречаемся с недостаточностью процедурных определений демократии, демократизации и дедемократизации: несмотря на четкость и удобство этих терминов, они затрагивают лишь очень ограниченный набор участвую¬щих политических процессов.
Ориентированные на процесс подходы к демократии решительно отличаются от конституционального, реального и процедурного представлений. Они лишь устанавливают минимальный набор непрерывно протекающих процессов, необходимых для того, чтобы квалифицировать ситуацию как демократическую. В классическом определении Роберта Даля выделены пять ориентированных на процесс критериев демократии. Определяя прежде всего, как они могут работать в свободном объединении, он устанавливает следующие критерии:
1. Активное (эффективное) участие. До того, как определенная политика принята сообществом, все его члены должны получить равные и действенные (эффективные) возможности высказывать свое мнение перед другими членами сообщества о том, какова должны быть эта политика.
2. Равенство при голосовании. На момент принятия решений о том, какова будет политика данного объединения, все члены должны иметь равные и действенные (эффективные) возможности голосования, а голоса должны подсчитываться как равноценные.
3. Информированное понимание. В разумный отрезок времени все члены этого объединения должны получить равные и действенные (эффективные) возможности узнать глубже о других альтернативных политиках и возможных последствиях проведения той или иной политики.
4. Контроль над повесткой дня. Членам сообщества должна принадлежать исключительная возможность решать, как и (после того как они сделают выбор) какие вопросы следует включать в повестку дня. Таким образом, демократический процесс, обусловленный тремя ранее упомянутыми факторами, никогда не прекращается. Политика сообщества всегда может быть изменена его членами, если они этого захотят.
5. Включение взрослых. Все или по крайней мере большинство постоянных резидентов должны иметь полное право гражданина, как оно определяется четырьмя предыдущими критериями. До XX века большинство поборников демократии этот последний критерий не принимали (Dahl 1998: 37-38). Последний критерий — включение взрослых (совершеннолетних), как ни странно, оставляет вне рассмотрения множество таких исторических примеров, которые политфилософы в смысле демократии считали показательными: города-государства Греции и Рима, дружины викингов, сельские сходы и некоторые города-государства, поскольку во всех этих обществах политические согласования проводились при массовом исключении прежде всего женщин, рабов и неимущих. Включение же всех (или почти всех) взрослых (совершеннолетних) в демократические процессы практически ограничено несколькими последними столетиями.
Заметьте, как критерии Даля отличаются от конституциональных, сущностных и процедурных стандартов демократии. И хотя многие из нас, кто посещал бесконечные собрания добровольных организаций, легко могут представить себе регламенты этих организаций, сам Даль не определяет для них никаких организационных форм или условий договора (provisions). Он старательно избегает упоминания в своем определении каких-либо общественных предпосылок и следствий; даже «информированное понимание» относится только к опыту самой организации и не является предварительным условием ее существования или его результатом. Наконец, критерии Даля включают процедуру равного представительства при голосовании и равноценного подсчета голосов; но приведенный перечень критериев в целом показывает, как функционирует организация, а не как она технически достигает своих целей. Перечень же описывает набор взаимосвязанных политических процессов.
Когда Даль переходит с уровня местных организаций к государственному строю, он придерживается ориентированных на процесс подходов, говоря теперь уже об институтах. Институты, по Далю, складываются из проверенных временем практик. Тот режим, который Даль называет «полиархической демократией», включает в себя шесть институтов: выборные должностные лица; свободные, честные и регулярные выборы; свободное выражение своего мнения, свобода слова; наличие альтернативных источников информации; самостоятельность добровольных (или общественных) объединений; демократия широкого охвата (Dahl 1998:85; Dahl 2005:188-189). И снова процесс выборов включен в список. Но взятые вместе критерии Даля для полиархической демократии описывают живой процесс, серию регулируемых взаимодействий граждан и властей. Они далеко выходят за пределы обычных процедурных стандартов.
Здесь, однако, таится подвох: в основном Даль снабжает нас контрольной таблицей, на вопросы которой нам надо ответить «да-нет»: если у режима наличествуют все шесть институтов, его следует считать демократией. Если какой-нибудь отсутствует или несколько, в действительности, не работают, то политический режим считать демократией нельзя. Для ежегодного обзора режимов, относящихся и не относящихся к демократиям, такой подход вполне оправдан, даже если и встает вопрос, были ли выборы в таких местах, как Ямайка, свободными и честными. Предположим, что мы захотим использовать ориентированные на процесс критерии демократии для других целей. Допустим, мы рассматриваем (в определенный момент времени) не только наличие демократии, а хотим сделать две важные вещи: сравнить между собой режимы в отношении того, насколько они демократичны; и второе — проследить развитие того или иного режима, отмечая, когда и как он становился более демократичным или менее демократичным.
Подобно аналитикам «Фридом Хауса», определяющим политические права и гражданские свободы, мы имеем основания спросить, находится ли режим выше или ниже других в иерархии демократических режимов; пусть даже только для того, чтобы установить, как то или иное положение соотносится с другими факторами: национальным богатством, численностью населения, временем обретения независимости или географическим положением. Если мы стремимся установить причины и следствия демократизации и дедемократизации, у нас нет иного пути, кроме как признать эти процессы длительными, растянутыми во времени, а не просто единовременным преодолением порога демократия/недемократия. Короче говоря, в целях сравнения и анализа этих процессов, мы должны отказаться от ответа «да-нет» на приведенный список вопросов и предложить другие, решающие переменные величины.

Продолжение
 

По Далю, большинство стандартных демократических институтов — выборные должностные лица; свободные, честные и регулярные выборы; свободное выражение своего мнения, свобода слова; наличие альтернативных источников информации; самостоятельность добровольных (или общественных) союзов; демократия широкого охвата — могут быть, пусть и грубо, проанализированы и сопоставлены. Конечно, мы могли бы задаться вопросом, насколько свободны, честны и регулярны выборы и т.д. по списку. Но чем больше мы это делаем, тем больше признаем два недостатка критериев Даля при конкретной с ними работе:
1. Все вместе они описывают лишь минимальный набор демократических институтов, а не являются набором изменяющихся во времени величин; они мало нам помогут, если мы зададимся вопросом, более ли демократична Канада, чем США, или стали ли США демократичнее за последний год.
2. Каждый из них действует лишь в ограниченных пределах, а вне этих пределов они вступают друг с другом в конфликт; действующие демократии часто вынуждены разрешать глубокие конфликты, например, между свободой слова и самостоятельностью объединений. Должна ли демократия ограничивать права организаций по защите животных, потому что они выступают против тех организаций, которые проводят выставки собак или поддерживают эксперименты над животными?
Кроме того, автономность обладающих властью элит, расистских, сексистских или человеконенавистнических организаций подрывает принцип включения всех людей в число граждан. Должна ли демократия позволять, например, хорошо финансируемым группам влияния «продавливать» карательные законы, направленные против иммигрантов? После тщательного анализа мы придем к выводу, что критерии Даля следует уточнить, подработать, не отходя, однако, от их ориентированного на процесс духа.
Элементы демократии, демократизации и дедемократизации
С чего бы нам начать? Прежде чем мы определим ориентированные на процесс критерии демократии, демократизации и дедемократизации, давайте кое-что проясним. Для этого надо провести радикальное упрощение. Позднее мы вернемся к сложностям, которые мы для начала опустим. Давайте возьмем на вооружение три простые идеи.
Во-первых, мы начинаем с государства — организации, в руках которой имеется наибольшее количество средств принуждения на значительной территории, действующей в некоторых отношениях как приоритетная по сравнению с другими организациями, действующими на той же территории, и признаваемой как приоритетная другими организациями, включая государства вне этой территории. Почти сразу появляются первые проблемы: а как насчет федеральной системы, гражданских войн, возглавляемых боевиками анклавов и соперничающих фракций внутри государства? Для начала мы постараемся прояснить проблему демократии, рассматривая государство как единое и унитарное целое.
Во-вторых, мы рассматриваем всех, кто живет под юрисдикцией этого государства в одной неоднородной категории: граждане. И снова на ум немедленно приходят некоторые сложности: как быть с туристами людьми, занятыми в подпольном производстве, и беженцами? Дальше я продемонстрирую, что большинство исторических режимом не предоставляли гражданских прав во всей их полноте, а этот показатель является важнейшим для демократии. Но для начала, называя всех, кто живет под юрисдикцией данного государства гражданами этого государства, мы проясним то, что нам сейчас необходимо. Тогда демократия будет представляться как особого рода отношения между государством и гражданами, а демократизация и дедемократизация окажутся этапами изменений таких отношений.
Уже выдвинутые Далем принципы предполагали необходимость такого шага; например, независимость ассоциаций и организаций зависит, скорее, от поддержки государством права ассоциаций на существование, а не от простого существования многих ассоциаций. Пока будем называть отношения между государством и гражданами режимом, не упуская из виду, что позднее мы усложним это представление, включив в понятие режима также отношения основных политических акторов (партий, корпораций, профсоюзов, организованных этнических групп, взаимоотношения патрон-клиент, полевых командиров и т.д.).
Тем временем заметьте, что второй шаг резко взламывает общее (и, на первый взгляд, привлекательное) представление. Он отвергает широко распространенное мнение, будто, если только действующие правители будут согласны относительно того, как должен работать их режим, они выберут демократию как более привлекательную — или менее неприятную — альтернативу существующего политического устройства. Согласно этой точке зрения, рабочие, крестьяне, меньшинства и другие граждане могут причинить такие неприятности, что уступка представительскому строю и включение этих классов в политическую жизнь покажется элите выгоднее, чем политика подавления; но, вообще, граждане играют лишь маргинальную роль в действительном формировании демократической политики. Такое представление лежит в основе экспорта демократии из США и Европейского союза посредством заключения выгодных сделок с национальными лидерами — или, если уж на то пошло, посредством принуждения этих лидеров к принятию демократических институтов. В настоящей работе мы (в противоположность этому последнему представлению) рассматриваем демократизацию (и дедемократизацию) как следствие борьбы между государством и гражданами. Даже победившая военная власть (например, западные союзники Японии и Германии после Второй мировой войны) должна вести интенсивные переговоры с гражданами, чтобы установить новый демократический режим там, где прежде был режим авторитарный.
В-третьих, давайте сузим материал нашего анализа до публичной политики: будем рассматривать не все операции, будь они личными или безличными, но лишь те, в которых очевидно участвует государственная власть. Публичная политика включает в себя выборы, регистрацию избирателей, законодательную деятельность, патентование, сбор налогов, набор в армию, коллективное требование пенсии и многие другие действия, где одной стороной выступает государство. Она также включает в себя коллективную борьбу в форме государственных переворотов (coups d'etat), революций, социальных движений и гражданских войн. К ней, однако, не относятся личные операции между гражданами, между государственными служащими или между государственными служащими и гражданами.
Области публичной политики принадлежат также консультации граждан в связи с высказываемыми ими мнениями, нуждами и требованиями. Консультация включает все доступные средства, при помощи которых граждане могут высказывать свои коллективные предпочтения относительно корпуса государственных служащих и государственной политики. При относительно демократичных режимах граждане могут подать свой голос на состязательных выборах, а также путем лоббирования, обращения с петициями, на референдумах, через общественные движения и опросы общественного мнения. В этом случае незамеченными остаются такие трудности, как взятки, патрон-клиентские связи, услуги, оказываемые сторонникам, родственные связи среди чиновников, и другие подобные факты, которые размывают границы между публичной и частной политикой. Более того, мы вскоре увидим, что нельзя разобраться в публичной политике, если принимать во внимание только взаимоотношения граждане-государство. Но следует также исследовать объединения, соперничество и конфронтации среди главных политических акторов, действующих вне государства. В конце концов я буду настаивать, что распространенные формы негосударственной власти оказывают сильное влияние на демократизацию. Снова заметим, что позднее нам придется обратить внимание на эти возникающие осложнения, когда мы разрешим проблему в общих чертах. Пока же внимательно изучим взаимодействия между государством и гражданами в области публичной политики на предмет признаков демократии, демократизации и дедемократизации.
Что же мы ищем в этих взаимодействиях? Еще одно упрощение укажет нам путь. Определяя степень демократичности, мы оцениваем в какой мере государство согласует свою политику с высказанными требованиями своих граждан. Измеряя демократизацию и дедемократизацию, мы оцениваем, в какой степени это согласование возрастает или уменьшается. При таком подходе в стороне остаются уязвимые положения теории демократии. Мы не задаемся вопросом, увеличивает ли государство благосостояние своих граждан, поступает ли оно в соответствии со своими собственными законами, ни даже контролируют ли обычные люди рычаги политической власти. (Позднее мы, конечно, зададимся вопросом, увеличивает ли таким образом понятая демократизация благосостояние людей, способствует ли она торжеству законности, и зависит ли она прямым образом от изъявления воли избирателей.)
Когда мы оцениваем, в какой степени политика государства согласуется с выраженными требованиями граждан, мы должны определиться по следующим вопросам: насколько широкий круг выраженных требований граждан принимается во внимание; одинаково ли реагируют разные группы граждан на претворение их требований в политику государства; в какой степени само выражение требований защищено политикой государства; насколько процесс претворения выраженных требований в государственную политику затрагивает обе стороны: граждан и государство. Назовем эти аспекты анализа: широта, равенство, защищенность и взаимозависимость, взаимообязательность.
В этой упрощенной перспективе, режим можно признать демократическим, если политические отношения между гражданами и государством выражены широкими, равноправными, защищенными и взаимообязывающими процедурами обсуждения. Демократизация означает общие подвижки в сторону более широкого по охвату, более равноправного по сути, более защищенного и более обязательного к исполнению согласования по поводу назначений на политические посты и принятия государственных решений. В таком случае дедемократизация — это, соответственно, движение к более узким, менее равным, менее защищенным и менее взаимообязывающим процедурам обсуждения. У нас есть основания утверждать, что создание в Германии на руинах германской империи Веймарской республики после Первой мировой войны потребовало определенной демократизации, но захват Гитлером власти в 1933 г. решительно отбросил страну, дедемократизировав режим. В Японии мы можем считать создание милитаристского государства в 30-е годы XX века временем дедемократизации, а время победы союзников, оккупации и восстановления государства — началом демократизации.
Термины широта, равенство, защищенность и взаимообязателъностъ означают четыре частично самостоятельных измерения вариативности политических режимов. Вот грубое определение этих четырех измерений:
1. Широта. От небольшого сегмента населения, пользующегося широкими правами, при том что остальные по большей части исключены из публичной политики, до широчайшего включения людей, находящихся в юрисдикции данного государства (в предельном случае каждая семья находится в определенных отношениях с государством, но только немногие семьи пользуются всеми гражданскими правами; на другом конце шкалы все совершеннолетние граждане принадлежат одной гомогенной категории — граждане).
2. Равенство. От большого неравенства граждан между отдельными их категориями или внутри этих категорий до полного равнопрвия в том и другом отношениях (в предельных случаях этнические категории распределяются соответственно вполне определенному иерархическому порядку и имеют неравные права и обязанности; на другом конце этническая принадлежность не имеет значения для реализации политических прав и обязанностей и абсолютно равными правами обладают как коренное население, так и натурализованные граждане).
Вместе высокий уровень этих двух характеристик — широты и равенства — составляет главное в определении гражданства: вместо мозаики различных отношений к государству (в зависимости от принадлежности к той или иной группе) все граждане относятся к ограниченному числу категорий — в предельном случае к одной категории, члены которой имеют схожие права и обязанности в отношениях с государством. Сами по себе широта и равенство не составляют демократии. Авторитарные режимы часто насаждают недемократические формы гражданства сверху. Но вместе с защищенными и взаимосвязанными консультациями широта и равенство должны рассматриваться как главные составляющие демократии.
3.Защищенность. От слабой до надежной защищенности от государственного произвола (в случае слабой защищенности государственные чиновники используют власть для наказания личных врагов или вознаграждения своих друзей; в ином случае все граждане действуют в рамках публичных и открытых правовых процедур).
4. Взаимообязателъные консультации. От полного отсутствия зависимости и/или чрезвычайно асимметричной зависимости до взаимозависимости (в одном случае те, кто хочет получить что-то от государства, прибегают к взяткам, лести или угрозам или используют влияние некоей третьей силы, чтобы вообще хоть чего-то добиться; в другом случае государственные агенты имеют ясные, обеспеченные правовыми санкциями обязательства доставлять гражданам необходимые выгоды, соответствующие их категориям). Движение режима к высшим значениям этих четырех измерений есть демократизация; движение к наименьшим значениям — дедемократизация. Когда «Фридом Хаус» ставит стрелочки вниз рядом с показателями уровня политических прав и гражданских свобод на Ямайке за 2004 г. — это предостережение: Ямайка рискует вступить на путь дедемократизации. В терминах указанных четырех измерений «Фридом Хаус» обращает особое внимание на развитие неравенства на Ямайке и ослабление защищенности.
Ниже мы отдельно остановимся на широте, равенстве, защищенности и взаимозависимости. Если, например, рассматривать вопросы гражданства (прав и обязанностей гражданина), то естественным было бы сосредоточить свое внимание на широте и равенстве. В большинстве случаев, однако, мы будем суммировать среднее значение четырех измерений как одну переменную: уровень демократии. Сходным образом мы будем рассматривать демократизацию — как усредненные показатели движения вверх по четырем измерениям; дедемократизацию — как усредненные показатели движения вниз. Такая стратегия значительно упрощает анализ. Наш подход основан на том, что положение по одному измерению грубо соотнесено с положением по другому измерению: режимы, предлагающие гражданам надежную защиту, как правило, также устанавливают большие категории гражданства, а не ведут дело отдельно с каждым гражданином или маленькими группами граждан.
Потенциал государства и разновидности режимов.
До сих пор я сознательно опускал важную характеристику режима: способность государства проводить политические решения в жизнь. Никакая демократия не сможет функционировать, если у государства не будет возможности наблюдать за демократическим процессом принятия решений и претворять эти решения в жизнь. Это особенно очевидно, когда мы анализируем защищенность: даже очень слабое государство может провозгласить принцип защиты граждан от злоупотреблений государственных агентов, но не может при этом ничего предпринять, когда такое злоупотребление имеет место. Государства, обладающие большой силой, подвергаются противоположному риску: у них принятие решений государственными агентами столь весомо, что оно обходится без взаимных консультаций и процедур обсуждения правительства с гражданами.
Мощь государства косвенно уже была принята нами во внимание по ходу предложенного анализа. Некоторые из политических прав и гражданских свобод по документам «Фридом Хауса», например, ничего не значат без существенной поддержки государства. Обратите внимание на следующее: (PR — политические права CL — гражданские свободы). PR № 3: являются ли честными избирательные законы, равны ли избирательные возможности, честно ли проводится голосование, честно ли подсчитываются голоса? PR № 4: способны ли избиратели наделить своих свободно избранных
представителей реальной властью? CL № 5: превалирует ли законность в гражданских и уголовных делах? Относится ли закон равно ко всему населению? Находится ли полиция под прямым гражданским контролем? CL № 10: гарантированы ли права собственности? Имеют ли граждане право открывать частный бизнес? Нет ли внеправового влияния на частный бизнес со стороны правительственных чиновников, правоохранительных органов и организованной преступности? Мы видим, что аналитики из «Фридом Хауса» пытаются найти среднее между слишком сильным и слишком слабым государством, имплицитно исходя из предположения, что и в том и в другом случае попираются политические права и гражданские свободы. Из этого предположения можно сделать вывод, что слишком большая — и слишком ограниченная — власть государства препятствуют демократии.
Потенциал государства определяет, в какой степени вмешательство государственных агентов в существующие негосударственные ресурсы, деятельность и межличностные связи изменяет распределение этих ресурсов, деятельность и межличностные связи, а также соотношение таких распределений (контролируемое государством перераспределение материальных ценностей, например, почти неизбежно приводит не только к перераспределению ресурсов среди населения, но также и к изменению соотношения географического распределения богатств и населения). По этому показателю у режимов с большим потенциалом всякий раз, когда государственные агенты начинают свою работу, их активность существенно влияет на ресурсы и деятельность граждан и межличностные связи. При режимах малого потенциала государственные агенты оказывают гораздо меньше влияние, как бы они ни старались изменить ход событий.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_6fea1c26.jpg
Мы уже бегло описали изменения государственного потенциала в Казахстане и на Ямайке. В Казахстане, как и повсюду в бывшем Союзе, потенциал государства резко сократился во время беспорядков 1986-1991 гг. Но вскоре после того, как Казахстан стал независимым (1991 г.) Назарбаев начинает кампанию по укреплению государственной власти и своей личной власти внутри этого государства. Негосударственные предприятия, независимая пресса и частные объединения и организации скоро почувствовали на себе тяжелую руку все более укреплявшегося интервенционистского государства. Ямайка двигалась в противоположном направлении: наблюдатели из Human Rights не скрывают своего беспокойства по поводу того, что на Ямайке утрачен контроль государства над собственной полицией, не говоря уже о наличии вооруженных банд и наркоторговцев. Впрочем, ни один из этих примеров не является крайним проявлением силы/немощи государства. При достигнутом высоком государственном потенциале Казахстан периода правления Назарбаева не применил ни чего похожего на власть нынешнего китайского государства, перераспределяющего ресурсы, изменяющего конъюнктуру и межличностные связи. А при сравнении с исключительной немощью государства Сомали государство Ямайка выглядит чудищем силы.
Нельзя не заметить, что прежде чем анализировать потенциал государства и демократию, их надо разграничить. Потенциал государства может варьироваться от очень высокого до очень низкого независимо от того, насколько демократичен режим, при том что демократичными могут быть режимы, совершенно разные по государственному потенциалу. На рис. 1-1 схематично представлены такие варианты. Таблица определяет некоторые ясно различимые области политической жизни, с разными комбинациями потенциала государства и демократии.
По вертикальной оси потенциал государства изменяется от 0 (минимум) до 1 (максимум). Хотя мы можем представлять себе потенциал государства в абсолютных терминах, для целей сопоставления лучше градуировать этот потенциал соответственно истории всех тех государств, которые реально существовали в рассматриваемый период. За период после 1900 г., например, эта величина варьируется от Сомали и Конго (Киншасса) в 2006 г. (минимум) до огромных величин у нацистской Германии накануне Второй мировой войны (максимум). По горизонтальной оси расположены уже знакомые нам величины: от минимума демократии 0 (где можно расположить авторитарное правление в сталинской России) до максимума демократии 1 (где, конечно, надо поместить современную Норвегию).
Для множества других задач еще одно упрощение поможет нашим попыткам описать и объяснить варианты режимов. Рис. 1-2 выделяет четыре типа грубо охарактеризованных режимов исходя из нашей более общей карты режимов. На нем все разнообразие огрублено, сведено к четырем типам режимов: с низким потенциалом государства «недемократический», с высоким потенциалом государства «недемократический», с высоким потенциалом государства «демократический» и с низким потенциалом государства «демократический». Для обозначенных на диаграмме типов режима приведем следующие примеры:
с высоким потенциалом государства «недемократический»: Казахстан, Иран;
с низким потенциалом государства «недемократический»: Сомали, Конго (Киншасса);
с высоким потенциалом государства «демократический»: Норвегия, Япония;
с низким потенциалом государства «демократический»: Ямайка, Бельгия.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_f9930c8c.jpg
В истории человечества режимы распределялись по типам исключительно неравномерно. Большая часть исторических режимов принадлежит сектору недемократических режимов с низким потенциалом государства. Множество самых влиятельных и самых сильных режимов, однако, относятся к недемократическим с высоким потенциалом государства. Демократические режимы с высоким потенциалом государства редки и в основном это новейшие режимы. В истории мало демократических режимов с низким потенциалом государства, и они возникают редко.
На протяжении длительной истории человечества большинство режимов были недемократическими; демократические режимы довольно редки, обусловлены обстоятельствами и сложились недавно. Правда, частичные (ограниченные) демократии периодически формировались на местном уровне, например в деревнях, которые управлялись советами, состоявшими из глав семей-хозяйств. На уровне города-государства или региональной федерации, относящихся к управлению военачальниками, формы правления могли варьироваться от династической гегемонии до олигархии, с ограниченными и неравными гражданскими правами или при их полном отсутствии, при незначительных консультациях (или вовсе без них) и слабой защите от правительственного произвола.
До XIX века империи и большие государства обычно были системами непрямого управления — то есть такими системами, где центральная власть держалась на денежных поступлениях, сотрудничестве и гарантированном подчинении региональных властей, пользовавшихся широкой автономией в пределах своих территорий. Даже в якобы абсолютистской Франции, например, главные нобели начали терять власть на местном (региональном) уровне только в конце XVII века, когда Людовик XIV начал продолжительную (и полностью успешную) борьбу по замещению их назначенными правительством и сменяемыми региональными администраторами. До тех пор великие лорды управляли своими территориями как князья и часто брались за оружие, выступая против самой французской короны.
Если смотреть на эти системы снизу, то они часто оказывались тираническими по отношению к простому народу. Однако если смотреть на них сверху, им явно недоставало государственного потенциала; посредники поставляли правителям солдат, товары и деньги, но их автономные привилегии сильно ограничивали возможность правителя управлять и вводить перемены на якобы подпадающей под его юрисдикцию территории.
Только в XIX веке начинается повсеместный переход к прямому правлению: создаются такие структуры, которые обеспечивали непрерывную связь и непрерывный контроль от центральных институтов к отдельным местностям и даже к семейным домашним хозяйствам и обратно. Переход к прямому правлению обычно подразумевал такие меры, как унификация налоговых кодексов, масштабная почтовая служба, профессиональное чиновничество и военная мобилизация в национальном масштабе. Но даже тогда прямое правление приобретало разнообразные формы: от унитарных иерархий централизованной монархии до сегментов федеральных образований. В широком смысле прямое правление заложило крепкую основу под процессы создания гражданства и таким образом сделало демократию возможной.
Возможной, но не вероятной и уж тем более не обязательной: инструменты прямого правления поддерживали многочисленные олигархии, несколько автократий и ряд государств, контролируемых партией или военными, а также несколько фашистских тираний. Так что даже в эпоху прямого правления большинство режимов были далеко не демократичными.
Соотнесение с одним из четырех выделенных в таблице сегментов пешительно сказывается на характере публичной политики соответствующего режима (Tilly 2006). Приведем несколько предварительных описаний политик, преобладающих в каждом разделе:
недемократические государства с высоким потенциалом: слабый голос общественности, если к нему прямо не обращается государство; государственные структуры безопасности широко вовлечены в публичную политику; режим может быть изменен или борьбой наверху, или массовым восстанием снизу;
недемократические государства с низким потенциалом: боевики (военно-феодальные правители), этнические союзы и мобилизация по религиозным мотивам; часто вспыхивающие насильственные действия вплоть до гражданской войны; многие политические акторы (включая криминал) идут на убийство;
демократические государства с высоким потенциалом: широкий круг социальных движений, деятельность групп интересов, мобилизация политических партий; официальные консультации (включая состязательные выборы) как высшая точка политической активности; широкое распространение государственного мониторинга публичной политики при низком уровне политического насилия;
демократические государства с низким потенциалом: как и в демократических странах с высоким потенциалом государства, широкий круг социальных движений, деятельность групп интересов, мобилизация политических партий; официальные консультации (включая состязательные выборы) как высшая точка политической активности, но менее действенный государственный мониторинг, большее участие полулегальных и нелегальных акторов в публичной политике и существенно более высокий уровень убийств по политическим мотивам.
Это, конечно, усредненные описания. В поле «недемократические государства с высоким потенциалом», например, мы находим некоторые режимы, где государственный мониторинг и вмешательство распространяются на всю территорию и на все население; этому описанию Удовлетворяет Иран. Но сюда же относятся государства с сильно контролируемой центральной областью, но с неконтролируемыми окраинами и анклавами — Марокко, с авторитарным правлением на основной территории и с давно идущей гражданской войной с борющимся за независимость фронтом Полисарио (на территории бывшей Испанской Сахары), относится к этому подразделу.
Куда же нам отнести Казахстан и Ямайку? В течение нескольких лет, пока Казахстан выходил из Советского Союза, он немного потерял в государственном потенциале и немного приблизился к демократии. Но ко времени, когда Назарбаев сосредоточил семейную власть в конце 1990-х гг., Казахстан стал малодемократичным государством с высоким потенциалом. Еще больше отошла Ямайка от того устройства, который она имела при получении независимости в 1962 г., причем она так и не обеспечила сколько-нибудь существенного государственного потенциала, хотя режим никогда не переставал быть демократическим. Что касается ее недавнего прошлого, то мы должны расположить Ямайку в сегменте, диаметрально противоположном тому, к которому относится Казахстан, отнеся ее к режимам с низким или средним потенциалом государства при непрочной демократии. Рис. 1-3 размещает Казахстан и Ямайку на диаграмме «грубо определяемых» режимов.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_a5e31e6b.jpg
В государственном потенциале и немного приблизился к демократии. Но ко времени, когда Назарбаев сосредоточил семейную власть в конце 1990-х гг., Казахстан стал малодемократичным государством с высоким потенциалом. Еще больше отошла Ямайка от того устройства, который она имела при получении независимости в 1962 г., причем она так и не обеспечила сколько-нибудь существенного государственного потенциала, хотя режим никогда не переставал быть демократическим. Что касается ее недавнего прошлого, то мы должны расположить Ямайку в сегменте, диаметрально противоположном тому, к которому относится Казахстан, отнеся ее к режимам с низким или средним потенциалом государства при непрочной демократии. Рис. 1-3 размещает Казахстан и Ямайку на диаграмме «грубо определяемых» режимов.
Определяя характер двух режимов в определенный момент времени, мы только приступаем к выполнению задач нашего труда. Однако всего лишь два режима — Казахстан и Ямайка (в недалеком прошлом) — позволяют нам определить круг вопросов, которые будут нас интересовать в дальнейшем.
• Если на территории современного Казахстана до того, как Российская империя начала укреплять свою власть в XIX веке, жили только соперничающие орды кочевников, то как сложился здесь (в XXI веке) недемократический режим с высоким потенциалом государства?
• При каких условиях и как именно Казахстан мог бы: а) опуститься в сегмент «недемократический режим с высоким потенциалом государства», как это случилось и с некоторыми другими соседями Казахстана в Средней Азии; б) твердо вступить на путь демократии?
• Как примерная демократическая колония Ямайка, с вестминстерским стилем публичной политики до получения независимости, стала сегодня неустойчивой суверенной демократией?
• Что нужно, чтобы Ямайка полностью перестала быть демократией и стала, таким образом, еще более уязвимой для боевиков, этнических группировок, религиозной пропаганды, частых проявлений насилия (включая гражданскую войну), когда множество политических акторов (включая криминалитет) прибегают к убийствам и вообще отсутствует политика общественных движений?
• Что, напротив, нужно, чтобы Ямайка стала демократией «с высоким потенциалом государства», с широким кругом социальных движений, партийной мобилизацией, формальными консультациями (включая состязательные выборы) как высшей точкой политической активности и широким распространением государственного мониторинга публичной политики при низком уровне политического насилия?
Представим себе, что мы зададимся этими вопросами не только в отношении Казахстана и Ямайки, но в отношении всякого режима, который нас заинтересует, где бы то ни было и в какое бы то ни было время. При таком подходе можно будет представить полный обзор вариантов режимов в нашем стремлении описать пути, которые ведут к демократии и от нее.
Когда я говорю «общий обзор», позвольте мне объяснить, что я имею в виду и чего я не имею в виду. Я в самом деле намереваюсь дать набор трактовок демократизации и дедемократизации, равно применимых и к Казахстану, и к Ямайке, и к широкому разнообразию иных режимов, прошлых и настоящих. При этом я не намереваюсь предлагать общий закон, единственный путь или уникальный набор необходимых и достаточных условий демократизации, а также движения в обратном направлении.
Напротив, я утверждаю, что демократизация и дедемократизация зависят от повторяющихся порождающих причинных механизмов, которые группируются в небольшое количество необходимых процессов. Под механизмами, я подразумеваю события, производящие один и тот же немедленный эффект при широком диапазоне обстоятельств. Если мы обращаемся к конкретным случаям демократизации, мы часто встречаемся с механизмом формирования коалиций: созданием новой формы координации между прежде автономными политическими акторами. Новая коалиция сама по себе не производит демократизации, но она часто способствует продвижению к демократии, объединяя тех политических акторов, которые заинтересованы в демократических результатах, но прежде не согласовывали свои усилия.
Под процессами я подразумеваю комбинации и последовательности механизмов, производящие некоторые определенные результаты. Демократизация и дедемократизация являются сами по себе масштабными процессами, но в них мы часто выделяем меньшие процессы, как перемещение по шкале вверх, когда уровень координации различных позиций и согласованности действий акторов возрастает (Tarrow and McAdam 2005).
В дополнение к основным процессам демократизации и дедемократизации в этой книге подробно рассматриваются такие процессы, в результате которых возрастает или уменьшается потенциал государства, сводя к общим законам как тот процесс, посредством которого Казахстан оправился от своего ослабления в связи с распадом СССР, так и противоположный процесс, в результате которого государство Ямайка утратило после получения независимости контроль над некоторыми видами деятельности, прежде бывшими в его компетенции. Мы покажем, как демократизация и дедемократизация взаимодействуют с меняющимся потенциалом государства. После того как мы установили некоторые исходные положения, мы переходим к описанию демократизации и дедемократизации по трем основным группам изменений:
1. Нарастание или ослабление связи межличностных сетей доверия (например, родственников, членов одной религиозной группы или торгового сообщества) с публичной политикой.
2. Нарастание или ослабление изоляции от публичной политики основных категориальных неравенств (например тендерных, национальных и расовых, этнических, религиозных, классовых, кастовых), тех, по которым организуется повседневная жизнь граждан.
3. Нарастание или ослабление автономности (независимости) в отношении публичной политики крупных центров власти (особенно тех, что имеют в своем распоряжении средства насилия и принуждения) вроде анклавов боевиков, патрон-клиентских сетей, армий и религиозных институтов.
Мы считаем, что фундаментальными процессами, всегда и повсюду способствующими демократизации, являются: все большая интеграция сетей доверия в публичную политику, все большая изоляция категориального неравенства от публичной политики и уменьшение независимости крупных центров власти от публичной политики.
Но детальные разъяснения будут даны позже. Эта глава посвящена главным образом описанию событий и лишь некоторым отрывочным разъяснениям. Последующие главы постепенно вводят дополнительные разъяснения: отношения между демократией и доверием, демократией и неравенством, демократией и автономными властными структурами (power clusters). Мы постепенно увидим, что демократическая политика включает гораздо больше случайности, переговоров, борьбы и приспособлений, чем предполагается простым описанием демократии как широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения. Мы также увидим, что демократизация и дедемократизация происходят постоянно и достижение конечного пункта при движении в ту или обратную сторону не гарантировано.
Но сначала уточним, что именно нам требуется разъяснить. Мы будем постепенно подходить к детальным разъяснениям, сначала рассмотрев демократию в исторической перспективе, в надежде установить те условиях, которые обычно сопровождают расширение демократии или ее свертывание; затем более систематично опишем, что порождает эти условия; затем перейдем к возобновляющимся процессам, которые вызывают демократизацию или дедемократизацию, и наконец детально определим их причины, действия и последствия. В главе 2 определяется место демократии в долгой истории, главным образом недемократических государств. В главе 3 мы подробнее рассмотрим процессы демократизации и дедемократизации. главы 4, 5 и 6 посвящены доверию, неравенству и основным конфигурациям власти как тем феноменам, изменение которых и взаимодействие с публичной политикой создают возможность демократизации или дедемократизации.
В главе 7 автор применяет выводы глав 4-6 к альтернативным траекториям развития режимов (например, от недемократических режимов, с высоким потенциалом государства и с низким потенциалом государства), ведущим к демократии или в противоположную от нее сторону. В главе 8 подводятся итоги всей книги, включая размышления о будущем демократии. Поскольку действующие демократии представляют собой лучшее, что создано человечеством в смысле политического устройства, и поскольку демократия по-прежнему остается повсюду в современном мире под угрозой, постольку наше исследование представляется исключительно безотлагательным.

Глава 2. Демократия в истории
 

http://libertynews.ru/node/1212
Submitted by Chalnev on вс, 09/27/2009 - 21:21

Сквозь время до нас дошла фраза Гомера, что насилие, без сомнения, окутывало и пронизывало жизнь и воображение граждан классической Греции. Бывший когда-то моим сотрудником, безудержно остроумный политолог Самуэль Файнер, сформулировал это так: Помимо других форм насилия, города-государства этого региона то и дело воевали друг с другом.
Тем не менее в 431 г. до н. э. из Спарты в Афины отправилась делегация заключать мир. Все, чего требовали спартанцы от афинян (во избежание войны), так это прекратить военное и экономическое вмешательство в дела союзников Спарты. Афиняне собрались, чтобы обсудить ответ на вызов Спарты. Сторонники немедленной войны и мирного соглашения обратились к собранию. Но Перикл, сын Ксантиппа, одержал победу. Перикл (справедливо полагая, что в случае войны спартанцы вторгнутся на афинскую территорию по суше) рекомендовал готовиться к войне на море и укреплять оборону городов, но не предпринимать никаких военных действий, пока спартанцы не атакуют.
Фукидид, первый греческий историк, писавший о событиях своего времени по современным источникам, передал нам речь Перикла. Фукидид заключает эпизод такими словами:
Союзные Спарте Фивы вскоре напали на подчиненные Афинам территории, и началась Вторая (Великая) пелопонесская война. Считается, что она длилась только десять лет до Никейского мира (421 г. до н. э.). Но, включая ее последствия, можно утверждать, что война не прекращалась до того, как Спарта с союзниками покорили Афины в 404 г. Помните комедию Писистрата? В основе ее сюжета решение афинских женщин отказывать мужьям делить с ними ложе, чтобы прекратить затянувшуюся войну со Спартой. Великий Аристофан поставил свою комедию в 411 г. до н. э.
Западные историки демократии обычно начинают с особенностей политики этих самых воинственных греческих городов-государств в период с 500 до 300 гг. до н. э. Каждый город-государство имел собственную, отличную от других историю и свои институты. Однако обобщенно можно сказать, что власть в этих городах-государствах принадлежала трем элементам: центральному исполнительному органу, совету олигархов и общему собранию граждан. Во времена Перикла Афины уже давно отстранили царей от центральной исполнительной власти и передали ее краткосрочно действовавшим магистратам, которые формировались по жребию или (в редких случаях практической или военной необходимости) выборно. Богатые кланы играли ведущую роль в великих торговых городских советах, но все граждане имели право голоса на общих собраниях. Как и на собрании, когда Перикл произнес свою речь, такие собрания решали наиважнейшие для афинского государства вопросы.
Но прежде чем мы поспешим назвать греческие города-государства первоначальными демократиями, задумаемся над одним важнейшим фактом: почти половину населения Афин составляли рабы, которые не имели никаких гражданских прав. Граждане владели рабами, как движимым имуществом, и были посредниками при всех контактах рабов с афинским государством. Гражданами не были и постоянно проживавшие в Афинах иностранцы, жены и дети граждан. Гражданскими правами обладали только свободные совершеннолетние мужчины. Рабы, однако, играли важную роль в афинской политии; их труд освобождал граждан-рабовладельцев для участия в публичной политике. И даже если афиняне иногда называли свою политик) demokratia (правление народа), то наличие множества рабов является основой для сомнения в оправданности изучающим демократию в XXI веке считать греческие города-государства V-IV вв. до н. э. предметом своего исследования.
Две черты этих режимов позволяют отнести их к предкам современных демократий. Во-первых, они создали такую модель гражданства, которая не имела известных предшественников. Конечно, представители древних родов и богатые люди имели политические преимущества в греческих городах-государствах. Однако по крайней мере на независимом собрании каждый гражданин — патриций или парвеню (выскочка), богатый или не богатый — имел голос и примерно равные отношения с государством. Второе — эти режимы обычно проводили широкую ротацию гражданской ответственности. В Афинах даже магистраты состояли из назначенных по жребию на один год, а не из избранных или получивших должность по наследству. Так что у граждан были равные права и обязанности.
Однако еще сильнее аргументы против того, чтобы называть эти режимы полноценными демократиями. Характеризовались ли в этих городах-государствах отношения между государством и гражданами как широкими, равноправными, защищенными и взаимо-обязывающими процедурами обсуждения? Если мы остановим наше внимание на свободных, совершеннолетних мужчинах, которые считались гражданами, то ответ будет, возможно, положительным; именно поэтому многие историки считают, что греки изобрели демократию. Но если мы будем принимать во внимание все население, находящееся в юрисдикции государства — женщин, детей, рабов, многочисленных иностранцев, — ответ будет решительно отрицательным. Более того, неравенство вообще пронизывало политическую систему городов-государств. В Афинах огромная масса населения была исключена из сферы защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения. По этим стандартам и в республиканском Риме не было демократии.
Какие же режимы были устроены демократично, как и почему? Прежде чем в следующих главах мы перейдем к разъяснению демократизации и дедемократизации, в настоящей главе мы сделаем обзор того, где и когда установились демократические режимы. Здесь же мы продемонстрируем некоторые схемы изменений и вариативности демократических форм, которые позже будут разъяснены. Аргументы складываются в пользу того, что Западная Европа и Северная Америка в конце XVIII века стали главной ареной установления демократий в национальном масштабе. На этом материале можно прояснить, как на протяжении веков демократия возникала, разрушалась и меняла свой характер.
В период с 300 г. до н. э. до XIX в. н.э. несколько европейских режимов переняли варианты греческой модели: привилегированные меньшинства относительно равноправных граждан занимали высшее положение в государствах за счет не имевшего таких же прав большинства. Во времена республиканского правления (то есть когда власть не была в руках тирана) такие торговые города-государства, как Венеция, Флоренция и Милан, жили трудом подчиненных, бесправных классов. После того как превратности флорентийской политики приостановили в 1512 г. его карьеру государственного служащего и дипломата, Никколо Макиавелли начал свой труд о политике, который и по сей день остается обязательным чтением. Его Discourses посвящены якобы конституциям классического Рима, но на самом деле подробно анализируют современную ему итальянскую политику.
Обращаясь к традиции, основы которой заложил афинянин Аристотель, Макиавелли соглашался со многими авторами, уже установившими три основных типа правления: монархию, аристократию и демократию. Эти же авторы считали, что монархия превращается в тиранию, аристократия в олигархию, а демократия — в «распутство» (licentiousness) (Machiavelli 1940:111-112). Впрочем, по Макиавелли, в лучших конституциях сбалансированы три элемента — государь, аристократия и народ. Легендарный законодатель Ликург даровал именно такую конституцию долго существовавшей Спарте, в то время как столь же легендарный афинский законодатель Солон совершил ошибку, установив лишь народное правительство.
Тем не менее соответственно своей интерпретации греческого и римского режимов Макиавелли постепенно находит аргументы в пользу выбора между всего лишь двумя моделями: принципатом, где правитель управляет при поддержке аристократии и добивается расположения населения, предоставляя хорошую работу (идеализированное представление Флоренции при более милостивом Медичи), и республикой, где в действительности правит аристократия, назначая исполнительные органы и осуществляя правосудие в отношении простого народа (идеализированное изображение республиканской Флоренции, которой он долго служил до своей ссылки).
Что же описывал Макиавелли? В итальянских городах-государствах не было рабов, но в других отношениях они поразительно напоминали греческие города-государства. Хотя крупные города обычно имели собственные собрания совершеннолетних мужчин-собственников, они редко согласовывали с ними свои действия, кроме как в случае крайней необходимости. Небольшой процент всех совершеннолетних мужчин были полноправными гражданами—членами правящих советов, и еще меньше могли получить главные должности. Все города-государства имели подчиненные территории, откуда в государство поступали доходы, но которым не предоставлялись никакие политические права. Фактически женщины, дети и слуги также не имели политического положения в обществе. Но будь то принципат или республики, там не было широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения.
Никаких демократических режимов в национальном масштабе до тех пор не было нигде в Европе или вообще на Земле. Европа открыла демократию в двух отношениях: создав определенные, хотя и ограниченные институты гражданства в греческих и итальянских городах-государствах, а затем ведя борьбу за широкие, равноправные, защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения по поводу политических назначений и определений политического курса. Но только в XVIII веке был сделан решительный шаг в этом направлении, только в XIX веке установились частичные демократии в Западной Европе и ее колониях, и только в XX веке началось сколько-нибудь значимое предоставление прав граждан женщинам в Европе.
Многие читатели посчитают нашу позицию евроцентричной, модернисткой или даже чем-нибудь худшим. Хорошо, что же тогда можно сказать о простых демократиях скотоводов, охотников-собирателей, живущих своим трудом крестьян, рыбаков и отрядов воинов вне Западной Европы? Оставив в стороне подчиненное положение женщин в политической жизни почти всех этих общин, позвольте мне сразу же заявить: некоторые элементы демократии повсеместно присутствовали в мире в малых масштабах до XVIII века. Отдельно взятые, некоторые формы широкого участия, некоторого равенства, согласования и, реже, защищенности присутствовали в местных и региональных политиках. Еще за тысячу лет до того, как проблески демократии появились в Европе, на всех обитаемых континентах время от времени собирались советы глав родов для принятия важных коллективных решений. Если, подразумевая демократию, мы ищем всего лишь согласованное принятие коллективных решений, то корни демократии уходят далеко во тьму веков.
Здесь я снова формулирую вопрос, который должна разрешить настоящая книга: при каких обстоятельствах и каким образом отношения государства и его подданных становятся более или менее широкими, равноправными, защищенными и взаимообязывающими процедурами обсуждения? Как происходит демократизация и дедемократизация в национальном масштабе? Как они влияют на качество политической жизни? Для решения этих вопросов мы можем почерпнуть материал в истории западных стран и их колоний XIX века, опыт которых распространился по всему миру лишь в XX и XXI вв. Демократия — это явление современности.
Предшественники демократии
В европейском опыте до XIX века в основном четыре устройства обнаруживали элементы широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения: 1) купеческие олигархические союзы, 2) крестьянские общины, 3) религиозные секты и 4) революционные движения. Итальянские города-государства представляли собой ранние варианты тех урбанистических образований, которые процветали до XVIII века. Хотя голландские бюргеры (как и лица, занимавшие такое же положение в итальянских городах-государствах) наживались на труде горожан, не имеющих право участвовать в выборах, на труде крестьян и ремесленников на зависимых территориях, они обычно создавали объединения граждан, которые обеспечивали ротацию должностных лиц, укомплектовывали ночные дозоры, управляли гильдиями и на общих собраниях обсуждали городскую политику и принимали решения. По всей торговой Европе городские олигархи были вовлечены в деятельность, напоминавшую демократию (Blockmans and Tilly 1994, te Brake 1998, Mauro 1990). Но при этом они оставались олигархами. Кроме того, фактически они никогда не поднимались до уровня национального правительства, осуществляя свою деятельность лишь в масштабе городов-государств (Prak 1999).
Некоторые европейские крестьянские общины были тем, что любители оксюморонов называют плебейскими олигархиями. Они практиковали ротацию выборных должностей через выборы или по жребию, у них были хорошо защищены права участия, они собирались на общие собрания, выносившие обязательные решения и устанавливавшие юридические процедуры по рассмотрению ущербов, причиняемых отдельным лицам или общине (Barber 1974, Blickle 1997, Cerutti, Descimon and Prak 1995, Luebke 1997, Wells 1995). Но почти повсеместно такого рода гражданами могли быть или совершеннолетние мужчины, или владевшие собственностью совершеннолетние мужчины главной общины. Крестьянские общины часто контролировали подчиненные территории, где население не имело никаких прав гражданства.
Подобного рода устройство характерно для горной части Швейцарии. В книге, которую автор осмелился назвать «Ранняя демократия современного типа в Гришоне», Рэндольф Хед так описывает практику швейцарского кантона, который называют по-разному: Граубюнден (французское название этого кантона Гришон, итальянское Гриджоне) или Ретический Фристейт (Rhaetian Freestate):
«Каждая жизнеспособная политическая организация должна принимать законные решения — то есть решения, поддержанные большинством ее членов, — и должна распределять доходы и обязанности предсказуемым путем. В деревенских и политических общинах в Ретическом Фристейте утвердилось особое (хотя, конечно, не уникальное) отношение к этим задачам: законными были те решения, которые принимались большинством собравшихся на собрании совершеннолетних мужчин, и политические товары распределялись пропорционально среди членов или делением, если возможно, или ротацией доступа к ним среди имеющих право быть избранными. Эти два принципа отражали и социальную практику, и концептуальные установки деревенских общин позднего средневековья. На практике деревня представляла из себя группу землепашцев, каждый из которых обрабатывал свою собственную землю при коллективном управлении. Это отражает также тот факт, что материальные льготы от коммуны распределялись среди ее членов, а не оставались в общем владении. Однако концептуально деревенская община была объединением равноправных членов. Это равенство отражалось в обязанности всех членов участвовать не только в собраниях, но и в исполнении общественных обязанностей» (Head 1995:74).
В этих деревнях мужчины, имевшие ферму (а иногда их вдовы), считались гражданами. Наемные рабочие, слуги и дети гражданами не считались. Многие варианты таких структур в крестьянской Европе были далеки от широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения.
Некоторые религиозные секты, в особенности пиетистских и примитивно-христианских традиций, практиковали в своих конгрегациях своего рода демократию. Была ли у них общая собственность или нет, но члены конгрегации обращались друг с другом как равные, проводили ротацию ответственных постов в приходе, подчинялись общинной дисциплине и собирали общие собрания для принятия коллективных решений (MacCulloch 2003). В северных странах религиозные конгрегации использовали объединения, которые действовали более или менее демократично и стали ядром реформистских движений задолго до того, как простые люди в остальной Европе получили право на объединение; поддерживаемые церковью объединения стали в дальнейшем образцом для светских организаций (Lundqvist 1977, Ohngren 1974, Seip 1974, 1981, Stenius 1987, Wahlin 1986). Представляется вероятным, что распространение таких реформистских объединений в XVIII веке в Норвегии, Дании, Швеции и Финляндии послужило основанием для раннего развития социальных движений и демократических институтов на севере Европы.
Задолго до XVIII века европейские революционные мобилизации (в особенности те, что были окрашены в тона традиций пиетизма и примитивного христианства) иногда провозглашали борьбу за общественное согласие и радикальный эгалитаризм. В Англии, хотя ни католики, ни англикане не грелись там у демократических костров, протестанты-диссиденты разных направлений, включая квакеров и конегационалистов, ВЫДВИГали эгалитарные программы. Некоторые призывали перейти к прямому правлению через парламент, избранный на основе всеобщего избирательного права для мужчин. Квакеры пошли еще дальше, установив в своих конгрегациях некоторое равенство мужчин и женщин.
Внутри революционной армии нового образца Оливера Кромвеля радикалы установили свои органы власти через избранных представителей, красноречиво называвшихся «агитаторами». Во время великих дебатов в Патни на «общем совете» армии (октябрь-ноябрь 1647 г.) зять Кромвеля Генри Айртон выступил за авторитарное руководство перед лицом опасности. Полковник Томас Рейнборо ответил на вызов Айртона удивительно демократично, хотя все еще «по-мужски».
В то же время левеллеры в армии и в Лондоне распространяли радикальный призыв к написанию конституции, известной так же как Народное соглашение. Соглашение включало в себя пункты, о перераспределении мест в парламенте посредством пропорциональных выборов, которые должны были проводиться через каждые два года, и о верховенстве Палаты общин (Gentles 2001:150). Левеллеры заявляли, что говорят от имени народа Англии. Но, конечно, они проиграли.
Примерно столетие спустя начали побеждать демократические революции. Американская революция (1765-1783) началась с сопротивления сбору королевских налогов и торговому контролю, навязанному Британской короной в попытке хоть как-то возместить финансовые потери от Семилетней войны (1756-1763). Но, объединяясь поначалу вокруг требования «никакого налогообложения без представительства», американские революционеры вскоре перешли к демократическим программам. Они не только создавали корреспондентские комитеты, объединяя силы сопротивления произволу британской власти по всем колониям, но они также требовали у короля и парламента прав представительства. Более того, борцы с произволом в самой Великобритании, такие как Томас Пейн и Джон Вилкис, присоединились к этому движению и начали выступать с доктринами народного суверенитета (Brewer 1980, Morgan 1988, Tilly 1995, глава 4).
В конце XVIII века появляются все более настойчивые требования широкого участия в местном и региональном парламентах Нидерландов. Имеющая большое значение книга P.P. Пальмера «Эпоха демократической революции» (1959,1964) ставит в один ряд движение в Нидерландах 1780-х гг., возглавляемое партией «патриотов», и американскую революцию — как демократические революционные движения. Нидерландские войска приняли непрямое участие в войне на стороне американской революции и потерпели жестокое поражение от превосходящего их по силам британского флота. Еще во время этой бедственной военно-морской кампании в Нидерландах разразилась своего рода война памфлетов. Сторонники принца Оранского нападали на власти Амстердама и его провинцию Голландия, в то время как противостоявшие им «патриоты» (в основном находившиеся в Нидерландах) отвечали тем же; каждая сторона обвиняла противника в том, что страна оказалась в опасном положении.
Имея в виду американский пример, патриоты призывали к (предпочтительно мирной) революции. В 1780-е гг. начинается настоящая кампания петиций: сначала с требованием признать Джона Адамса законным представителем того, что еще не определилось, но затем стало Соединенными Штатами Америки; затем с предложением средств разрешения многих политических проблем в стране. Гражданские комитеты (созданные, возможно, по образцу корреспондентских) вскоре начали формироваться по всем городам Нидерландов наряду с гражданской милицией. При чрезвычайной сегментации, раздробленности политической системы непрерывный прессинг этих организаций на местном и региональном уровнях производили желаемое действие.
В период 1784 -1787 гг. фракции патриотов сумели ввести в действие новые, менее аристократические конституции в целом ряде городов Нидерландов и даже в одной провинции Оверэйсел. Однако принц Оранский и его сторонники все еще имели два важных преимущества: финансовая поддержка со стороны Британии и военная от шурина принца — короля Фридриха Вильгельма Прусского. В 1787 г. прусское вторжение покончило с патриотическим революционным движением в Нидерландах (te Brake 1989, 1990, Schama 1977).
После того как Франция объявила войну Британии и Нидерландам в 1793 г., патриоты-франкофилы снова перешли в оппозицию. Французское вторжение в 1795 г. привело к установлению Батавской республики где в 1796 -1798 гг. у власти была избранная Национальная ассамблея пока военный переворот во Франции не вытеснил радикальных демократов. С этого времени и до конца наполеоновских войн здесь устанавливается номинально независимое королевство под властью брата Наполеона — Луи, а затем оно превращается в составную часть недемократичной Франции. Так что если американские демократы победили, то нидерландские демократы проиграли. Серьезная демократизация начинается в Нидерландах только в XIX веке.
Демократизация и дедемократизация во Франции, 1600-2006 гг.
Опыт Нидерландов 1780-1830 гг. преподает нам важный урок. Даже в недавние времена демократия была неустойчивой и обратимой формой правления. Чтобы убедиться в том, что демократия — явление новейшего времени, что она может быть обратимой и неустойчивой, исследуем историю Франции с 1600 г. Здесь я буду опираться на мои работы по политической истории Франции, чем я занимался всю жизнь (в особенности Shorter and Tilly 1974; Tilly 1964; Tilly 1986; Tilly 1993, глава 5; Tilly 2004, Глава 4). Опыт Франции решительно противоречит обычным объяснениям демократизации и дедемократизации. Он категорически опровергает представление о демократизации как о постепенном, продуманном и необратимом процессе, как о готовом наборе политических изобретений, которые народ просто применяет там и тогда, где и когда он к этому готов. Напротив, опыт Франции демонстрирует, что необходима борьба и толчок как для построения демократии, так и для отхода от нее.
Через два десятилетия после американской и нидерландской революций Французская революция (1789-1793) дала истории самые важные образцы национального демократического правительства. Жестом афинян, о котором вполне мог бы скорбеть Макиавелли, молодые французские революционеры заменили суверенного короля и его совет парламентом, который был полностью выбран гражданами. Они вернулись к централизованной исполнительной власти только после бесконечных экспериментов и серьезной борьбы (вплоть до гражданских войн), когда в 1799 г. к власти пришел Наполеон (Woloch 1970,1994). При Наполеоне же демократия увяла, а потенциал государства возрос.
Впрочем, авторитарный режим Наполеона никоим образом не остановил ни продвижения вперед к демократии, ни новых возвратов к недемократическому устройству (краткий обзор французских конституциональных режимов и выборов см. Caramani 2000:292-373 и Caramani 2004:146-148). В течение XIX века Франция не только вернулась к (более или менее конституционным) монархиям в 1815-1848 гг., но даже совершила еще одну демократическую революцию, а затем вернулась назад к авторитарному режиму (1851-1870) при Луи-Наполеоне Бонапарте. За сравнительно мирной и сравнительно демократической революцией (1870 г.) последовала борьба с коммунами (и внутри них) в Париже и других крупных городах.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_d3229bc0.jpg
Коммуны знаменуют, однако, лишь полпути от Великой Французской революции 1790-х гг. до современного режима Франции. Продолжительная Третья республика (бывшая относительно демократической, правда, не предоставившая прав женщинам) оформилась в 1870-е гг. и продержалась вплоть до нацистской оккупации в 1940 г., хотя более или менее устойчивый демократический режим утвердился лишь с завершением крупных послевоенных битв (1944-1947 гг.). Наконец, женщины получили право голоса (1945 г.) и право занимать выборные должности во Франции (но даже и в этом случае мы можем считать жестокую гражданскую войну в Алжире 1954-1962 гг. и возвращение из-за военной угрозы к власти Шарля де Голля в 1958 г. как своего рода демократическую рецессию; наконец, вспомним широкую мобилизацию против де Голля в 1968 г. — это еще один кризис демократии). Имея в виду, что мы практически не упоминали менее значительные периоды отступления демократии (в период с 1789 г. до наших дней), Франция прошла по крайней мере четыре значительных периода демократизации, но также и три периода дедемократизации.
Для большей ясности вернемся к нашим описаниям в терминах «потенциал государства/демократия». В этих терминах Франция (как видно по рис. 2-1) проделала очень сложное по траектории движение с 1600 г. по настоящее время. Но несмотря на множество изгибов, график на самом деле все упрощает для целей нашего последующего анализа. Возьмем середину XVII века. В 1600 г. Франция в самом деле была в низшей точке и демократии, и потенциала государства, так как она вышла с большими потерями из грандиозных религиозных войн XVI в. В потрепанном королевстве было весьма мало широты, равенства, защищенности и взаимосвязи. Затем при воинственных королях потенциал государства несколько восстановился, но для основной массы народа Франции не происходило никакого движения в направлении, хоть отдаленно напоминающем демократию.
Франция периода 1648-1653 гг., частично восстановившаяся после анархии при Генрихе IV и Людовике XIII, вновь попадает в ту же анархическую зону низкого потенциала государства и минимальной демократии. Гражданские войны Фронды несколько раз дробили Францию, в то время как молодой Людовик XIV со своими советниками только начал восстанавливать контроль над огромными регионами в середине 1650-х гг., и лишь с 1680-х гг. он подчиняет себе большие территории протестантской автономии в рамках самопровозглашенного католического государства.

Продолжение
 

Нам не нужно прослеживать все повороты и зигзаги политической истории Франции с 1600 г. по сегодняшний день; по этой диаграмме мы можем понять следующее:
• в первой половине XVII века режим Франции оставался полностью вне зоны демократии, при этом режим Франции то набирал потенциал государства, то терял его с головокружительной скоростью;
• потенциал государства значительно возрос только тогда, когда король со своими приближенными советниками сумел подчинить преимущественно автономных соперников или откупиться от них; однако мятежи и претензии региональных магнатов несколько раз приостанавливали рост потенциала государства и даже его сокращали;

• во второй половине того же столетия объединение страны в период правления Людовика XPV увеличило потенциал государства за счет еще большего отступления от всего того, что хоть как-то могло напоминать демократию; региональные правители и анклавы теряли независимость в массовом порядке;
• направление развития существенно не менялось до революции 1789 г., когда во Франции начинается необычный эксперимент с демократическими формами;
• однако вскоре усилия революционеров по борьбе с внутренними и внешними врагами привели к тому, что потенциал государства вновь укрепляется за счет демократии;
• с конца наполеоновских войн (1814 г.) до конца Второй мировой войны страна постоянно меняет курс, переживая то всплески демократизации, то дедемократизацию; причем на каждом этапе потенциал государства возрастает;
• в послевоенный период Франция создала демократическое государство с высоким потенциалом, которое (во всяком случае до сих пор), кажется, существенно не изменило направление развития.
Что же мы видим перед собой? Демократическое государство с высоким потенциалом? В сравнении с Ямайкой и Казахстаном французское государство осуществляет существенно больший контроль над населением, ресурсами и деятельностью на своей территории. Несмотря на непрерывную борьбу за свои права и обязанности или, скорее, благодаря ей французские граждане имеют довольно широкие и равные права в отношениях с государством. Они пользуются широкими гражданскими правами. Через выборы, опросы, прессу, социальные движения и через прямой контакт с официальными лицами они участвуют во взаимнообязательных процедурах обсуждения по вопросам публичной политики. Хотя французские граждане часто жалуются на незащищенность, в целом они защищены от государственного произвола гораздо лучше, чем граждане Ямайки и (в особенности) Казахстана. Однако эти институты появились лишь после двух столетий борьбы за изменение французской публичной политики.
Список 2-1 позволяет нам взглянуть на те же перемены по-другому. Я посчитал «революционной ситуацией» все моменты французской истории с 1648 г. до настоящего времени, когда какая-нибудь вооруженная группа, при поддержке достаточно большого числа граждан, устанавливала контроль над значительной территорией и/или имела в своих руках значительные сегменты государственного аппарата в течение месяца или больше. {Результат таких революционных действий в этой перспективе выражается в реальном переходе власти от одного правящего субъекта к новому правящему блоку.) Хронология добавляет недостающее к предложенному мной выше описанию французской истории: то и дело возникавшие восстания, доходившие до создания революционных ситуаций, стали реакцией на исключительно успешное укрепление потенциала государства Людовиком XTV во второй половине XVII в.
Список 2-1. Революционные ситуации во французской метрополии, 1648-2006 гг.
1648-1653 Фронда
1655-1657 Восстание Тарданицада Tardanizat rebellion (Гиень)
1658 Война Саботье (Солонь)
1661-1662 Восстание Беножа (Гиень)
1662 Войны бедняков (Булонь)
1663 Восстание Одижо (Гасконь)
1663-1672 Партизанская война «ангелочков» (Руссильон)
1675 Восстания Гербовой бумаги и Красных колпаков (Бретань)
1702-1706 Движение камизаров в Севеннах и Лангедоке
1768-1769 Корсиканское восстание
1789-1799 Многочисленные французские революции и контрреволюции
1815 Сто дней
1830 Июльская революция
1848 Французская революция
1852 Государственный переворот Луи Наполеона
1870 Падение Франции, немецкая оккупация, республиканские ре¬волюции
1870-1871 Многочисленные коммуны
1944-1945 Сопротивление и освобождение
В значительной степени усилия короля в это время были посвящены установлению новых налогов для содержания центрального административного аппарата и, в особенности, для ведения войны. Большие восстания обычно начинались с разрозненных проявлений недовольства новыми налогообложениями, но затем они превращались в мощную, консолидированную оппозицию под руководством представителей местной власти и региональных властей. Жестокие восстания камизаров 1702-1706 гг. были исключением: они были спровоцированы попыткой Людовика XTV уничтожить протестантские районы и их автономию. Но во всех случаях король и его все более могучие вооруженные силы способствовали укреплению потенциала государства, подавляя сопротивление, оказываемое центральной власти. К началу XVIII в. французское королевство становится сильнейшим в Европе.
Тем не менее революционные ситуации продолжают складываться и в XVIII в., а в XIX в. — еще чаще и быстрее. Так что до конца Второй мировой войны страна периодически переживает значительную фрагментацию государственного контроля над населением, ресурсами и территорией. Если же мы включим факты возникновения революционных ситуаций еще и во французских колониях, то Алжирская и Вьетнамская войны значительно увеличат период угрозы революционных разрушений. Таким образом, хронология даже в большей степени, чем приведенная диаграмма, демонстрирует, что демократизация во Франции была результатом революционной борьбы.
Так о чем же свидетельствует бурная история Франции с 1600 г. до наших дней? Три основные черты демократизации и дедемократизации во Франции требуют анализа. Первое — до 1789 г. режим даже не приближался к территории демократии. Но с этого момента он то и дело приводил к созданию относительно демократических форм правления; чем же обусловлен этот кардинальный поворот? Второе — несмотря на то, что изменение режима начиналось революционным путем, много раз происходило обращение вспять, причем каждый раз довольно быстро. Чем объяснить, что дедемократизация происходила быстрее, чем демократизация? Третье — политические потрясения, такие как масштабная революция 1848 г. и трагические потери франко-прусской войны, непропорционально сильно ускорили демократи¬зацию во Франции. Как связана демократизация с революциями и другими потрясениями?
Первый вопрос направляет наше внимание на то, как изменялось взаимодействие режима с гражданами до 1789 г. Как мы в деталях увидим позднее, степень укрепления потенциала государства сильно варьировалась от режима к режиму, соответственно степени вовлечения граждан для согласования относительно тех управляемых государством ресурсов, которые уже контролировались гражданами. В предельном случае власть в тех государствах, где есть богатые природные ресурсы, вовсе не нуждается в согласованиях с гражданами, если государство держит в своих руках добычу нефти, золота, алмазов или других ценных полезных ископаемых.
В противоположном случае в чисто аграрных экономических системах увеличение потенциала государства происходит только через прямые поставки сельскохозяйственных продуктов или их денежного выражения — государству. При этом предполагается, что государство участвует в сделках с землевладельцами и создает институты, непосредственно осуществляющие эти поставки. Между двумя крайними состояниями мы видим государства, в основе которых лежит высо коммерциализированная экономика — Нидерланды представляют собой прекрасный пример, — где государство не может просто отчуждать продукты производства, но и не нуждается в том, чтобы вступать в сделки с крестьянами или землевладельцами. При таком укладе экономики для ее функционирования достаточно разумного консенсуса, достижимого путем заключения сделок и транзакций с торговцами (Adams 2005, Tilly 1992). Вот почему для европейских систем полудемократического правления были так важны купеческие олигархии.
Широкие переговоры с целью заключения сделок создавали условия для демократизации в двух важнейших отношениях: власть в этих условиях становилась зависимой от одобрения большого числа своих граждан, а также утверждались права и обязательства, достигавшие даже уровня взаимозависимости. В то же время такое развитие делает возможным и дедемократизацию: условия, одобряемые одной группой граждан, регулярно ущемляют интересы элит, которые до того получали содержание от тех же самых граждан и жили за счет их ресурсов. Землевладельцы часто проигрывают, когда выигрывает государство. Понимание этого формирует у нас представление о том, что условия для вступления режима в демократическую борьбу складываются при значительном изменении уровня переговоров по поводу ресурсов, которые обеспечивают деятельность государства, между гражданами и государством, — и это действует не только во Франции, но и во всем мире.
Второй вопрос — почему дедемократизация происходит обычно быстрее, чем демократизация, — открывает нам совершенно новую перспективу. Как показано на рис. 2-1, Франция исключительно быстро продвинулась на территорию демократии после 1789 г., в течение 1848 г. и в конце Второй мировой войны. В указанные периоды борьба между властями и подданными уже шла в течение некоторого времени: целый ряд споров о доходах, правах и автономии полупредставительных институтов шел до 1789 г.; продолжительная борьба короны с ее противниками проходила в 1830-е и 1840-е гг.; сопротивление немецкой оккупации и марионеточному государству Виши в последние годы Второй мировой войны.
Но в каждом случае дедемократизация происходила гораздо быстрее, чем предшествующая (или последующая) демократизация. Также во всех этих случаях ускорению демократизации предшествовала широкая мобилизация народа. В случаях обратного развития глубокий раскол в правящей коалиции предшествовал решительным действиям отколовшихся сегментов (прежней коалиции) по удержанию или возвращению своей власти. Короче, быстрая дедемократизация была результатом не разочарования народа в демократии, но в основном — предательства элиты.

Анализируя отступления демократии в XX веке, Нэнси Бермео приводит следующее, правда, узкое наблюдение:
За исключением Испании, Латинской Америки и Балкан «коалиция для переворота с участием военной элиты» до XX века не играла такой большой роли, как в период 1900-1980-х гг. В отличие от простых авторитарных правителей, «диктаторы» начали добиваться своих целей только в XX веке. Тем не менее Бермео обобщает: начиная с XIX века представители власти, которые видели угрозу в демократизации, с большей готовностью и решимостью, чем простые люди, выходили из полудемократических и демократических договоров.
Здесь встает третий вопрос: связь ускоренной демократизации с революцией и другими потрясениями. Позднее мы увидим, что не только революция, но также и конфронтация внутри страны, военное завоевание и колонизация, безусловно, хоть и не насаждают демократию автоматически, но все же способствуют ей там, где ее элементы уже пришли в движение. Для целей дальнейшего анализа возьмем на вооружение гипотезу, что подобные потрясения производят указанное действие в силу того, что они подрывают самовоспроизведение системы контроля над государством и потому ослабляют элиту, которая несет самые большие потери при демократизации. Эти потрясения распахивают двери комнат, где простые люди могут договариваться с вновь возникающими системами правления. В целом простой народ несколько выигрывает от демократизации и сильно проигрывает от дедемократизации. Народ Франции несколько раз был вынужден заучивать этот урок.

Волны демократизации
В таких исторических точках, как Французская революция 1848 г., демократизация и дедемократизация сменяют друг друга.
В середине XIX века Бельгия, Венгрия, Германия, Богемия, Австрия, Италия и Швейцария — все пережили революционные попытки установить демократию, но большинство из них быстро обратились вспять. Соседние и связанные режимы воздействовали друг на друга. Вот что говорит Джон Маркофф, из книги которого «Волны демократизации» я и позаимствовал название этого праграфа:
Как мы можем конкретно определить наличие таких волн? Большинство исследователей многочисленных примеров демократизации и дедемократизации, в независимости от того, принимают ли они конституциональное, реальное, процедурное или ориентированное на процесс определение демократии, упрощают свою работу, вводя механизм прямого действия. Они устанавливают своего рода порог, по одну сторону которого находится недемократия, а по другую — демократия, и задаются вопросом, когда, как, при каких условиях и почему режимы пересекают этот порог в том или ином направлении. Они принимают процедурный стандарт. (Даже использующий ориентированный на процесс подход Маркофф выделяет наличие/отсутствие разного рода избирательных прав как свой главный механизм классификации режимов.) Хотя время от времени я буду прямо называть режим демократическим или недемократическим, вообще я не прибегаю к такому механизму в этой книге, поскольку он мало проясняет наши проблемы.
Почему я этого не делаю? Во-первых, мы не пытаемся выявить «да-нет переключатели» от недемократического состояния к демократическому. Мы стремимся объяснить уровни развития демократии и переходы от одного к другому. Во-вторых, чтобы выполнить эту задачу, мы должны рассмотреть широкое разнообразие процессов: от тех, которые бы могли привести Казахстан к более демократическому режиму, до тех, которые могут вызвать откат теперь уже долгой демократизации Франции. Для наших целей полезнее выделить важные периоды и территории, когда и где происходили значительные продвижения по оси демократия-недемократия, и ответить на вопрос, что же происходило там и тогда.
Преследуя несколько иные цели, Тату Ванханен снабдил нас первым приблизительным анализом этой проблемы. Для большого числа стран, Тату Ванханен устанавливает «индекс демократизации» по десятилетиям с 1850 г. по 1979 г. Этот индекс состоит из а) доли голосов, полученных на национальных выборах всеми (а не только крупными) партиями, б) пропорции участия населения в выборах. Так, в 1901-1909 гг., когда небольшие партии Австралии завоевали 61,8% голосов, при том, что голосовало 18,9% населения, индекс демократизации Австралии был 61,8% х 18,9% = 11,7.
Принимая показатели Ванханена, я вновь рассмотрел процедурные критерии голосования и понял, что этот показатель ничего нам не говорит об изменениях уровня защищенности населения, но лишь о широте голосования и равноправии избирателей. При этом взаимной зависимости избирателей и государства он касается лишь косвенно. Также не принимаются во внимание низшие уровни демократизации, а именно те, которые предшествуют полномасштабным национальным выборным системам, на которых сосредоточено внимание Ванханена. Такой подход представляется нам грубым, как завязанная узлом веревка на коробке с хрупким прибором. Тем не менее приложение этого показателя на период времени в несколько десятилетий по крайней мере показывает, где и когда происходили значительные усиления состязательной выборной активности.
Список 2-2: Страны относительно быстрой демократизации, 1850-1979 гг.
1850-1899 г.г.
Азиатско-Тихоокеанский регион: ни одной
Европа: Австрия, Бельгия, Дания, Франция, Греция, Италия, Нидерланды, Норвегия, Португалия, Испания, Швеция, Швейцария, Соединенное Королевство
Северная и Южная Америки: Аргентина, Боливия, Чили, Доминиканская Республика, Эквадор, Уругвай Африка: ни одной
1900-1949 г.г.
Азиатско-Тихоокеанский регион: Австралия, Япония, Новая Зеландия
Европа: Австрия, Дания, Финляндия, Франция, Германия, Греция, Венгрия, Италия, Нидерланды, Норвегия, Португалия, Румыния, Испания, Швеция, Швейцария, Соединенное Королевство, Россия
Северная и Южная Америки: Аргентина, Боливия, Бразилия, Канада, Чили, Колумбия, Коста-Рика, Куба, Доминиканская Республика, Эквадор, Гондурас, Мексика, Панама, Перу, Соединенные Штаты, Уругвай Африка: Египет
1950-1979 г.г.
Азиатско-Тихоокеанский регион: Индия, Израиль, Южная Корея, Ливан, Таиланд, Турция Европа: Греция, Португалия, Испания
Северная и Южная Америки: Колумбия, Коста-Рика, Доминиканская Республика, Эль-Сальвадор, Гватемала, Никарагуа, Парагвай, Перу, Венесуэла
Африка: Египет, Марокко, Замбия (Источник: Vanhanen 1997: 251-271)
Я разделил данные Ванханена на три части: 1850-1899 гг. 1900-1949 гг. и 1950-1979 гг. В период с 1850 по 1899 гг. Соединенные Штаты отсутствуют в списке; к этому времени они уже прошли большие периоды демократизации (согласно индексу демократизации) до 1850 г. Отсутствует также Канада, которая оставалась британской колонией до 1867 г., затем новый режим получил статус доминиона и имел сравнительно демократические институты, которые очень мало менялись до конца XIX века. Напротив, в этот же период почти вся Африка оставалась в колониальном правлении, а Азиатско-Тихоокеанский регион был наполовину колониями, а наполовину режимами с малыми (или никакими) признаками демократизации. Короче говоря, если мы хотим найти процессы демократизации во второй половине XIX века, нам следует устремить взгляд на Западную Европу и Латинскую Америку.
За полвека, в период с 1900 г. по 1949 г., с распространением всеобщего избирательного права, в особенности — на женщин, в наш список возвращаются старые демократии, включая Соединенные Штаты и Канаду. Однако рост индекса Ванханена показывает, что и в Европе ширятся и ускоряются эксперименты с демократией — со многими и многими примерами откатов назад — после разрушительной Первой мировой войны. В это время на карте демократизации продолжают доминировать Европа и Америка. Но мы видим, что в Европе демократия распространяется на восток и на юг, а в Латинской Америке она захватывает все новые страны. Мы даже видим проблески демократизации в Японии и Египте.
В течение трех десятилетий после 1949 г. было меньше процессов реальной демократизации, чем за предшествующие полстолетия. Тем не менее значительно расширяется география демократизации и меняется ее характер. Продолжают возникать и рушиться военные режимы в Латинской Америке; все быстрее латиноамериканские страны переходят к сравнительно демократическому гражданскому правлению. Так же и в Европе: Греция, Португалия и Испания стали странами, где снова началась демократизация и военные власти подчинились гражданским. Хотя в этот период по-прежнему чаще демократизируются латиноамериканские режимы, мы видим проблески демократизации и в Азии, и в Африке. С концом европейского и японского колониализма открываются новые возможности развития демократии за пределами Америки и Европы (где она уже давно утвердилась).
С 1850 г. демократизация проходит отчетливыми волнами, первая волна захватила Западную Европу, затем наступает волна 1900-1949 гг. Потом Латинская Америка вступает в третью волну демократизации, и Азия и Африка начинают двигаться к демократии. Поскольку данные Ванханена ограничены 1979 годом, приводимая им хронология не отразила, насколько быстро в дальнейшем шла демократизация на постколониальных территориях (Bratton and van de Walle 1997, Diamond 1999, Geddes 1999, Lafargue 1996, Markoff 2005, Przeworski, Alvarez, Cheibub and Limongi 2000, Whitehead 2002). Список стран, перешедших от авторитарного правления в «зону свободы» с 1979 г., представляет «Фридом Хаус»:
Азиатско-Тихоокеанский регион: Монголия, Филиппины, Южная Корея, Тайвань, Таиланд
Европа: Болгария, Хорватия, Чешская Республика, Эстония, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Сербия-Черногория, Словакия, Словения
Северная и Южная Америки: Аргентина, Бразилия, Чили, Эль- Сальва¬дор, Гайана, Мексика, Панама, Перу, Уругвай
Африка: Бенин, Кабо-Верде, Гана, Мали, Сенегал, Южная Африка (Karatnyky and Ackerman 2005).
Этот список напоминает нам о грандиозном рывке к демократизации в Европе, где в 1989 г. пали социалистические государственные режимы; об этих переменах я скажу чуть ниже. Перечень «Фридом Хауса» привлекает также внимание к продолжающейся демократизации (теперь выглядящей более определенно) в Латинской Америке. Но главное, Африка и Азия после 1979 г. становятся зонами значительной демократизации.
По хронологии мы можем сделать выводы и о более важных событиях. Уроки новейших процессов демократизации аналогичны тем, что мы почерпнули из опыта Франции, режима, который долгое время раскачивался между демократией и недемократией. Целые группы режимов после долгих периодов невозможности демократических преобразований вступают в эпоху таких процессов, при которых были возможны как продвижение вперед, так и регрессия, как демократизация, так и дедемокра-тизация. Возьмем период истории Европы с 1900 г. по 1949 г., в течение которого семнадцать режимов по крайней мере один раз подверглись ускоренной демократизации. Из этих семнадцати режимов двенадцать — Австрия, Финляндия, Франция, Германия, Греция, Венгрия, Италия, Португалия, Румыния, Испания, Россия и (если принять во внимание нацистскую оккупацию) Нидерланды — пережили затем, тоже хотя бы единожды, еще более стремительную дедемократизацию.
Теперь в отличие от XVIII века множество европейских режимов проходят этапы демократизации и дедемократизации, чего не было раньше. После того как они объявили о своей независимости от Испании в первые десятилетия XIX века и латиноамериканские режимы получили возможность развиваться в обоих направлениях. История «нажала этот же рычаг», когда началась деколонизация Азии и Африки после Второй мировой войны. Филиппины, Таиланд и Сенегал, например, выглядят новыми демократизаторами, которые вполне могут перейти и к дедемократизации именно потому, что властные элиты видят угрозу в дальнейшем продвижении в сторону демократии. Конечно, нам надо подробнее проанализировать время, место и способ действия этих исторических рычагов.
Еще одно наблюдение сопоставимо с тем, что нам известно из опыта Франции: как только режим входит в зону, где возможно движение как к демократии, так и обратно, оказывается, что движение назад — от демократии происходит быстрее и с меньшим участием населения, при большем влиянии элиты, чем движение вперед, к демократии. Так, согласно исследованиям «Фридом Хауса», при переходе к демократическим режимам в новейшее время ненасильственное, устойчивое движение при массовой мобилизации населения в борьбе с авторитарными режимами значительно продвигает соответствующий режим к демократии. Напротив, усилия «сверху-вниз» оказывались гораздо менее значимыми в реформировании этих режимов (Karatnycky and Ackerman 2005). Возьмем Бирму, Китай, Непал и Таиланд, где при всех попытках изменить государственную власть начинались массовые репрессии и демобилизация (Schock 2005, главы 4 и 5). Народные мобилизации часто терпят поражение. В наше время тем не менее простые граждане все более включаются в борьбу за демократию, в демократизацию.
Демократизация постсоциалистических стран
Самые драматичные примеры народной мобилизации против авторитарного правления можно увидеть там, где появлялись демократические режимы — на обломках советского и югославского социалистических государств. Взглянем, например, на Украину в 2004 г. Вот как описывает положение на Украине в декабре 2004 г. организация, следящая за соблюдением прав человека, Human Rights Watch: «Годами, под руководством президента [Леонида] Кучмы правительство осуществляло все более строгий контроль над средствами массовой информации, многократно вторгаясь в избирательные процессы, и игнорировало растущее недовольство народа. Вот почему у народа осталось мало законных средств довести до правительства свою озабоченность. Грубые попытки правительства исказить результаты выборов в пользу премьер-министра Виктора Януковича — при том что народ высказался в пользу оппозиционного кандидата Виктора Ющенко —убедительно показали множеству украинцев, что их единственным средством быть услышанными остаются массовые уличные выступления» (Human Rights Watch 2005:441)
Агенты Кучмы отравили Ющенко диоксином. Активисты из сопредельных стран, правозащитники из всех стран Запада и массы украинцев собрались в столице Украины Киеве. Граждане вышли на улицы. Они пели, скандировали, невзирая на зимнюю погоду, и блокировали входы в правительственные учреждения. Началась оранжевая революция. Протесты на Украине последовали за такими же протестами в Сербии (2000 г.) и Грузии (2003 г.). Это была волна народных протестов против фальсификации результатов выборов на территориях бывшего СССР и в соседних регионах.
Ни один из режимов на постсоветском пространстве не мог считаться даже отдаленно демократическим в 1989 г., но с тех пор многое изменилось. Рис. 2-2 построен на основе данных «Фридом Хауса» о политических правах и гражданских свободах в постсоциалистических режимах в 2006 г. (Следует помнить, что 1 относительно политических прав и гражданских свобод — высшая возможная оценка, а 7 — низшая.) Грубо говоря, наличие политических прав означает широкие, равноправные и взаимообязывающие процедуры обсуждения, а гражданские свободы связаны больше с защищенностью этих процедур обсуждения. Таким образом, рейтинги «Фридом Хауса» дают сведения о размахе и направлении постсоциалистической демократизации после 1989 г.
Как показывают цифры, далеко не все постсоциалистические режимы отказались от недемократической политики. В нижнем левом углу диаграммы мы находим Туркменистан, Узбекистан, Азербайджан, Казахстан и Россию, а Армения и Киргизстан расположились неподалеку — в отметке 5 по политическим правам и в отметке 4 по гражданским свободам. Однако в правом верхнем углу — в самой высшей точке по обоим показателям — мы находим Чешскую Республику, Эстонию, Венгрию, Литву, Польшу, Словакию и Словению. В течение 17 лет (после 1989 г.) здесь установились, безусловно, демократические режимы.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_47b34ce7.jpg
Мы видим, что не все постсоциалистические режимы устремились к демократии (Bunce 2003, Fish 2001, 2005, Khazanov 1995, McFaul 1997, Suny 1993, Tishkov 1997). Снова основываясь на данных «Фридом Хауса», мы отразили в рис. 2-3 траекторию развития четырех постсоциалистических стран в период 1991-2006 гг. (только в 1991 г. «Фридом Хаус» начинает рассматривать Белоруссию, Хорватию, Эстонию и Россию отдельно от тех социалистических федераций, в состав которых они входили). Согласно приводимым на рисунке рейтингам, каждая из этих стран прошла сначала период уменьшения политических прав и/или «ражданских свобод. Но после окончания гражданской войны, как следует из показателей таблицы, Хорватия значительно продвинулась к демократии. Эстония сначала ограничивала политические права, но затем сделала резкий поворот, расширив гражданские свободы, а затем и политические права; даже то, что этот режим несколько дискриминирует русское меньшинство, не мешает Эстонии получить показатель 1,1 — наравне с ведущими демократическими странами Европы.
http://cs4317.vkontakte.ru/u3326279/...x_ef709a46.jpg
Тем временем Россия и (в особенности) Белоруссия двинулись назад, к сокращению политических прав и уменьшению граждански)! свобод. В России ельцинско-путинские войны на Северном Кавказе а государственное вмешательство с целью подавления голоса оппозиции увели страну от той ограниченной демократии, которую вводил Михаил Горбачев в 1980-е гг. Ельцин и Путин сосредоточили свои усилия на восстановлении внутреннего потенциала государства и на укреплении его международного положения. При этом они принесли в жертву гражданские свободы — или демократию. Путин воспользовался государственным контролем над богатыми запасами нефти и газа, чтобы вывести правительство из сферы действия народного согласия. В публичной политике России стали более заметными классовое и национальное неравенство. И без того потрепанные и немощные органы выражения доверия/недоверия российских граждан еще больше отрывались от публичной политики по мере того, как широкие по охвату, равноправные, защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения довольно быстро сокращались (Fish 2005).
Белоруссия ушла назад еще дальше. Александр Лукашенко был избран президентом Белоруссии в 1994 г. на всенародном голосовании, когда народ выбрал его как борца с коррупцией. Но как только он прибрал к рукам основные рычаги власти, он ввел цензуру, покончил с независимыми профсоюзами, подтасовывал результаты выборов и подчинил себе законодательную власть, сведя на нет прошлые демократические завоевания Белоруссии, — пусть даже они и были небольшими. Он очень выигрывал от помощи России, которая проявлялась в особенности в низких ценах на нефть и газ (Billette and Derens 2006:13). Как и многие другие авторитарные правители современного мира, Лукашенко с успехом избегает консультаций с народом, прибегая к использованию природных богатств для поддержания потенциала государства.
Лукашенко не избежал применения репрессивных мер в своей стране «меньше чем через год после избрания президентом», пишет Kathleen Mihalisko.
«Не пробыв президентом еще и года, в апреле 1995 г. Лукашенко впервые прибегает к насилию, когда полиция, действуя по его приказу, избивает представителей Народного фронта на ступенях Верховного совета. С тех пор специальные отряды быстрого реагирования (СОБР) министерства внутренних дел Республики Беларусь часто применяют излюбленные методы Лукашенко в борьбе с критиками режима, а он использует эти отряды против мирных демонстрантов все с большей жестокостью и частотой. Через два года численность войск безопасности достигла примерно 180000 — то есть вдвое превышала численность вооруженных сил Белоруссии» (Mihalisko 1997:237; см. также Titarenko, McCarthy, McPhail and Augustyn 2001).
Применяя специализированные вооруженные силы (спецназ) для установления политического контроля, новый режим обращался к набору политических методов действий старой Восточной Европы. В 2006 г., проведя президентские выборы, Лукашенко избежал риска начала цветной революции, как в Сербии, Грузии и на Украине. Фактически глава КГБ Белоруссии одобрил применение репрессивных мер, обвинив оппозицию в том, что у нее есть «план переворота после воскресного голосования, при поддержке Соединенных Штатов и Грузии» (Myers 2006:A3). Угроза насилия принесла свои результаты, и в ночь выборов, когда правительство объявило, что Лукашенко победил с результатом в 82,6% всех голосов, количество протестующих демонстрантов составляло лишь несколько тысяч человек (Myers and Chivers 2006: Al 1). И хотя, бросая вызов холоду, постоянно сокращающееся количество демонстрантов продолжало выступления и в следующие дни, на шестой день СОБР забрал оставшиеся несколько сотен демонстрантов (Chivers 2006). Таким образом, постсоциалистические режимы, которые подверглись дедемократизации после 1991 г., балансировали между диктатурой и гражданской войной. Данные рис. 2-3 подтверждают тот вывод, который можно сделать на основании рис. 2-2. Режимы группируются «по диагонали» и имеют обычно очень схожие показатели политических прав и гражданских свобод. Когда при некотором определенном режиме политические права и гражданские свободы изменяются, то они и далее выявляют тенденцию изменяться в том же направлении — не совсем параллельно, но приблизительно синхронно. В терминах данной работы введение относительно широких, равноправных и взаимообязывающих процедур обсуждения по поводу политических назначений и определения политического курса способствует большей защищенности против произвола правительственных агентов. Расширенная защита, в свою очередь, способствует более широкому, равноправному и взаимозависимому участию граждан в политической жизни. При том что мы видим иное развитие Белоруссии, России, Эстонии и Хорватии, мы, однако, можем сказать, что демократизация начинается одновременно с расширением политических прав и гражданских свобод. Такое расширение, как мы видели, часто происходит с поразительной быстротой после мощного столкновения противоборствующих политических сил.
Что нужно разъяснить?
Мы, конечно, должны кое-что разъяснить. По крайней мере внешне история демократизации и дедемократизации может толковаться прямо противоположными способами. Например, мы можем представлять демократию как идею, которую кто-то (греки?) изобрел очень давно и начал воплощать в жизнь. Но мы можем избрать противоположную тактику: посчитать, что только в условиях промышленного капитализма могут быть реализованы равноправные, защищенные и взаимозависимые отношения государства и его граждан. Мы также можем думать, что конкурирующие модели правления, как только они проявляют себя, привлекают разные правящие классы, и некоторые из них выбирают диктатуру, а другие демократию. Назовем эти три вида толкований идеалистическим, структуралистским и инструменталистским. В современной обширной литературе о демократии без труда можно найти примеры всех3.
Ни один из трех подходов по отдельности не может дать внятное объяснение тех исторических процессов, которые мы до сих пор упоминали. В каждом случае мы остаемся без ответа на вопросы «как?» и «почему?». Как идея демократии претворялась в конкретные отношения и поступки? Как промышленный капитализм производил нажим в сторону демократизации? Как: имеющие свои отдельные интересы правители на самом деле создавали демократические институты? Почему это происходило так долго? Такие вопросы возникают в каждой точке обозреваемого нами исторического пути.
Я же заявляю: чтобы дать внятный ответ на эти вопросы, следует произвести бескомпромиссный, ориентированный на процесс анализ демократизации и дедемократизации. Идеалистические, структуралистские и инструменталистские подходы к демократии (как бы они ни были полезны) не дают адекватных ответов. Мы должны копнуть политические процессы гораздо глубже. Дальше в нашей книге мы специально остановимся на трех типах политических процессов, которые влияют на отношения между государством и гражданами: 1) межличностное доверие, 2) категориальное неравенство и 3) автономные центры власти. Мы также исследуем, как воздействуют потрясения, вроде внутренней конфронтации, революции, завоевания врагом и колонизации, на активизацию и ускорение этих процессов.
Внимательное рассмотрение воздействия этих потрясений затем прояснит, до какой степени народная борьба (а не мудрый выбор политиков) продвигает демократизацию. Но до того как начать давать ответы на поставленные вопросы, мы должны подробнее определить территорию нашего исследования. В следующей главе мы перейдем к дальнейшему рассмотрению актуальных процессов демократизации и дедемократизации. Это исследование позволит нам также рассмотреть, как и почему протекают указанные фундаментальные процессы.
3 Например, Acemoglu and Robinson 2006, Alexander 2002, Andrews and Chapman 1995, Arblaster 1987, Boix 2003, Collier and Levitsky 1997, Collier 1999, Cruz 2005, Dahl 1998, Diamond et al. 2004, Di Palma 1990, Engelstad and Osterud 2004, Geddes 1999, Gurr, Jaggers and Moore 1990, Held 1996, Hoffman 2003, Huntington 1991, Kurzman 1998, Lijphart 1999, Linz and Stepan 1996, Markoffl996, Morlino 2003, O'Donnell 1999, Ortega Ortiz 2001, Przeworski, Alvarez, Cheibub and Limongi 2000, Putnam, Leonardi and Nanetti 1993, Rueschemeyer, Stephens and Stephens 1992, Skocpol 2004, Whitehead 2002, Yashar 1997.

Глава 3. Демократизация и дедемократизация
 

http://libertynews.ru/node/1213
Submitted by Chalnev on пн, 09/28/2009 - 20:00

Давайте начнем с действительно трудного случая: с Индии. Со времени обретения независимости в 1947 г. Индия занимает в нашей таблице (государственный потенциал — демократия) место, где находятся государства с высоким государственным потенциалом при развитой демократии. За последние 60 лет в Индии несколько раз менялись и государственный потенциал, и демократия, но, в общем, национальный режим Индии напоминает режим Канады больше, чем, скажем, режимы Ямайки или Казахстана. Однако анализируя процессы демократизации и дедемократизации в стране с населением 1,1 млрд. человек, мы, конечно, столкнемся с немалыми проблемами. Эти проблемы возникают по разным причинам:
• потому что, несмотря на большую бедность и неравенство среди населения, экономика Индии становится могучим противовесом мировой экономике;
• потому что 25 ее штатов — большие по размерам и населению, чем многие европейские государства, — чрезвычайно разнообразны по их материальному состоянию, социальному составу и политической системе;
• потому что в публичной политике Индии систематически
отражаются религиозные установки живущего в этом районе
населения;
• потому что индусы, мусульмане, сикхи и другие религиозные фанатики беспрерывно истребляют друг друга и нападают на святыни друг друга;
• потому что по границам Индии (например, в Кашмире и на северо-востоке, который этнически неоднороден) группы сепаратистов регулярно применяют оружие и нападают на правительственных служащих, а государственная служба безопасности регулярно прибегает к жестокому их подавлению;
• потому что партизаны-маоисты в центральных районах Индии (которых обычно называют Наксалиты), имеющие политическое представительство почти в четверти политических районов Индии, также применяют оружие против правительственных войск и несогласных с ними крестьян;
• потому что со времени обретения независимости в 1947 г. режим раскачивался между чрезвычайными положениями и моментами передышки;
• потому что, наконец, Индия остается самой густонаселенной демократической страной в мире.
Что же нам делать со всеми этими сложностями?
В новостях мы часто слышим, что Индия стоит на грани сектантского (sectarian) распада. Так было не всегда. Индия стала независимой в 2947 г., когда, отделившись от Пакистана, она стала страной с преимущественно индусским населением. (В настоящее время примерно 80% населения Индии хотя бы номинально индусы, еще 12% — мусульмане.) Новый режим под руководством Джавахарлала Неру получил в наследство от британских колонизаторов вышколенную государственную службу и готовую к действию армию. По этим двум показателям мы можем отнести Индию к государствам высокого потенциала. В отличие от соседнего Пакистана режим Неру и дальше держал вооруженные силы под эффективным контролем гражданской власти. Руководство нового режима вышло из рядов той же элиты, которая долгое время использовала политику в британском стиле для завоевания независимости от той же самой Британии: в основном оно состояло из представителей богатых семей высших каст, часто получавших образование в Великобритании.
Постколониальная Индия унаследовала также федеральную систему государства, в составе которой британскими правителями в процессе колонизации были собраны исключительно разнообразные регионы под руководством единого правительства. В нормальных условиях штаты были наделены немалой властью и ответственностью, но центральное правительство и суды могли ограничивать эти властные полномочия в случае чрезвычайных обстоятельств. Большинство районов Индии соединены с центром широкой сетью социальных отношений типа патрон—клиент (в особенности внутри отдельных сегментов партии Индийский национальный конгресс— ИНК). Несмотря на высокую централизацию, даже хваленая государственная служба испытывала политическое и финансовое влияние. В то же время система частых перемещений с одного поста на другой была средством оказания политического и финансового давления: региональные политики то вознаграждали своих клиентов более высокими постами, то сами принимали вознаграждение за предоставление лучших должностей; а сами служащие плели постоянные интриги, стремясь достичь более высоких постов в своей карьере, — устраивали на службу своих родственников и за взятки предоставляли особые возможности претендентам (de Zwart 1994).
Вот как комментирует это общественное устройство обладающий большим опытом в этом вопросе Мирон Вайнер:
''Хотя сравнение старой советской номенклатуры с индийскими политическими и административными элитами не представляется вполне правомерным, поскольку в Индии система рекрутирования в элиту открыта, все-таки следует заметить, что наделенные политической властью в Индии принадлежат к высокопривилегированному классу. Государственным чиновникам предоставляется бесплатное жилье, займы под низкие проценты, для их детей доступны специальные правительственные школы, они занимают специальные места в самолетах и поездах, пользуются специальными правительственными машинами, получают медицинскую помощь, которая оплачивается правительством, и хорошие пенсии. При государственном регулировании экономики государственные служащие контролируют, куда направить иностранную валюту, распределяют разнообразные предметы потребления, включая сталь, уголь, бумагу и удобрения, решают, что можно импортировать и чего нельзя. В Индии сложная система клиентуры контролировалась совместно политиками и государственными служащими, которые определяли, кто получит электроэнергию, колодцы, школы, колледжи, железнодорожные станции, системы ирригации, дороги, автобусное сообщение, медицинские центры и работу в правительственных учреждениях. Избиратели обращались к политикам, если им нужно было получить доступ в государственную больницу или если их детям нужно было поступать в местный колледж» (Weiner 2001:204).
В руках индийских политиков была настоящая, классическая система патрон—клиент (о таких системах см., например, Auyero 2001, Вах 1976, Bearman 1993, Kettering 1993, Montgomery 1998, Schmidt, Guasti, Lande and Scott 1977, Willerton 1992).
Эта система патрон—клиент могла стать крупнейшей в мире. Ни много ни мало сам Раджива Ганди жаловался в 1985 г., что «миллионы простых членов партии ИНК загнаны в ловушку, потому что везут на своей спине тех, кто распределяет власть и влияние, кто прибегает к патронажу, чтобы превратить массовое народное движение в феодальную олигархию, — причем к коррупции относятся не просто терпимо, но она почитается обязательной для политического деятеля» (Kohli 1990: 5). Более того, федеральные структуры строили параллельные широкие сети социальных отношений типа патрон—клиент на уровне каждого штата (Manor 2004). Часто политика штата определялась в процессе противостояния оппозиции политике центра. Неру возглавил сложный, тонко сбалансированный политический режим.
Несмотря на почти немедленно вспыхнувшую войну с Пакистаном за Кашмир и убийство Мохатмы Ганди индийским экстремистом (и то и другое призошло в 1948 г.), Неру смог сдерживать раскольническую борьбу до самой своей смерти в 1964 г. Используя авторитет Неру и его политический аппарат, воплощенный в Индийской партии конгресса, его дочь Индира Ганди становится в 1966 г. премьер-министром Индии.
Индира Ганди пробыла у власти почти два десятилетия, и это время совпало с глубокими изменениями в индийской публичной политике (причем Индира Ганди до некоторой степени сама вызвала эти изменения). При Неру у этнических и религиозных фанатиков было мало места для маневра, а борцы за права бедных и угнетенных имели большое влияние. Raka Ray и Mary Fainsod Katzenstein говорят даже о:
«драматическом повороте от объединения на левом фланге государства партии и народного движения (первый период после завоевания независимости) вокруг демократического социализма — до его разоблачения в середине 1960-х и в 1980-е гг. Затем последовало и установление его зеркального институционального отображения и на правом фланге, где сложилась схожая синергия государства, партии и движения, но теперь уже вокруг религиозно окрашенного национализма и рыночных отношений в экономике» (Ray and Katzenstein 2005:3).
Как только Неру — основатель индийского государства, ушел с политической сцены, в Индии появились новые формы разделения, раскола и борьбы. Рваная паутина, удерживавшая вместе государство, партию и широкие сети патрон-клиентских отношений, начала расползаться (Kohli 1994).
У Ганди и ее семьи, конечно, было меньше удачи (или умения), чем у ее отца, чтобы справляться с религиозными и националистическими боевиками. Собственные телохранители Ганди (сикхи) убили ее в 1984 г. В 1991 г. смертник-бомбист, действовавший от имени тамильских сепаратистов Шри-Ланки, бросил бомбу в ее сына и преемника Раджива Ганди. До этого момента созданная Неру Индийская партия конгресса обычно занимала большинство мест в национальном парламенте и служила основным каналом осуществления государственного патронажа. После смерти Раджива Ганди его вдова-итальянка Соня, неохотно встала во главе расколовшейся Индийской партии конгресса. Партия потерпела поражение. На парламентских выборах в 1996 г. индийская националистическая «Бхаратия Джаната Партия» (БДП) стала крупнейшим единым избирательным блоком.
В 1998 г. новые всеобщие выборы впервые предоставили БДП шанс выиграть на выборах и самой сформировать правительство. Вот что писала обычно сдержанная «Нью-Йорк Тайме» во время предвыборной кампании:
«Какими бы ни были результаты выборов, мало кто в Индии сомневается, что они станут исторически поворотным моментом — тем более что в них участвует миссис Ганди и они проходят в 50-ю годовщину независимости Индии. Если победят индусские националисты, как говорят их критики, это в значительной степени будет означать, что с идеалами Индии первых 50 лет ее независимости покончено» (Burns 1998:Y6).
Как позднее и оказалось, БДП вырвалась вперед и сформирова¬а коалиционное правительство. Впрочем, эта партия не смогла сразу же начать воплощать в жизнь программу индийских националистов: она была слишком занята тем, чтобы просто удерживать в своих руках рычаги власти. В Индии, конечно, продолжалась борьба, но страна устояла, не распавшись. Так случилось, что со времени завоевания независимости, а может быть, и задолго до того индийское национальное государство и его граждане никогда не отступали от относительно широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения. Даже во время вспышек крайнего национализма, гражданской войны в Кашмире и непрерывных бунтов Индия оставалась демократией с относительно высоким государственным потенциалом. Мы можем считать Индию политическим чудом или загадкой.
Причем загадочность Индии выдвигает перед нами четыре проблемы, которые будут рассмотрены дальше в этой главе. Во-первых, при исключительной сложности самого объекта изучения, каковым является Индия, как мы вообще можем расположить режим Индии на оси движения от недемократического строя к демократическому? Во-вторых, если даже мы и сможем расположить этот режим после 1947 г. где-то в области демократии с высоким потенциалом, как нам выделить стадии демократизации и дедемократизации Индии? В-третьих, после того как мы разрешим первые две задачи, можно ли установить некоторые практические эмпирические закономерности этих двух (противоположно направленных) процессов, причем не только для Индии, но и повсюду в мире? В-четвертых, установив такие закономерности демократизации и дедемократизации, как нам их объяснить? В этой главе мы не будем заниматься четвертой проблемой, сосредоточившись больше на прояснении предмета нашего исследования. Мы займемся измерениями в широком смысле слова: не столько точными цифрами, сколько тщательным определением местоположения рассматриваемых случаев в аналитически релевантных континуумах. Установленное местоположение поможет нам проанализировать варианты рассматриваемых случаев и этапы изменения их хара¬ктеристик.
http://cs1936.vkontakte.ru/u3326279/...x_c428c898.jpg
И снова в попытке выделить предмет нашего анализа мы обратимся за помощью к данным «Фридом Хауса». Рис. 3-1 отражает движение политического режима Индии в отношении политических прав и гражданских свобод с 1972 г., когда начались ежегодные отчеты «Фридом Хауса». Таблица наглядно свидетельствует о нескольких больших сдвигах.
1975. После выдвинутого против нее обвинения в фальсификации результатов выборов Индира Ганди объявляет о введении чрезвычайного положения, во время действия которого арестовано около тысячи политических оппонентов правящего режима и проводится в жизнь программа планирования семьи, которая предусматривала в ряде случаев стерилизацию; «Фридом Хаус» оценивает политические права в Индии в это время цифрой 2, но гражданские свободы оцениваются довольно низко: падением показателя с 3 до 5.
1977. При частичном ослаблении условий чрезвычайного положения Ганди проводит всеобщие выборы, но конгресс проигрывает и теряет власть; отчет «Фридом Хауса» иллюстрирует это, высоко оценивая политические права (2) и гражданские свободы (2).
1980. После раскола в партии конгресса Ганди приходит к власти, возглавляя один (оставшийся ей верным) сегмент партии; в отчете «Фридом Хауса» рейтинг гражданских свобод падает до 3.
1992. После убийства Раджива Ганди тамильским активистом (1991 г.) и сенсационного уничтожения мечети в городе Айод-хья, Уттар-Прадеш, индусскими фундаменталистами, произошли многочисленные столкновения между индусами и мусульманами по всей Индии (1992 г.); правительство переходит к решительным мерам подавления этих беспорядков; «Фридом Хаус» понижает рейтинг Индии по политическим правам до 3, а по гражданским свободам до 4; таким образом, Индия переводится из категории «свободная» в среднюю категорию «частично свободная страна».
1994. В дальнейших столкновениях индусов и мусульман (особенно в Бомбее и Калькутте, 1993 г.) убито 1200 человек; «Фридом Хаус» понижает показатели Индии по политическим правам до рекордно низкого показателя 4, и общая оценка была равна (4;4).
1997. После поражения на выборах партии Индийский национальный конгресс (1996 г.) национальная политика Индии переживает период брожения; «Фридом Хаус» поднимает рейтинг Индии по политическим правам до 2 (устойчивая оценка политических прав в Индии в этих годы), но гражданские свободы оценивает в 4.
1999. После того как «Бхаратия Джаната Партия» (БДП) формирует коалиционное правительство (1998 г.), им проводятся широко осуждаемые испытания ядерного оружия, но оно, впрочем, делает некоторые шаги к установлению мира с Пакистаном и не дает разрастаться антимусульманской кампании; с разъяснениями, что «наблюдатели оценили парламентские выборы 1999, 1998 и 1999-х гг. как самые честные в истории Индии» «Фридом Хаус» возвращает Индии ее обычную оценку — 2,3, так что индийский режим опять переводится в категорию «свободная страна»; такое положение Индия сохраняет и в 2006 г.
Похожая на цветок диаграмма на рис. 3-1 показывает, что по, оценке «Фридом Хауса», политические права и гражданские свободы в Индии не всегда шагали в ногу (при том что обычно политические права и гражданские свободы коррелируются, соотносятся друг с другом и вместе изменяются). По данным агентства, занимающегося рейтингом демократий, политические права в Индии резко сузились во время индусско-мусульманского конфликта начала 1990-х гг., но оставались, однако, широкими. Уровень гражданских свобод (на диаграмме горизонтальная ось) менялся гораздо больше после того, как Индира Ганди начала вводить репрессивные меры во время чрезвычайного положения в 1975 г. По оценке «Фридом Хауса», даже усиление контроля из центра после уничтожения мечети в Айодхья в 1992 г. и дальнейшие кровавые события не могут сравниться с репрессиями 1975 года.
Можем ли мы теперь перевести события индийской истории начиная с 1972 г. в термины демократизации и дедемократизации? Для этого нам надо сделать допущение, что политические права, как их определяет «Фридом Хаус», в общем соответствуют (в нашей терминологии) широким, равноправным и взаимообязывающим процедурам обсуждения, а гражданские свободы — их защищенности. В этих терминах мы имеем все основания представить 1975 г. (чрезвычайное положение, введенное Индирой Ганди) и 1991-1994 гг. (убийство Раджива Ганди и усиление индусско-мусульманского конфликта, репрессивные меры, принятые центральным правительством) как периоды быстрой дедемократизации. Следующие за каждым кризисом годы можно считать периодами медленной редемократизации.
В масштабах, невозможных ни для одной из существующих демократий, индийский режим содрогается всякий раз, когда чувствует на¬пряженность между тремя внушительными силами: 1) сильная центральная власть, унаследованная от британского колониального правления, усиленная отделением от Пакистана, консолидированная Неру и укомплектованная квалифицированным (хотя часто и коррумпированным) персоналом гражданских служащих, 2) действие исключительно влиятельных сетей патрон—клиент, в особенности в различных отделениях партии ИНК, 3) комбинациями очень воинственных и беспрерывно умножающихся политических течений на местном и региональном уровнях (Ganguly 1999).
Хотя второй элемент — сложные сети патрон—клиент, протянувшиеся с местных на региональные и дальше на национальный уровни, — делает политику Индии, если ее представлять в направлении снизу вверх, очень сложной, национальная власть, действующая сверху вниз, обычно координирует использование ею сетей патрон-клиентских отношений с административным контролем. Полл Брасс пишет, что эта стратегия порождает чрезвычайную трудность:
Понятно, что, как и повсюду, правители Индии стремятся не только поддерживать порядок, но и охранять собственную власть. Они все время делают выбор, чему отдавать больше сил — поддержанию власти или осуществлению воли народа. Это настоящая дилемма, поскольку сколь-нибудь существенное ослабление центральной власти — потенциала государства — снижает также возможность претворения в жизнь воли народа посредством вмешательства государства.
В послевоенное время политический режим Индии никогда не выходил из квадранта (по нашей таблице) «высокий потенциал государства/развитая демократия»; но он менял свое положение в этом квадранте. Раньше мы уже видели, как переходят такие режимы, как режим Франции XVIII века, от одной фазы (когда наличествовали существенные помехи какой бы то ни было демократизации) к следующей фазе, когда неустойчивое движение по оси демократия/не демократия становится не только возможным, но и вероятным. Очень может быть, что Индия прошла этот порог еще до обретения независимости в 1947 г., в течение долгой борьбы индуистских и мусульманских руководителей с авторитарным британским правлением. Вместе с таким рычагом власти, как громадная патронатная система, большой потенциал нового государства поддерживал его несовершенную, но впечатляющую демократию.
Теперь мы постараемся установить, как постколониальная история Индии была связана с более общими процессами демократизации и дедемократизации. Рассмотренные нами в главе 2 исторические примеры продемонстрировали, что не строго симметричны. В целом дедемократизация происходит, когда правители и элиты реагируют на то, что они переживают как кризис режима, что чаще всего выражается в угрозе их власти. Демократизация обычно происходит, когда государство реагирует (пусть и неохотно) на требования народа уже после того, как кризис ослабел. В результате дедемократизация происходит гораздо быстрее, чем демократизация и определенно с большей инициативой центра.
Впрочем, мы позднее встретимся и с исключениями из этих общих закономерностей, в особенности там, где военные завоевания или революции прямо и быстро приводят к принудительной демократизации. Но в целом мы убеждаемся в правоте существующих теорий демократии — ставят режим перед дилеммой: центральная власть, с одной стороны, и воля народа, с другой. При низком потенциале государства коллективные требования граждан не могут завершиться переменами в общественной жизни. Однако при высоком потенциале государства правители неизбежно склоняются к тому, чтобы использовать этот потенциал для воспроизведения их положения во власти, для проведения в жизнь предпочтительных для них самих программ и для вознаграждения тех, кто их поддерживает. При демократическом режиме сильная государственная власть реализует себя через согласие, достигнутое переговорами. По этой причине демократия подразумевает народную мобилизацию. Но при каких условиях это согласие оказывается для правительства, в его действиях обязательным, необязательным или зависящим от обстоятельств?
Признаки демократизации и дедемократизации
Сложность исторического опыта Индии принуждает нас еще раз напомнить, какова общая задача настоящей книги. В общем, мы пытаемся описать и объяснить, каковы варианты поведения государства, а также область его воздействия, соответственно высказанным требованиям его граждан. Чтобы осуществить такое аналитическое описание, мы разобьем предмет нашего исследования на четыре компонента: насколько широко начинают действовать выраженные требования граждан, насколько одинаково разные группы граждан чувствуют результат претворения государством их требований в жизнь, в какой степени само выражение требований защищено политикой государства и насколько широко вовлечены в осуществление требований обе стороны — государство и граждане. Понимание всего этого приводит нас прямо к выработке действующих определений: режим является демократическим в той степени, в какой полити-ческие отношения государства с его гражданами характеризуются широкими, равноправными, защищенными и взаимообязывающими процедурами обсуждения по поводу политических назначений и определения политического курса. Демократизация в таком случае означает простое движение к более широкой по охвату, более равной, более защищенной и более взаимообязывающей процедуре обсуждения по поводу политических назначений и определения политического курса. Дедемократизация —-движение к менее широкой по охвату, неравноправной, слабо защищенной и невзаимообязывающей процедуре обсуждения по поводу политических назначений и определения политического курса.
Но как нам узнать, что такие изменения происходят на самом деле? Проблему можно разделить на две части: принципы установления этих признаков и доступные факты, которые позволяют нам применить эти принципы. Оставим на время в стороне второй вопрос — доступность фактов — и сосредоточимся на принципах. Как мы будем выявлять демокра-тизацию/дедемократизацию в нашем мире неограниченной информации по этим принципам? Некоторые основные направления такого анализа можно вывести из того, что мы уже сказали. Это суммировано в списке 3-1.
Список 3-1: Принципы описания демократии, демократизации и дедемократизации
1. Сосредоточиться на проблемах взаимодействия граждан и государства, например проследить, что происходит, когда группы граждан предъявляют требования к государственным чиновникам и когда государственные чиновники стремятся подавить своих врагов или соперников.
2. Придумать или принять такие измерения, которые применимы ко множеству взаимодействий типа государство-граждане и/или представляют собой образец большого числа взаимодействий.
3. Искать изменения в широте, равенстве, защищенности и взаимозависимости консультаций государства с гражданами.
4. Вывести средний показатель таких изменений исходя из предположения, что изменение широты, равенства, защищенности и взаимозависимости консультаций влияет соответственно на демократизацию и дедемократизацию.
5. Если такие изменения определенно разнородны (то есть один элемент изменяется в направлении, противоположном тому, как изменяется другой элемент, или один элемент переходит на существенно более высокий/низкий уровень, чем другой), пометить их и рассмотреть отдельно.
6. Расположить разные исторические примеры в порядке возрастания от наименее демократичных до самых демократичных, причем примеры берутся как из всех когда-либо существовавших режимов, так и из более ограниченного круга (соответственно задачам исследования). Расположить изменения рассматриваемого режима на градуированной оси. Дополнить это сравнение режимов определением того, в какой степени государство обеспечивает претворение в жизнь результатов консультаций с гражданами. Если такие различия в претворении обнаружатся, исследовать, не зависят ли они от роста потенциала государства.
Я применял эти принципы (хоть и не совсем формально) при анализе режимов во Франции и постсоциалистических странах и при анализе исторического развития Индии после 1949 г. Мы строим наше исследование по простой схеме: начать со взаимодействия гражданин—государство, уделяя особое внимание сравнению динамических, а не статических взаимодействий; вывести среднее значение по широте, равенству, защищенности и взаимозависимости, в особенности относительно тех исторических примеров, которые включены в наше исследование; стандартизировать уровни изменений по этим случаям и считать отклонения от этих строго скоррелированных, соотнесенных этапов изменений показателями важных проблем, требующих отдельного анализа. В случае с Индией, например, приложение указанных принципов привлекает особое внимание к демократическим кризисам 1975-1977 гг. и 1991-1994 гг.
Выбор случаев для сравнения, конечно, повлияет на наше понимание того, как широко колеблются проявления демократии от незначительной до развитой. Предположим, например, что мы хотим превзойти Адама Пшеворского с его соавторами, которые изучили 141 независимый режим в период 1950-1990 гг. Пшеворский и др. оценивают изменения уровня демократии чрезвычайно просто. Они пользуются самой распространенной методикой, принятой в современных количественных исследованиях о демократии: с небольшими нюансами в каждый отдельный год они классифицируют режим или как авторитарный, или как демократический (режим не квалифицируется как демократический, если он не имеет выборной исполнительной власти, выборной законодательной власти, по крайней мере двух соперничающих партий и каких-либо изменений в политике) (Przevorski, Alvarez, Cheibub and Limongi 2000:18-36). Пшеворский и др. затем задаются вопросами: а) проявляются ли систематически различия авторитарного и демократического режимов в деятельности правительства? б) при каких условиях режим проходит порог, отделяющий авторитарное правление от демократического, в какую бы сторону ни было направлено движение? в) какие происходят изменения в деятельности правительства после прохождения этого порога?
За последние 40 лет огромное количество этих режимов формально перешло к проведению выборов, однако часто фальсифицируемых. Из этого можно сделать два вывода. Первое — в исследованиях 1950-1990 гг. рассматриваются все случаи от псевдовыборов до полностью состязательных избирательных систем, но внутри этих границ не проводится других различий. Второе — чтобы использовать данные, полученные Пшеворским и др. для разрешения задач, поставленных в списке 3-1, мы должны будем допустить, что характер выборов строго соотнесен с другими показателями широты, равенства, защищенности и взаимозависимости консультаций с гражданами.
Допустим, напротив, мы рассмотрим все западные режимы за период 1750-1800 гг., о которых у нас имеются надежные сведения. В отношении Франции, Нидерландов, Великобритании, нарождающихся Соединенных Штатов, как и в отношении других режимов, сравнение по характеру национальных выборов нам ничего не даст. К концу века, правда, мы отмечаем появление ограниченных электоратов, выбирающих представителей национальных законодательных собраний в Соединенных Штатах и Великобритании. В 1790-е гг. время от времени во Франции происходит также нечто похожее. Но если считать выборы базовым критерием демократизации и дедемократизации в этот период, то мы совершенно исказим сравнительную ценность исследований в период 1750-1800 гг. Нам ничего не остается, как сосредоточиться на других правах, других формах политического участия и других способах защиты от произвола государства. Такие критерии мы найдем (как показано в моем обзоре событий во Франции), если обратимся к более общей политической истории взаимодействия гражданин—государство.
В следующее столетие, конечно, электоральные критерии будут действительны при любом последовательном сравнении западных режимов. Возьмем три простых критерия: представительство в парламенте на основе согласия достаточно большой доли населения; избирательное право для мужчин; избирательное право для женщин. Придав каждому критерию значение одного пункта, мы можем расположить в убывающем/нарастающем порядке рассматриваемые демократии от 0 (ни одного из трех пунктов) до 3 (все три пункта). Рассматривая режимы в динамике, мы можем добавлять или убирать один или другой элемент при движении режима к демократии или от нее. На основании впечатляюще масштабных данных, собранных Д. Карамани (2000, 2003), таблица 3-2 представляет данные для построения такой шкалы относительно некоторых европейских стран с 1800 по 1979 г.
Для 18 политических образований (из которых не все в 1815 г. были автономными, но все хотя бы немного с тех пор изменили свои границы), Карамани собрал богатые сведения об избирательном праве. Он проводит различия между представительством целых классов по странам и отличает выборные представительные органы парламентского типа от, собственно, парламентского представительства, что предусматривает избрание депутатов в национальную ассамблею определенным, большим или малым, электоратом. Оставляя в стороне ранние краткосрочные собрания, вроде Французской национальной ассамблеи 1789 года, таблица 3-2 выделяет четыре возможности: а) имеется парламентское представительство без всеобщего избирательного права для совершеннолетних граждан, б) имеется избирательное право для мужчин, но устойчивое парламентское представительство еще не установилось, в) с определенного момента имеются и парламентское представительство, и избирательное право для мужчин, г) помимо парламентского представительства и избирательного права для мужчин, имеется избирательное право и для женщин.
http://cs1936.vkontakte.ru/u3326279/...x_21fb91e8.jpg
Конечно, мы можем подвергать сомнению данные Карамани. Норвегия стала независимой от Швеции — и, следовательно, получила независимый национальный парламент — только в 1905 г. Финляндия хотя и приняла в 1906 г. демократическую конституцию, но оставалась частью Российской империи до 1917 г. и стала независимой демократией только после гражданской войны 1917-1918 гг. (Alapuro 1988). Луи Наполеон прибегал к самым разным способам, чтобы скомпрометировать всеобщее избирательное право для мужчин, принятое революционным собранием в 1848 г., так что мы вполне можем считать, что действие всеобщего избирательного права для мужчин началось во Франции только при Третьей республике. Италия объединилась только в 1870 г., так что кажется преждевременным относить начало устойчивого парламентского представительства к Пьемонтским реформам 1848 г. Мы также можем высказать предположение, что периоды авторитарного правления в Италии, Германии, Испании, Франции или где бы то ни было еще в XX веке настолько решительно прерывали парламентарное правление, что в этих странах после Второй мировой войны начинается новый период истории парламентаризма. Тем не менее приводимые Карамани даты очень достоверно обозначают продвижение ко все большему представительству за довольно долгий период.
Имеются три менее значительных примера, когда избирательное право для мужчин устанавливалось раньше, чем продолжительное функционирование представительского собрания: Франция, Германия и (особенно впечатляющий пример) Греция. Все они сложились в результате революций 1840-х гг., когда новые режимы вводили (на время) представительные законодательные собрания и избирательное право для мужчин, но затем победили авторитарные режимы, подрывавшие законодательную власть без упразднения выборов. Во Франции Луи Бонапарт покончил с Национальным собранием переворотом 1851 года, но не осмелился восстановить имущественный ценз для мужчин, имевших избирательное право.
Парламентское правление в Германии начинается еще в 1808 г., потому что именно в это время в Пруссии были введены выборы в национальное собрание для широкого (хотя и ограниченного имущественным цензом) мужского электората. В период временного объединения 1848 года германский бундестаг распространил избирательное право на всех имеющих самостоятельный доход совершеннолетних мужчин, однако отдельные немецкие княжества сохраняли за собой право самостоятельно устанавливать «экономическую независимость» и «совершеннолетие» своих избирателей. Тем не менее Карамани вполне основательно возводит начало парламентского правления в Германии в целом к объединению Германии в 1871 году.

Продолжение
 

В Греции революционеры, боровшиеся за независимость от Оттоманской империи в 1820-е гг. временно учредили представительное собрание, избираемое на основе избирательного права для мужчин посредством выборщиков из элитарных слоев населения.
Впрочем, авторитарные режимы затем быстро устранили всякую претензию на народное представительство. Греческие революционеры в 1843 г. вернули избирательное право для мужчин и даже сформировали несколько законодательных органов, не имевших никакой власти. Поскольку и дальше в бурной истории Греции происходили то революции, то государственные перевороты, трудно установить, когда точно начинается постоянное парламентарное правление, но сделанный Карамани выбор 1926 года вполне достоверно отражает представление, что оно началось с приходом (посредством народных выборов) к власти первого, после отмены монархии, законодательного собрания.
Судя по графикам Рис. 3-2 можно сделать следующие важные выводы:
• большинство западноевропейских стран в начале парламентского представительства имели ограниченный электорат;
• избирательное право для мужчин обычно вводится десятилетия спустя после установления парламентского представительства;
• хотя несколько стран получили всеобщее избирательное право для мужчин и женщин одновременно, в целом женщины получали избирательное право на десятилетия позже мужчин;
• чем позже устанавливалось репрезентативное правительство, тем короче был период ограниченных цензом выборов;
• переходы к парламентскому представительству в разных странах происходят главным образом в 1840-е гг. (революции 1848 г. или связанные с ними реформы) и 1910-е гг. (Первая мировая война и сразу после нее).
Расширение представительства во время революции 1848 г. стало результатом в значительной степени выдвинутых народом требований больших прав. Инновации же после Первой мировой войны отражали несколько иную ситуацию: граждане (в том числе женщины), перенесшие значительные тяготы войны, требовали у истощенных войной государств прав, которых они прежде не имели и которые они определенно заслужили своей военной или гражданской службой.
Как это обозначено в таблице показателями парламентского представительства и избирательного права, европейская демократизация совершалась неровно, рывками, особенно в трудные периоды международных конфликтов. Те же ритмы характерны и для истории завоевания рабочими прав на организации и забастовки: оба достижения были сконцентрированы вокруг революции 1848 г. и Первой мировой войны (Ebbinghaus 1995). Параллельно происходили изменения и в гражданских свободах — предоставление свободы слова, печати, собраний и организаций (Anderson and Anderson 1967, глава 6). В отношении всех этих показателей демократизации мобилизация снизу во время режимных кризисов приводила к объединению усилий и завоеванию уступок у тех, кто на тот момент имел власть.
По крайней мере в том, что касается Европы, мы можем применить принципы, обозначенные в списке 3-1, к известным нам политическим историям: сосредоточиться на взаимодействии граждан и государства; придумать или принять такие измерения, которые приложимы ко многим взаимодействиям государство—гражданин и/или представляют собой образец большого числа взаимодействий; искать изменения в широ¬ких по охвату, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедурах обсуждения по поводу политических назначений и принятия политических решений; вывести средний показатель таких изменений исходя из предположения, что изменение широты, равенства, защищенности и взаимозависимости процедур обсуждения влияет соответственно на демократизацию и дедемократизацию, и т. д. все девять принципов.
Однако наши принципы 6 и 7, предлагающие установить систему сравнения отдельных исторических феноменов, если расположить их в порядке нарастания/убывания признаков, прямо не указывают, какие именно надо осуществить измерения. Они не указывают нам дороги к прямым замерам демократизации и дедемократизации. Пункт 2 в списке 3-1 — «Придумать или принять такие измерения, которые приложимы ко многим взаимодействиям государство—граждане и/или представляют собой образец большого числа взаимодействий» — таит много подводных камней (Bollen and Paxton 2000, Inkeles 1991, Paxton 2000).
Очевидно, что мы не можем принять перечни таких предположительно важнейших компонентов демократических систем, как состязательные выборы или свободная пресса. Такие списки уводят нас назад к сравнению по двум альтернативным возможностям: да-нет, вроде «чем все демократии отличаются от всех недемократий». Вместо этого нам нужны такие показатели уровня развития демократии, которые позволят определить, двигается ли режим ко все большей или меньшей демократии. Как минимум, нам нужны показатели уровня свободы прессы и уровня участия в состязательных выборах, как это сделано у Тэту Ванханена. Но даже и эти, более динамичные измерения, ограничат наше внимание только теми режимами, которые имеют хоть какую-то национальную прессу и проводят состязательные выборы.
Идеально было бы найти такие показатели, которые можно применить ко всему спектру режимов: от очень недемократичных да самых демократичных. Следующие показатели могут быть полезными:
широта: расширение (сужение) законно обеспеченных инструментами принудительной реализации прав населения излагать свои жалобы высоким должностным лицам по поводу действий правительства;
равенство: увеличение (сокращение) количества отдельных правовых категорий, определяющих права и обязанности различных сегментов общества в их отношениях с государством; защищенность: уменьшение (увеличение) доли населения, подвергшегося заключению без обвинения по закону или без предоставления правовой помощи;
взаимоответственность: расширение (уменьшение) участия всех граждан в том, чтобы добиваться предоставления законно установленных благ и услуг, что завершается предоставлением этих благ и услуг.
У нас нет данных, основанных на этих показателях, для сколько-нибудь значительного количества политических устройств/режимов. Но поскольку сотрудники «Фридом Хауса» подсчитывают политические права и гражданские свободы, градуируя их от 1 до 7, то в их отчетах мы получаем информацию именно об этих, указанных нами изменениях (Gastil 1991). Далее в нашей книге, вместо того чтобы придумывать новые числовые оценки, мы удовлетворимся тем, что нам предоставляют такие источники, как «Фридом Хаус», и воспользуемся ими для собственных выводов о политических историях разных стран, делая собственные суждения об изменениях по оси демократия-неде-мократия.
Удивительный опыт: Швейцария
Посмотрим, нельзя ли, например, бурную политическую историю Швейцарии превратить в организованный перечень этапов демократизации и дедемократизации. Мы остановились на Швейцарии, потому что относительно мало известен ее опыт демократизации и дедемократизации. При ближайшем рассмотрении история Швейцарии конца XVIII — середины XIX вв. позволит нам разрешить вопросы, поставленные в данной главе: как проследить движение по оси демократия-недемократия и становятся ли режимы, вступившие в зону демократии, более готовыми к демократизации и дедемократизации? Происходят ли с разной скоростью и порождают ли они разные формы противостояния между государством и гражданами?
Во всех этих отношениях опыт Швейцарии делает нам сюрпризы, как из-за общепринятого мнения, будто Швейцария просто скопировала древнюю альпийскую демократию и превратила ее в национальный режим, так и в связи с репутацией Швейцарии как спокойной, чопорной страны, где царит исключительный порядок. На деле же на своем пути к демократии Швейцария едва не дошла до полного расчленения и прошла два десятилетних периода гражданских войн.
Французская революция хотя и нарушила экономические и политические связи Швейцарии с Францией, но познакомила народ Швейцарии с новыми политическими моделями и доктринами. Начиная с 1789 г. в нескольких районах Швейцарии зарождаются революционные движения. В 1793 г. Женева (не входившая в федерацию, но тесно связанная со Швейцарией) переживает революцию по французской модели. Когда же в начале 1798 г. возрастает угроза французского вторжения, Базель, Во, Люцерн, Цюрих и другие регионы Швейцарии также вступают на путь революции. Например, Базель взамен конституции, по которой только граждане этой столицы избирали сенаторов кантона, принимает новую конституцию, обеспечивающую равное представительство городского и сельского населения.
В 1798 г. при поддержке местных революционеров Франция завоевала Швейцарию. Затем при французах режим Швейцарии переходит к новой, более централизованной форме правления с существенным расширением гражданского представительства. Новый режим присоединяет кантоны Аарау, Граубюнден, Санкт-Галлен, Тургау, Тичино и Во на тех же основаниях, что и старые кантоны, но, следуя французской практике, придает им статус лишь административных и электоральных единиц. Впрочем, центральное правительство было еще очень слабо, и только в период 1800-1802 гг. происходят четыре переворота. Когда в 1802 г. французские войска уходят из Швейцарии, страна оказывается на грани гражданской войны. И только благодаря вторжению Наполеона и введению новой конституции в 1803 г. Швейцария сохранила целостность.
Установленный в 1803 г. режим, известный в истории Швейцарии как «Акт посредничества», в значительной степени восстанавливает права кантонов, но никоим образом не восстанавливает старый порядок. Швейцария вновь становится федерацией с национальной ассамблеей, официальным многоязычием, относительным равенством кантонов и правом граждан свободно переезжать из кантона в кантон. Несмотря на некоторые территориальные изменения, слабая законодательная власть, судебная и исполнительная системы пережили поражение Наполеона. Впрочем, до того стране пришлось еще раз пережить угрозу гражданской войны, которую на этот раз предотвратило вторжение австрийцев в 1813-1815 гг.
В ходе урегулирования 1815 года, Австрия, Франция, Великобритания, Португалия, Пруссия, Россия, Испания и Швеция согласились, чтобы по договору (Союзный договор) Швейцария стала объединением 22 самостоятельных, слабо связанных между собой кантонов (включая вновь присоединившиеся к ней кантоны Валлис, Невшатель и Женева). Страны-победители гарантировали нейтралитет Швейцарии и нерушимость ее границ. Однако по сравнению с периодом правления французов Союзный договор ослабил потенциал государства: Швейцария этого периода не имела постоянной бюрократии, регулярной армии, единой денежной единицы, не имела стандартов мер и весов и национального флага. Развитию страны мешали множество таможенных барьеров, движение капитала и постоянные споры представителей кантонов, которые не имели права отступить от указаний их домашних политически активных действующих лиц. В национальном масштабе швейцарец живет в системе, которая лучше приспособлена к тому, чтобы запретить, чем что-то согласованно изменить.
Во время французской июльской революции (1830 г.), характерный для нее антиклерикализм особенно сильно проявился в швейцарском радикализме. Швейцарские историки 1830-х гг. говорят о движении возрождения, для которого были особенно характерны «гласность, клубы и массовые шествия» (Nabholz et al. II, 406). Политическое брожение 1830-1831 гг. сопровождалось появлением множества новых периодических изданий и памфлетов (Andrey 1986: 551-552). Внутри отдельных кантонов наделенные властью либералы начали проводить в жизнь такие свойственные XIX веку реформы, как регламентация детского труда и увеличение числа бесплатных средних школ. Однако новые кантональные конституции, введенные во время этой мобилизации, в большей степени отражали принципы свободы и братства, чем равенства.
В период 1830-1848 гг. в Швейцарии происходят противоречивые события. Характерная для этой эпохи борьба выдвинула множество убежденных демократов, но они выступают с различными концепциями демократии и ведут друг с другом борьбу. На одной стороне, в широком смысле, мы находим защитников «горной свободы»: каждое селение, город и кантон — или по крайней мере каждый живущий там собственник-мужчина — должен иметь право свободно решать судьбу этого селения, города, кантона. С другой стороны, мы видим защитников представительной демократии в национальном масштабе, которые отвергали эту «горную» точку зрения в пользу большего потенциала государства, равенства по всей Швейцарии в целом, защиты со стороны федеральной власти, в пользу национальных консультаций, которые бы связали всю страну в единое целое.
За этим делением на два больших лагеря следовали дальнейшие дробления по признакам: религия, класс и вхождение в капиталистические организации. Прокладывая путь к демократии, более богатые протестантские кантоны поставляли кадры для представительных институтов вместо того, чтобы вводить ту прямую демократию граждан-мужчин, которая давно уже стала преобладающей в горных общинах и кантонах. При этом реформированные кантоны использовали вооруженные отряды, чтобы подтолкнуть своих нереформированных соседей к представительной демократии. Сначала они совершали набеги на приграничные кантоны, а затем началась и открытая, хотя и краткая, гражданская война.
Политическая проблема обострялась еще и тем, что, по подсчетам на середину 1840-х гг., в швейцарском союзном сейме было представлено 12 более богатых, в основном либерально-протестантских кантонов против 10 более бедных, в основном консервативно-католических кантонов; причем каждый кантон имел один голос. Как ни странно, но именно горные кантоны, особенно гордившиеся прямой демократией в швейцарском стиле, яростно выступали против демократизации через представительство всего населения в национальном масштабе. Либералы прибегали к патриотической риторике, выступая за участие в управлении большинства, в то время как консерваторы в противовес выдвигали права кантонов и защищали религиозные традиции. Три уровня гражданства — муниципальное, кантональное и национальное — вступили между собой в борьбу.
С 1830 по 1848 гг. Швейцария живет в атмосфере непрерывных и жестоких споров. Но в 1830 г. уже начинаются реформы в Во и Тичино, и даже Тичино принимает новую конституцию раньше Франции — 4 июля 1830 г. (Sauter 1972). Тем не менее, июльская революция во Франции в 1830 г. и отозвавшаяся эхом революция в Бельгии годом позже придали новые силы и вдохновение швейцарским реформаторам и революционерам, обогатили их новым стилем действий. По мере того как разворачивались революции во Франции и Бельгии, меньшие революции происходили также и в швейцарских городах и кантонах Аарау, Люцерне, Санкт-Галлене, Шафхаусене, Золотурне, Тургау, Во и Цюрихе. Затем республиканцы и радикалы несколько раз собирали военные отряды и пытались захватить столицы кантонов силой оружия. Им не удалось этого сделать в Люцерне (1841 г.), но эти отряды привели к власти администрацию Лозанны (1847 г.), Женевы (1847 г.) и Невшталя (1848 г.).
Самое большое военное столкновение имело место в 1847 г. Союзный сейм приказал распустить объединенный союз семи католических кантонов (Зондербунд), созданный за два года до того; когда католические кантоны отказались, сейм послал войска во Фрибург и Цуг (где вооруженные силы капитулировали без особого сопротивления), затем в Люцерну (где произошло небольшое сражение). У Зондербунда было под ружьем 79 000 человек, а у союзного правительства—99000.
Война с Зондербундом принесла меньше потерь, чем те небольшие столкновения, которые ей предшествовали. Историк Иоахим Ремак назвал свою книгу об этих событиях «Слишком гражданская война» (1993 г.). К концу этой войны среди католиков было 33 погибших, а среди нападавших — 60. В результате либералы Швейцарии в целом консолидировались и стали самыми влиятельными, что привело к принятию в 1848 г. сдержанно либеральной конституции, несколько похожей на американскую. Для ведения длительных переговоров относительно условий примирения полезными оказались два внешних фактора: и то, что в 1848 г. крупнейшие государства Европы были заняты революциями в собственных странах, и то, что Австрия, Пруссия и Франция стремились сдержать рост влияния своих соперников в Швейцарии.
Последовавший затем период напоминал американскую реконструкцию — беспокойное время после гражданской войны в Соединенных Штатах: непримиримые соперники стали кое-как сосуществовать, хотя то и дело бросали вызов друг другу, однако решительного разрыва больше не было. В течение долгого времени во главе страны оставались «патриоты» 1848-го. Например, генерал Гийом Дю-фур, возглавлявший союзные войска, когда они одержали победу над Зондербундом (и который когда-то учил Луи Бонапарта в военной школе в Туне), почти все первое десятилетие после войны командовал армией Швейцарии. В течение 1849-1870 гг. все швейцарские кантоны перестали экспортировать наемников за границу (как они это делали столетиями). Отныне только папская гвардия и несколько церемониальных отрядов в других странах состояли из швейцарских солдат. С этого времени образ Швейцарии как страны аккуратненьких селений и опрятных городов стал вытеснять прежний образ этой страны непрерывной и жестокой вооруженной борьбы.
http://cs1936.vkontakte.ru/u3326279/...x_90539553.jpg
Непростая история Швейцарии 1790-1848 гг. ставит серьезные вопросы относительно того, как представлять демократизацию и дедемократизацию. Справиться с этой трудностью помогает наша оценка режимов по показателям потенциала государство/демократия. По рис. 3-3 мы видим, что Швейцария проделала движение по сложной траектории с 1790 по 1848 г. Несмотря на то что в некоторых селениях и горных кантонах существовала прямая демократия для мужского населения, режим этой страны в целом начал свое движение при низком показателе потенциала государства и неразвитой демократии. Французское вторжение в 1798 г. подхлестнуло на некоторое время и рост потенциала, и развитие демократии, но не окончательно. Мирное урегулирование 1815 г. принесло режиму Швейцарии и дедемократизацию, и снижение потенциала государства. Бурная народная мобилизация 1830-х гг. до некоторой степени восстановила демократию режима в целом, но не укрепила потенциал государства.
Вскоре острые разногласия раскалывают Швейцарию: сначала разгорается гражданская война на кантональном и межкантональном уровнях, а затем страна вступает в общенациональную гражданскую войну с Зондербундом. К 1847 г. Швейцария имеет самый низкий потенциал государства и демократии за весь описываемый период. Однако после того, как сторонники автономии и консерваторы нанесли своим противникам военное поражение, мирное урегулирование 1848 г. устанавливает национальный режим беспрецедентной демократии и высокого государственного потенциала. Правда, Швейцария XIX века в отношении централизации и близко не подходила к соседним с ней Франции, Пруссии или Австрии. Но она стала моделью децентрализованной демократии в Европе.
До 1798 г. Швейцария так и не подошла к сколь-нибудь высокому потенциалу или развитой демократии в национальном масштабе. Однако после того как Швейцарию завоевали французы, сформировалось более централизованное национальное правительство и установились связи швейцарских сторонников национального представительства в правительстве с их сильными французскими союзниками. В это время Швейцария вступает в длительный период быстрой (хотя часто насильственной) смены демократизации дедемократизацией и наоборот. Именно из-за децентрализованности режима, разнообразия форм правления и глубоких разногласий нам трудно выделить в историческом опыте Швейцарии за 1798-1848 гг. «государство» и «граждан».
В течение полувека швейцарцы боролись против раздела страны. Впрочем, исходя из опыта Швейцарии, мы можем сделать пару обобщений: дедемократизация в Швейцарии происходила быстрее и более насильственно, чем демократизация; привилегированные элиты в целом поддерживали дедемократизацию, а большинство граждан — были против нее. Создание католического консервативного Зондербунда (1845 г.) и его прямое участие в гражданской войне против либералов (1847 г.) привело к кризису швейцарской элиты. В Швейцарии, как и повсюду, оказались асимметричными процессами.
Сделаем теперь некоторые методологические выводы. Как бы нам ни хотелось оперировать количественными измерениями демократизации и дедемократизации, показателями усиления потенциала государства (а также его ослабления), но при нашем теперешнем уровне знаний для толкования демократизации и дедемократизации нам больше дает подробный анализ реальных исторических событий, как только что описанные события в Швейцарии. Они дают нам больше, потому что позволяют соотнести всякое изменение отношений политических акторов с предполагаемыми причинами этих перемен. И хотя я буду и дальше часто прибегать к таким рейтингам, как предлагает «Фридом Хаус», но главные выводы из рассматриваемого (исторического) материала будут сделаны в виде его аналитического изложения.
Что дальше?
Теперь время перейти к рассмотрению демократизации и дедемократизации. Невольно и почти помимо наших намерений уже накопились некоторые вопросы, требующие ответа. Если нам удастся дать на них правильный ответ, это будет хорошим результатом, существенным для современных исследований о демократии. (Если вы вообще стремитесь прославиться как глубокий аналитик — хотя и не надеетесь от этого разбогатеть, — ответьте определенно на один или больше из этих вопросов.) И хотя я сформулировал эти вопросы в широких исторических терминах, большинство исследователей недалекого прошлого предлагают свои варианты тех же вопросов. В списке 3-2 собраны эти самые важные вопросы, с которыми мы уже столкнулись.
Список 3-2. Некоторые вопросы, связанные с изучением демократизации и дедемократизации:
1. Каким образом усеченные демократические институты городов-государств, вооруженных отрядов, крестьянских общин, купеческих олигархий, религиозных сект и революционных движений стали моделями для более широких форм демократии? Почему же при этом они никогда не были образцами для демократий в национальном масштабе?
2. Почему именно Западная Европа (вместе с Северной и Южной Америками) проложили путь к демократии?
3. Почему в прошлом (и настоящем) такие страны, как Франция, переходили от абсолютно недемократических режимов к частым колебаниям между демократизацией и дедемократизацией?
4. Почему в прошлом (и настоящем) дедемократизация происходит быстрее демократизации?
5. Чем объясняется асимметричность моделей поддержки процессов демократизации и дедемократизации или участия в этих процессах?
6. Почему демократизация обычно проходит волнами, а не так чтобы каждый режим в свое время вступил в этот процесс со свойственной ему скоростью?
7. Чем объясняется распространение демократизации и дедемократизации за пределы очагов их возникновения в XIX и, особенно, в XX в.?
8. Почему в Азии и Африке демократизация начинается только после Второй мировой войны?
9. Как объяснить, что постсоциалистические страны, пережившие демократизацию, решительно отличаются от тех, где прошла дедемократизация?
10. При каких условиях, до какой степени и как повышение/снижение потенциала государства обусловливает склонность режима к демократизации или дедемократизации?
11. До какой степени и как способствует демократизации определенного режима его связь и взаимодействие с недемократическим режимом?
12. Как ресурсы, которые обеспечивают деятельность государства (например, сельское хозяйство, полезные ископаемые или торговля) влияют на восприимчивость этого режима к демократизации и дедемократизации?
13. Существуют ли необходимые и достаточные условия демократизации и дедемократизации или же, напротив, благоприятные для них условия сильно меняются по эпохам, регионам и типам режимов?
Этот список, конечно, не исчерпывает всех тех интересных вопросов, которые поднимают современные исследователи демократизации. Так, в наши дни многие задаются вопросом, не подрывает ли демократизацию и не задерживает ли ее широко распространившийся религиозный фундаментализм граждан и не становится ли дедемократизация невозможной после того, как процесс демократизации достигает определенного момента приостановки прерывистого поступательного движения. Но в целом 13 перечисленных здесь вопросов охватывают все те проблемы, за разрешение которых исследователи демократизации и дедемократизации могли бы давать друг другу хорошие премии.
Оставляя вопросы 1-12 для рассмотрения в последующих главах, остановимся сразу же на вопросе 13: необходимые и достаточные условия. Если исключить условия, которые относятся к демократизации и дедемократизации по определению, я не думаю, что есть еще какие-то достаточные, сколь-нибудь значимые для них условия. Как мы уже видели, нам также поможет сравнение похожих режимов, у одной части которых происходили , а у другой части не происходили. Конечно, универсальные условия таким способом не определить — по крайней мере никто до сих пор не смог.
Впрочем, я считаю, что некоторые необходимые процессы действительно способствуют демократизации, а противоположные им процессы вызывают дедемократизацию. Пока давайте оставим в стороне дедемократизацию и в попытке изложить наши аргументы сосредоточимся на демократизации. Для того чтобы некоторый режим перешел к демократизации, должны произойти изменения в трех областях: в сетях доверия, в категориальном неравенстве и автономных центрах власти.
Сети доверия — это главным образом разветвленные межличностные связи, в рамках которых можно получать ценные, важные и долговременные ресурсы и обеспечивать меры против должностных преступлений, ошибок и неудач со стороны посторонних для этих сетей субъектов. Торговые диаспоры, родственные кланы, религиозные секты, тайные общества революционеров и кредитные союзы часто представляют собой сети доверия. На протяжении истории члены сетей доверия тщательно избегали участия в политике, не без оснований опасаясь, что власть предержащие или отнимут у них ценные ресурсы, или поставят эти ресурсы на службу собственным государственным программам.
Пока они решительно отделяли себя от режима, такие сети доверия представляли собой препятствия для демократизации; их изоляция не давала членам этих сетей участвовать в коллективных демократических предприятиях. Демократизация становится возможной только тогда, когда сети доверия достаточно интегрируются в режим и станут средством взаимодействия, обеспечивая связанное определенными условиями согласие граждан при рассмотрении программ, проводимых или планируемых государством (Tilly 2005b). Два значительных процесса, связанные с сетями доверия, лежат в основе демократизации:
1) распад или укрупнение до того изолированных сетей доверия и
2) создание связанных с политикой сетей доверия. В Швейцарии бескомпромиссная борьба 1830-1847 гг. и мирное урегулирование 1848 г. способствовали этим двум процессам (Tilly 2004: 187-190).
В этих процессах мы различаем несколько периодически действующих механизмов, например:
• дезинтеграция изолированных сетей доверия, например, в результате утраты патроном возможности обеспечивать клиентов товарами или протекцией; клиенты разрушают социальные связи патрон—клиент;
• увеличение числа тех категорий граждан, которые не имеют доступа в действенные сети доверия для осуществления больших, долговременных и связанных с рисками предприятий; например, рост числа безземельных рабочих в аграрных районах увеличивает количество населения, не имеющего действенного покровительства и/или отношений взаимопомощи;
• новые долговременные риски и угроза того, что существующие сети доверия не смогут справиться, например, с умножением тягот войны, голодом, болезнями и/или бандитами, явно превосходят способности патронов (диаспор и местных объединений) защитить членов этих сетей. В Швейцарии действие всех трех механизмов совершенно изменило сети доверия в 1750-1848 гг. Интенсивное развитие текстильной промышленности в деревне (в XIX в.) предшествовало новому собиранию городов на равнине, включая Цюрих. Эта двухэтапная индустриализация значительно приумножила пролетарское население Швейцарии, которое освободилось от патроната/контроля землевла¬дельцев и приходских священников (Braun 1960, 1965, Gruner 1968, Gschwind 1977, Joris 1994, Joris and Witzig 1992, Rosenband 1999). Последующее вторжение Франции и большое соглашение о власти 1815 г., а также борьба 1830-1847 гг. произвели сами по себе двойное действие: они разорвали прежние связи сетей доверия с публичной политикой на кантональном уровне, но по крайней мере для протестантов и не связанных с церковью либералов сложились новые межличностные сети доверия с новым полурежимом, который возникал на национальном уровне внутри коалиции протестантов и либералов.
Каждый из названных трех механизмов способствует распаду изолированных сетей доверия и созданию политически связанных сетей доверия. В следующей главе будут детально рассмотрены как процессы и механизмы, влияющие на отделение сетей доверия от политики, так и те, которые предопределяют их интеграцию в публичную политику.
А как насчет категориального неравенства? Этот термин означает организацию социальной жизни соответственно делению населения на категории, которые коллективно различаются по их жизненным возможностям, как это бывает при делении по полу, по национальной, расовой или этнической принадлежности, религии, и как это иногда бывает при делении на общественные социальные классы. Когда такое неравенство прямо претворяется в категориальное различие по политическим правам и обязанностям, демократизация невозможна. Всякая демократизация хотя прямо и не зависит от сокращения категориального неравенства, зависит от того, что публичная политика должна быть изолирована от категориального неравенства. Два главных процесса способствуют этому разделению: выравнивание в некоторых отношениях самих категорий и буферизация этих категорий политическими структурами.
Вот несколько видов механизмов, что действуют в рамках более широких процессов выравнивания и буферизации:
• выравнивание доходов и/или рост благосостояния в разных категориях населения в целом, например бум спроса на продукты сельского хозяйства способствует увеличению класса средних (зажиточных) крестьян;
• сокращение или правительственное ограничение независимых военных соединений, например расформирование личных армий магнатов ослабляет контроль титулованных особ над простонародьем, так что снижаются возможности аристократии переносить противоречия аристократ—простолюдин в публичную политику;
• напротив, переход к таким мерам, которые отделяют публичную политику от категориального неравенства, как тайное голосование, плата должностным лицам, свободный, равный доступ кандидатов к СМИ, способствует созданию коалиций, перекрывающих деление на категории.
Подобные механизмы постоянно действовали в Швейцарии в рассмотренный нами период ее истории. Режим, сформировавшийся в Швейцарии в 1848 г., установил надежные барьеры между публичной политикой и категориальным неравенством, из-за которого швейцарцы убивали друг друга в предшествующие 17 лет.
Автономные центры власти действуют вне контроля публичной политики, без регулярного взаимодействия граждане—государство. При этом они могут включать все межличностные связи политических акторов — как индивидов, так и сегментов общества, — задействованные для изменения (или, напротив, поддержания) сложившегося распределения ресурсов, населения и другой деятельности в рамках существующего режима. Иногда они действуют в самом государстве, в особенности если власть находится в руках военных или военные действуют независимо от гражданской власти. Структура кланов, религиозных конгрегации, экономических объединений, общин и военных подразделений при том или ином режиме оказывает большое влияние на то, как публичная политика этого режима продвигается к широким, равноправным, защищенным и взаимообязывающим процедурам обсуждения. Особенности их структуры предопределяют, какие именно политические акторы всегда готовы к действиям, какие именно сегменты общества всегда готовы участвовать в публичной политике. В той степени, в какой автономные центры власти, тем более имеющие средства принуждения, остаются вне публичной политики, невозможна или затруднена и сама демократизация.
Из процессов, связанных с автономными центрами власти и способствующих демократии, следует упомянуть следующие: 1) расширение политического участия, 2) выравнивание доступа к политическим ресурсам и возможностям помимо государства и 3) подавление автономных или авторитарных центров власти с их средствами принуждения как в государстве, так и вне него. И хотя эти процессы широко варьируются по их весомости и времени, для демократизации необходимы именно все три.
Опишем механизмы этих процессов:
• объединение сегментов правящих классов и формирование политических акторов, которых постоянно не допускают к власти (например, буржуазные диссиденты рекрутируют в свой лагерь под¬держивающих их лишенных гражданских прав рабочих, так что эти рабочие втягиваются в политику);• кооптация в центральные органы или уничтожение доселе действовавших автономных политических посредников (например, некие сильные деятели присоединяются к правящей коалиции и таким образом участвуют в государственных программах);
• распад объединения из-за неравенства категорий или из-за принадлежности к разным сетям доверия (например, формируются региональные альянсы против присвоения государством местных доходов, и таким образом эти альянсы втягиваются в политическую борьбу, которая со временем расширяется и за пределы первоначальных целей).
Все эти механизмы и многие другие действовали при переходе Швейцарии от чрезвычайной раздробленности к частичной демократии при низком потенциале государства. Еще важнее то, что военная победа и мирное урегулирование 1847-1848 гг. определенно ограничили традиционную возможность общин, коммун и кантонов автономно применять свои вооруженные силы, которые, впрочем, продолжали существовать.
Очевидно, что за этими решающими изменениями сетей доверия, категориального неравенства и негосударственной власти стоят большие изменения в социальной жизни. Позднее нам придется остановиться на трансформациях экономики, массовых коммуникаций, мобильности населения и образования. Мы тогда увидим, что четыре мощных политических процесса — конфронтация внутри страны, военное завоевание, революция и колонизация — всегда ускоряют изменение сетей доверия, категориального неравенства и публичной политики. Иногда, как мы уже видели, они приводят к быстрой демократизации или дедемократизации.

Все эти изменения будут оставаться загадочными и даже сомнительными, если мы не рассмотрим их детально. Однако сначала позвольте изложить мои аргументы по пунктам.
1. Траектории, при помощи которых мы описывали различные режимы в системе координат потенциал—демократия, отражают развитие, весьма сильно влияющее на перспективы демократии и ее характер (если демократия все же устанавливается).
2. В длительной перспективе, рост потенциала государства и демократизация усиливают один другого, поскольку, если экспансия государства вызывает сопротивление, переговоры и временные перемирия, с одной стороны, то в то же время, с другой стороны, демократизация требует усиления вмешательства государства, что в свою очередь укрепляет его потенциал.
3. В крайних случаях, когда потенциал государства растет быстрее, чем идет демократизация, путь к демократии (если он в принципе существует) проходит через авторитарный режим; если же демократизация проходит быстрее и шире, чем укрепление потенциала государства, и при этом режим уцелеет, тогда этот путь пролегает через рискованную зону укрепления потенциала государства.
4. Хотя такие организационные формы, как выборы, сроки полномочий, зональное представительство, совещательные органы и т.д., принятые демократизирующимся режимом, часто расформировывают или адаптируют старые институты, до того действовавшие в селениях, городах, региональных юрисдикциях или в национальных режимах соседних стран, эти старые институты никогда напрямую не превращаются в новые.
5. Демократизация зависит от перемен в трех областях: категориальном неравенстве, сетях доверия и публичной политике, а также от взаимодействия этих трех переменных составляющих.
6. Закономерности демократизации представляют собой не стандартные, общие для всех последовательности или достаточные условия, но повторяющиеся причинные механизмы, которые в различных комбинациях и последовательностях вызывают изменения категориального неравенства, сетей доверия и негосударственной власти.
7. Упомянутые особые обстоятельства: революция, военное завоевание страны, ее колонизация или внутренние конфронтации — усиливают и выделяют некоторые из ключевых причинных механизмов.
8. Почти все ключевые, продвигающие демократию причинные механизмы связаны с народным противодействием — политически задействованные акторы предъявляют общественные и коллективные требования другим акторам, включая правительственных функционеров и это коррелирует активные действия, является их причиной и осуществляет их.
9. Несмотря на значительные различия специфических форм демократических институтов, таких как законодательная власть и относительность воздействия разных причинных факторов, например признания на международной арене режима демократическим, фундаментальные процессы, порождающие демократизацию, оставались теми же на протяжении нескольких столетий истории борьбы за демократию. После того как мы высказали наши аргументы, мы переходим к следующим главам, расположенным в следующем порядке: в главе 4 мы рассмотрим доверие и недоверие; в главе 5 равенство и неравенство; а в главе 6 отношения публичной политики и автономных центров власти. Затем перейдем к обобщениям и посвятим главу 7 альтернативным путям достижения демократии и недемократии, а в главе 8 будут предложены общие выводы.

Глава 4. Доверие и недоверие
 

http://libertynews.ru/node/1214
Submitted by Chalnev on пн, 09/28/2009 - 21:05

Не имея никакого специально плана, американское государство (в XIX в.) создало громадную, хотя и лязгающую на ходу машину включения доверия в публичную политику. Возможно, надо сказать, что американские штаты, с их национальными выборами и другими видами политической активности отдельных штатов, обеспечивали особые возможности для местной и региональной интеграции, каким бы централизованная система препятствовала. В результате три элемента американской политической жизни соединились воедино: 1) избирательная система голосования по одномандатным округам, когда побеждал кандидат, набравший простое большинство голосов: как минимум на один голос больше, чем кто-либо из оппонентов, в результате победитель получал преимущества и привилегии соответствующего поста, а проигравший их терял; 2) сети патрон—клиент начали распределять работу, политические выгоды и другие вознаграждения за политическую поддержку; 3) сети доверия, основанные на миграционных потоках, этнической принадлежности, религии, родстве, дружбе и совместной работе. Американская система выборов соединяла эти три элемента в наглядном проявлении партийности.
Выделенные три элемента представляют собой явления гораздо более широкого порядка и встречаются повсюду как элементы публичной политики: те или иные формы политического участия; социальные связи участников между собой; различного рода связи сетей доверия с публичной политикой. Взаимодействие этих элементов интересует нас здесь потому, что исторически известные комбинации политического участия, социальных отношений и связей сетей доверия с публичной политикой скорее мешали демократизации, чем способствовали ей. Только некоторые комбинации этих трех элементов действовали в направлении демократической политики. В следующих трех главах мы рассмотрим, как возникли эти комбинации и какое они оказывали воздействие на политику. В этой главе мы займемся исключительно доверием/недоверием в процессе установления демократических режимов.
Задержимся на третьем из указанных элементов в политической жизни Америки XIX века: сетях доверия. Для людей, которые считают доверие личным качеством (Джо — доверчивый человек, Джейн никому не доверяет), понятие сети доверия звучит странно. На самом деле мы можем рассматривать доверие как отношение к кому-нибудь и как взаимоотношения. При изучении демократизации и дедемократизации нам надо будет сосредоточиться на взаимоотношениях, оставив в стороне те отношения, которые могут вызывать (мотивировать), дополнять или проистекать из взаимоотношений доверия. Такие обозначения, как родственник, приятель, соотечественник, член той же религиозной общины или товарищ по профессии, — все это первые указания взаимоотношений доверия.
Мы еще лучше поймем, что такое взаимоотношения доверия, если посмотрим, как ведут себя эти субъекты. Люди, которые доверяют друг другу, дают деньги в долг без обеспечения, оказывают другие одолжения, ничего не ожидая немедленно взамен, заботятся о детях друг друга, доверяют друг другу опасные тайны, просят друг друга (при случае) постеречь что-нибудь ценное, а в критических случаях рассчитывают на помощь друг друга.
Таким образом, доверие предполагает, что субъект ставит некоторый результат в рискованную зависимость от возможного преступления, ошибок или неудач другого (Tilly 2005b). Взаимоотношения доверия объединяют людей, которые регулярно подвергают себя таким рискам4. И хотя некоторые отношения доверия так и остаются двухэлементными, но они могут действовать также и в больших сетях доверия. Мы можем дать следующее определение сетей доверия: в них осуществляются разнообразные связи, главным образом, прочные, которые люди завязывают относительно ценных, важных и долгосрочных ресурсов и предприятий, подвергаясь риску возможного преступления, ошибок или неудач других людей.
4 Обзоры и исследования практик, отношений и институтов, поддерживающих доверие, см. в Alapuro and Lonkila 2004, Anderson 1974, Anthony and Home 2003, Auyero 2001, Bates et al. 1998, Bayat 1997, Bayon 1999, Besley 1995, Biggart 2001, Biggart and Castanias 2001, Buchan, Croson and Dawes 2002, Burt and Knez 1995, Castren and Lonkila 2004, Clark 2004, Cook 2001, Cordero-Guzman, Smith and Grosfoguel 2001, Curtin 1984, Darr 2003, Diani 1995, DiMaggio 2001, DiMaggio and Louch 1998, Elster 1999, Elster, Offe and Preuss 1998, Feige 1997, Fernandez and McAdam 1988, Fontaine 1993, Gambetta 1993, Gould 1995, 1999, 2003, Granovetter 1995, Crimson 1999, Guinnane 2005, Guiso, Sapienza and Zingales 2004, Haber, Raxo and Maurer 2003, Havik 1998, Heimer 1985, Hoffman, Postel-Vinay and Rosenthal 2000, Landa 1994, Ledeneva 1998, 2004, Levi 1997, Levi and Stoker 2000, Light and Bonacich 1988, Lonkila 1999a, 1999b, MacLean 2004, Marques, Santon and Araujo 2001, Meisch 2002, Morawska 1985, 1996, 2003, Muldrew 1993, 1998, 2001, Ogilvie 2005, Ohlemacher 1993, Opp and Gem 1993, Ostergren 1988, Ostrom 1990, 1998, Passy 1998, 2001, Pastor, Pascua, Rodriguez-Lopez and Sanchez-Leon 2002, Paxton 1999, Piipponen 2004, Portes 1995, Postel-Vinay 1998, Powell 1990, Powell and Smith-Doerr 1994, Raddon 2003, Rotberg 1999, Seligman 1997, Shapiro 1987, Singerman 1995, Solnick 1998, Stark 1995, Tilly 1990, 2000, 2005, Tsai2002, Uslaner 2002, Warren 1999, Weber and Carter 2003, White 2002, Wiktorowicz 2001, Wuthnow 2004, Yamagishi and Yamagishi 1994, Zelizer 2002, 2004, 2005a, 2005b.
Как мы можем распознать сеть доверия, если мы с ней сталкиваемся или вступаем в нее? Во-первых, мы увидим людей, связанных прямо или опосредованно похожими отношениями; из них состоит сеть доверия. Во-вторых, мы увидим, что простое наличие такой связи дает члену этой сети право на внимание и помощь других (членов); сеть состоит из прочных связей. В-третьих, мы обнаружим, что члены сети коллективно решают долговременные задачи, такие как: воспитание потомства, торговля на больших расстояниях, трансконтинентальная миграция, взаимопомощь работников или совместная нелегальная практика какой-нибудь религии. Наконец, мы узнаем, что форма внутренних связей подвергает коллективные предприятия риску возможного преступления, ошибок или неудач со стороны отдельных членов. В XIX веке в Соединенных Штатах многие религиозные секты, ремесленные группы и потоки мигрантов были объединены в сети доверия, которые постепенно стали играть важную роль в публичной политике Америки. Вместе с другими двумя элементами — конкурентными выборами и сетями патрон—клиент — эти отношения были отличительной чертой политической жизни Америки в XIX веке.
Сразу после того, как кончилась гражданская война, указанные три элемента сплелись в 13-м избирательном округе во время кампании по выборам в конгресс 1866 г. Тогда Джордж Джонс, служащий, работавший в конгрессе, помогал в организации кампании республиканского кандидата Колумба Делано. Помимо прочих местных групп он хотел привлечь ирландских рабочих, большинство из которых принадлежали к ирландскому Лисскому братству фениев или поддерживали эту ирландскую национальную революционную организацию, основанную в 1858 г. Поскольку до того фении солидарно голосовали за демократов, они могли и теперь помочь склонить избирателей Огайо в сторону демократов. В особенности Джонс старался заручиться поддержкой Патрика Лемба, державшего салун и бывшего некогда агентом Демократической партии. Джонс отправляется в салун, чтобы встретиться с Лем-бом. Вот что он позднее писал:
«Я спросил джентльмена, который пришел вместе со мной, не хочет ли он выпить. Принесли стакан эля, и я дал пятидолларовую бумажку. Лемба не было, а был лишь маленький мальчик, который не мог дать сдачу. Я сказал, что оставим это на будущее, но скоро пришел Лемб и дал сдачу. В этот раз я с ним не разговаривал, но я слышал, как он разговаривал и что другие называли его фением. В этот же вечер, позднее, после Батлеровского собрания (Butler meeting) мы с ним встретились в кондитерской«Хьюджес и Николе» (Hughes' & Nichols); он предложил мне выйти и сказал, что у него много друзей-рабочих, которых он хочет агитировать голосовать за Республиканскую партию. Мне кажется, он упомянул что-то от 80 до 120 человек и даже достал большой список, но он понимал, что нужно приложить много времени и сил, чтобы они приняли участие в голосовании. Он затем сказал, что если ему заплатят 50 долларов за труды и в покрытие его расходов, то он поговорит со всеми» (Bensel 2004:70).
Лемб по-другому рассказывает об этой их первой встрече с Джонсом, но оба согласны в том, что была предложена сделка: деньги за голоса. Лемб обеспечил голоса фениев в поддержку Делано.
Грубая и открытая сделка Лемба—Джонса может шокировать чувствительный XXI век. Но она прекрасно показывает, как Америка XIX века проводила выборы, прибегая к помощи сетей доверия в публичной политике. В рассмотренном случае связи мигрантов — людей одинаковой этнической принадлежности, религии — торговые связи и принадлежность к одной тайной организации послужили тому, чтобы объединить ирландских рабочих Огайо. Этими связями воспользовался Лемб и заключил сделку. Конечно, далеко не все избиратели получали какую-то выгоду или действовали по указке политических брокеров вроде Патрика Лемба. Но на политической арене основу участия народа в политической жизни Америки как раз и составляют сети доверия.
Эта связь политики с сетями доверия не делала американскую политику XIX века мягкой. Напротив, обособленность по признакам этнической принадлежности, религии, расовой принадлежности, страны происхождения мигрантов и трудовые, ремесленные связи регулярно приводили к применению насилия, когда одна организованная группа старалась запугать или вытеснить другую. Высшими точками этой борьбы (или нижними точками, в зависимости от установок исследователя) становились выборы. Президентские выборы 1852 г., натравившие демократа Франклина Пирса (который в конце концов оказался победителем) на представителя партии вигов Винфилда Скотта, проходили под лозунгами борьбы с рабством, за присоединение новых штатов и вопросов иммиграции. Все это решительно противопоставляло две партии. И в самом деле партия вигов распалась в следующие четыре года, а республиканцы стали партией борцов против рабства.
Выступления этнически организованных групп «за» и «против» становятся все более важными. На выборах в Сент-Луи в 1852 г., в первом избирательном округе, немцы, поддерживавшие демократов, просто не допустили вигов до голосования:
«Выборы проходили с обычными подтасовками и махинациями, и Бант-лайн [агитатор вигов] даже сорвал постер демократов, а некоторые кидались камнями. Затем прозвучали выстрелы — как: думали сторонники вигов, из таверны Ноймайера и его дома. Джозеф Стивене был смертельно ранен, и некоторые другие тоже получили ранения не только первыми выстрелами, но и когда группа Бантлайна двинулась к таверне, которую затем нападавшие разграбили и сожгли. Власти немедленно начали усмирять сражавшихся, сдерживать огонь и наконец уже вечером сумели остановить выступление организованной группы против немецкой газеты» (Grimsted 1998:230).
В тринадцатом избирательном округе Сент-Луи Огайо (и повсюду) выборы становятся возможностью мобилизации на основе этнической принадлежности, религии, общей родины эмигрантов, расовой принадлежности и общего труда. В каждом случае местные организации, в основе которых лежат сети доверия или которые включают их в свой состав, становятся социальной базой мобилизации.
Сети доверия гасят пожар
Возьмем печально известные события XIX в. с добровольными пожарными командами. Как и частные милиции, которых было предостаточно в США в XIX в., в пожарные набирали обычно одиноких местных городских жителей из рабочего класса, этнически близких друг другу. Эти пожарные команды соревновались между собой и просто дрались:
«Драка была освященной временем традицией у пожарников. Чаще всего споры разгорались из-за их обязанностей. Те, кто держал брандспойт, боролись за доступ к ближайшему водяному крану, команды пожарных машин боролись за то, чтобы первыми подсоединить брандспойты. Было очень престижно первыми прибыть на пожар, но чтобы первыми его потушить, часто приходилось вступать в потасовку с прибывшими позднее командами. Чтобы как можно скорее прибыть на пожар, соперники перерезали буксирные тросы, корежили гаечными ключами спицы колес. Таким образом, пожарные команды были первичными институтами и соперничающими организациями во всех смыс-лах» (Laurie 1973:77).
В Саутворке, в то время пригороде Филадельфии, в 1840-е гг. было семь пожарных команд со своими базами, которые осуществляли свою деятельность на расстоянии нескольких улиц друг от друга.
Американская республиканская Шифлеровская брандспойтная команда была названа в честь Джорджа Шифлера, подмастерья кожевенника. Шифлер был первым родившимся в Америке, кого убили в уличной драке в Филадельфии в 1844 г., когда столкнулись католики и протестанты. Как можно судить по названию этой организации, брандспойтная команда вступила в недавно образованную партию коренных американцев, антикатоликов и противников рабства — в Республиканскую партию. Компания Шифлера набирала работников из коренных янки. И работники этой компании часто дрались не на жизнь, а на смерть с (ирландско-католическим и демократическим) Мояменсингским брандспойтным обществом и их сторонниками из бандитов — киллерами. Киллеры постоянно совершали поджоги в Саутворке, а потом поджидали в засаде, когда шифлеры прибудут тушить огонь. Но шифлеры в свою очередь начали, отправляясь на пожар, брать с собой мушкеты и охотничьи ружья. В результате киллеры и шифлеры часто возвращались с пожара с огнестрельными ранениями (Laurie 1973:79-82).
Со временем то, что добровольные команды больше занимались выяснением отношений друг с другом на кулаках, чем тушением пожаров, а также то, они часто сами устраивали пожары (и затем их воодушевленно тушили), вынудило американские муниципалитеты создать профессиональные пожарные команды. Но еще десятилетия спустя добровольные пожарные команды, набранные из этнически связанных и обособленных профессиональных объединений, не только охраняли спокойствие в обществе, но были также и обществами взаимопомощи рабочих.
Исследование Клайда и Салли Гриффен о членстве в пожарных командах в XIX веке (в Покипси, штат Нью-Йорк) обнаруживает, что обычно пожарные были из местных ремесленных объединений; в особенности из тех уже немолодых рабочих на зарплате (кому было к 30 или к 40), кто не имел перспектив продвижения ни как квалифицированный, ни как неквалифицированный рабочий. (Увы, Гриффены специально не рассматривали этнический состав пожарных команд, но географическое положение этих команд позволяет предположить, что они делились на ирландцев, немцев и янки.)
«Отсутствие перспектив в будущем — пишут Гриффены, они компенсировали бурной жизнью в настоящем. Пожарные компании часто устраивали экскурсии в другие города, веселые путешествия, о которых обязательно подробно писали местные газеты. Одна компания отправилась в Нью-Хейвен, где „на каждом углу их приветствовали фейерверками. .. а затем мэр устроил в их честь прием и праздник". На следующий день все пожарное отделение этого города провожало гостей на пароход в Нъю-Йорк... В одном письме в Daily Press читатель жалуется (в 1868 г.), что слишком много пишут о „визитах пожарников в другие города, про выпивку, легкую закуску, факелы, спичи, прекрасные букеты, хорошеньких девушек и все такое"» (Griffen and Griffen 1978:42).
Пожарные команды давали населению возможность полюбоваться парадами, празднествами и другими развлечениями. Они также выработали собственные средства взаимной помощи, включая страховку похорон. Будучи обычно национально гомогенными (благодаря изолированному расселению отдельных национальных групп), они становились пунктами предвыборной агитации, центрами политической активности. Они играли свою роль в процессе интеграции сетей доверия, организованных по профессиональному или этническому признакам, в американскую публичную политику. Благодаря деятельности опекунских советов, цеховых комитетов и общегородских организаций, политические партии и профессиональные союзы затем усиливали политическое участие населения на уровне города, штата и национальных институтов.
Чтобы это утверждение не звучало как простой перепев слов Токвиля о значении добровольных организаций для демократии в Америке, позвольте мне к тому же подтвердить мой тезис результатами анализа Джейсона Кауфмана о тайных обществах и сходных с ними организациях с конца XIX века (Kaufman 2002). Выделяющееся их других исследование Кауфмана свидетельствует об интенсивном создании ассоциаций в американских городах в конце XIX в. Но автор энергично заявляет:
1) ассоциации угасают после Первой мировой войны;
2) потерявшие свою силу ассоциации служили ограниченным, местническим интересам, а не общему благу;
3) по большей части они процветали потому, что были построены на принципах исключительности членства, тесных связях и защищенности их членов, например оказывалась помощь новым иммигрантам из одного определенного региона;
4) таким образом, они способствовали сегментации, раздробленности американской политической и общественной жизни;
5) так что в результате упадок ассоциаций был явлением положительным.
Первое утверждение оспаривает и Роберт Патнэм (который хотя и признает уменьшение числа и роли добровольных организаций, но относит это явление ко времени после 1950 г.), и Теда Скочпол, которая рассматривает организационный бум с конца XIX века, затронувший национальные ассоциации, создание местных филиалов, поглощение и аффилиацию, присоединения местных ассоциаций и их всевозрастающую эффективность в проведении заинтересованной политики (Putnam 2000, Skocpol 2003, Skocpol and Fiorina 1999). Второй, третий и четвертый пункты приводят в замешательство нынешних поклонников Токвиля, который считал гражданское общество и добровольные организации главными достижениями демократии и отличительными чертами американского политического наследия. Последний пункт представляет собой удивительное суждение о современных призывах к возрождению волюнтаризма. Из него следует, что возрождение добровольных организаций может способствовать только местническим интересам и не может служить развитию демократии.
Тайные общества, общества взаимопомощи рабочих, частные отряды милиции и пожарные команды, как и другие подобные организации XIX века, до того как начали способствовать утверждению демократии, в свое время служили узкоместническим интересам. В Нью-Йорке в 1850-е гг. этнически однородные районы создавали свою милицию:
«К 1852 г., 4 000 из 6 000 членов были иммигрантами, включая: 2 600 ирландцев в эмметской гвардии, в ирландских стрелках, в ирландско-американской гвардии и девятом и шестьдесят девятом полках; 1 700 немцев имели свои объединения; двенадцатому полку были приданы итальянская гарибальдийская и французская гвардия Лафайе-та. С другой стороны, 2 000 "американцев" из Нижнего Истсайда составили такие исключительно нейтивистские милицейские отряды, как американские стрелки и американская гвардия» (Scherzer 1992:199).
И в пограничном Милуоки публичная политика проявлялась как организованное соперничество между янки, немцами и ирландцами, причем в том, что касалось темперамента, янки решительно отличались от остальных (Conzen 1976, глава 7).
В отличие от неоднородных профсоюзов и партий политические организации, созданные на основе этнических, религиозных, классовых и профессиональных отличий, мешали достижению согласия и проведению совместных акций, которые были возможны, будь организации созданы на более простых, но более широких основаниях. Но они привели к таким двум результатам, которые нельзя было ожидать от других организаций: они вовлекали до того изолированные сети доверия, по крайней мере отчасти, в публичную политику, и они привлекали новых членов тем, что в деятельности своих организаций шли на взаимные уступки. В этом отношении они содействовали развитию американской демократии.
Основные понятия
Чтобы понять, что же происходило в США в XIX веке, мы должны сейчас по-другому (несколько сложнее) описать базовые типы отношений гражданин—государство, принимая во внимание три аспекта: политические ресурсы, которые привязывают гражданина к государству, место посредника при взаимодействиях гражданин—государство; политиче¬ские связи сетей доверия.
Во-первых, политические ресурсы состоят из тех выгод и потерь, которые провоцируют людей на участие в публичной политике. Политические ресурсы состоят в широком смысле из принуждения, капитала и обязательств. Принуждение включает все согласованные средства воздействия, которые приводят к уничтожению или нанесению ущерба людям, имуществу или социальным связям акторов. При этом применяются такие средства, как оружие, вооруженные силы, тюрьмы, губительная информация и организованные формы проведения нужных санкций. Формы принуждения позволяют установить природу режима. При низком уровне принуждения режимы бывают непрочными, а при высоком уровне концентрации средств насилия и принуждения режимы становятся грозными, устрашающими. Американское государство XIX века, если сравнить его с государствами XX века, не располагало большими ресурсами насилия и принуждения. Более того, даже имевшиеся ресурсы были распылены по штатам и территориям в виде местных милиций и шерифов.
Под капиталом мы подразумеваем материальные, перемещаемые ресурсы, которые в соединении с усилиями могут увеличивать потребительскую стоимость, а также притязания на эти ресурсы. Режимы, распоряжающиеся значительным капиталом, например через прямой контроль природных ресурсов, сами получают поддержку через принуждение — до некоторой степени этот капитал делает необязательной покупку других ресурсов и получение согласия на прямое принуждение населения. Будучи центром развивающегося капитализма, США в XIX веке располагали достаточным капиталом, но только во взаимодействии со своими крупнейшими капиталистами.
Обязательства означают такие отношения между людьми, группами, структурами или постами, которые заставляют их принимать друг друга во внимание. Общий язык, например, крепко связывает людей и группы, так что необязательным становится применение принуждения или капитала. Связанные обязательствами местные организации так же разнообразны, как структуры насилия и капиталы. Обязательства могут выступать в форме общей религии или этнической принадлежности, торговых связей, сложившейся во время общей работы солидарности, общности вкусов и много другого. До некоторой степени обязательства такого рода связывают управляющих и управляемых, отчасти они заменяют принуждение и капитал. Но обязательство может обернуться и против правительства, как это произошло на Севере и на Юге США перед гражданской войной.
Второе — посредники. Из истории мы знаем очень мало примеров, когда бы между гражданами и государством устанавливались прямые связи. Обычно граждане вступают в контакт с властями посредством привилегированных и отчасти независимых посредников, как лендлорды, военные правители, священники и главы родов. Новое американское государство установило прямой контакт со своими гражданами через такие национальные институты, как почтовая служба и отряды сборщиков налогов. Но даже в XIX в. взаимодействие гражданин—государство осуществлялось через два вида посредников: через формальные организации, представлявшие определенные интересы, и через членов элиты, которые были проводниками влияния правительства.
К первой категории относятся профсоюзы, группы интересов, церкви и (кратковременно) группы активистов общественных движений. Вторая категория включает менеджеров, должностных лиц и некоторых оперативных работников — вроде Джорджа Джонса, который действовал в чьих-нибудь интересах за политическую поддержку. Имея в виду эти два типа посредников, мы видим, что режим не сводится исключительно к гражданам и государству, но включает также некоторое количество частично самостоятельных политических акторов. Так что режим — это регулярное взаимодействие государства, граждан и назначенных политических акторов.
Третье — политические связи сетей доверия. Если в течение долгого времени в истории взаимодействия гражданин—государство оставались опосредованными, то и люди регулярно пускались в такие внушительные и рискованные предприятия, как создание тайных религиозных сект, торговля на больших расстояниях, а также сохранение родовых связей посредством сетей доверия. Члены сетей доверия обычно держались как можно дальше от государственной власти (Tilly 2005b). Они знали, что как только власть получает контроль над сетями доверия, она или подчиняет их своим собственным государственным интересам, или наносит им ущерб, например, лишая основных ресурсов: земли, денег, рабочей силы, информации и т.п.
Список 4-1. Главные исторические исключения, когда сети доверия не отчуждают себя от публичной политики
1. Сети доверия в форме религиозных сект, кланов или торговых групп обычно устанавливали собственные автономные системы правления.
2. Один режим иногда захватывал, покорял другой режим, который уже управлялся сетями доверия.
3. Политические акторы, организованные в сети доверия (например, религиозные культы) иногда захватывали власть у некоторого устоявшегося режима.
4. Сразу после прихода к власти правители организовывали собственные сети доверия в форме династических браков и международных патронажно-клиентальных систем.
5. По крайней мере временно тоталитарные и теократические режимы широко инкорпорировали существующие сети доверия в авторитарную систему правления.
6. Демократии также могут частично и по обстоятельствам интегрировать сети доверия в публичную политику.
Впрочем, сети доверия то и дело включаются и включались в публичную политику. В списке 4-1 выделены важные исторические исключения из общего правила, согласно которому сети доверия обычно изолированы от публичной политики. Эти исключительные условия складывались тремя путями: непрямым путем — через патронов, попечителей или других властных посредников; непосредственно — через таких акторов, которые публично представляли коллективные интересы членов сетей доверия; и еще более непосредственно — при таких государственно-контролируемых устройствах общества, как теократия, фашизм или социальная защищенность.
Демократии обязательно осуществляют частичное включение сетей доверия в публичную политику. Если базовые сети доверия, создаваемые гражданами для осуществления их коллективных предприятий, остаются в стороне от публичной политики, тогда у граждан имеется мало стимулов участвовать в этой политике, но очень сильны стимулы укрывать свои социальные связи от политической интервенции. При таких условиях почти невозможно эффективно и последовательно претворять коллективную волю граждан в деятельность государства, по крайней мере без революции. Но полная интеграция, как при теократиях, родовых олигархиях и фашизме, также исключает возможность демократии. Это происходит (см. п. с 1-5 в списке 4—1) недопущением перевода коллективной воли граждан — через переговоры — в деятельность государства.
Как же мы можем узнать, что сети доверия интегрировались в публичную политику? В Списке 4—2 представлены направленные индикаторы, указывающие на признаки такой интеграции. Они включают намеренное стремление к защите государством или санкционирование организаций, являющихся сетями доверия, предоставление ресурсов и членов сетей доверия на службу государству и — еще более рискованно, как демонстрирует исторический опыт, — ходатайство о прямой интервенции государства в деятельность сетей доверия. В целом эти признаки указывают на то, что люди больше не хотят укрывать свои сети доверия от наблюдения и интервенции государства, что они начинают больше полагаться на государственные учреждения в осуществлении своих важных, долговременных и рискованных коллективных предприятий, то есть практически они выказывают больше доверия правительству.
Список 4—2. Признаки интеграции сетей доверия в публичную политику
В современном мире мы бы столкнулись с интеграцией сетей дове¬рия в публичную политику, если бы мы видели, что множество людей при определенном режиме делают следующее:• создают признаваемые обществом ассоциации, общества взаимной помощи, партии, союзы, конгрегации и общины или ищут признания организаций, которые раньше существовали подпольно;
• осуществляют внутри этих организаций товарищеские, родственные, доверительные, обеспеченные и рискованные предприятия;
• разрешают членам семьи служить в национальной гвардии и полиции;
• отдают детей учиться в государственные учебные заведения;
• поддерживают тех членов семьи, которые выбирают карьеру в сфере обслуживания общества, включая правительственные учреждения;
• идут на официальную регистрацию (или по крайней мере терпимо к ней относятся) таких жизненно важных событий, как рождение, смерть и брак, а затем используют полученные свидетельства для узаконивания тех или иных сделок;
• обеспечивают общественные организации информацией о частных лицах через переписи, опросы и заявки на обслуживание;
• поручают исполнение частных контрактов надзору правительственных органов;
• обращаются к правительству с просьбой наказать кого-либо или помешать злоупотреблению со стороны лиц, принадлежащих к их же родственной группе, религиозной секте или экономической сети;
• используют проводимые правительством тендеры для транзакций между лицами и для накопления;
• оплачивают защиту со стороны государства фондами (например, приданым), предназначенными для поддержания межличностных связей;
• полагаются на политических акторов и/или правительственные учреждения в предоставлении жизненно важных услуг или долговременной защиты.
В истории Европы первые случаи интеграции сетей доверия отмечаются в Республике Нидерланды в XVII в. Марджоляйн Т' Харт указывает, что новое государство Нидерланды, в отличие от своих европейских соседей, уже и в XVII в. пользовалось большим доверием. Восстание Нидерландов в XVII в. против Испании привело к тому, что государственные финансы были организованы в исключительно рентабельную систему. По ходу дела местные бюргеры начали поспешно инвестировать в обеспеченные государством бумаги, связывая, таким образом, судьбу своих семей с установившимся режимом:
«Нидерландский успех отчасти можно объяснить тем, что главными инвесторами были сами должностные лица и политики. Они близко стояли к тому адресату инвестиций, которому предоставляли заем, ссуду. Иногда политические лидеры подталкивали их к инвестициям, чтобы стимулировать других. Федеральная структура предполагает также, что на местном уровне в большой степени осуществляется политический контроль. Хотя имелись и другие обеспеченные инвестиции — в землевладения и дома, но к 1700 г. инвестиции капитала в государственные бумаги превзойти все остальные» (V Hart 1993:178).
Т. Харт напоминает нам, что сегментированная структура Нидерландской республики облегчала работу политических брокеров, которые занимали властные позиции одновременно на муниципальном уровне, в провинциях и на национальном уровне. Они способствовали тому, что Нидерландская республика рано интегрировала элитные сети доверия (Adams 2005, Davids and Lucassen 1995, Glete 2002). А простые американцы и европейцы начали вкладывать большую часть своих накоплений в государственные ценные бумаги лишь через два столетия.
Но рано или поздно этот процесс пошел повсюду. Рядовые граждане вступали в рискованные отношения и предпринимали долгосрочные действия, связанные с повышенным риском даже тогда, когда не имели адекватной защиты со стороны своих сетей доверия. В этих обстоятельствах особенно привлекательными (или по крайней мере более привлекательными) были те правительства и политические акторы, которые могли обеспечить поддержку существующим сетям или создать новые, альтернативные сети. Как видно на примере Нидерландов, также и некоторые дополнительные обстоятельства делали связанные с политиками сети доверия более привлекательными для широкой публики: сюда относятся дополнительные гарантии обязательств правительства, как, например, происходило, когда по мирному договору само оккупационное правительство осуществляло поддержку финансов потерпевшего поражение правительства; увеличение ресурсов правительства для сокращения рисков и/или компенсации потерь, как, например, происходит, когда расширение торговли увеличивает доходы от налогов; или очевидные действия правительства по исполнению таких обязательств, которые полезны значительным новым сегментам населения, как, например, когда неграждане не только начинают пользоваться преимуществами общественного благосостояния, но и реально их получают.
Демократическая дилемма
Как эти связи влияют на демократию? Роберт Патнэм в работе об Италии и Соединенных Штатах исследует доверие и демократию в терминах теории демократии, не делая никаких выводов относительно причинно-следственной связи между доверием и демократией. Книга Патнэма «Making Democracy Work» («Чтобы демократия сработала») предоставляет большой материал, свидетельствующий о важности осознания населением эффективности работы правительственных учреждений (в итальянском регионе) и об уровне участия в неправительственных гражданских ассоциациях в том же районе: чем больше участие, тем выше эффективность.
В конце каждого высказанного Патнэмом аргумента происходит теоретическое смещение. Что касается правительственных институтов, Патнэм дрейфует в сторону интерпретации более эффективных институтов как более демократичных. В том, что касается гражданского участия, Патнэм рассматривает организационные сети, социальный капитал, уровень взаимодействия и проявления доверия как тесно связанные и равноценные элементы. Это двойное глиссандо приводит автора к следующему выводу в конце книги: «Нелегко строить социальный капитал, но это ключевой момент в том, чтобы заставить демократию работать» (Putnam, Leonardi and Nanetti 1993:185).
Обращаясь к истории Соединенных Штатов, Патнэм так же быстро переходит от участия граждан к демократии:
Наконец, на основе анализа Патнэма мы можем сделать еще один скромный вывод: в уже относительно демократичных режимах люди, состоящие в гражданских организациях (или даже всего лишь в организациях, созданных для общественного блага), больше склонны выполнять свои обязательства перед коллективом, заставляют правительство лучше работать и больше доверяют своим согражданам (Bermeo 2000). Этот вывод важен, но он ничего нам не говорит о причинно-следственной связи демократии и доверия.

Современные теоретики демократических систем пришли к четырем важнейшим выводам относительно воздействия доверия на демократию как таковую.
1. Как показывает проведенный Маргарет Леви анализ пропорционального взаимного согласия (1997), сотрудничество с правительством на основе обязательства, а не принуждения обусловлено ожиданием, что и другие будут равносильно участвовать в несении того груза, который налагает правительство: будут платить налоги, исполнять воинскую повинность и т. д.
2. Предполагается, что при демократии уровень доверия правительству является более высоким, чем при других режимах, потому что добровольная передача власти представителям и должностным лицам возможна только на основе широкого доверия.
3. Смена фракций, стоящих у власти, обусловлена верой в то, что не занимающие сейчас никакой должности лица займут должность позднее или по крайней мере должностные лица будут уделять больше внимания интересам людей.
4. С точки зрения большинства политических акторов, демократия по самой своей сути — режим более рискованный, более зависящий от обстоятельств, чем другие; вот почему с этой системой сотрудничают только те акторы, которые немало доверяют достижениям демократической политики.
Все четыре вывода составляют некоторый уровень доверия как необходимое условие демократии. Следовательно, сколь-нибудь значительное снижение уровня доверия угрожает демократии. Перечисленные условия также предполагают, что авторитарные и патронажные режимы выживают при гораздо более низком уровне доверия, чем демократии.
Марк Уоррен связал все четыре вывода, показав, в чем публичная политика противоречит доверию. По Уоррену, политика состоит из конфликтов по поводу товаров, давления в направлении создания объединений для коллективных действий и попыток прийти к коллективным, взаимообязательным решениям (Warren 1999:311). Все эти процессы — конфликты по поводу товаров, коллективные действия и заявки о коллективных взаимообязательных решениях — больше распространены в государственной политике демократии. Но именно эти процессы угрожают естественно сложившемуся доверию: конфликты из-за товаров порождают распри, коллективные действия разделяют общество на мы—они, а коллективные взаимные обязательства неравно осуществляют индивидуальные и групповые интересы. Таким образом, для демократии необходимо большее доверие, чем для других режимов, по крайней мере в том, что касается результатов политической борьбы. Приведем здесь формулировку Уоррена: демократическая дилемма доверия.
Уоррен предлагает три различных теоретических решения этой демократической дилеммы: неоконсервативное, рациональный выбор и совещательное. Неоконсервативная точка зрения, выразителем которой был Френсис Фукуяма, провозглашает, что единственный способ смягчить трудность выбора состоит в том, чтобы минимизировать количество коллективных решений политических институтов и максимально увеличить количество решений таких институтов, в которых уже заложено то или иное доверие: обычных коммун и рынков. Подход, основанный на модели рационального выбора, представленный Расселом Хардином, считает доверием веру в то, что другой человек или институт заинтересован в собственном благополучии; поэтому те институты, которые действуют в пользу населения, позволяют разрешить эту демократическую дилемму. Совещательное решение, которому отдает предпочтение сам Уоррен, позволяет преодолеть эту пропасть тем, что демократическое обсуждение и доверие становятся взаимодополняющими: самый процесс обсуждения, совещания рождает доверие, а наличие доверия облегчает обсуждение. Неоконсервативная теория не видит обязательной связи между демократией и доверием, в то время как рациональный подход и совещательные теории считают доверие просто неотделимым от демократии.
Несмотря на то что я также обращаюсь к демократической дилемме, я ее решительно переформулировал и предлагаю четвертое решение. Рассматривая доверие как такое отношение, при котором по крайней мере одна сторона подвергает важное для нее дело риску ошибки, неудачи или злонамеренности другой стороны, я признаю, что такие отношения группируются в определенные сети, в особенности по мере того, как проходит время или повышается ценность предприятия. Хотя исторически сети доверия выросли по большей части вне публичной политики, иногда они складываются внутри крупных политических акторов (например, профсоюзов) или в самом правительстве (например, пенсионные системы ветеранов). Однако у нас есть сомнение в том, что подобные ассоциации являются основными для демократического участия. Вместо этого мы должны признать, что формы отношения сетей доверия и публичной политики имеют громадное значение. От них зависит возможность пропорционального взаимного согласия, а следовательно, и эффективное претворение выраженной коллективной воли в действия государства.
Как ни удивительно, но один вид недоверия также становится необходимым условием демократии. Взаимное согласие ведет к тому, что население не готово вручить правителям карт-бланш, какими бы справедливыми выборы ни были бы. Соответственно, остается реальной угроза, что, если власти не будут действовать согласно высказанной коллективной воле граждан, граждане не только отстранят их от власти, но и перестанут поддерживать такие, всегда находящиеся под угрозой деятельности правительства, как призыв на военную службу, набор присяжных для осуществления суда и сбор налогов. В терминах Альберта Хиршмана граждане демократических государств могут проявить лояльность во время государственного кризиса, но обычно они хотя и подают голос, но угрожают выходом (Hirschman 1970).
Демократическая дилемма заключается в том, как, имея в виду все вышесказанное, соединить важные для граждан предприятия и поддерживающие эти предприятия сети с публичной политикой, не нанося вреда ни сетям доверия, ни публичной политике. Такое соединение возможно лишь в условиях взаимного согласия членов сетей доверия. Если государство отказывается от принуждения и обращается к таким рычагам, как капитал в сочетании с обязательствами, то тогда государство способствует взаимному согласию. Так что траектории демократизации будут решительно различаться в зависимости от того, были ли отношения сетей доверия с правителями вначале авторитарными, теократическими, патронажными или отношениями взаимного неприятия.
Так, вариантом выхода из авторитарного правления при демократизации будет отказ от принуждения и ослабление правительственного контроля сетей доверия. Если демократизация начинается с патронажных отношений, то, наоборот, необходимо ослабление посреднического участия патронов и более прямая интеграция сетей доверия в публичную политику. Мэтью Клиэри и Сьюзан Стоукс предлагают «художественный сценарий» (stylized scenario) для иллюстрации обеих операций и ограниченности систем патрон—клиент:
«Демократизируется бедное, разделенное на классы общество. Бедность и неравенство подталкивают политические партии к тому, чтобы использовать стратегию клиентелизма и фаворитизма: голоса избирателей и политическая поддержка покупаются за маленькие, частные уступки избирателям. Клиентелизм действует только тогда, когда и избиратели, и политические брокеры крепко связаны ячейками личностных сетей, которые позволяют брокерам наказывать отдельных избирателей, если они не исполняют условия договора, — заставляют их отчитываться за голоса. Клиентелизм по необходимости — высо-коперсонифицированная форма политики. Но при этом избиратели могут совершать такие действия, которые не отслеживаются патронирующей партией полностью, например голосовать за нужного кандидата в обмен на какие-то подачки. Для большей надежности партии культивируют дружеские отношения доверия со своей клиентурой» (Clear/ and Stokes 2006:10).
Клиэри и Стоукс правильно замечают, что такая система жертвует подотчетностью ради лояльности. Если я правильно описал, что происходило в Америке в XIX в., то этот период американской истории оказался важнейшим этапом, когда до того изолированные сети доверия соединились с публичной политикой.
В том, что касается указанных выше важнейших условий — широты по охвату, равенству, защищенности и взаимообязательности — при интеграции сетей доверия в публичную политику, приходится полагаться на действия правительства по поддержанию этих сетей доверия. Они также получают власть — индивидуально и коллективно — через те связи с правительством, которые сети доверия осуществляют как посредники. У них развивается прочный интерес к деятельности правительства. Им не безразлично, какие ставки предлагает правительство. Уплачивая налоги, приобретая государственные бумаги, делясь информацией с должностными лицами, будучи в зависимости от правительства в том, что касается доходов, и отдавая членов сетей на военную службу, — всеми перечисленными путями они все больше укрепляют свой интерес и вступают в переговоры о соблюдении своих интересов.
Заинтересованные граждане в среднем принимают более активное участие в выборах, референдумах, лоббировании, членстве в группах интересов, социальной мобилизации и прямых контактах с политиками — то есть в обсуждениях, консультациях. Напротив, те сегменты населения, которые по каким-нибудь причинам охраняют свои сети доверия от участия в публичной политике, проявляют меньше интереса к правительственным действиям и не стремятся участвовать в демократической публичной политике. Причем до такой степени, что богатые, обладающие властью персоны могут просто купить должностных лиц или захватить те сектора правительства, которые непосредственно связаны с их интересами; более того, они ослабляют публичную политику дважды: выводя из нее собственные сети доверия и подрывая эффективность консультаций тех граждан, у кого нет их возможностей.
Три главных процесса интегрируют сети доверия в публичную политику: распад обособленных сетей доверия, интеграция прежде обособленных сетей доверия и создание новых, связанных с политикой сетей доверия. Эти процессы следует считать необходимым условием демократизации. Они необходимы, потому что иначе у граждан нет стимулов справляться с провалами демократической политики и они будут с легкостью покидать публичную политику, когда она их не будет устраивать. Интегрирование сетей доверия побуждает граждан выбирать право голоса и лояльность вместо выхода из политики.
Противоположные указанным процессы выводят сети доверия из публичной политики. Вспомним приведенные выше отличия демократизации от дедемократизации: большая скорость дедемократизации, чем демократизации, непропорционально сильное влияние власть предержащих на дедемократизацию. Оба явления предопределены до некоторой степени той легкостью, с какой люди, имеющие власть, выводят свои сети доверия из публичной политики, так что они больше не оказывают на нее прямого влияния. Они могут добиваться этого следующими путями: устанавливать частный контроль над некоторыми частями государства, сами оплачивать такие услуги, как образование, а также покупать услуги должностного лица вместо того, чтобы обеспечивать влияние на него через существующие политические институты. Впрочем, интеграция сетей доверия в публичную политику не является достаточным условием для демократизации; авторитарные, как и теократические режимы тоже интегрируют сети доверия. Для полного описания демократизации нам необходимо рассмотреть еще два разряда процессов: 1) изоляция категориального неравенства (например, по признаку принадлежности к определенному классу, полу или национальности и расе) от публичной политики и 2) трансформация негосударственной власти через: а) расширение политического участия, б) уравнивание политического участия, в) установление коллективного контроля над правительством и г) недопущение произвола со стороны политических акторов, включая правительственных агентов. Все вместе: трансформация негосударственной власти, изоляция категориального неравенства и интеграция сетей доверия — обеспечивает широкие по охвату, равноправные, защищенные и взаимообязывающие отношения между гражданами и государством, то есть порождают демократию.
Вернемся к истории США
Если мы посмотрим на американскую политику в XIX в., то мы, конечно, увидим расизм, нейтивизм, фанатизм, насилие, грубое соперничество и коррупцию. Как полагают Клиэри и Стоукс, американская политика клиентелизма и фаворитизма в сильной степени обеспечивалась личными знакомствами, когда лояльность заменяла отчетность, а политические коллективные действия подвергались строгим ограничениям. Неклиенты часто насильственно изгонялись.
Подытоживая свое превосходное описание ожесточенных выборов в конце XIX в., Ричард Бенсел признает существование строгих ограничений для политического участия в Америке. Он выделяет следующие характерные черты избирателя того времени:
Бенсел делает вывод, что применение физического насилия с целью убрать с избирательных участков возможных соперников и лишенных прав, компрометировало демократические свободы (Bensel 2004:90). Тем не менее этот описываемый им процесс (полный конфликтов) парадоксально повышал роль выборов, стимулировал организационные действия со стороны исключенных категорий населения и устанавливал связи сетей доверия этих категорий с публичной политикой.
Несмотря на то что рабы и женщины отстранялись от участия в выборах в массовом порядке, в течение XIX в. уровень политического участия населения в США существенно вырос. С увеличением количества штатов в первой половине XIX века (Keyssar 2000:50-51) быстро исчезали имущественный и налоговый цензы на участие в выборах. Также от выборов к выборам росло участие тех, кто уже имел право голоса. Рис. 4-1 позволяет нам увидеть эти изменения. На этом рисунке графически изображены пропорция населения, участвовавшего в выборах президента, относительно общего числа населения (из Commerce 1975: I, 8, и II, 1073-1074). Заметим, что до выборов 1824 г. процедура голосования сильно менялась, так что было трудно точно подсчитать поданные голоса, но с этого времени цифры становятся надежными. В 1824 г. Эндрю Джексон обошел Джона Квинси по результатам голосования, оставив далеко позади Генри Клея и У. Г. Крофарда. Однако из-за отсутствия большинства по результатам голосования палата представителей выбрала Адамса, а не Джексона.
В 1824 г. проголосовало около 356 000 человек (примерно 3,5% всего населения, включая мужчин, женщин, взрослых и детей, что на тот момент составляло 10,4 млн). К выборам 1828 г. (когда Джексон и Адаме снова боролись за президентство, и на этот раз победил Джексон) количество голосующих увеличилось почти в три раза и приблизилось к 1,2 млн, то есть 9,4% всего населения. С этого времени благодаря быстрому росту населения повышался и процент населения, участвовавшего в выборах президента: в 1870-х гг. голосовало 20% (конечно, освобождение рабов значительно увеличило количество взрослых мужчин, имеющих право голоса, но в действительности дискриминация с применением насилия еще десятилетия не допускала негров на избирательные участки). Значительное сокращение числа голосующих произошло во время гражданской войны в 1864 г., когда штаты, вошедшие в конфедерацию (Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Северная Каролина, Южная Каролина, Теннесси, Техас и Вирджиния), не имели права голоса в союзе, а затем в 1868 г., когда Миссисипи, Техас и Вирджиния еще формально не вошли заново в союз.
http://cs4311.vkontakte.ru/u3326279/...x_aae27d9a.jpg
О чем же свидетельствуют приведенные цифры? Даже в конце века довольно небольшое число взрослых мужчин участвовало в выборах американского президента. По данным о выборах в Охайо в 1866 г., даже из этих имевших право голоса взрослых мужчин многие отдавали свой голос в обмен на какую-нибудь услугу вместо того, чтобы, углубившись, сравнивать качества кандидатов в президенты. Политические брокеры очень умело собирали голоса в поддержку партий, причем часто не в пользу своих доверителей. Тем не менее произошли два изменения, имевшие для американской демократии исключительную важность. Во-первых, несмотря на слабое информирование населения, всеобщее участие в публичной политике постоянно нарастало. Во-вторых, именно потому, что политические организации и брокеры черпали свои кадры прямо из среды местных работников, использовали свои этнические, религиозные и родственные связи, шел процесс интеграции сетей доверия в американскую публичную политику.
Например, итальянцы Нью-Йорка начали создавать в городе свои объединения с того, что организовали исключительно итальянские общества взаимопомощи и католические приходы. Вскоре, однако, они влились в публичную политику, создав политические клубы.
«[К] середине века, — пишет Сэмюель Бейли, — хорошо организованные и эффективные политические машины, лидеры которых стремились приспособить к своим задачам различные социальные и экономические группы в городе, начали играть все более важную роль в политике. Образование итальянских клубов, аффилированных в эти машины, стало первым шагом в длительном процессе включения итальянцев в политическую систему Нью-Йорка. Примерно так же, как это происходило с этнически однородными церковными приходами, итальянские клубы оказались со временем самым эффективным механизмом рекрутирования итальянцев в политическую систему» (Вайу 1999:210).
Лязгающая на ходу, но все-таки работающая американская политическая машина непрерывно инкорпорировала сети доверия иммигрантов в национальную политику, используя исключительно местные связи.
Иногда процесс обращался вспять. В 1850-е гг. разногласия настроенных против рабства, против католицизма, против иммигрантов (эти настроения часто проявлялись у политических субъектов одновременно) сторонников свободного труда и их демократов-оппонентов перекрывали процесс инкорпорации новых членов в политическую жизнь. Неитивисты, которых называли «ничего-не-знающими» насчитывали в 1854 г. 1 млн сторонников (Keyssar 2000:84). Гражданская война прекратила интеграцию южных сетей доверия в национальное государство, а реконструкция связала их вновь, правда, не без труда. После гражданской войны элита как Юга, так и Севера, чувствуя угрозу своему положению, пыталась остановить вовлечение негров, организованных рабочих и иммигрантов в американскую публичную политику. На Юге они преуспевали в этом начиная с 1890-х гг., главным образом лишая гражданских прав негров. Ценз оседлости, подушевые налоги, отстранение за нетяжкие преступления и законы Джима Кроу — все это отнимало у негров-мужчин конституционное право голоса. Тем временем также и многие белокожие бедняки Юга потеряли свое право голоса (Keyssar 2000:111-113).
Обращение процесса вспять случается и в наши дни. В «Урезанной демократии» Теда Скочпол убедительно доказывает, что за последние десятилетия общественная жизнь Америки обеднела, поскольку управляющие заменяют участие рядовых граждан участием организаций, собирающих деньги (на какие-то цели), или другими влиятельными специализированными организациями, которые готовы взять у вас деньги, но отстраняют граждан от прямого участия. «Доколе централизованные и профессионально руководимые институты и общественные группы сохраняют за собой право особого доступа к правительству и СМИ; пока общественные группы и лица, производящие общественный опрос, могут больше предложить баллотирующемуся политику, чем акторы другого рода, до тех пор американская гражданская демократия не станет гораздо более широкой демократией — а местная деятельность добровольцев так и останется незаметной для национальных центров власти» (Skocpol 2003:281). Не употребляя, впрочем, этого термина, Скокпол на самом деле описывает изоляцию сетей доверия от национальной публичной политики. Как она утверждает, такая изоляция снижает демократичность строя и институтов.
Доверие и недоверие в Аргентине
Несмотря на громадное отличие от американской политической системы, некоторые параллельные процессы происходили и в Аргентине. При всех особенностях политической системы этой страны с ее каудильо, полковниками и репрессивными режимами, мы могли бы подумать, что Аргентина будет похожа скорее на Грецию, Чили или Португалию, а не на США. На деле же чрезвычайно неровные отношения центра этой страны с периферией оставляли такие островки свободы, где была возможна демократическая активность. По крайней мере в Буэнос-Айресе уже очень рано просматриваются элементы демократической политики. Конституция Аргентины 1853 г. гарантировала всеобщее избирательное право для достигших совершеннолетия мужчин, а дополнительные законы, принятые в следующие четверть века, распространяли право голоса также на коренное мужское население в возрасте 21 года или более лет (плюс национальных гвардейцев любого возраста и женатых мужчин с 19 лет)
В Аргентине военная служба играла более существенную роль, чем в Соединенных Штатах, в процессе интеграции сельского населения и иммигрантов в национальную публичную политику. Фернандо Лопес-Альвес считает, что этот процесс начинается с избрания президентом Хуана Мануэля де Росас, губернатора и в течение некоторого времени диктатора провинции Буэнос-Айрес с 1829 до 1852 гг. Указанный процесс продолжался и в следующие десятилетия:
«В отличие от того, что происходило в Уругвае и Колумбии, элита Аргентины к началу XX в. увидела в армии инструмент интеграции низших классов в политику. В 1895 г., при том что четверть населения была иностранного происхождения, выдвинули идею, что военная обязанность будет способствовать созданию нации и "национализации" первого поколения аргентинцев, этих "сыновей иммигрантов, наводнивших страну иностранной культурой"» (Lopez-Alves 2003:205; см. также Forte 2003:146-162).
Аргентина не ввела всеобщую воинскую повинность, но она вовлекла множество бедняков в национальную политику через службу в армии.
Рядовые граждане часто прямо вступали в публичную политику. К 1860-м выборы в Буэнос-Айресе проходили обычно так же грубо и беспорядочно, как в США. Выборы проводились в церковных приходах, и там они становились местом жестокого соперничества враждующих политических и приходских клубов, выставлявших собственных кандидатов. Как сообщает свидетель происходившего Felix Armesto, муниципальные выборы в приходе церкви Ла-Мерсед в декабре 1863 г. выглядели следующим образом:
«Одна из партий завладевала избирательным участком и, пользуясь этим, не исключая никаких средств воздействия — даже и мошенничества, — выигрывала на выборах...
Негодование побежденных доходило до того, что они пытались атаковать, что часто случалось в те времена; но победители... заранее выставляли собственные партийные кадры, так что некоторые защитники с церковных галерей, а другие с крыши отвечали на эти атаки камнями.
Пистолеты и другие мелкие огнестрельные орудия были привилегией богатых, как и револьвер, хотя и очень несовершенный в то время. Так что сражение велось при помощи самого простого и примитивного орудия — камня, поскольку в основном дрались на расстоянии; когда же сближались лицом к лицу, то в ход шли ножи.
Осаждающие, которых обычно было больше, чем закрепившихся внутри здания, переходили к булыжникам с мостовой или приносили кучи речных камней с Баджо, откалывали от стен кирпичи и вообще пользовались всем, что попадет под руку: на крышах не оставалось черепицы... ... [близлежащие дома] служили прибежищем враждебных сил, и оттуда, как и с колокольни собора, каждая сторона вела прицельный огонь по головам и глазам противников... Во всем квартале не оставалось ни единого целого стекла, да и сами участники сражения были все как один ранены» (Sabato 2001:38).
В отличие от Соединенных Штатов здесь в голосовании принимала участие лишь небольшая часть населения, да и та постоянно уменьшалась. Притом что население столицы быстро росло, участие в выборах снизилось с примерно 7% всего населения в 1820-е -1830-е гг. до 2-3% в 1870-е гг. (Sabato 2001:64).
Без сомнения, в значительной степени это снижение объяснялось громадной и всевозраставшей иммиграцией — то есть ростом населения, лишенного гражданских прав. В конце XIX в., например, только 4% испанских иммигрантов, составлявших вместе с итальянцами главный поток иммигрантов, получили гражданство (Моуа 1998:305). Из всего приезжего населения в 1895 г. гражданство получили только 0,2%, а к 1914 г. эта цифра выросла лишь до 2,3 % (Baily 1999:198). В отличие от Нью-Йорка, сообщает Бейли, буэнос-айресские итальянские иммигранты включались в публичную политику, но почти исключительно через профсоюзы. Аргентина в этот период далеко отставала от Соединенных Штатов в создании эффективного механизма интеграции иммигрантских сетей доверия в публичную политику.
Тем не менее политика создания ассоциаций и организаций в Аргентине ширилась. В 1889 г. студенты Буэнос-Айреса создали организацию под названием Гражданский союз молодежи (Union Civica de la Juventud), который встал в оппозицию политике правительства. Эта новая организация вскоре привлекла к себе и последователей-нестудентов, превратившись просто в Гражданский союз. В 1890 г. этот союз организовал демонстрацию в Буэнос-Айресе, в которой приняло участие 30 000 человек. В этом же году народная милиция при поддержке союза совершила нападение на правительственные войска, но этот бунт провалился, и выяснилось, что крупные политики, подстрекавшие к этому выступлению, заключили предварительно тайную сделку с целью сменить правительство. В 1890-е гг. народная политика создания разного рода организаций начинает действовать в национальном масштабе, но против нее ведут решительные действия аргентинские военные и политически значимые фигуры. В то же время массовая иммиграция из Европы — в 1914 г. 80% населения Буэнос-Айреса составляли иммигранты и их дети — решительно изменила общественную жизнь и народную политику.
В период 1890-1914 гг. в Аргентине процветают ассоциации и организации. Широкое, полуконспиративное народное движение, члены которого называли себя радикалами, связало многочисленные местные политические клубы среднего класса с руководством партийных комитетов. Они прибегали к обычным методам общественных движений, таким как массовые митинги и демонстрации. В регионе Буэнос-Айреса сформировались и несколько анархистских рабочих организаций. Помимо обычных для них демонстраций 1 мая и на Новый год, анархисты устроили в 1899-1910 гг. около полудюжины забастовок в Буэнос-Айресе и его окрестностях. Когда в 1910 г. анархисты пригрозили саботировать празднование столетия независимости Аргентины, правительство провело среди них аресты по обвинению в самоуправных действиях и разгромило места их сборищ.
Тем временем аргентинские социалисты начали настоящую борьбу за права рабочего класса на жилье, образование, право на развод, за избирательное право для женщин и за восьмичасовой рабочий день. Социалистическая партия, основанная в 1894 г., объединила рабочих с людьми свободных профессий и даже мелкими предпринимателями. К тому времени, когда эта партия выбрала своих первых представителей в палату депутатов Аргентины в 1904 г., в стране уже пустили корни элементы демократической политики. Этот процесс закладки основ демократии предвосхищал конкретный переход к демократии, который Р. Кольер относит к 1912 г., когда президент Саенц Пенья ввел всеобщее избирательное право и тайное голосование для мужчин старше 18 лет (Collier 1999:30).
Однако даже несмотря на начало реформ в 1912 г., в стране продолжают сменять друг друга демократизация и дедемократизация. Аргентина переживает один за другим военные перевороты: 1930-1932 — генерал Хосе Урибуру;
1943-1945 — генерал Педро Ромирес, с восходящей звездой полковника Хуана Перона;
1955-1958 — военные хунты захватывают власть одна за другой, смещая Перона, который был избран президентом в 1946 г.;
1962-1963 — военный переворот, приведший к власти правительство во главе с председателем сената Хосе Мария Гидо;
1966-1973 — многочисленные перевороты и установление военных или поддерживаемых военными режимов;
1976-1983 — новые государственные перевороты и установление военных режимов, при первом генерал Хорхе Видела сверг вдову X. Перона, Исабель Мартинес де Перон, ставшую президентом после смерти Перона в 1974 г. Потерпев поражение от британских войск после того, как те вторглись на спорную территорию Фолклендских островов в 1982 г., аргентинские военные окончательно уходят — по крайней мере до сегодняшнего дня — из публичной политики.
Тем временем долгое пребывание у власти Хуана Перона значительно изменило политику Аргентины. В тридцатые годы XX века армейский офицер Перон симпатизировал европейским фашистским режимам. В 1946 г. он начинает собственное революционное движение — перонизм, — призывая заменить импорт собственными товарами (через индустриализацию) и укреплять национальную дисциплину. При (временной) поддержке военных и (более или менее постоянной) поддержке организованных в профсоюзы он выиграл президентские выборы в 1946 г. Последователи Перона создали громадные, эффективные системы патронирования. После того как Перон в 1955 г. был отстранен военными от власти и сослан в Испанию, он вновь возвращается в Аргентину в 1973 г. Перон умер на следующий год в возрасте 78 лет. Но партия перонистов его пережила, оставаясь ведущим фактором национальной политики, причем в ее распоряжении до сих пор имеется внушительная сеть патронирования.
Аргентино-американский ученый Хавьер Ауйеро имел возможность внимательно изучить политический клиентилизм или фаворитизм перонистов и политические последствия этого явления (Auyero 1997, 2001, 2002, 2003). В стихийно возникшем рядом со столицей (Буэнос-Айрес) барачном поселке Вилла Параисо, он становится свидетелем деятельности перонистов — активных рабочих, которые доставляли товары и услуги беднякам в обмен на их политическую поддержку. После свержения Перона в 1955 г. для всех правительств (военных и гражданских) Вилла Параисо представлялась социальной язвой, с которой надо было покончить. Местным перонистам удавалось сопротивляться этому уничтожению, причем затем они вовлекли ме-стных обитателей и в общее сопротивление авторитарным режимам Аргентины. Беспощадный военный режим, захвативший власть в стране в 1976 г., начал осаду Виллы Параисо в 1978-м, многие были арестованы. Местные источники сообщают о десятках пропавших без вести в течение этих ужасных лет (Auyero 2001:61).
Тем не менее перонистские сети уцелели в Вилла Параисо. В период массовой безработицы в 90-е гг. перонисты оказывали гораздо более действенную помощь местным жителям, чем католическая церковь. Они организовались в Unidades Basicas (UBS — комитеты простых лю¬дей), которые делали ежедневную партийную работу на местах:
«В Вилла Параисо было пять комитетов (UBS), во главе каждого стоял политический брокер. Эти комитеты распределялись по всему Параисо (хотя Matilde's UB административно находится вне данного поселения, цели его политической и общественной деятельности направлены на улучшение положения населения Параисо). Впрочем, их деятельность была шире, чем просто политика или подготовка к выборам. Многие представляют собой центры распределения продовольствия и медикаментов, и к брокерам можно обратиться за небольшой поддержкой круглый год. За последнее время эти UBS стали главными центрами разрешения проблем выживания» (Auyero 2001:83).
Клиенты перонистов не только голосуют за кандидатов своей партии, но также участвуют в партийных съездах, рисуют граффити, развешивают плакаты и исполняют другие обязанности в своем районе, когда партия в них нуждается. Женщины-брокеры демонстративно подражают милостивой леди Эвите Перон, проявляя «щедрость перонистов» (Auyero 1997). Таким образом, при общем демократическом режиме продолжает функционировать разветвленная сеть отношений клиентелизма.
Тщательно анализируя политику в таких провинциях, как Мар-дель-Плата, Буэнос-Айрес, Кордова и Мисионес, Метью Клиэри и Сьюзан Стоукс обнаружили враждебность между перонистским влиянием и тем, что они считали проявлением информированного (осознанного) демократического участия. К этому последнему они относят получение политической информации из газет, бюллетеней кандидатов от разных партий, открытое обсуждение, за кого голосовать, уважительное отношение к закону и т. д. Далее авторы сообщают, что и в Мексике, и в Аргентине, в менее демократических регионах, население:
• считает, что способность правительственных: учреждений реагировать на требования граждан зависит от личных качеств политика, а не от тех правил, которые предопределяют деятельность соответствующего учреждения;
• больше склоняется к клиентелизму и считает, что также более склонны к клиентелизму люди их окружения;

• также менее склонно к безусловному соблюдению правовых норм (Cleary and Stokes 2006:178).
Представляя выводы Ауйеро, Клиэри и Стоукс в других терминах, можно сказать, что эти авторы отмечают важную роль сетей доверия как посредников при интеграции в публичную политику (через патронов) там, где Институционно-революционная партия ИРП (в Мексике) или партия перонистов (в Аргентине) ищут себе поддержки, ежедневно используя отношения патрон—клиент.
Так что у нас есть прямые свидетельства того, что в Соединенных Штатах, Мексике и Аргентине политика клиентелизма играла роль важного посредника. Как бы низко мы ни ценили политическое участие на основе личных связей и групповых предубеждений, но включение новичков в политическую жизнь через покровительство ускоряет интеграцию до того изолированных сетей доверия в публичную политику, причем одновременно эти новички включаются в новые сети доверия, которые создает само государство или такие крупные политические акторы, как профсоюзы.
Зависящая от обстоятельств, интеграция сетей доверия в публичную политику — это не единственный процесс, обусловливающий демократию. Для широкой демократизации необходимы также изменения неравенств и негосударственной власти. Для демократизации также необходимы изменения в отношениях неравенства и в публичной политике. Обратимся теперь ко второму главному и необходимому процессу — изоляции взаимоотношений гражданин—государство от категориального неравенства. В главе 5 мы сосредоточимся на равенстве и неравенстве.

Глава 5. Равенство и неравенство
 

http://libertynews.ru/node/1215
Submitted by Chalnev on пн, 09/28/2009 - 21:33

Политолог и этнограф Адам Эшфорт пришел к поразительному выводу относительно демократизации в Южной Африке: трудно завоеванной демократии здесь угрожает колдовство. Долгие годы (с 1990 г. по сегодняшний день) Эшфорт жил общей жизнью с населением Соуэто (Юго-Западный район), громадного пригорода Йоханнесбурга, где селятся практически только чернокожие. На собственном жизненном опыте он узнал то, что большинство обозревателей называют переходом Южной Африки от авторитаризма к демократии.
Перед тем как начать работать в Соуэто, Эшфорт основательно проанализировал тот правовой процесс, который позволил оформиться апартеиду (Ashforth 1990). Но затем, готовясь написать о колдовстве, насилии и демократии, он полностью погрузился в этнографию. Обладая преимуществами непосредственного наблюдателя, возможностями личного вмешательства и постоянно опрашивая знакомых, Эшфорт создал впечатляющую картину борьбы, раздоров и надежды посреди бесчеловечного насилия. Погрузившись в этнографию, Эшфорт был вынужден отказаться от тех умозрительных категорий и толкований, которыми прежде описывались борьба во время апартеида и после него.
Эшфорт убедительно доказывает, что колдовство и магия мешают демократизации в Южной Африке. Жители Соуэто, и южноафриканцы вообще, в массе своей верят, что злые существа могут вызвать оккультные силы и нанести вред тем, кого они не любят и кому завидуют. Это призвание оккультных сил и есть колдовство, которым некоторые владеют как родовым ремеслом, а некоторые овладевают этим искусством в течение жизни и таким образом становятся колдунами; и только таким же (оккультным) противодействием можно справиться с разрушительными последствиями (первоначального) колдовства. Колдовством можно убить, причинить человеку страдания и разрушить его карьеру. Вся будничная жизнь южноафриканцев пронизана страхом колдовства, сопротивлением и противодействием колдовству и колдовскими действиями. При населении в 44 млн примерно полмиллиона южноафриканских «пророков» специализируются на борьбе с колдовством (Ashforth 2005:8). В этой борьбе пророки прибегают к сверхъестественным силам, при особом содействии предков.
Колдовство существовало в Южной Африке задолго до демократизации. Будучи фактом африканской жизни, оно, по крайней мере в течение столетия, соединялось с религиозной практикой и другими верованиями, включая многочисленные христианские секты, бравшими на себя задачу организации духовной жизни в негритянских поселениях. Во время широкой антирелигиозной мобилизации восьмидесятых годов в этих негритянских поселениях обвинение в колдовстве часто означало одновременное обвинение в том, что колдун — платный государственный информатор. Толпы молодежи часто нападали на информаторов и колдунов — не проводя между ними большого различия — наполняли керосином шины и, надев такую шину на шею подозреваемого, поджигали ее. В эпоху постапартеида нападкам подвергались уже не информаторы, а колдуны (Ashforth 2005, Bozzoli 2004). В Соуэто демократизация не победила колдовства. Напротив, как сообщает Эшфорт, колдовство захватило еще большие области и после девяностых годов стало опаснее.
Как это могло случиться? Эшфорт предлагает два связанных друг с другом ответа. Во-первых, до 90-х годов жители Соуэто жили более или менее одинаково: они подвергались притеснениям со стороны авторитарного южноафриканского государства и испытывали другие немалые трудности. Затем жизнь стала менее определенной именно потому, что появились новые возможности бегства из этих мест или продвижения прямо здесь. Во-вторых, в Соуэто и в других районах некоторое меньшинство чернокожих получило такое образование, такую работу и такие доходы, о которых они прежде не могли и мечтать. Возникает класс чернокожей буржуазии, состоящий главным образом из активистов бывшего Африканского национального конгресса (АНК) (Johnson 2004:224—225). Большинство же чернокожих африканцев осталось далеко позади. За несколько лет в середине 1990-х гг. в Южной Африке 20% чернокожих семейств увеличили свои реальные доходы на 15%, в то время как две пятых беднейшего населения сократили свои доходы на 21% (Terreblanche 2002:388). В результате среди чернокожего населения возникло неравенство. Как следствие — зависть и чувство обиды, которые вообще питают колдовство, стали теперь отравлять отношения соседей, друзей и родственников.
Вера населения в колдовство угрожала южноафриканской демократизации по многим параметрам. Она исключительно осложняла борьбу с тем медицинским бедствием, которое обычно поражает бедняков: со СПИДом. В 2003 г. приблизительно 21,5% населения Южной Африки в возрасте от 15 до 49 лет были ВИЧ-инфицированы; 1000 человек в день начали умирать от СПИДа (UNDP 2005:248, Johnson 2004:227). Из числа тех беременных женщин, которые посещали пренатальные клиники провинции Квазулу в 2004 г. не менее 40,7% были ВИЧ-инфицированы (Alert 2006:1). В той степени, в какой пораженные СПИДом больные и их семьи считали эту болезнь следствием колдовства — то есть в значительной степени, — и без того неспешные усилия государства справиться с этой бедой еще более замедляются, а неравенство по параметру «здоровье» возрастает. В общем, разрыв между тем, что рядовые граждане считали главной угрозой их жизни и безопасности, и государственными программами, привел к дискредитации государства как гаранта и защитника, при том что отсутствовала и взаимообязывающая процедура обсуждения.
Перед властями Южной Африки встала сложная проблема. Если признать, что колдовство является главной проблемой, с которой граждане сталкиваются постоянно в своей повседневной жизни, то что с этим можно поделать? Сколь-нибудь серьезные попытки искоренить колдунов и колдовство могли показаться ущемлением прав человека, вторжением в его частную жизнь и нарушением законов. Если же начать пропагандистскую и образовательную кампанию с целью разоблачить колдовство как нечто нереальное, фантастику и уничтожить его влияние, то власти могут восстановить против себя исстари утвердившиеся верования и практики. Южноафриканские демократы, призвав к просвещению, заключает Эшфорт, рискнули пойти против основной массы населения:
«Они пойти на риск отчуждения от того, что было неистребимым элементом повседневной жизни граждан этой страны, граждан, которые жили в мире, полном колдунов. Лидерам, допускавшим подобное отчуждение, предстояла трудная борьба на пути создания образа демократического государства как режима, воплощающего истинные интересы своих граждан. Но если бы они не пошли на разрыв с колдовством и магией, тогда народ мог принять стремившихся к власти за самих агентов злых сил. Таким образом, те, кому предстояло управлять демократическим государством в мире колдовства и магии, должны были продвигать права человека, избегая опасности того, чтобы их самих не приняли за защитников колдунов и магов, за тех, кто был проводником оккультного насилия в общинах» (Ashforth 2005:15).
Конечно, перед каждой демократией встают моральные и политические дилеммы, когда предпосылки публичной политики не совпадают с утвердившимися представлениями граждан: если при определенном режиме большинство населения выступает против однополой любви или высокой оплаты труда представителей исполнительной власти, обязано ли государство объявить эти явления вне закона? Большинство граждан ставят религиозные законы выше светских законов, в таком случае должно ли государство вводить религиозный закон? Южноафриканская дилемма гораздо труднее этих обычных проблем демократии, потому что нет такого простого компромисса между конфликтующими правами, который бы разрядил сложившуюся ситуацию. В результате южноафриканские политики просто молчат о проблеме колдовства и магии.
http://cs4311.vkontakte.ru/u3326279/...x_b4e52bc8.jpg
Современные противоречия Южной Африки развертываются в условиях грандиознейшего национального движения XX в. До революции 1980-х гг. Южная Африка не сталкивалась с демократией, и до того, как сформировалось относительно объединенное государство Южная Африка в начале XX в., сменявшие друг друга режимы строились на расовом угнетении. Тем не менее пришедшая к власти в результате всеобщих выборов 1948 г. коалиция, где доминировали африкандеры, еще больше усилила расовый характер власти, официально приняла систему градации по расовому и этническому принципам, продолжая укреплять и без того высокий государственный потенциал. Так что, как мы видим, Южная Африка при начале дедемократизации уже находилась в недемократическом состоянии.
По рис. 5-1 мы можем проследить траекторию развития государства в координатах демократия/потенциал государства: с 1848 г. прослеживается дедемократизация и усиление потенциала государства до примерно 70-х гг., дальше — дедемократизация при одновременном снижении потенциала государства в течение двадцатилетнего роста народного сопротивления, за чем последовала впечатляющая демократизация и относительное восстановление потенциала государства после 1990 г. Скорость и размах этих преобразований напоминают события во Франции после 1789 г. и Швейцарии в 1840-е гг. — во всех этих случаях мы имеем дело с революционным изменением.
Теперь нам предстоит рассмотреть, как развитие Южной Африки в координатах потенциал государства/демократия взаимодействовало с категориальным неравенством. Издавна и до наших дней южноафриканцы чрезвычайно страдали из-за того, что в основе установившегося режима лежало крепкое сращение неравенства и публичной политики. Однако в последнее время Южная Африка породила самую невероятную в мире систему соединения демократизации с закосневшим неравенством. Как же нам разобраться с этими сложными взаимодействиями?
Прежде чем рассматривать эти взаимодействия, остановимся на отношениях между равенством, неравенством, демократизацией и дедемократизацией вообще. В этой главе мы предложим широкий обзор таких отношений, а потом попробуем подтвердить наши выводы на конкретных исторических примерах, включая Южную Африку в XX и XXI веках. Мы рассмотрим: 1) как вообще возникает категориальное неравенство; 2) какую роль играют государства и режимы в создании и трансформации категориального неравенства; 3) как пункты (1) и (2) влияют на демократизацию и дедемократизацию.
Какие проблемы возникают при демократизации в связи с неравенством? Проанализировав исторический опыт Бразилии, США и Индии, мы можем сказать, что более или менее хорошо функционирующие демократии могут возникать (и функционировать) даже в условиях громадного материального неравенства. Социальное неравенство задерживает демократизацию и подрывает демократию в двух случаях: первое — когда устойчивые различия (такие, которые отличают вас от ближних) превращаются в обычное категориальное различие по расе, полу, классу, этнической принадлежности, религии или делят на иные большие группы; во-вторых, когда эти категориальные различия прямо претворяются в публичную политику. До 1990-х гг. южноафриканский режим не только способствовал претворению обычных различий (тем, что он называл «раса») в массовые материальные неравенства, но также встраивал эти различия прямо в политические права и обязанности.
В какой степени взаимодействия гражданин—государство оформлены соответственно категориальным различиям, преобладающим также и в общественной жизни, в той степени эти различия подрывают и широкие, равноправные, защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения. Эти различия блокируют или разрушают демократическую политику, потому что неизбежно вводят большой ресурс неравенства в политическую жизнь. Они препятствуют формированию коалиций, которые бы преодолевали границы категорий. Тем временем эти различия предоставляют членам обладающих преимуществами категорий и стимул, и средство не подчиняться решениям демократических обсуждений, когда таковые решения противоречат их интересам. Мы позднее покажем, что до демократической революции конца 1980-х гг. белое население Южной Африки то и дело пускало в ход все доступные ему рычаги воздействия, чтобы разрушать даже ту видимость демократических институтов, которые вводились, в своем стремлении разделить и покорить небелое население страны.
Формирование категориального неравенства
Демократия работает лучше и демократизация более возможна в условиях, когда политические процессы препятствуют переводу обычных категориальных неравенств в публичную политику. Нам надо объяснить, как же происходит отделение публичной политики от категориального неравенства. Впрочем, для выяснения, как они разделяются, следует сначала выяснить, вследствие каких процессов возникает категориальное материальное неравенство.
Неравенство — это такие отношения между лицами или группами лиц, когда в результате их взаимодействия одна группа получает большие преимущества, чем другая. В малом масштабе мы можем обнаружить отношения неравенства в магазине, в семье, в округе. В большом масштабе многообразные отношения такого рода складываются в громадную сеть связанных друг с другом неравенств. Но при любом масштабе межличностные сети затрагивали только отдельные поверхностные иерархии и то при исключительных обстоятельствах — например, когда какой-нибудь могущественный институт, как армия, корпорация или церковь, недвусмысленно распределяет людей по уровням. Чаще они собираются в категории без сколь-нибудь четкой иерархической лестницы. Вообще-то лица, составляющие эти категории, различаются между собой по своим преимуществам, но значение имеют границы категорий, потому что эти категории используются для организации общественной жизни и для воспроизведения неравенства членов разных категорий.
Устойчивое категориальное неравенство — это имеющие организационные формы различия в преимуществах по признаку пола, расы, национальности, этнической принадлежности, религии, принадлежности к какой-нибудь общине и другие подобные системы классификаций (Tilly 1998). Оно проявляется при совершении транзакций, перекрывающих границы категорий (например, категории мужчина—женщина) а) при этом люди по одну сторону границы регулярно получают неоспоримые преимущества, а также б) воспроизводится граница между категориями. Хотя сами формы и степени категориального неравенства сильно разнятся (как в истории, так и по географическому положению соответствующих стран), но во всех больших популяциях всегда имелись значительные системы категориального неравенства.
Остановимся здесь на самом основном, постараемся описать возникновение и действие этих систем.
• Материальное неравенство порождается разной степенью контроля над материальными ресурсами — источниками материальных ценностей (например, группа старателей находит нефть, а другие, сколько бы ни бурили, натыкаются только на непродуктивные слои).
• Такие устроенные бинарно категории неравенства (как мужчина— женщина или черный-белый) сами состоят из асимметричных связей, перекрывающих социально значимые (и обычно открытые) границы между межличностными сетями; подобные категориальные пары постоянно встречаются в разнообразных и многочисленных ситуациях, производя один и тот же эффект, поскольку каждая такая сеть лишается (на основе неравенства) доступа к ресурсам, которые контролируются другими (пример, в городских гетто США торговцы-имми-гранты обычно продают свои товары чернокожим, но никогда не интегрируются в общину чернокожих).
• Механизм, порождающий неравенство, который мы можем назвать эксплуатацией, начинает действовать тогда, когда те, кто контролирует ресурс: а) используют труд других людей для создания ценностей посредством этого ресурса, но б) не позволяют этим другим воспользоваться полной стоимостью, возросшей благодаря их труду (например, до 1848 г. граждане нескольких швейцарских кантонов получали значительные доходы в виде ренты и налогов от резидентов неграждан соседних подчиненных территорий, где производились сельскохозяйственные и ремесленные товары под контролем землевладельцев и купцов этих кантонов).
• Другой механизм порождения неравенства можно назвать узурпацией, накоплением возможностей. Он состоит в том, что ресурсом — источником материальных ценностей — распоряжаются только члены одной закрытой группы (например, в Юго-Восточной Азии представители только одной этнорелигиозной группы распределяют и продают специи).
• И эксплуатация, и узурпация возможностей обычно соединяют парные и неравные категории в пограничных областях между большими или меньшими материальными преимуществами, созданными тем трудом, который был приложен к контролируемым ресурсам (например, различия между профессионалами и непрофессионалами — дипломированными медсестрами и санитарками, учеными и лаборантами, врачами-оптиками и служащими отделов оптики, ар¬хитекторами и чертежниками и т.д., — такие различия и являются обычно границей).
• При самых разных обстоятельствах преодоление границ само по себе ничего не меняет в условиях порождения неравенства, но лишь сменяет лиц, получающих преимущества от этого неравенства (пример: пока диплом колледжа был важен для получения места инженера, дипломированный иммигрант вытеснял других, недипломированных конкурентов, включая и других иммигрантов).
• Произведенные таким образом неравенства более устойчивы и эффективны, так что даже реципиенты излишков, полученных эксплуатацией и/или узурпацией возможностей, передают часть этих излишков для воспроизведения а) границ, отделяющих их от тех категорий, которые не могут получать эти излишки и б) для воспроизведения отношений неравенства, перекрывающих эти границы (например, лендлорды отдавали часть своих денег или принадлежащего им труда на строительство заборов, которые бы не допускали на их земли сквоттеров).
Такова наша теория в общих чертах (более подробно см. Tilly 2005а). В предложенных терминах наша теория не дает прямого объяснения, как успех и неуспех меняется от человека к человеку или как меняется (или варьируется) общее распределение доходов и материальных ценностей в стране. Но она раскрывает, как создается категориальное неравенство.
Эксплуатация и наращивание возможностей всегда воздвигают труднопреодолимые барьеры. Рассмотрение неравенства в любом окружении начинается с выявления приносящих доход ресурсов, которыми оперируют эксплуатация и узурпация, наращивание возможностей. В списке 5-1 перечислены главные разряды ресурсов, контроль над которыми обеспечивает неравенство в той или иной обстановке, на протяжении всей истории человечества. Приведенный список не исчерпывает всех возможностей. Так, иногда для эксплуатации и узурпации возможностей главным становился контроль над драгоценными металлами и минералами; этот случай я включил в контроль над землей с ее запасами минералов. Но в целом приведенный список охватывает все главные виды ресурсов, которые поддерживали громадные системы неравенства за последние 5 000 лет.
Список 5-1. Важнейшие порождающие неравенство ресурсы в истории
• Меры принуждения, включая применение оружия, тюрем и соединений, специально созданных для осуществления насилия;
• труд, в особенности квалифицированный и/или эффективный, организованный труд;
• животные, в особенности одомашненные животные, облегчающие труд и используемые в пищу;
• земля, включая полезные ископаемые в ней и другие естественные ресурсы на ней;
• традиционные институты, в основе которых лежат обязательства или взгляды, как религиозные секты, рода, сети патрон—клиент и трудовые диаспоры;
• машины, в особенности машины по обработке сырья, производству товаров и услуг, по транспортировке людей, товаров, услуг и доставляющие информацию;
• финансы, капитал — мобильное и заменяющее другие средство приобретения прав на собственность;
• информация, в особенности такая информация, которая придает большую доходность производительной деятельности или лучше ее координирует;
• СМИ, которые эту информацию распространяют;
• научно-технические знания, в особенности такие, которые — к лучшему или худшему — изменяют благосостояние людей.
Те или иные реципиенты прибегают к этим ресурсам для получения прибыли посредством скоординированных действий. Когда же ресурсов недостает или их можно сравнительно легко сократить, то прибегают к эксплуатации и узурпации возможностей, то есть производят неравенство. Например, меры принуждения тысячелетиями лежали в основе многих систем неравенства, и до сих пор они играют по крайней мере некоторую роль в сохранении неравенства во всем мире, несмотря на то, что растет значение других, позднейших (перечисленных в списке) средств. Владение землей до сих пор представляет собой фундаментальную основу неравенства в беднейших сельскохозяйственных районах мира.
В пространном обзоре Всемирного банка о жизни бедных народов замечательный пример представляет собой Бангладеш. Здесь, в деревне Калкерхар, как свидетельствуют местные жители, богатые «имеют собственную землю и другое имущество, скот для пахоты, деньги, которые они могут инвестировать, у них достаточно еды, они носят хорошую одежду, посылают детей в школу, имеют работу и могут путешествовать и получать медицинскую помощь» (Narayan and Petesch 2002:120). Средняя категория населения владеет одним-двумя акрами земли или работает на них исполу, в то время как «социально бедные» работают на богатых исполу или за плату. Напротив, «беспомощные бедняки» в основном «...не имеют земли, у них нет усадьбы или фермы. Они зарабатывают на жизнь, работая за плату или исполу. Авторы этого исследования замечают, что беспомощных бедняков можно узнать по старой одежде и страдальческим лицам. Они не могут себе позволить ни медицинской помощи, ни образования для детей, у них нет средств, чтобы принять гостя, а многие не в состоянии даже собрать для дочери приданое» (Narayan and Petesch 2002:121).
В течение последних пяти тысячелетий подавляющее большинство людей жило на нижних уровнях именно таких систем неравенства, в основе которых лежала собственность на землю. Машины, финансовый капитал, информация и СМИ появляются в истории позднее. И уже совсем недавно владение научно-техническим знанием становится главным основанием неравенства в мире.
Если это представление, будто научно-техническое знание может соперничать с богатством и быть основой категориального неравенства, кажется вам преувеличением, посмотрите, как инвестирует эмират Катар (Персидский залив) свои доходы от гигантских, но все же конечных запасов нефти. Эмир шейх Хаммад бин Халифа аль-Тани вкладывает миллиарды в хорошее образование и научные исследования, намереваясь в будущем превратить Катар в научный центр Среднего Востока. Жена эмира шейха Моза бин Насер аль-Миснад руководит Катарским фондом образования, науки и общественного развития, который сам по себе стоит миллиарды. Она передала всю выручку от добычи нефти — около 80 млн долларов в год в фонд научных исследований. В этом маленьком государстве (около 800 000 человек) в новом университете (Город образования) учатся 500 студентов, и у них есть все шансы, чтобы стать национальной элитой (Science 2006). Если эмир осуществит свою программу, то уже не собственность на землю (а в данном случае и на полезные ископаемые под землей) будет основой катарского неравенства, а научно-технические знания.
Преобладающая комбинация поддерживающих неравенство ресурсов сильно влияет на модели индивидуальной и коллективной мобильности. Там, где преобладают средства насилия и принуждения, отдельные лица и группы с оружием в руках добиваются решительных преимуществ в мобильности. В аграрных системах это происходит совершенно иначе - важнейшим является приобретение или потеря земли (часто, конечно, через применение силы). И только теперь, в позднейшие времена оплачиваемого труда и широкой коммерции, стало возможным для работников накопить денег, затем вложить их в какое-нибудь маленькое предприятие вроде ремесленного производства или розничной торговли.
Преобладающие ресурсы сами по себе сильно дифференцируют системы неравенства. Так, в современном мире, например, системы неравенства в таких странах, как Уганда и Камбоджа, где особенно важно владеть землей и средствами применил насилия, решительно отличаются от такого неравенства, которое основано на финансовом капитале и научно-техническом знании, как во Франции или Японии. Бразилия находится в состоянии перехода от системы неравенства, основанного на громадных различиях в отношении владения землей, к другой системе — столь же вопиющего неравенства, — основанной больше на контроле финансового капитала и научного знания. Китай сейчас переживает крестьянские волнения по мере того, как система неравенства, основанного на поземельно-принудительных отношениях, сменяется новой системой, в которой основную роль играет контроль над машинами, финансовым капиталом и научно-техническим знанием.
Обладание порождающими неравенство ресурсами и постоянный контроль над ними в сильнейшей степени определяют жизнеспособность авторитарного правления. Режимы, которые полагаются на контроль над землей, трудом и средствами принуждения, — самые распространенные режимы последних пяти тысяч лет — легко становятся тиранией. Но внутри этих режимов правители неизбежно сталкиваются с определенными ограничениями своей личной власти. Эти ограничения возникают потому, что неизбежно такие режимы полагаются на сильных и отчасти автономных посредников, как военные правители, лендлорды или главы родов. Гораздо реже режимы опираются на традиционные институты, созданные по убеждениям (общественные учреждения, основанные на личных обязательствах, приверженности, на силе веры), которые именем богов, жречества и пророков приобретают значительную власть над своими подданными, контролируя своих приверженцев во имя богов, священства или пророков. Ресурсы более позднего происхождения (как они приведены в списке) — машины, финансовый капитал, информация, СМИ и научно-техническое знание — фигурируют только в тех авторитарных государствах, где правители монополизируют производство и/или распределение этих ресурсов. По большей части такие правители инкорпорируют производителей и распределителей этих ресурсов, налагая, таким образом, определенные ограничения на свое авторитарное правление.
Мы начинаем понимать, почему капиталистическая экономика чаще сочетается с демократическими режимами, чем экономики другого типа. Эта связь основана не на идеологической совместимости демократии и свободного предпринимательства, но на материальной основе власти. Посмотрим еще раз на список ресурсов в списке 5-1. Исторически более древние ресурсы — меры принуждения, труд, скот, земля и традиционные институты — не только лежали в основе категориального неравенства на протяжении всей истории человечества, но обычно были и прямо базой правления в эти же (продолжительные) исторические отрезки (Tilly 2005b).
Крупномасштабные режимы, например, обычно зависели от закрепленной договором лояльности крупных землевладельцев, имевших собственные вооруженные силы и пользовавшихся значительной автономией в своих владениях, где они получали независимый доход от принадлежавших им земли и труда, и поддерживавших военные предприятия своих сюзеренов, впрочем, лишь в определенных пределах. В той степени, в какой режим прямо включает в систему правления опирающихся на принуждение военных правителей провинций или эксплуатирующих чужой труд землевладельцев, этот режим одновременно создает систему постоянных неравенств, вокруг которых организуется общественная жизнь. Такой режим осуществляет власть через тех самых людей, которые одновременно имеют средства и желание блокировать сопротивление тирании силами населения, которое они контролируют. Он создает препятствия для широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения.
Рассмотрим теперь остальные ресурсы по списку: машины, финансовый капитал, СМИ и научно-техническое знание. Эти ресурсы лежат в основе всех громадных материальных неравенств современного мира. Однако они встречаются не только при капитализме: такие некапиталистические гиганты, как Китай и Иран, также сильно зависят от машин, финансового капитала, СМИ и научно-технического знания. И при капиталистической экономике, и при некапиталистической экономике указанные ресурсы порождают широкие категориальные неравенства между теми, кто эти ресурсы контролирует, и теми, кто не имеет к ним доступа или находится под их влиянием. Но ни там, ни там режимы не встраивают категориальные различия, порожденные контролем над ресурсами, прямо в систему правления.
Так почему же капитализм предоставляет лучшие возможности для демократизации? Потому что режимы других, относительно развитых, но некапиталистических экономик политически интегрируют категориальные различия, произведенные, так сказать, более «древними» ресурсами: а именно мерами принуждения, трудом, использованием животных, землей и традиционными интститутами. При государственном социализме государственной властью используются все три вида ресурсов, несмотря на то, что провозглашается приверженность четвертому ресурсу — труду. В тех государствах, которые процветают за счет пользующихся большим спросом ресурсов, как нефть, правители обычно защищают свою монополию, направляя значительную часть доходов на воспроизведение границ между их собственными традиционными институтами и всеми остальными. На примерах Ирана, Саудовской Аравии, Судана, Боливии и Венесуэлы мы можем видеть, что держащие в своих руках добычу нефти правители проповедуют разные идеологии, но используют громадные доходы от продажи нефти для создания поддерживающих их социальных сетей и подавления оппозиции. Во всех этих случаях (и во множестве других) власть имущие блокируют продвижение радикального капитализма.
Развитый промышленный и финансовый капитализм, напротив, допускает правление без столь сильной зависимости от категорий неравенства в повседневной жизни. Опирается ли он на небольшую кучку капиталистов или на множество налогоплательщиков, нужно лишь получать достаточно средств для финансирования основной деятельности государства. Вполне возможно представить себе капиталистический режим, предоставляющий определенные преимущественные политические права как владельцам капитала, так и медиамагнатам или специалистам в науке или технике. В предвидениях Оруэлла фигурировали эти возможности. Но на самом деле капитализму было легче развиваться по другому пути: властителям было гораздо легче и удобнее поддерживать относительное равенство между массами потребителей и массами граждан. При капитализме категории граждане, трудящиеся и потребители совпадают (Cohen 2003, Montgomery 1993).
Режимы и неравенство
Тем не менее все режимы, демократические или иные, неизбежно порождают неравенство. Они делают это тремя возможными способами: защищая преимущества своих основных сторонников; создавая собственные системы изъятия или вознаграждения ресурсами; перераспределяя ресурсы среди сегментов подвластного им населения. В сравнении с недемократическими правительствами, в широком смысле, демократические правительства предлагают защиту преимуществ большего числа подвластного им населения, создают системы изъятия или вознаграждения, которые больше похожи на народный контроль, обеспечивают скорее коллективные выгоды, организуют широкие благотворительные программы и шире перераспределяют (среди своих избирателей) ресурсы в пользу менее защищенных слоев населения (Bunce 2001, Goodin, Headey, Muffels and Dirven 1999, Przeworski, Alvarez, Cheibub и Limongi 2000).
Между тем именно через эту деятельность демократические государства увековечивают некоторые виды категориального неравенства. Прежде всего они прилагают значительные усилия для сохранения границ — и различий в доходах — между своими гражданами и гражданами других стран. Но в той степени, в какой они охраняют частную собственность и существующие формы общественной организации, они также поддерживают неравенство, уже заложенное в собственности и существующих формах общественной организации. Например, при поддержке государством прав наследования от поколения к поколению передаются расовые и этнические различия в отношении благосостояния (Spilerman 2000). В демократических режимах ведется борьба за то, до какой степени государство должно поддерживать или менять существующие категориальные неравенства.
Если, как мы видели, в демократических режимах существует значительное материальное неравенство и при этом демократические государства вкладывают средства в поддержку существующих форм этого неравенства, то, значит, отсутствие неравенства не является необходимым условием демократии или демократизации. Вместо этого достижение демократии состоит в изоляции общественной политики от любых вопросов существующего материального неравенства. Демократический режим способен формироваться и существовать только до тех пор, пока сама публичная политика не станет распадаться по границам категорий неравенства. И наоборот, политические права, обязанности и вовлеченность, различающиеся соответственно категориям неравенства, угрожают демократии и препятствуют процессу демократизации. Демократия процветает, когда неравенства повседневной жизни не связаны с неравенствами в отношениях государство—гражданин.

Из этого следует вывод: демократию подрывают и организация главных политических акторов по границам значительных категориальных неравенств, и установленные законом правила участия в политической жизни, которые соотносятся с этими границами (особенно когда исключенными оказываются те, кто и без того ущемлен в правах в результате существующего категориального неравенства). В западных политических режимах категориальные различия по принадлежности/непринадлежности к родовой знати, вероисповеданию, полу, расе, национальности и владению собственностью стали основой неравенства в правах и обязанностях; также и в остальном мире этническая принадлежность и кровное родство являются причинами неравенства. Демократия неустойчива в той мере, в какой подобные различия преобладают в публичной политике.
Значительные изменения степени и характера категориального неравенства также влияют на демократические перспективы. Любое существенное увеличение категориального неравенства, которое никак не компенсируется публичной политикой, является серьезной угрозой существующим демократическим режимам. Увеличение категориального неравенства угрожает демократии потому, что предоставляет членам привилегированных категорий средства и стимулы, чтобы:
• отказываться от участия в демократических сделках;
• устанавливать выгодные частные связи с представителями государства;
• уклоняться от обременительных политических обязательств;
• непосредственно вмешиваться в государственное распределение ресурсов;
• использовать доступ к рычагам государственной власти для извлечения преимуществ из неравных отношений с негосударственными объединениями;
• употреблять свое влияние на государственную власть с целью дальнейшего использования в своих интересах или исключения зависимых категорий и, таким образом, уводить свои режимы еще дальше от широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения.
Демократия и демократизация находятся в зависимости от сочетания а) материального равенства независимо от категорий и б) отделения публичной политики от категориального неравенства.
Список 5-2. Механизмы изоляции публичной политики от категориального неравенства
1. Отказ от государственного контроля (например, закрепленных законом ограничений на право собственности), который поддерживает существующие отношения неравенства социальных категорий (например, полная конфискация и распродажа церковной собственности ослабляет власть церкви).
2. Уравнивание доходов и/или материального благосостояния разных категорий населения в целом (например, повышение спроса на сельскохозяйственные продукты увеличивает класс среднего крестьянства).
3. Сокращение контролируемых отдельными лицами вооруженных формирований или установление над ними государственного контроля (например, роспуск личных армий магнатов ослабляет контроль аристократии над простонародьем и, таким образом, переводит противоречия аристократы—простонародье прямо в публичную политику).
4. Установление таких процедур, которые изолируют публичную политику от категориального неравенства (например, тайное голосование, плата должностным лицам и свободный и равный доступ всех кандидатов к СМИ способствуют формированию перекрывающих категорий коалиций).
5. Создание политически активных союзов и объединений, перекрывающих деление общества согласно категориальному неравенству (например, мобилизация в том или ином регионе против захвата государством собственности перекрывает границы деления по категориальному неравенству).
6. Расширение политического участия, прав и обязанностей, распространяющихся на все социальные категории (например, государственная аннексия социально гетерогенных территорий способствует смешанной (в отношении категорий) политике).
Противоположные этим механизмы (например, многочисленные вооруженные отряды под контролем частных лиц или формирование политических коалиций и союзов по признаку классовой принадлежности) способствуют переводу категориального неравенства в публичную политику, то есть обращают демократизацию вспять. Перечисленные механизмы также являются составной частью других, крупных процессов, как а) уравнивание категорий (в основном механизмы 1, 2 и 3), б) буферизация публичной политики относительно категориального неравенства (в основном механизмы 3-6).
В списке 5-2 перечислены особые механизмы, которые способствуют уравниванию и/или буферизации категорий. Это редкие процессы. На протяжении истории, к примеру, правители и те, кто был их опорой, противодействовали любому прекращению государственного контроля в поддержку неравных отношений среди социальных категорий; и при всякой возможности они усиливали этот контроль. Сюда относится контроль над вооруженными силами — средство, к которому всегда прибегали правители и их главные сторонники; личные армии и тайная полиция до сих пор процветают в антидемократических режимах стран Азии, Африки и Латинской Америки, характеризующихся низким правовым уровнем.
Все же иногда некоторые из этих механизмов приходили вдруг в действие, вызывая уравнивание и/или буферизацию категорий. Образование поселенческих колоний в Аргентине и Австралии, к примеру, вызвало уравнивание в них материальных условий по сравнению со странами-колонизаторами. И хотя и там угнетали, уничтожали и изгоняли местное население, но совместные усилия поселенцев способствовали обособлению публичной политики от неравенства среди поселенцев. При объяснении исторического процесса демократизации следует непременно выделить и описать последовательность и комбинации механизмов, кото¬рые ограждали публичную политику от категориального неравенства.
Неравенство и демократия в Южной Африке
Большинство государств приспосабливается к существующим неравенствам их граждан, а иногда даже извлекает из них выгоду. И лишь немногие пытались превратить категориальное неравенство в средство правления. В наше время правители Южной Африки предприняли наиболее серьезную попытку в мире напрямую интегрировать расовые категории в систему политического контроля. Несколько десятилетий эта попытка имела успех: установившаяся система поддерживала эксплуатацию местного населения и преимущества правящего класса, не препятствуя развитию экономики и функционированию государственного устройства. Принуждение использовалось в качестве поддержки власти капитала. Затем с помощью внешних стратегических союзников жертвы тирании настолько усилили свое сопротивление, что загнали в тупик экономику и свергли режим. В 1980-х гг. в Южной Африке произошла революция.
Южноафриканский опыт наглядно представляет ряд процессов в отношении категориального неравенства (из тех, что были перечислены выше), происходивших при широком обсуждении и с очевидным для развития общества результатом. То, что режим навязывал публичной политике вопросы расовых категорий, покончило с обособленностью политики от существующих категориальных неравенств, дедемократизируя и без того недемократический режим. Но революционная борьба 1970-х и (особенно) 1980-х гг. привела к возникновению некоторой изоляции между категориальным неравенством на расовой основе и публичной политикой и, таким образом, способствовала созданию условий для последующей демократизации. Это происходило двумя путями: поддержкой непрерывного сопротивления народа непосредственному включению расовых категорий в политику и созданием мощных (хотя и временных) коалиций расовых и этнических социальных категорий. Реформы 1990-х и последующих лет обеспечили частичную демократизацию, несколько снизив материальное неравенство между расовыми категориями, но одновременно усилив неравенство внутри категории африканцев, породив, таким образом, новые разделения между существующими неравенствами и южноафриканской публичной политикой.
В обширном труде по истории неравенства в Южной Африке экономист Сэмпи Террибланше делает следующие обобщения:
«Одна из самых очевидных схем состоит в том, что в течение длительного колониального и империалистического периодов группы владельцев-колониалистов были в основном победителями в конфликтах с группами местного населения. Вторая схема, которая находится в тесной связи с первой, состоит в том, что в постколониалъный период местное белое население (потомки поселенцев из некогда колонизаторской Европы) опять же (по крайней мере до 1974 г.) оставались по большей части завоевателями и потому имели возможность обогащаться за счет коренного населения. Колониальные власти и белые колонисты обогащались в основном тремя путями: во-первых, создавая такие политические и экономические структуры власти, которые обеспечивали им привилегированное положение по сравнению с группами местного населения; во-вторых, лишая местное население земли, водных источников и скота; и, в-третьих, оставляя на долю рабов и коренного населения лишь несвободный и подневольный труд. Эти три линии берут начало в середине XVII в. и зловещими тенями проходят сквозь историю современной Южной Африки вплоть до конца XX в.» (Terreblanche 2002:6).
Более трехсот лет все европейцы, правившие Южной Африкой, употребляли политическую власть не только для подчинения местного населения, но и старались распространить сформированные ими категории неравенства на общественную жизнь в целом. Грубо говоря, большинство систем четко выделяют группы африкандеров (или буров), британцев, азиатов (особенно выходцев из Индии), африканцев и других чернокожих, которые не входят ни в одну из других категорий. Только при системе апартеида, то есть обособленности (1948-1990 гг.), само государство позаботилось провести разделение среди африканского населения для нужд общественной жизни. Да еще как! Категориальное неравенство стало непосредственной частью публичной политики.
Список 5-3. Шесть «систематических периодов» неравенства в Южной Африке по Сэмпи Террибланше
1. Феодальная система и система меркантилизма, введенная голландскими колонистами второй половины XVII века и большей части XVIII в. (1652-1795 гг.). В это время кочующие потомки голландских поселенцев (The Trekboers) создали полунезависимую феодальную подсистему с собственным управлением и трудовыми отношениями. Но эта феодальная подсистема не была полностью независимой и поэтому должна считаться частью голландской колониальной системы.
2. Система расового капитализма, институализированная британским колониализмом и британским империализмом в течение дол¬гого XIX века (1795-1910 гг.). Правовые, политические и экономические схемы, введенные британцами, покончили с меркантилистскими, феодальными и традиционными схемами голландской Ост-индской компании, африкандерами, койсанскими народами и аф¬риканцами именно в таком порядке.
3. В течение XIX в. первопроходцы (Voortrekkers) сумели создать относительно независимые республики к северу от Оранжевой реки, где они использовали такие трудовые схемы, которые считались незаконными в Кейптауне. Управляющие органы этих двух республик были сомнительными, но все же они были независимы от колониальных властей в Кейптауне и практиковали отдельную феодальную систему.
4. После того как были найдены алмазы (в 1867 г.) и золото (в 1886 г.), британский колониализм стал обретать черты более агрессивной и всеобъемлющей версии империализма и расового капитализма. Для эффективной разработки южноафриканских минеральных ресурсов британцам пришлось создать новые органы управления, политическую и экономическую системы. В стремлении установить систему выгодной разработки золотых запасов британцы провели несколько войн в конце XIX в., включая Англо-бурскую войну (1899-1902 гг.) В первой половине XX в., когда политическая, экономическая и идеологическая власть находилась в основном в руках местного английского истеблишмента, тесно связанного с Великобританией, новая система управления не только была создана, но и полностью институализирована. Необходимо различать системный период колониального и сельскохозяйственного расового капитализма времен британского колониализма (1795-1890 гг.) и системный период колониального и ориентированного на добычу ресурсов (mineral) расового капитализма во время британского империализма и политической и экономической гегемонии местного британского истеблишмента (1890-1948 гг.).
5. Когда ориентированная на африкандеров Национальная партия (НП) победила на всеобщих выборах в 1948 г., она воспользовалась своей политической властью, чтобы усовершенствовать схемы подневольного труда. Хотя НП не очень-то изменила экономическую систему расового капитализма, институализированного английским истеблишментом, она использовала свою политическую и идеологическую власть, чтобы институализировать его новый вариант. В последние годы политического руководства африкандеров (1974-1994 гг.) развился кризис относительно законности и надежности политического превосходства белых и эффективности расового капитализма. В начале 1990-х гг. политическое руководство африкандеров пережило сокрушительное поражение, и это была прелюдия перед подъемом политической гегемонии африканцев.
6. С 1990 г. мы пережили переход от политико-экономической системы политического превосходства белых и расового капитализма к новой системе демократического капитализма. В последовавшие затем 12 лет (1990-2002 гг.) была успешно институализирована демократическая политическая система (под контролем африканской элиты). К сожалению, до сих пор не совершилось параллельное со-циоэкономическое преобразование.
В списке 5-3 Террибланше представляет удобную периодизацию изменений в политической экономике Южной Африки с 1652 по 2002 годы. Каждый из его «системных периодов» порождал особую модель расового и этнического неравенства среди населения. Установление режима апартеида начиная с 1948 года сначала смягчило, а затем усилило категориальные различия, установленные в период предшествующего правления. Причем процесс шел быстро и все интенсивнее: африканское и цветное население выселяли с обжитых городских территорий и сгоняли в небольшие, изолированные, перенаселенные поселки, причем сегрегации подвергались даже дети европейцев в зависимости от языка, на котором они говорили дома — английском или бурском (африкаанс), — детей помещали в разные школы.
Потребность белых в труде темнокожего населения в городах, шахтах и на фермах привела к крушению планов полного контроля над южноафриканским населением. Рост промышленного производства и сферы услуг вызвал увеличение чернокожего городского населения, так что к 1945 году доходы от производства превысили доходы от горной промышленности в южноафриканский ВВП (Lodge 1966:188). К 1960 году 63% африканского населения проживало, по крайней мере временно, за пределами африканских резерваций (Fredrickson 1981:244). Более того, примерно в это время дефицит рабочей силы сменился ее избытком, так что темнокожие безработные все больше собирались в городах и поселках, а не в сельских резервациях. Южноафриканским правителям пришлось улаживать противоречие в обращении с африканцами как с туземной нацией, порожденной колониальным завоеванием, и признанием их сформированными капиталом рабочими. Разрешение этого противоречия потребовало чрезвычайных усилий при проведении политики сегрегации по месту проживания и одновременно обращению все большего количества африканцев в городскую и промышленную рабочую силу (Murray 1987, глава 2, Terreblanche, 2002, глава 9).
Более того, сегрегация на основании принадлежности к определенному племени отвечала не только официальным историческим концепциям, но и политическим выгодам. В Тембуланде верховный правитель Сабата Далиндиебо возглавил оппозицию осуществлению планов перераспределения земель в системе государственного апартеида, однако был смещен кандидатом от государства:
«Новая система предоставила министерству внутренних дел возможность ослабить авторитет вождей, который, как считали, препятствует объединению. К примеру, получивший признание народа верховный вождь Сабата Далиндиебо оказался в ситуации разделения подвластной ему территории на два региона: Тембуланд (позднее переименован¬ный в Далиндиебо) и Тембуланд переселенцев. В последнем верховным вождем стал Кайзер Матанзима, в прошлом ничем не примечательный вождь, который сначала проявил неподдельный интерес к теории и практике апартеида, а затем и к материальным выгодам» (Evans 1990:44).
Когда режимом был создан новый бантустан Транскей в 1963 г., Матанзима стал его вождем, затем в 1979 г. Транскей стал формально независимой республикой под руководством Матанзимы (Davenport and Saunders 2000:402, 432).
Урбанизация, индустриализация и политический оппортунизм не помешали южноафриканским властям глубоко внедрять расовые категории в правовые и экономические структуры государства. Даже частичная легализация официальных союзов в 1979 г. узаконила государственную расовую дискриминацию. Получатели подобных преимуществ столкнулись со сложной дилеммой: принять государственное деление на категории и сохранить ограниченные права на землю и труд или отвергнуть это деление и отказаться от каких бы то ни было прав, предоставляемых государством.
Рассмотрим случай Мангосуту Бутелези, который возглавил зулусский бантустан Квазулу. Бутелези начинал как активист АНК, исключенный из университета Форт-Харе за участие в демонстрации. Ради того чтобы стать премьер-министром бантустана, он порывает с партией. Активисты его партии свободы «Инката» контролировали экспорт сезонного труда в регионе и добивались поддержки местных торговцев. Партия также получала нелегальную поддержку от государственного режима апартеида. На протяжении 1980-х и вплоть до 1990-х гг. партия «Инката» и активисты АНК вели нескончаемые баталии за право контроля районов Квазулу. Движение Бутелези является приме-ром того, как некоторые африканцы получили определенные преимущества, поскольку были ранее причислены к категориям, навязанным белыми южноафриканцами для поддержки своего господства (Davenport and Saunders 2000:434-435, 500-501). Поэтому следует избегать предположений, что политические деятели Южной Африки XX в. выдвинулись раньше и действовали затем независимо от сменяющихся режимов, при которых они существовали и вели борьбу за свои интересы (Jung 2000). Государство принимало самое деятельное участие в формировании категорий неравенства, навязывая их общественной жизни.
Но какие бы усилия ни прикладывало государство, власть, конечно, далеко не всегда добивалась своих целей. Можно было бы предположить, что строгая иерархия апартеида должна была установить экономическое равенство внутри каждой расовой категории. Но, напротив, исключая возможное соперничество, сама государственная система эксплуатации и накопления возможностей (opportunity hoarding) породила значительное неравенство среди белого населения, разделив его на преуспевающих и неудачников. Среди темнокожего населения широкая пропасть разделяла разоренные территории, где властвовала массовая, постоянно растущая безработица, и городские, либо шахтерские районы, где у жителей была пусть и малооплачиваемая, но хоть какая-то работа. Как следствие установилось большое неравенство среди белого населения и значительное неравенство среди темнокожего.
Когда в результате решительных действий после 1990 г. небольшое число африканцев заняли посты, ранее всецело принадлежавшие белым, это в целом не изменило ранее существующую иерархию и порядок продвижения по служебной лестнице. Только немногие продвинувшиеся по общественной лестнице африканцы начали извлекать выгоды из действия тех же самых механизмов, порождающих нера¬венство, что и их белые предшественники. В то же время основная масса темнокожих африканцев страдала от бедности, и несоразмерно растущая безработица обрушивалась в первую очередь на африканцев. Расовое деление было упразднено, но материальное неравенство сохранялось и даже увеличивалось. Джереми Сикинз и Николи Наттрасс делают следующий вывод:
«Распределительная политика апартеида обеспечивала полную занятость белому населению (при расовой дискриминации на рынке труда и направленной промышленной и образовательной политике), при этом дешевый, неквалифицированный труд темнокожих африканцев направлялся в шахты и на фермы. Тот факт, что белое население имело преимущества при этом режиме, привел к тому, что дискриминация теперь имела не расовый, а классовый характер: белые южноафриканцы стали классом, обладающим преимуществами в экономическом плане, и перестали зависеть от продолжающейся расовой дискриминации. Следствием этого стало и то, что лишь некоторые классы темнокожих южноафриканцев имели возможность обеспечить себе положение в обществе, в то время как большинству экономическое процветание оставалось недоступным» (Seekings and Nattrass 2005:6).
Эти последствия стали очевидны только тогда, когда массовое сопротивление, конфронтация и революционные преобразования привели к уничтожению навязанной государством расовой системы апартеида.
Сопротивление, конфронтация и революция
Сторонники политики расовой сегрегации не предвидели ее политических последствий. Во-первых, они организовали общий фронт из темнокожих африканцев, азиатов, цветных разного происхождения и белокожих диссидентов, когда правительство апартеида постепенно лишило азиатское и цветное население тех прав, которые оно прежде имело. Во-вторых, попытка режима навязать новых вождей и новое территориальное деление, с помощью которых осуществлялось бы управление, в действительности вызвала подъем народного сопротивления местной власти, равно как и государственному контролю вообще (Olivier 1991). Примерно с 1970-х государственный контроль над поселениями темнокожих был ослаблен, возможность навязывать дисциплину труда государством практически утрачена, и, как следствие, участились случаи яростных столкновений с карательными органами.
Сепаратистская политика в конце концов превратила тех, кого правительство стало считать африканцами, в базу политической мобилизации. В 1983 г. пошатнувшийся режим апартеида предпринял попытку увеличить число своих сторонников, создав крайне неравноправный трехсоставный законодательный орган, который включал представителей азиатского и цветного населения, входивших в особые палаты. Эта мера, однако, только ускорила мобилизацию среди темнокожих африканцев и нетемнокожих противников режима. На улицах неформальные группы молодых активистов, называвших себя «товарищи», попеременно сотрудничали и боролись с членами объединения «Гражданское право». Национальный Объединенный демократический фронт (ОДФ), в который вошли 575 различных организаций, поддерживал связи, установленные находящимися теперь вне закона партиями «Движение черного самосознания» (ДЧС) и Африканский национальный конгресс (АНК), и выходил далеко за их пределы. В момент своего расцвета ОДФ заявлял, что он насчитывает два миллиона членов. (Johnson 2004:187).
В 1985 г. было создано подобное (и фактически во многом совпадающее) объединение профсоюзов Конгресс южноафриканских профсоюзов (КОСАТУ). Эти компетентные посреднические организации координировали массовое сопротивление режиму. Находившееся в угрожающем положении правительство дважды объявляло чрезвычайное положение, постоянно усиливая ограничения, — в июле 1985-го и в июне 1986 годов. Появившаяся позднее декларация
«давала каждому полицейскому право беспрепятственного ареста, задержания и допроса населения без ордера на арест; полиция получила полномочия налагать запрет на любые собрания; теле- и радиорепортеры теперь не могли освещать беспорядки, а сообщения в прессе повергались жесткой цензуре. Правительство перешло к политике легализованной тирании» (Thompson 2000: 235).
Тысячи подозреваемых содержались под стражей без суда и следствия. Несмотря на чрезвычайное положение, запрет деятельности многих организаций и заключение под стражу в качестве предупредительной меры тысяч активистов различных партий, к концу 1980-х движения темнокожего населения усилились. Сопротивление контролю публичной политики белокожего населения росло не только внутри страны, но и поддерживалось давлением извне.
Внутриполитического и международного давления не выдержал даже некогда прочный бурский блок. Поносимые, бойкотируемые, не имеющие новых инвестиций, лишенные кредита многими европейцами и американцами, включая Европейское экономическое сообщество и конгресс США, крупные капиталисты потеряли вкус к апартеиду (Price 1991, гл. 7). В 1982 г. члены парламента от Национальной партии выступили против политики компромиссов, в результате которой Национальная партия сформировала менее масштабную Консервативную партию (КП). На протяжении пяти лет правительство Национальной партии (находящееся под давлением правых сил и угрозой военных действий со стороны независимых африкандеров) пыталось подчинить оба фланга своих противников как законными средствами, так и тайными нападениями. В 1988 г. правительство усилило нападения на АНК и либеральную оппозицию в ответ на нарастание диверсионной деятельности АНК.
После того как на общественных выборах для белых в октябре 1988 г. Национальная партия с большим перевесом победила Консервативную партию, президент и глава Национальной партии П. У. Бота объявил о некотором ослаблении этих репрессивных мер. Было отсрочено приведение в действие смертного приговора шести активистам АНК, и лидер АНК Нельсон Мандела был переведен из больницы, где он лечился от туберкулеза, под домашний арест, а не в островную тюрьму, где он томился до того в течение 25 лет.
Следующий год был отмечен решительными действиями по урегулированию внутриполитической ситуации. В 1989 г. лидер Национальной партии и премьер-министр Ф. У. де Клерк предпринял попытку переговоров с ранее запрещенной АНК, включая самого Манделу, освободив при этом большинство находившихся в заключении лидеров АНК. Терпимое отношение де Клерка к 35-тысячному многорасовому торжественному «маршу победы и протеста» в Кейптауне (в сентябре 1989 г.) не только явилось показателем общего изменения государственной стратегии, но вызвало и другие многочисленные марши сторонников примирения по всей Южной Африке. Празднование возвращения домой освобожденных членов АНК на стадионе в Соуэто «стало поистине первым митингом за тридцать лет» (AR 1989:295).
К 1990 г. де Клерк правил совместно с АНК. Освобожденный из-под домашнего ареста Мандела стал главным действующим лицом национальной политики. В1991 г. активист КОСАТУ Сирил Рамафоза был выбран генеральным секретарем АНК. Между тем Партия свободы «Инката», возглавляемая вождем бантустана Квазулу Бутелези, которая ранее получала негласную поддержку правительства и Национальной партии, становилась все более изолированной. «Инката» предпринимала действия против своих соперников из АНК, но на выборах 1994 г. получила только 6% голосов темнокожего населения, при том что АНК получила 75% голосов. (По общим результатам голосования относительно всех расовых категорий АНК получила 63%, НП 20% и партия «Инката» 11% голосов.) Торжествуя победу, которая еще десять лет назад привела бы в изумление южноафриканца любого политического направления, Нельсон Мандела стал президентом Южной Африки.
«По мере того как Южно-Африканское государство стало переходить от политики расовой дискриминации и сегрегации к «нерасовой» демократии, — замечает Энтони Маркс, — расовая принадлежность и мобилизация утрачивали свое приоритетное значение. Политические деятели все больше полагались на «племенное» или «этническое» самоопределение, служащее основой мобилизации, как показал не только «зулусский национализм», но и тот факт, что цветные боялись господства темнокожих при правлении АНК» (Marx 1995:169).
Разукрупнение происходило на двух уровнях: фронт небелого населения утратил свое единство; к 1996 г., например, цветные избиратели в Саре голосовали в основном в поддержку Национальной партии, бывшей когда-то архитектором апартеида. Но категории темнокожего, цветного и азиатского населения также разъединялись, переходя к новым объединениям по менее масштабным признакам.
Тем не менее АНК тоже приходилось преодолевать трудности в период с 1990 г. до победы на выборах в 1994 г. Частичный распад Советского Союза в 1989 г. имел два важнейших последствия для Южной Африки. Во-первых, он обесценил заявление консерваторов о том, что они готовы служить оплотом против южноафриканских союзников международного коммунистического заговора. Во-вторых, сократилась дипломатическая и финансовая поддержка АНК извне. В связи с этими новыми обстоятельствами в условиях, когда было недалеко до революции, США стали требовать от обеих сторон компромисса. Желая обратить внимание общества на свою деятельность, партия АНК объявила 1991 г. «годом массовых выступлений», призывая своих сторонников к мирным, дисциплинированным забастовкам, бойкотам, маршам и собраниям (Jung and Shapiro 1995:286).
Постепенно деятельность АНК подорвала планы Национальной партии относительно перехода к совместному правлению. При этом АНК стремилась избежать окончательной поляризации двух политических сил. Партия утвердила «пропорциональное представительство на выборах, охрану труда для государственных служащих из белого населения и амнистию представителям службы безопасности, признавшимся в совершении преступлений при старом режиме» (Bratton and van de Walle 1997:178). Так что ситуация, близкая к революционной, разрешилась компромиссом, достигнутым путем основательных согласований.
Когда АНК оказалась у власти, произошли значительные разделения внутри бывшего движения сопротивления. Многие лидеры АНК заняли правительственные и другие важные посты, которые ранее были недоступны для темнокожих, причем такое разделение происходило и на местах. Общественные организации играли решающую роль в бойкотах и других массовых выступлениях на протяжении 1980-х гг., но затем они утратили свой политический вес. Отчасти потому, что их лидеры прекращали свою деятельность в этих организациях и использовали новые возможности, открывавшиеся при новом режиме, а также и потому, что АНК подвергала строгим испытаниям на верность тех, кому продолжала оказывать поддержку (Zuern 2001, 2002). Некоторые товарищи по уличной борьбе, физическая сила которых использовалась раньше для защиты территорий от посягательств белых, стали участниками соперничающих преступных групп, вошли в преступный мир. «С 1994 г., — пишет Ричард Уилсон, — в отсутствие каких бы то ни было политических и экономических перспектив, полувоенные силы АНК обратились к преступной деятельности как к средству выживания. Преступные группы Шарпевиля, которые до сих пор называли себя особыми оборонительными отрядами, занялись рэкетом, обещая населению отдельных территорий защиту от других преступников и преступных групп в обмен на регулярные выплаты. Партия АНК постоянно пыталась примирить враждующие группы, но оказалась не в состоянии контролировать этот процесс» (Wilson 2001:179).
Одновременно с исчезновением немногочисленного, но процветающего класса новой буржуазии общины темнокожих пережили драматическое разделение на тех, кто оказался у власти государства, управляемого АНК, и тех, кто остался не удел.
Рис. 5-2 отражает один результат действия крайне неравноправной политической системы. Здесь сравнивается доход на душу населения цветного, азиатского и темнокожего населения с доходом белого населения за период 1917-1995 гг. Хотя в Южной Африке на самое дно общества в течение 80 лет вытеснялись темнокожие, но жизненный уровень азиатского и смешанного цветного населения также был очень низким. Установление режима апартеида начиная с 1948 г. не оказало существенного влияния на положение цветного населения, но больно ударило по азиатам и темнокожим; к 1970 г. доход на душу населения среди темнокожих упал до 6,8% от дохода белого населения; в среднем белые зарабатывали почти в пятнадцать раз больше, чем в среднем темнокожие.
Затем система начала давать сбой. После 1980 г. азиатское население улучшило свое положение почти в два раза (показатели поднялись до 48,4% от дохода белых), но наконец и темнокожие начали зарабатывать больше. Цветное же население (которым партия АНК в значительной степени пренебрегала в отношении постов и привилегий и которое зачастую составляло оппозицию власти АНК), напротив, не имело никакого прироста доходов. С 1995 г. доход темнокожего населения увеличивался, так что «к 2000 г. по статистике среди лиц с наибольшим доходом количество темнокожих и белых было примерно одинаковым» (Seekings and Nattrass 2005: 45). Учитывая, что темнокожее население составляло около 75%, а белое около 14%, понятно, что эти цифры не свидетельствовали о паритете. Тем не менее в экономической жизни классовое неравенство начало вытеснять неравенство расовое. Крушение режима апартеида и приход к власти темнокожего населения начали оказывать значительное влияние на материальное неравенство Южной Африки.
http://cs4311.vkontakte.ru/u3326279/...x_496578d5.jpg
Падение апартеида не привело к полному исчезновению расовой дискриминации в Южной Африке. В то время как коалиции, боровшиеся против апартеида, сплачивали в своих рядах темнокожих и цветных, государственная конструктивная программа партии АНК в отношении «подвергавшегося ранее угнетению народа» касалась в основном исключительно темнокожих (Jung 2000:202). В результате коренной реорганизации государственной службы ряд чиновников азиатского и цветного происхождения был снят с невысоких бюрократических должностей (Johnson 2004:214). Эйбе, министр социального обеспечения провинции Вестерн-Кейп, где живет цветное население, жаловался:
«...цветное население не может рассматривать происходящее сейчас иначе, как действия, напрямую направленные против них. В борьбе с апартеидом цветные были неотъемлемой частью этой борьбы. Теперь же, после уничтожения апартеида, они, не получая никакой выгоды из новой системы, рассматриваются как "нечерные". И это очень печально» (Jung 2000:203).
В Вестерн-Кейп, как и повсюду, значительное число избирателей из цветного населения поддерживают бывшую расистскую Национальную партию, находящуюся в оппозиции АНК. В условиях, когда АНК, без сомнения, владеет страной, мы едва ли можем говорить о Южной Африке XXI века как о демократической стране. Более того, пока не очевидно, что новый режим сумеет избежать того, что прежнее расовое деление (которое столь долго определяло публичную по¬литику Южной Африки) не будет заменено теперь резким классовым делением. Но по сравнению с 1970-ми режим значительно продвинулся к широкой по охвату, равноправной, защищенной и взаимообязы-вающей процедуре обсуждения по поводу политических назначений и в определении политического курса между государством и гражданами. Посредством частичной буферизации между публичной политикой и категориальным неравенством происходит и демократизация существующего режима.
Механизмы в действии
Отдельно взятый пример не может служить доказательством общей истины. Более того, Южная Африка представляет собой особый случай: когда государство намеренно, открыто и какое-то время довольно успешно включает категориальные неравенства, уже существующие в повседневной общественной жизни, в национальную публичную политику. Распространение колдовства и ВИЧ-инфекции тем более компрометируют достижения демократизации в Южной Африке и даже обращают этот осажденный режим к дедемократизации. И все же в истории Южной Африки можно выделить два момента в пользу развития аргументов нашего исследования. Во-первых, по крайней мере одна важная национальная история не укладывается в рамки привычных объяснений. Во-вторых, данный пример указывает на то, что можно ожидать в менее очевидных случаях, если наши аргументы состоятельны.
Если мы снова обратимся к списку 5-2, то увидим, что все перечисленные здесь механизмы обособления публичной политики от категориального неравенства были задействованы в разные периоды великих южноафриканских преобразований после 1970 года:
• прекращение государственного контроля в поддержку существующих отношений неравенства социальных категорий;
• уравнивание доходов и/или материального благосостояния разных категорий населения в целом;
• сокращение контролируемых отдельными лицами вооруженных фор-мирований или установление над ними государственного контроля;

• установление таких процедур, которые изолируют публичную политику от категориального неравенства;
• создание политически активных союзов и объединений, перекрывающих деление общества согласно категориальному неравенству;
• массовое расширение политического участия, прав и обязанностей, распространяющихся на все социальные категории.
Одно наличие этих механизмов не доказывает, что и в самом деле посредством них осуществлялся процесс демократизации в Южной Африке. Полный рассказ о южноафриканском политическом преобразовании делает правдоподобным следующее предположение: усилия государства по использованию категориального неравенства как средства управления неожиданно обернулись появлением межкатегориальных союзов, которые в конечном итоге привели к буферизации публичной политики и неравенства. Совершенно очевидно, что процесс демократизации в Южной Африке далек от завершения.
В менее очевидных случаях для установления причинно-следственных связей придется копать еще глубже. Среди прочего трудность будет состоять и в отделении процессов, соединяющих сети доверия с публичной политикой, от процессов буферизации публичной политики и неравенства. Тем не менее приведенный выше перечень основных механизмов может быть отнесен с одинаковым успехом к Соединенным Штатам XIX века, Индии XX в. или Южной Африке начиная с 1970-х. Более того, каждый из пунктов указывает на следствия, которые в принципе могли бы вызвать дедемократизацию. К примеру, распад межклассовых союзов в пользу политических акторов, утвердившихся внутри неравных категорий, служит угрозой коренного поворота демократии. Примером тому служит Испания в период между 1930-1936 гг., когда исключение буржуазным правительством состоящих в профсоюзах крестьян и рабочих привело к распаду коалиции, за чем последовала демократическая революция 1930-1931 гг. и классовые различия снова стали непосредственной частью публичной политики. В то же самое время военные под командованием Франческо Франко, составляли угрозу республики справа (Ballbe 1985, Gonzalez Callejo 1999, Soto Carmona 1988).
Воспоминание об Испании периода угрозы гражданской войны поднимает новые вопросы о связях между независимыми силовыми центрами и публичной политикой вне зависимости от влияния сетей доверия и категориального неравенства. Шестая глава посвящена этим непростым вопросам.

Глава 6. Власть и публичная политика
 

http://libertynews.ru/node/1216
Submitted by Chalnev on пн, 09/28/2009 - 23:42

Однажды Россия прожила период живой и сильной надежды на демократию; ожидания демократических перемен были особенно сильны в 1988 г. В это время Российская республика, конечно, еще оставалась первой из республик Советского Союза, а не была независимым государством. Россиянин Михаил Горбачев, Генеральный секретарь КПСС и (с этого года также) председатель Президиума Верховного Совета, направлял страну к гласности (открытым политическим обсуждениям) и перестройке (экономической и политической перестройке). На исторической XIX партконференции, которая открылась в конце июня 1988 г., Горбачев произнес воодушевляющую речь, которая заняла 3,5 часа.
Суммируя сказанное Горбачевым, трезвый в своих взглядах Annual Register заявляет, что Горбачев отверг сталинизм и призвал к построению нового общества с сохранением достижений социализма:
Горбачев заявил, что Советский Союз, включая Россию, пойдет по пути демократизации. Репортер из Annual Register замечает, однако, что экономика СССР переживает спад и что среди всех нерусских национальностей Союза поднимаются требования автономии и даже независимости. Несмотря на провозглашение Горбачевым гласности и перестройки, никакого перехода к демократии в национальном масштабе не началось.
Девять лет спустя, когда Советский Союз уже давно распался, Россия вступила в жестокую борьбу за политический контроль. Партийный лидер Борис Ельцин противопоставлял русский национализм усилиям Горбачева спасти то, что осталось от Союза в 1991 г. Захватив власть, в 1993 г. Ельцин еще больше ее укрепил, подавив правый парламентский переворот. Затем Ельцин побеждает на президентских выборах в 1996 г., но уже в 1997 г. у него возникли большие проблемы со здоровьем, что вызвало ожесточенную борьбу за влияние в президентском окружении. В это время репортер из Register пишет, что во внутриполитической ситуации мало хороших новостей:
«Еще и в 1997 г. продолжалась борьба между главными финансово-промышленными группами, включая крупнейшие банки, ключевые сектора экономики, газеты и телевидение, где эти магнаты захватили контрольные пакеты. В целом же политическая ситуация была относительно стабильна, если не считать глубокой перетасовки правительства весной; при этом жизнь страны шла на фоне продолжающегося экономического упадка, все большего социального расслоения, которое сопровождалось ростом организованной преступности и коррупции» (AR Russia 1997:135-136).
К этому времени расправившая крылья демократии Россия вступила в тяжелые времена.
При пошатнувшемся здоровье Ельцин ушел с поста президента в конце 1999 г., передав свой пост премьер-министру Владимиру Путину. Офицер разведки, возглавлявший одно время ФСБ (ФСБ — это посткоммунистический преемник КГБ), Путин не спешил продвигать демократию. В ходе своей предвыборной кампании в 2000 г. он даже отказался от дебатов с другими кандидатами. А в своих публичных заявлениях он настаивал на необходимости укрепить государство и наладить правильно функционирующую рыночную экономику. Он также пообещал предпринять решительные меры против «исламских фундаменталистов», представляя Чечню и другие районы Кавказа угрозой государству. Вскоре после вступления в должность он понизил статус региональных губернаторов, начал ограничивать деятельность массмедиа и предпринял широкое наступление на «олигархов» — тех капиталистов в бизнесе и массмедиа, которые приобрели миллиардные капиталы и стали пользоваться исключительной независимостью в 1990-е гг. Путин укреплял потенциал государства за счет демократии (Fish 2005).
«Укрепление централизованного контроля продолжалось, - пишетAnnual Register в 2004 г.— Траектория развития России в этом году указывала в направлении более авторитарного государства, и не представлялось возможным — несмотря на надежды либералов, которых в российской политике к тому времени оттеснили на обочину, — чтобы Россия повторила опыт соседней Украины, и политический истеблишмент отступил под натиском народной революции. В политическом развитии России в 2004 г. доминировали два фактора: ответ правительства на террористические действия чеченских сепаратистов, которые они совершали за пределами Чечни, из которых самым ужасным было нападение на детей в школе Беслана в Северной Осетии; а также кампания правительства против "олигархов", направленная на то, чтобы вернуть контроль над энергетическими ресурсами, которая воплотилась в "Саге о ЮКОСе". Обе эти кампании получили общественное одобрение» (AR Russia 2004:105).
Показательным было то, как правительство Путина арестовало, судило и заключило в тюрьму Михаила Ходорковского, главу ЮКОСа, — крупнейшей энергетической компании страны, находящейся в частном владении. Эта кампания стала примером того, как бескомпромиссно Путин боролся за возвращение контроля над нефтью и газом как средствами консолидации свой личной политической власти, а также как способом покончить с политической оппозицией «олигархов» дикого капитализма. Скоро контролируемая государством энергетическая корпорация стала крупнейшим в мире производителем природного газа. Напомним, что в России находится почти четверть разведанных мировых запасов природного газа, и путинская Россия при таких богатствах использует энергетические запасы для поддержания своего влияния на международной арене. Так, в 2006 г. Словакия импортировала 100% своего газа из России, Болгария 94%, Литва 84%, Венгрия 80%, Австрия 74%, Германия 40%, Италия 30% и Франция 25% (Schmitt 2006:61). Ясно, что монополизация государством энергетических запасов обеспечивает ему исключительное, громадное влияние как внутри страны, так и в мире.
Российские граждане почувствовали ухудшение внутренней обстановки. В 2004 г. правительство Путина к наблюдению над массмедиа добавило преследование ученых и бизнесменов, которые выказывали оппозиционные настроения или по каким-то иным причинам были неудобны властным структурам. В апреле 2004 г., например, Московский городской суд приговорил к заключению в тюрьму московского ученого Игоря Сутягина (в возрасте 41 года) за государственную измену и шпионаж на 15 лет. В конце 1990-х гг. Сутягин участвовал в научном проекте (который спонсировала Канада) по исследованию гражданских и военных отношений между двенадцатью постсоветскими и постваршавскими странами, включая Россию. Сутягин не имел доступа к каким бы то ни было военным или разведывательным материалам. Работая в московском Институте США и Канады (который когда-то был одним из центров планирования политики перестройки и гласности), Сутягин организовал интервью с лидерами этих двенадцати стран, используя в работе только открытые источники информации. Суд обвинил его — и по всем международным правилам несправедливо — в разглашении государственных тайн британской и американской разведкам.
В 2005 г. правительство Путина принимает ряд законов по укреплению государственности: отменяются прямые выборы губернаторов, упраздняются одномандатные округа по выборам в парламент, усиливаются требования регистрации политических партий и поднимается избирательный порог для партий, представленных в парламенте. Правительство также приступает к рассмотрению законов по ограничению самостоятельности неправительственных организаций. Организации по правам человека, работающие на Кавказе, оказались под сильным прессом, а Российско-чеченское общество дружбы стало объектом судебного преследования за разжигание национальной ненависти и неуплату налогов (Human Rights Watch 2006:3). В том, что касается широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения, режим Путина очевидным образом дедемократизировал Россию. На рис. 6-1 схематически представлена поразительная траектория развития России с 1985 по 2006 гг., правда, без резких поворотов и искривлений, от Горбачева к Ельцину и дальше к Путину.
Из сказанного следует, что после 1985 г. Россия начала двигаться в направлении демократии, теряя при этом свой значительный государственный потенциал, затем началось обратное движение в обоих отношениях. Из главы 2 мы узнали, что в 1991-1992 гг. «Фри-дом Хаус» оценил Россию показателем 3 как по политическим правам, так и по гражданским свободам — то есть страна не была демократической ни по стандартам «Фридом Хауса», ни по нашим собственным, однако в 2005 г. режим в России уже оценивается показателем 6,5 по политическим правам и гражданским свободам. Назначенные на 2004 г. выборы президента, когда Путин получил 71,4% голосов, а его ближайший соперник 13,7%, еще дальше отодвинули Россию от того, чтобы считаться демократией. Когда же в России начали глушить голос оппозиции, в 2005 г. «Фридом Хаус» перевел этот режим из категории «частично свободный» в категорию «не свободный».

Рейтинги «Фридом Хауса» отражают процесс дедемократизации в России, но ничего не говорят об изменении потенциала государства: потенциал государства был высоким до начала горбачевских реформ, затем упал при Ельцине и вновь поднялся удивительно высоко при Путине. Отмеченные две тенденции оказываются крепко связанными; режим Путина энергично укреплял потенциал государства, одновременно наступая на демократию. Однако удивительным образом Путин, возможно, способствовал долгосрочным изменениям, которые со временем будут способствовать демократизации России. Хотя на Кавказе он предоставил военным опасно широкую самостоятельность, но он одновременно ограничил влияние капиталистов, которые сумели получить исключительный и независимый доступ к государственному контролю. Если в будущем в России вновь утвердятся защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения с широкими слоями относительно равноправных граждан, мы, может быть, будем расценивать Путина как автократического правителя, который, однако, сделал первый шаг на пути к этой цели.
Преобразование конфигурации власти
Чтобы оценить эту парадоксальную возможность, нам следует описать конфигурации власти внутри того режима, который мы исследуем, и за его пределами. На протяжении всей книги мы рассматриваем изменения в публичной политике: взаимодействия государства и граждан, в которых видимым образом участвует государственная власть с ее возможностями. После отделения публичной политики от категориального неравенства и имеющего серьезные последствия включения в нее социальных сетей доверия третьим важным изменением, приводящим к демократии, будет упразднение автономных независимых властных структур на территории действующего режима; в особенности тех структур, которые имеют собственные, действенные средства насилия и принуждения. Эти структуры могут действовать вне государства (на-пример, боевики) или внутри него (например, военные чины). Справившись с ними, государство подчинится публичной политике, расширив народное влияние.
В этой главе мы остановимся на довольно сложном наборе причин-но-следственных связей. Мы будем двигаться от 1) специфически каузальных механизмов к 2) воспроизводимым каузальным процессам, далее 3) к действию этих процессов на автономные властные структуры и 4) к тем результатам, которые изменения в автономных властных структурах оказывают на государство и публичную политику, и 5) дальнейшим результатам, которые эти изменения в государстве и публичной политике оказывают на демократизацию и дедемократизацию. В схеме 6-2 опущены пока детальные описания действующих механизмов, но представлены схематически связи пунктов 2 — 3 — 4 — 5. Логика этих изменений такова: постоянные изменения конфигураций власти (как внутри государства, так и вне его) изменяют отношения государства, граждан и публичной политики, что в свою очередь ведет к демократи¬зации. Обратное движение на любом отрезке этой каузальной цепочки вызывает дедемократизацию.
Мы являемся свидетелями того, что автономные властные структуры, как боевики, патрон-клиентские сети, религиозные общины, армии и большие родовые кланы, постепенно распадаются и/или становятся субъектами публичной политики, принимая в ней все более широкое участие. Такие преобразования, как подчеркивается в схеме 6-2, включают как прямое ограничение самостоятельности не¬зависимых властных структур, так и развитие способности населения организовываться (collective capacity), которая непрямым способом сдерживает или обходит автономные властные структуры. Что касается первого направления, Путин ограничивал автономную власть капиталистов, частные службы охраны, гангстеров и этнических сепаратистов, которые появились и укрепились в бурные 1990-е гг. Что же касается второго направления, то он в действительности дал обратный ход процессу приобретения гражданами способности организовываться. Как он сам заявлял, он проводил напористую политику укрепления государственности.
http://cs4311.vkontakte.ru/u3326279/...x_ebd6a46f.jpg
Три связанных процесса ограничивают власть отдельных автономных структур:
1) расширение политического участия (которое в конце концов часто осуществляется насильственно в авторитарных режимах и, следовательно, не относится к демократизации по определению);
2) выравнивание доступа к негосударственным политическим ресурсам и возможностям (что часто является следствием распространения массмедиа и роста территориальной мобильности, а не изменения в политических институтах как таковых, так что должно рассматриваться как причина демократизации, а не ее составная часть);
3) запрет автономной и/или произвольной власти, опирающейся на принуждение и насилие как внутри государства, так и вне его (например, вследствие проигранной войны, бюрократического сдерживания прежде автономных вооруженных сил или по мирному договору между государством и какими-нибудь повстанцами). Если эти три важных процесса способствуют демократизации, то их важность противоречит широко распространенному мнению о демократизации: а именно мнению, что она зависит в первую очередь от согласия, пусть и весьма неохотного, тех, кто в это время находится у власти. Модель переговоров о демократизации (например, Acemoglu and Robinson 2006, Alexander 2002) обычно основана на таком воззрении. Хотя демократия по определению приводит к определенному согласию элиты, это согласие элиты не является необходимым условием демократизации. Фактически указанные три процесса обычно происходят при полном отсутствии каких бы то ни было притязаний на демократию. Они даже могут происходить по инициативе власть предержащих, когда эти последние хотят укрепить свою власть.
Указанные три процесса, однако, предусматривают заключение новых соглашений граждан с государством; на рис. 6-2 подытоживаются результаты новых соглашений: а) подчинение государства публичной политике и б) нарастание влияния населения на публичную политику. Антидемократическая расправа Путина с олигархами с целью вернуть государству контроль над источниками энергии покончила и с конкурентными центрами власти, основанными на принуждении, внутри политического режима России. С 2006 г. режим Путина уже не заключает соглашений, которые бы все больше подчиняли государство публичной политике или усиливали народное влияние на публичную политику. Напротив: в период с 2000-го по 2006 г. государство действовало в направлении дедемократизации России. При других режимах, однако, три процесса — выравнивание, расширение и запрет — регулярно приводили к демократизации.
Почему же и каким образом эти процессы способствуют демократизации? Почему и как противоположные им процессы порождают дедемократизацию? Вспомним, что наша фундаментальная характеристика демократического режима — это та степень, в какой государство в своих действиях согласуется с выраженными требованиями своих граждан, так что демократизация представляет собой нарастание согласия между действиями государства и выраженными требованиями граждан. В предыдущих главах мы обосновывали ту точку зрения, что интеграция (на определенных условиях) социальных сетей доверия в публичную политику и изоляция публичной политики от категориального неравенства увеличивают согласованность действий государства с выраженными требованиями граждан. Однако помимо всего этого результаты изменений в сетях доверия и категориальном неравенстве, положительная направленность указанных трех процессов производят двойное действие: они способствуют контролю публичной политики над государством и усиливают влияние масс на публичную политику. Противонаправленные процессы — сокращение политического участия и т. д. — ограничивают внешний контроль над государством и влияние масс на публичную политику, то есть производят дедемократизацию.
Список 6-1. Механизмы, подводящие государство под влияние публичной политики и/или усиливающие влияние народа на публичную политику
1. Объединение сегментов правящих классов и формирований политических акторов, которых постоянно не допускают к власти (например, буржуазные диссиденты рекрутируют в свой лагерь поддерживающих их лишенных гражданских прав рабочих, таким образом втягивая их в политику).
2. Кооптация в центральные органы или уничтожение доселе действовавших автономных политических посредников (например, некие сильные деятели присоединяются к правящей коалиции и таким образом участвуют в государственных программах).
3. Распад и преобразование негосударственных патрон-клиентских сетей (например, крупные землевладельцы начинают заниматься коммерческим фермерством, изгоняя со своей земли арендаторов и наемных работников).
4. Создание коалиций, включающих неравные категории, или разные сети доверия, и/или до того независимые центры власти (например, региональные альянсы, заключенные для оказания сопротивления намерениям правительства захватить местные фонды, причем эти альянсы затем употреблялись в политической борьбе и дальше).
5. Расширение деятельности государства, необходимые ресурсы для которой можно получить только через переговоры с гражданами (например, государство, вступающее в войну, посредством набора в армию через воинскую повинность создает значительных размеров национальную армию).
6. Циклы мобилизации—репрессии—заключение соглашений, во время которых обычно стоящие в стороне акторы действуют коллективно таким образом, что угрожают самому существованию режима и/или его правящего класса; правительственные репрессии не имеют успеха, следует борьба, и, наконец, достигаются соглашения, представляющие некоторые политические достижения и/или права мобилизованным акторам (например, достигнутое путем переговоров соглашение о сопротивлении правительственному захвату земель приводит к договору о правах собственности).
7. Введение единообразных правительственных структур и практик через юрисдикцию государства (например, унификация налогов в национальном масштабе способствует равенству, наглядности и единообразию).
8. Бюрократическое сдерживание прежде самостоятельных военных соединений (например, включение наемников в состав национальной армии ограничивает их самостоятельность как политических акторов).
Негативные варианты указанных механизмов (например, умножение автономных, независимых политических посредников или создание специальных режимов для привилегированных сегментов общества) мешают широким, равноправным, защищенным и взаимообязывающим процедурам обсуждения, следовательно, ведут к дедемократизации.
Можно выделить и более крупные процессы, включающие указанные механизмы: а) расширение политического участия (главным образом механизмы 1 — 4), б) выравнивание доступа к негосударственным политическим ресурсам и возможностям (главным образом механизмы 3, 5, и 7) и в) запрет автономной и/или произвольной власти принуждения как внутри государства, так и вне (главным образом механизмы 1,6, 7, и 8).
Выделяя в указанных трех процессах отдельные механизмы, в списке 6-1 устанавливаются конкретные и релевантные изменения, которые, периодически повторяясь, делают государство субъектом публичной политики и содействуют усилению народного влияния на публичную политику. Эти механизмы могут проявлять себя как очевидно, так и малозаметно. Очевидно, например, что создание коалиций между сегментами правящего класса и не участвующими в активной политике политическими акторами (механизм №1) и подчиняют государство публичной политике, и способствуют росту народного влияния на публичную политику. В главе 2 упоминалось, что в течение долгого и бурного перехода Франции к демократии часто складывались такие коалиции: горожане поддерживали восставших аристократов, возглавивших Фронду (1648-1653 гг.), создавались тесные альянсы между отдельными частями аристократии и буржуазии эпохи революции, мятежными дворами суверенов, судебными чиновниками и снова горожанами (1787-1789 гг.). В течение XIX в. то и дело менялся состав новообразованных альянсов и союзов.
В ретроспективе нам легко представить себе эти коалиции как протодемократические образования (Westrich 1972). Но отметим две важнейшие черты их политики: во-первых, вступавшие в альянс часто защищали свои подвергавшиеся угрозе права и интересы, а не боролись за широкие, равноправные, защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения; во-вторых, когда действия таких союзов продвигали режим к демократии (как это не произошло в 1648-1653 гг., но произошло в 1787-1789 гг.), такое развитие было косвенным результатом их деятельности: государство подпадало под действие публичной политики и усиливалось влияние народа на публичную политику (Markoff 1996а, Nicolas 2002, Tilly 1986).
Более сложный и менее очевидно способствующий демократии механизм описан в п. 5: циклы мобилизации—репрессии—заключение соглашений, во время которых обычно стоящие в стороне акторы действуют коллективно и с угрозой режиму и/или его правящим классам; правительственные репрессии не имеют успеха, следует борьба, и наконец достигаются соглашения, предоставляющие некоторые политические завоевания и/или права мобилизованным акторам. Такие циклы отмечаются, когда государство расширяется за счет завоевания, когда прежде зависимые регионы или правители добиваются автономии и когда государство требует от своих подданных увеличения ресурсов через налогообложение, воинскую повинность или конфискацию имущества. Как правило, подобные конфронтации не приводят ни к чему экстраординарному: как одной стороне не удается успешно уклониться от «руки государства», так и государство не одерживает полной победы. Вместо полной победы удается (путем переговоров) в чем-то уступить требованиям государства в обмен на некоторое ослабление этих требований вкупе с определением некоторых будущих прав сторон.
Этот механизм важен потому, что влияет на жизнеспособность государства в долговременной перспективе. Государства не могут существовать без постоянных, поддерживающих его ресурсов: денег, товаров, рабочей силы. Государства получают эти ресурсы тремя основными способами: 1) непосредственно управляя теми предприятиями, которые производят эти ресурсы, 2) путем обмена товаров или услуг, производство и/или распределение которых они контролируют, и 3) отбирая необходимые ресурсы у подвластного государству населения. В первых двух случаях удается обойтись без сколь-нибудь значительного согласия на действия государства со стороны граждан. Третий способ подразумевает хотя бы минимальное согласие; он представляет собой результат действия механизма 5 в списке 6-1: расширение деятельности государства, необходимые ресурсы для которого доступны только через переговоры с гражданами, например, государство, развязывающее войну, посредством воинской повинности создает национальную армию значительных размеров. В этих обстоятельствах правителям не остается ничего иного, как забирать ресурсы у сопротивляющихся этому граждан, то есть договариваться с гражданами (Levi 1997). Таким образом, отъем ресурсов открывает путь новым переговорам государства с гражданами, в результате чего государство подчиняется публичной политике и увеличивается влияние населения на публичную политику. В конечном счете все это способствует демократизации (хотя и в ограниченном размере).
Каким образом? В главе 5 было показано, что до некоторой степени этот процесс зависит от основных ресурсов, на которых строится экономика режима. Режим, полагающийся в первую очередь на землю, труд, животных и средства принуждения, обычно собирает ресурсы для поддержания своего существования через региональных правителей, которые обладают достаточной автономностью в своих доменах, но уступают часть излишков государству или помогают государству собирать эту часть излишков. Экономика с высокой капитализацией и коммерциализацией, напротив, облегчает государству получение ресурсов от капитала, состояний, заработков и коммерческих сделок.
Монархии, например, обычно были основаны на земельно-принудительных системах, где королевские поместья отдавали значительную часть денег, товаров и труда на обеспечение функционирования государства. В этих условиях обычно применялась первая стратегия: прямое управление теми предприятиями, которые производят ресурсы. В новейшие времена государства планомерно монополизировали производство ценных продуктов, как нефть, и обменивали их на остальное, необходимое государству. То есть они употребляли вторую стратегию: обмен товаров или услуг, производство и/или распределение которых государство контролирует. Но с самого начала государства по большей части также реквизировали или иным образом брали товары и услуги прямо у своих подданных. Такие государства применяли третью стратегию: отъем необходимых ресурсов у граждан. Россия отошла от первой стратегии, когда распалась в основном самодостаточная система Советского Союза и государств-сателлитов. В результате произошел переход к третьей стратегии — прямому отъему: более трудной, но среднеуспешной. При Путине большее значение стали придавать второй стратегии, в особенности обмену энергетических ресурсов на другие, необходимые государству ресурсы.
Налогообложение, согласие путем переговоров, и аннулирование согласия
Налогообложение относится к третьей стратегии. Государственное налогообложение ставит перед политологом интересные вопросы, потому что в целом налогоплательщики получают очень маленькое (или вовсе никакого) индивидуальное возмещение за то, что они платят. Они могут не получать ничего или небольшую часть общественных благ. Так почему же они вообще платят налоги (Herzog 1989, Levi 1988)? А ведь государства, как правило, созидаются через принудительное или иное налогообложение (Ardant 1971-1972, Brewer 1989, Daunton 2001, Kazub 2003, Tilly 1992, Webber and Wildavsky 1986). При этом, собрав налоги, государства часто запускают циклы мобилизация—репрессии—заключение соглашений: от небольшого сопротивления до массовых восстаний.
Эти циклы налагают на государства скрытые политические издержки: хотя обычно они увеличивают приток ресурсов государству, но в то же время государство попадает в зависимость от этих потоков и вынуждено устанавливать условия следующего этапа изъятия. В обоих случаях государство подчиняется публичной политике и увеличивается влияние населения на публичную политику. И хотя в этих случаях демократические консультации не устанавливаются довольно быстро, но в конечном счете создаются условия для демократизации. Как мы видели раньше, когда обращались к истории Франции, переход государства к зависимости от согласия граждан на дальнейшее увеличение отчуждаемых средств развивал восприимчивость режима к переменам от демократизации к дедемократизации и обратно. Циклы мобилизация—репрессии—заключение соглашений подталкивают режим к тому, чтобы перейти порог восприимчивости к демократизации.
Такие циклы развертываются сейчас в Китае. Томас Бернштейн и Ксьяобо Лю проанализировали сопротивление сельскохозяйственному налогу и разрешение этой ситуации в 1990-е гг. Несмотря на то что правительство хранило в тайне эти события, Бернштейн и Лю собрали значительный материал о росте сопротивления произвольно налагаемым налогам и другим взносам. Это противодействие крестьян приносило иногда победу в виде уступок от местных властей, привлекало внимание высших государственных чиновников к злоупот-реблениям на местах и даже позволяло изменять условия сбора налогов и других изъятий на будущее.
Знаменитые выступления в уезде Жэньшоу, Сычуань в 1992 и 1993 гг. включали в себя и такого рода цикл мобилизация—репрессии—заключение соглашений. Здесь местные руководящие кадры облагали крестьянские хозяйства большими налогами и понуждали к принудительному труду на строительстве дорог, несмотря на государственную кампанию «облегчения груза». Когда не было возможности заполучить работника или деньги, то захватывали домашний скарб, включая телевизоры, зерно и свиней. Однако местное население вступило в борьбу под руководством крестьянина Жанг Деаня. Местный прокурор попытался арестовать Деаня за уклонение от налогов, но:
«Жанг демонстративно разорвал ордер на арест, когда примерно 700-800 крестьян с мотыгами и жердями собрались в местечке Сиань. Они выгнали пришедших арестовывать и сожгли полицейскую машину. В январе и феврале в местечке Сиань бушевали сражения: закрылись магазины, и правительство было парализовано. Говорят, сотни крестьян были вовлечены в партизанскую войну, где они использовали булыжники. Крестьяне отправились в местный центр и толпой ворвались в правительственное здание, громко требуя справедливости.
Эта народная мобилизация заставила партию Сычуаня и руководителей правительства послать в феврале в Жэньшоу рабочую бригаду. В условиях, когда народ возмутился чрезмерными тяготами, официальные власти Жэньшоу (Renshou) и провинции (Сычуань) "заявили, что у Жанг Деаня были все основания придать гласности политику ослабления груза, возлагаемого на крестьян, и призывать население отказываться платить чрезмерные налоги"» (Bernstein and Lu 2003:132-133).
Местные руководящие кадры опять оказали сопротивление, и волнения в уезде Жэньшоу продолжились. Тем не менее к 1994 г. местные и центральные власти определенно пошли на уступки. Они выпустили из заключения крестьян, которые нападали на местные руководящие кадры и полицию, заменили множество официальных лиц на их должностях и дали денег провинции для строительства местных дорог (Bernstein and Lii 2003:136).

Поясню свою точку зрения: события в уезде Жэньшоу вовсе не означали, что Китай в 1990-е гг. быстро демократизировался, тем более они не означали ослабления китайского государства. Но благодаря этим событиям население познакомилось с моделью переговоров государства с гражданами; эти события активизировали механизм подчинения государства публичной политике и в некоторой степени усилили влияние населения на публичную политику. В рассмотренном случае решающим оказался механизм мобилизация—репрессии—заключение соглашений. Чем больше происходит таких конфронтации, требующих своего разрешения, тем шире открывается путь к неизвестной до того демократизации. И по мере того, как в Китае появляются все новые и новые циклы Жэньшоу, тем ближе подходит режим к широким, равноправным, защищенным и взаимообязывающим процедурам обсуждения — к демократии.
С падением государственного социализма везде, кроме Китая и Северной Кореи, практически исчезли государства, которые сами производили ресурсы, необходимые для их поддержания. Но вторая стратегия содержания государства — обмен товаров или услуг, производство и/или распределение которых контролирует государство, — не только остается действенной, но даже процветает. Раньше мы уже упоминали, что Владимир Путин обратился к этой стратегии, вернув государству контроль над добычей нефти и газа, контроль, который по большей части перешел в частные руки в 1990-е гг. В этот же период другие государства, имеющие большие запасы нефти, успешно избегали переговоров с гражданами для получения их согласия, монополизировав контроль над нефтедобывающей промышленностью (часто при поддержке заинтересованных иностранных капиталистов-коллаборационистов), продавая этот ресурс на международном рынке, покупая на других международных рынках средства принуждения и делясь прибылью со своими местными сторонниками.
В XXI веке Ливия, Чад, Судан, Венесуэла, Боливия, Узбекистан, Казахстан и полдюжины ближневосточных государств прибегают к другой стратегии, направленной на то, чтобы обходиться без согласия граждан. В начале этой книги мы описали положение в недемократическом Казахстане, где в декабре 2005 г. президент Нурсултан Назарбаев победил с нереальным результатом голосования (91%). Здесь контроль государства над добычей и распределением колоссальных запасов источников энергии позволял Назарбаеву избегать переговоров с гражданами с целью получения их согласия на его правление.
Казахстан представляет собой исключительно удачный пример более общей стратегии богатых энергетическими ресурсами государств.
Обратимся к Алжиру, где в 2004 г. президент Абдельазиз Бутефлика победил на перевыборах и стал президентом с подозрительным результатом 84,99% голосов. В 1999 г. поддерживаемый армией Бутефлика пошел на выборы, не имея соперников после того, как все кандидаты сняли свои кандидатуры, назвав эти выборы фарсом. По существу, если не по форме, в Алжире с 1962 г. (с момента получения независимости от Франции) правит армия, стоящая за чередой покладистых президентов. Алжирцы называют структуру власти военных la boite noire — черным ящиком. На протяжении 1990-х гг. контроль военных усилился, и военное командование отменило выборы 1992 года, на которых мог победить исламистский фронт, завоевав большинство в парламенте; затем была проведена кровавая, но в конечном счете успешная кампания против ушедших в подполье исламистов. И военное руководство, и поддерживаемая правительством милиция отвечали на атаки исламистов с чрезвычайной жестокостью, прибегая к нападениям, убийствам и похищениям.
Тем не менее значительный рост доходов от нефти в 1999 г. обеспечил Бутефлике возможность маневра. Государственная нефтегазовая компания Sonatrach стала двенадцатой крупнейшей компанией в мире по добыче нефти и крупнейшим поставщиком природного газа в Европу. К 2006 г. благодаря росту мировых цен на нефть у Алжира накопилось 55 млрд долларов государственных резервов, этого было достаточно, чтобы покрыть двухлетние расходы на импорт в Алжир (Sereni 2006:8). Используя эти средства и взяв себе в союзники некоторых магнатов, Бутефлика переходит к политике ослабления влияния генерального штаба. Однако при этом он усилил другую ветвь власти военных: Departement de renseignement et de securite — алжирский КГБ (Addi 2006:7).
В отчете Annual Register за 2004 г. эти события квалифицируются как попытка Бутефлики захватить власть:
«Летом, воодушевленный своей полной победой на выборах, он переходит к укреплению позиций и производит замены среди высших чинов вооруженных сил, выдвигая на ключевые посты своих протеже и назначая новых губернаторов в большинство провинций Алжира. Перемены среди военного руководства начались с уходом в июле "в связи с ухудшением здоровья" генерала Ламари, бывшего более десяти лет начальником генерального штаба и главным лицом в военной верхушке. Его заменил генерал Салах Ахмед Гаид, командующий сухопутными войсками, о котором говорят, что он менее политизирован, чем Ламари, и придерживается более мягких решений. Было заменено четверо из шести региональных командующих. Позднее в печати появились намеки на то, что Бутефлика намеривался передать контроль над разведкой и силами безопасности президентской власти, назначив одного из своих кабинет-министров министром обороны (AR Algeria 2004:222).
Подобно Путину в России, Бутефлика воспользовался громадными доходами от добычи нефти и газа, чтобы осуществлять политику сдерживания автономной власти военных, при этом ни в малейшей степени не подчиняя государство публичной политике и не увеличивая влияния населения на публичную политику. И если управляемый теперь гражданским президентом Алжир тем не менее демократизируется, то нам следует считать Бутефлику таким правителем, который, преследуя совершенно недемократические цели, сделал решительный шаг к демократии.
Испанская демократизация
После всех этих исторических примеров дедемократизации и остановленной демократизации нам следует перейти к тем случаям, где описанные механизмы и процессы действительно привели к сущностной, глубокой демократизации. Мы снова вступаем на уже знакомую территорию. Обращаясь к современным режимам, мы отмечаем не только описанные ранее механизмы — создание коалиций с включением-исключением определенных членов, не только циклы мобилизации—репрессий—заключения сделок и расширение деятельности государства, необходимые ресурсы для которой доступны только через переговоры с гражданами, — но также и другие механизмы, перечисленные в списке 6-1, такие как:
• распад и преобразование негосударственных патрон-клиентских
сетей;
• насаждение единообразных правительственных структур и практик через юрисдикцию государства;
• бюрократическое ограничение до того автономных военных сил.
История Испании после Первой мировой войны дает нам прекрасную возможность посмотреть, как работают эти механизмы. Пережившая тяжелый период страна прошла несколько кризисов и возвратов назад, но в конце XX в. стала демократической (Ortega Ortiz 2000). И в самом деле, быстрый переход Испании к демократическим институтам после смерти диктатора Франко в 1975 г. позволят видеть в этом испанском режиме не только прецедент, но и образчик для теории демократизации.
Анализируя ход испанской демократизации, обычно применяют четыре подхода, с которыми мы уже сталкивались раньше. Во-первых, в поисках причин демократизации исследователи особенно внимательно всматриваются в изменения режима непосредственно перед критическим периодом перехода и во время него — для Испании это время после смерти Франко и до начала 1980-х гг. Во-вторых, они стараются установить не способствующие демократии процессы, а необходимые условия демократии. В-третьих, проводится различие между глубинными факторами и непосредственными причинами демократизации. В-четвертых, они сосредоточены на том, что обычно называют консолидацией процесса: то есть не на первоначальных фактах восприятия демократических форм, но на создании условий, при которых сколь-нибудь значительная дедемократизация становится затруднительной или маловероятной.
Следуя этим путем, Никифорос Диамандурос перечисляет следующие условия, способствовавшие испанской демократизации.
Глубинные:
• другие европейские государства все больше осуждают недемократические режимы;
• общественно-экономическое развитие;
• предшествующий опыт демократии;
• вызванный экономическим развитием в 1950-е гг. и в последующий период плюрализм общества;
• усилия самого Франко по демилитаризации его режима.
Непосредственные:
• готовность властей уступить часть своей власти ради сохранения некоторых важных преимуществ;
• ограничение круга участников крупных переговоров национальной элитой = исключение из рассмотрения популярных народных политических деятелей, кроме тех случаев, когда такое исключение угрожает успеху некоторой сделки;
• отделение политических требований от экономических, например, со стороны профсоюзов;
• деятельность премьер-министра Адольфа Суареша, короля Хуана Карлоса и премьер-министра Фелипе Гонсалеса;
• установление разумного баланса между прерогативами центральной
власти и правами регионов (Diamandouros 1997:5-19; Maravall and
Santamaria 1986, Linz and Stepan 1996, ).
Однако эти разнородные факты не составляют систематической теории демократизации. Но среди них мы обнаруживаем вот какое простое объяснение: при благоприятных условиях внутри страны и на международной арене мудрые национальные лидеры, готовые к компромиссам, видят, что путем переговоров можно перейти к сравнительно стабильной политической системе без опустошительных социальных ; потрясений и не теряя своей власти; предпочитая такой выход хаосу, j они вступают в переговоры.
Описательно перечисленное в нашем списке имеет немалый смысл, j Несомненно, что послевоенные европейские и атлантические страны поощряли демократизацию режимов и не одобряли задержки (в этом направлении), что ослабляло авторитарный режим Франко. Конечно, экономическое развитие коренным образом изменило отношения государства и граждан. Экономический рост Испании в 1950-1960-е гг. урбанизировал население, поднял жизненный уровень и образование, усилил влияние массмедиа и, таким образом, расширил политическое участие народа.
Кроме того, в отличие от Алжира и Казахстана, Испания уже имела исторический опыт демократии, пусть недолгий и трудный. Однако для целей нашей книги изложенное представляется слишком общим описанием, к сожалению, недостаточным в том, что касается механизмов и процессов. Помимо общего напоминания об исторических событиях, здесь недостает также анализа, как именно предшествующий исторический опыт влиял на отношение публичной политики к государству и на гражданский контроль над публичной политикой, — то есть двух взаимодействующих областей изменений, продвигающих самое демократизацию. Впрочем, мы ставим себе целью не столько отвергнуть анализ Диамандуроса, сколько детализировать и привести его к 5 системному виду.
Сначала отступим несколько назад, прежде чем сосредоточиться на крупных прорывах демократизации в Испании. Вот как Стэнли Пейн схематически представляет историю Испании со времени наполеоновской оккупации и до 1976 г.:
ранний нестойкий либерализм: 1810-1874 гг.;
стойкий элитарный либерализм: 1875-1909 гг.;
демократизация: 1909-1936 гг.;
авторитарный режим: 1923-1930 гг. и 1936-1976 гг. (Payne 2000:6)
Так, он считает точкой перехода к демократизации «трагическую неделю» в Барселоне, в период с 26 по 31 июля 1909 года (когда протесты против мобилизации для участия в военных действиях в Марокко превратились в революционные и антиклерикальные выступления и, наконец, во всеобщую забастовку в Каталонии). Но будем ли мы считать поворотным пунктом 1909 г. или (как я сделаю чуть ниже) 1917 г., главный вывод не изменится: в начале XX в. Испания начинает переходить от долгого олигархического правления (с частым вмешательством военных) к новой фазе, когда демократизация сменялась дедемократизацией.
Какие исторические перемены нам следует разъяснить? Примерно со времени Первой мировой войны до конца XX в. Испания проделала путь резких переходов от демократизации к дедемократизации. Значительную дедемократизацию Испания пережила во время военного переворота Примо де Ривера в 1923 г. и катастрофическую дедемократизацию, связанную с военной победой Франсиско Франко в гражданской войне 1936-1939 гг. Демократизации же были не столь глубокими: во время ослабления контроля со стороны режима Примо де Риверы в середине 1920-х гг. она была довольно слабой. Эффектная демократизация происходит во время революции 1930-1931 гг., и еще более впечатляющая после смерти Франко в 1975 г. До сих пор, однако, демократизация 1975-1981 гг. не повернула вспять. В какой степени три наших основных процесса — расширение политического участия населения, выравнивание доступа к негосударственным политическим ресурсам и возможностям, подавление центров автономной и/или произвольной насильственной власти внутри и вне государства — и их последствия описывают долгий исторический опыт демократизации/дедемократизации в Испании?
Список 6-2. Демократизация и дедемократизация в Испании, 1914-1981 гг.
1914-1918 гг.— Испания остается нейтральной во время Первой мировой войны с последующим ростом промышленного производства, особенно в Каталонии;
1917 г. — при конституционной монархии военный режим приостанавливает действие конституционных гарантий, каталонцы выступают за самоуправление, рабочие организуют всеобщую забастовку; 1923 г. — мятеж барселонского гарнизона, военный переворот Примо де Риверы, ослабление монархии;
1925 г. — частичный переход власти от диктатуры Примо де Риверы к гражданскому правительству, но военное правление при слабости монархии продолжается, Примо де Ривера — премьер-министр;
1930 г. — уход в отставку и смерть Примо де Риверы, переходное правительство Дамасо Беренгера;
1931 г. — муниципальные выборы приводят к резкому изменению в распределении голосов в пользу республиканцев, король бежит из Испании без отречения, временное правительство провозглашает республику, устанавливает всеобщее избирательное право для мужчин, достигших 23 лет, вводит запрещение армейским офицерам и духовенству на занятие поста президента;
1932 г. — подавлен мятеж военных, объявление автономии Каталонии;
1933 г. — восстания левых в Барселоне и повсеместно; в результате выборов формируется центристско-правое правительство; вводится избирательное право для женщин; формируется фашистская Фаланга;
1934 г. — объявление Каталонией независимости, радикальные восстания, восстание шахтеров в Астурии — все подавлено;
1936 г. — победа Народного фронта на национальных выборах, волна забастовок и захватов в сельскохозяйственных и промышленных секторах, испанское правительство предоставляет баскам автономию (гомруль), военное восстание в Марокко перекидывается в Испанию, начинается гражданская война; повстанцы провозглашают Франко главой государства, повстанцам помогают Германия и Италия, а СССР присылает своих воинов с левыми взглядами; 1939 г. — Франко выигрывает гражданскую войну, устанавливает авторитарное государство; немецкие и итальянские войска выходят из Испании;
1939-1945 гг. — Испания остается нейтральной во Второй мировой войне; успешной борьбой и административными реформами Франко подчиняет военных контролю гражданской власти; 1948 г. — несмотря на установившийся в Испании режим, десятилетний принц Хуан Карлос, наследник престола, прибывает в Испанию для получения образования;
1950 г. — после долгой дипломатической изоляции США и ООН возобновляют дипломатические отношения с Испанией; 1953 г. — США развертывают свои военные базы в обмен на экономическую и военную помощь; после длительного напряжения, вызванного государственным контролем Испании над церковью, Франко подписывает с Ватиканом конкордат, предоставляющий церкви самостоятельность;
1960-1974гг. — беспрецедентная по масштабам индустриализация и экономический рост;
1968 г. — Франко объявляет Хуана Карлоса своим преемником в качестве главы государства;
1973 г. — убийство председателя совета министров Испании Карреро Бланко баскскими националистами;
1975 г. — Франко умирает, Хуан Карлос становится королем; начинается широкая мобилизация рабочих;
1976-1978 гг. — при премьер-министре Адольфо Суаресе начинаются широкие демократические реформы, избирается новый парламент, принимается демократическая конституция, и возраст имеющих право голоса снижается сначала до 21 года, а затем до 18 лет;
1979 г. — утверждение автономии басков и каталонцев;
1981 г. — проваливается попытка военного переворота, возникают новые региональные автономии, начинается продолжительное и непрерывное (хотя не без трудностей) демократическое правление.
Список 6-2 несколько иначе формулирует то, что мы должны разъяснить, согласуясь с хронологией 1914-1981 гг. Хронология указывает на повторение процессов демократизации и дедемократизации. И только в 1970-е гг. наступает продолжительный период, когда не было существенной перемены направления движения. Хронология также указывает на то, что и задолго до 1914 г. военные часто вмешивались в национальную политику Испании, и почти всегда в ущерб демократии. Причем в Испании больше, чем где бы то ни было еще в Европе, требования местной автономии и независимости осложняли национальные демократические программы на протяжении всего XX в.
Сама по себе хронология упускает еще один фактор, существенно повлиявший на текстуру и направление испанской демократизации и дедемократизации. С конца XIX в. в Испании и сельскохозяйственные, и промышленные рабочие не только организуются, но и вообще существенно политизируются. Интеграция организованных рабочих (промышленных и сельскохозяйственных) в национальную публичную политику Испании, в целом свидетельствует о вступлении страны в период демократизации, так же как и их отстранение от публичной политики означает переход к дедемократизации.
Как мы уже видели раньше, испанская демократизация в целом проходила путем значительного расширения политического участия населения, дедемократизация — путем отказа элит от трудных демократических консультаций. «График» испанских демократизаций и дедемократизации указывает на то, что дальше должен истолковать аналитик: как испанские военные утратили свою печально известную самостоятельность и подпали под контроль гражданской власти; как отстраненные (от политики) рабочие в конце концов стали постоянно интегрированными субъектами национального режима; а также и то, как именно элиты отступили от демократии при режиме Примо де Риверы и во время гражданской войны.
Для целей нашего исследования сгруппируем эти проблемы в четыре вопроса о фазах испанской демократизации.

1. Действительно ли три выделенных нами главных процесса — расширение политического участия населения, выравнивание доступа к негосударственным политическим ресурсам и возможностям, подавление центров автономной и/или произвольной насильственной власти внутри и вне государства — стали причиной подчинения государства публичной политике и увеличения влияния населения на публичную политику?
2. Содействовали ли механизмы, перечисленные в списке 6-1 — коалиция, кооптация и т.д., — этим трем важнейшим процессам?
3. Являются ли подчинение государства публичной политике и увеличение влияния населения на публичную политику неотъемлемыми составными частями демократизации?
4. Является ли обращение вспять указанных трех процессов дедемократизацией?
Не вдаваясь здесь в подробности, укажем лишь, что последующее изложение исторических событий даст нам положительный ответ на каждый их этих четырех вопросов.
Несмотря на то, что при Франко военные снова вернулись к власти, Испания прошла важные фазы трех решающих процессов в период между Первой мировой войной и революцией 1931 г. — период, который испанские историки обычно называют кризис и падение Реставрации. После неудачной Первой республики 1873-1874 гг. Испанией управляла конституционная монархия (период Реставрации), которую поддерживали военные, но прямо не вмешивались в дела правления до 1874 — 1917 гг. Новый режим ввел в 1890 г. всеобщее избирательное право для мужчин, но «существующие традиционные патронажно-клиентные системы отношений, известные как касикизм, по большей части задерживали или не допускали народное голосование примерно еще 30 лет» (Рауле 2000:5). Поражение в испано-американской войне (1898 г.) ослабило роль военных в политике, но все же военные оставались национальными политическими акторами.
Тем не менее перед Первой мировой войной рабочие и националисты начали организовываться в самые разнообразные идеологические союзы: от анархизма до каталонского сепаратизма. Параллельно событиям в Европе в 1917 г. начались вооруженные столкновения правых и левых, причем временами власть захватывали военные и принуждали к отказу от конституционных гарантий. И у нас есть все основания заявить, что в этот момент Испания вошла в ту фазу, которую мы уже знаем из истории Франции и других режимов: в фазу, когда стоящие у власти могли удержаться только с согласия своих граждан. С этого времени, как никогда раньше, становится возможным переход от демократического режима. В новой национальной республиканской ассамблее заседали только 4 человека из законодательного органа Примо де Риверы, составляя 1,2% общего числа мест (Genieys 1997:123). В терминах государственной власти, произошла революция (Gonzalez Calleja 1999: 627). Новая власть приняла на свои руки государство со слабой инфраструктурой, но с могучими средствами вмешательства сверху-вниз:
«Республиканцы унаследовали государство, обладавшее грозной деспотической властью, власть которого неизмеримо превосходила власть любой другой организации на этой территории, но не имела достаточно эффективной инфраструктуры для проведения своей политики в том, что касалось производства и распределения товаров и услуг« (Cruz 2006:333).
База революции оставалась, однако, довольно ограниченной, и у нового режима не было средств ни для того, чтобы инкорпорировать оппозицию, ни для того, чтобы удержать союзников. Нападки простых людей на церковь, отделение католической церкви от государства и широкая земельная реформа вскоре сделали землевладельцев и католическую иерархию непримиримыми врагами нового режима (Malefakis 1970, ). Вместе с присоединившимися к ним военными они скоро стали противниками нового режима.
Правда, Жерард Александер утверждает, что правые в Испании никогда по-настоящему не были преданы идее республики. Правыми Александер считает главным образом либералов из разных политических партий и католических политиков, в особенности тех, кто был связан с правокатолическои партией Испанской конфедерации автономных правых (СЭДА) (Alexander 2002: 106). Правые не были преданы демократии, и поэтому республика не смогла достаточно укрепиться, заявляет Александер,
«Потому что правые видели в демократии большой для себя риск. Этот риск был результатом сознательной преданности миллионов безземельных сельскохозяйственных рабочих, рабочих промышленности и горняков революционным политическим лозунгам, угрожавшим безопасности, имуществу, доходам правых, контролю над производственными предприятиями и церкви. Многие правые считали, что эти риски были заложены в самой социальной структуре испанского общества» (Alexander 2002:103).
Короче говоря, не только военные, но и прежние гражданские правящие классы поняли, что революция серьезно угрожает их власти.
Новые правители действовали исходя именно из этого предположения. Несмотря на быстрое сокращение действующего корпуса офицеров в армии, новый режим продолжал пользоваться инструментарием старого режима: увольнением и контролем (Payne 1967:268-276). Временное правительство, учрежденное 14 апреля 1931 г. пошло необычным путем: были запрещены общественные собрания монархистам, анархистам и коммунистам (Ballbe 1985:318). Вскоре пришедшая к власти буржуазная республика регулярно применяла военную силу для подавления левых и бунтующих рабочих, так что и эти слои общества были отвергнуты новым режимом (Ballbe 1985, глава 11). И если правители кричали «анархия!», то лишенные возможности действовать политические акторы кричали «преследования!» (Cruz 2006:334-335). Небольшая Испанская коммунистическая партия забилась в свою раковину: она высказывала ту точку зрения, что революция 1931 года может (в лучшем случае) считаться лишь первым шагом на пути к действительной пролетарской революции, а сотрудничество с буржуазной властью задержит наступление этой революции (Cruz 1987:127-128).
Однако в целом рабочие — в особенности те, кого представляла Социалистическая партия, — были на стороне республики. Примечательно, что первыми рабочими, отказавшимися от республиканских связей и присоединившимися к военным в 1935 и 1936 гг., были члены небольшого но активного Союза католических рабочих (Soto Carmona 1988:313). Крестьяне и сельскохозяйственные рабочие (на зарплате) извлекли немалую пользу из широкой земельной реформы 1931 г., так что в целом они продолжали поддерживать режим. Впрочем, вскоре они вышли за рамки дозволенного, начав захватывать необрабатываемые поля и бастуя против низкой зарплаты у некоторых землевладельцев.
К 1936 г. забастовки в деревне и захваты земель уже угрожали непрочному республиканскому режиму, причем одновременно режиму противостояла и военная оппозиция Франциско Франко и тех, кто с ним сотрудничал (Malefakis 1970, глава 14). Военная поддержка со стороны Германии и Италии значительно помогли Франко, когда он предпринял вторжение в Испанию со стороны Марокко. В то же время уже и без того хрупкая поддержка элитой республиканского режима начинает дробиться. В Арагоне, например, мобилизация безземельных работников настроила землевладельцев решительно против новой власти (Casanova, Cenarro, Cifuentes, Maluenda and Salomon 1992:86-87). Эти землевладельцы сумели отомстить за себя: в одной этой провинции контрреволюционеры убили 8 628 человек, которых они подозревали в поддержке дела республики (Casanova, Cenarro, Cifuentes, Maluenda and Salomon 1992:213). Когда Франко пришел к власти, он жестокими репрессиями полностью уничтожил до того являвшуюся мощной демократическую мобилизацию в Арагоне. Но по всей стране гибель в бою, казни и убийства поражали сторонников Франко чаще, чем республиканцев: погибло около 132 000 националистов и 96 000 республиканцев (Payne 2000:219). Гражданская война повсюду оставляла шрамы.
Франко и после него
Придя к власти, Франко построил свой режим на союзе с военными, духовенством, авторитарной Фалангой и движением синдикалистов, которое контролировала Фаланга. В отношении долгосрочной демократизации самым важным действием Франко было то, что он настолько крепко взял под контроль военных, что они утратили свою легендарную и опасную автономию. Союз Испании с Соединенными Штатами (которые до того не поддерживали отношений с режимом Франко) во время холодной войны обуздал влияние военных еще больше: теперь Испания посылала тысячи офицеров на обучение в США, и перед теми, кто с охотой подчинялся режиму, открывалась завидная военная карьера.
В 50-е годы Франко сумел укрепить связи с церковью через конкордат с папой, а также отвести в сторону политические амбиции Фаланги, все больше осуществляя свою власть через бюрократов и технократов, а не через фанатиков. Затем эпоха согласия и развернувшаяся церковная реформа смягчили тот яростный антиклерикализм, который был одной из самых поразительных черт республиканцев в период республики и гражданской войны (Cruz 1997). Все эти развернувшиеся процессы облегчались тем, что Испания вступила в период быстрого экономического развития (как никогда за всю ее историю) и как никогда широко привлекала иностранный капитал. Задачи руководства новой индустриальной экономикой оставляли мало места военным офицерам и политическим традиционалистам.
Но изменения в социальной жизни Испании в то же время подрывали основы правления Франко. Стэнли Пейн подводит такой итог:
«Хотя на власть Франко серьезно не покушались, пока он был жив, действовавшие к моменту его смерти правительственные функционеры обнаружат, что общество и культура, на которых когда-то был основан режим Франко, перестали существовать и его режим
уже не мог себя воспроизводить. В конечном счете происшедшие экономические и культурные сдвиги, были ли они задуманы в том виде, как они затем совершились или нет, лишили франкистский режим смысла» (Payne 2000:493).
http://cs4311.vkontakte.ru/u3326279/...x_65cfc590.jpg
Оппозиция внутри страны росла в 60-е годы, и обессилевший Франко не прибегал больше к таким репрессивным мерам, которые делали его в 30-е годы устрашающей фигурой. Промышленные рабочие, студенты, местные националисты и, что особенно удивительно, низшее духовенство начали высказываться против режима. Формальное назначение принца Хуана Карлоса преемником Франко в июле 1969 г. означало, что смена режима уже началась. Свержение авторитарного режима в Португалии в 1974 г. еще больше ослабило позиции консерваторов и вдохновило прогрессистов.
Так что смерть Франко 20 ноября 1975 г. разрядила напряжение во многих отношениях. Тем не менее лишь после вступления Хуана Карлоса на престол режим начал вводить формальные институты парламентской демократии, как их обычно понимают на Западе: свобода печати и организаций, широкая избирательная кампания, независимый суд и другие. Поэтому те, кто изучает испанские преобразования, не без оснований считают годы 1975—1981 гг. чудом политического инжиниринга.
Рис. 6-3 показывает, что получилось в результате этого инжиниринга. После небольшой демократизации и усиления потенциала государства в период после Первой мировой войны и до 1930 г. резкая демократизация времен Второй испанской республики сопровождалась существенным снижением потенциала государства; режим Франко в высочайшей степени укрепил потенциал государства, и все это — за счет демократии. Но начиная с 1960-х гг. при небольшом снижении возможностей центральной власти происходит быстрая демократизация со всенарастающим темпом.
Таким образом, Испания прошла два больших цикла демократизации: прерванный и в конечном счете повернутый вспять цикл после Первой мировой войны и до середины 1930-х гг.; и более продолжительный цикл, начавшийся в послевоенные годы при Франко и продолжавшийся до 1970-х гг. Каждый цикл грубо сопоставим с каузальными изменениями, представленными на рис. 6-3:
• расширение политического участия народа, выравнивание доступа к негосударственным политическим ресурсам и возможностям, запрет автономной и/или произвольной власти, опирающейся на принуждение и насилие как внутри, так и вне государства;
• сокращение влияния автономных властных структур, включая правящие, на публичную политику;
• подчинение государства публичной политике + упрощение влияния народа на публичную политику;
• расширение взаимообязательных отношений государства и граждан, усиление их равноправности и защищенности = демократизация
Первый цикл закончился важным политическим завоеванием в виде политических организаций народа (как публичных, так и нелегальных), а также накопил опыт становления демократических институтов. Затем победа Франко в гражданской войне на время восстановила автономные независимые властные структуры: и армию, и собственную правящую клику Франко. Впоследствии же авторитарное правление Франко решительно подчиняет армию контролю гражданской власти.
Более опосредованно, но не менее решительно государственная политика экономического развития и рост международного влияния после 1960 г. подчиняли государство Франко публичной политике и способствовали росту влияния народа на публичную политику. Не отрицая мудрости политического руководства Адольфо Суареса и короля Хуана Карлоса, мы, однако, видим, что в Испании еще задолго до 1981 г. происходили такие изменения конфигурации власти, которые были благоприятны для демократии. Хотя новая конституция, вступившая в силу в 1979 г., документально закрепила подчинение военных Основному закону и королю, но на деле конституция лишь подтвердила потерю военными их политической независимости, чего Франко добился в последние десятилетия своего правления. Неудавшийся военный переворот 1981 г. продемонстрировал это всему миру: армия, которая в течение двух столетий задавала ритм политической жизни Испании, утратила независимость и не могла обратить вспять поступательное движение установившегося режима.
Власть, доверие и неравенство
Несмотря на то что в предыдущих главах я делал акцент на сетях доверия и категориальном неравенстве, эту главу я писал так, как будто изменения конфигурации власти и последствия такового происходят независимо от изменений в доверии и неравенстве. Между тем эти факторы, без сомнения, взаимодействуют. На самом деле в более ранних анализах сетей доверия я рассмотрел тот же период испанской истории и предложил построить следующую последовательность:
1931-1933 гг. — значительная интеграция сетей доверия рабочих и крестьян в национальную публичную политику через союзы и политические организации, при частичном исключении (из политики) военных;
1933-1935 гг. — противостояние частично объединившихся рабочих, крестьян и регионалистов, с одной стороны, и федеральной власти, с другой;
1936 г. — новые мобилизации рабочих, крестьян и регионшистов, контрмобилизация военных;
1936-1939 гг. — нарастающее (и насильственное) исключение рабочих, крестьянских и регионалистских сетей доверия из национальной политики;
1939-1960 гг. — возвращение к преобладающему значению патронирующих, связанных с узкочастными интересами связей и уклончивый традиционализм 1920-х гг. теперь вместе с авторитарной интеграцией военных и католической церкви в систему правления Франко;
1960-1975 гг. — ослабление старых местных сетей доверия в связи с экономическим ростом, ослаблением репрессий и расширением системы сетей доверия внутри организаций рабочих;

1976-1978 гг. — демократизация, основанная на облегчении интеграции сетей доверия в публичную политику и частичном вытеснении церковных и военных сетей доверия (Tilly 2005:149).
Эта последовательность событий, все еще представляющаяся возможной, состоит из дополняющих друг друга процессов, рассмотренных в отношении связи публичной политики и обычных форм организации, в особенности сетей доверия, в рамках которых протекала повседневная жизнь испанцев. В связи с изменениями отношений главных конфигураций власти и публичной политики особенно интересен период с 1939 г. до 1960 г. В течение этого периода сети доверия рабочих и крестьян-республиканцев не просто распались. Члены этих сетей как-то приспособились к чуждой им системе правления, в основном посредством уклонения и конформизма в сочетании с тайным коллаборационизмом, невидным обществу.
Что же касается категориального неравенства, то его изоляция от публичной политики происходит, кажется, до Второй республики. Точно, что испанские женщины не имели избирательных прав до 1931 г. — то есть до Второй республики. Но в целом, несмотря на чрезвычайное социальное неравенство в стране, испанские режимы (со времени введения в 1890 г. избирательного права для мужчин) избегали прямо основывать публичную политику на классовых, религиозных, этнических, языковых различиях или на принадлежности к аристократии. Такая вынужденная изоляция публичной политики от категориального неравенства в Испании проложила путь демократизации и неизменно сохранялась на протяжении всего периода, когда и сети доверии, и конфигурация власти так турбулентно изменялись.
Как мы уже видели из драматического примера Южной Африки, Испания не пошла единственным возможным путем в том, что касалось сетей доверия, категориального неравенства и конфигураций власти. Напротив, в Южной Африке решающие изменения этих трех параметров произошли более или менее одновременно, усиливая, таким образом, напряжение борьбы в 1980-е и 1990-е гг. Даже когда власть перешла в руки африканцев, южноафриканскому режиму все еще предстояло разрешить серьезную проблему: как справиться с автономными вооруженными силами (с обеих сторон) и как их интегрировать.
В иной последовательности развивались события в Соединен¬ных Штатах. Здесь гражданская война в основном завершила процесс подчинения автономных центров власти, использовавших насилие, и, как мы видели, массовая интеграция сетей доверия в публичную политику произошла до начала XX в. Но тендерное категориальное неравенство и в особенности расовое еще долго продолжали обезображивать американскую публичную политику.
Так что перед нами еще стоит задача проанализировать последовательность и взаимодействия этих трех главных видов изменений в ходе демократизации и дедемократизации. Траектории этих двух противоположно направленных движений варьируются соответственно последовательности и взаимодействию изменений в сетях доверия, категориальном неравенстве и автономных центрах власти. Кроме того, до сих пор мы регистрировали периодические воздействия на эти траектории двух других факторов. Во-первых, уровень потенциала государства с началом процесса демократизации (или дедемократизации) влияет на протекание этого процесса; вспомним, как отличалась демократизация в Швейцарии (государстве с низким потенциалом) от демократизации во Франции (государстве с высоким потенциалом). Во-вторых, потрясения в результате внутренней конфронтации, военного завоевания, колонизации и революции ускоряют те самые процессы, которые происходят при определенной демократизации и дедемократизации, но это ускорение вызывает среди прочего более интенсивное взаимодействие. И здесь революция в Южной Африке может продемонстрировать, сколь сильным может быть такое взаимодействие и сколь значительным оказывается его влияние на качество публичной политики.
Эти проблемы будут рассмотрены в следующей главе. Давайте повнимательнее присмотримся к тому, какими разными путями режимы проходят демократизацию и дедемократизацию.

Глава 7. Альтернативные пути развития
 

http://libertynews.ru/node/1221
Submitted by Chalnev on сб, 10/03/2009 - 22:43

В идеальном мире теоретической демократии процессы демократизации и дедемократизации предположительно развиваются по одной оси в противоположных направлениях. Но на исторических примерах, рассмотренных выше, мы стремились показать, что мы живем не в идеальном мире. Действительная история Южной Африки, Испании и других стран шла по замысловатым траекториям, которые определялись нарастающей политической борьбой. И без того недемократическая Южная Африка прошла процесс ожесточенной дедемократизации после 1948 г., но после 1985 года переживает демократический взрыв; причем второй период нельзя представить как движение в обратном направлении. В Испании мы наблюдаем резкое изменение курса после Первой мировой войны, затем произошла бархатная революция 1931 г., Франко одержал победу в гражданской войне, а потом, начиная с 1960-х гг., режим Франко начал ослабевать. История не терпит прямых траекторий. Тем не менее наше исследование будет более систематизированным, если мы перейдем на время в область идеального. На рис. 7-1 представлены три возможных траектории от очевидно низкого потенциала недемократических режимов до высшего потенциала демократических режимов.
http://cs4312.vkontakte.ru/u3326279/...x_3ce8abd4.jpg
Государственный потенциал сильного государства существенно увеличивается до того, как происходит глубокая демократизация. В результате государство вступает в область демократии, уже обладая средствами утверждения решений, принятых в результате широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения по поводу политических назначений и выбора политического курса. В подобном идеализированном сценарии правители или другие политические акторы нейтрализуют независимых внутренних соперников государственной власти, управляют армией и устанавливают безусловный контроль над природными ресурсами, хозяйственной деятельностью и населением на территории государства еще до начала серьезных демократических перемен.
В настоящем труде мы утверждаем, что процесс укрепления государственного потенциала ведет к подчинению государства публичной политике и увеличению влияния населения на публичную политику. Затем следует изоляция публичной политики от категориального неравенства и интеграция социальных сетей доверия в публичную политику. По сценарию все три процесса во взаимодействии приводят к демократизации режима. В начале этого пути возникает опасность революции и массовых волнений, поскольку и промышленно-финансовые магнаты, и простой народ противятся экспансии государства. Но в конечном итоге следует ожидать неизбежного снижения накала политических страстей с установлением относительно мирных форм общественной политики, где сильное государство держит под контролем те формы притязаний, которые могут вызвать вспышку насилия.
Теоретически процесс дедемократизации может начаться на любом отрезке подобной идеализированной траектории. Он возникает как обратное движение одного или нескольких основных процессов: например, вывода сетей доверия из публичной политики, введения новых категориальных неравенств в публичную политику и/или формирования независимых центров власти, что угрожает влиянию публичной политики на государство и общественному контролю над публичной политикой. Такие потрясения, как завоевания, колонизация, революция и напряженная внутриполитическая борьба (например, гражданская война), ускоряют ход основных процессов в том или ином направлении, действуя при этом посредством тех же самых механизмов, что и более постепенно развивающиеся (не взрывные) процессы демократизации и дедемократизации.

Сугубо теоретически, по ходу развития сильного государства политическая борьба идет главным образом за контроль над инструментами государственной власти, а не сосредоточивается на дискуссиях по отдельным вопросам или соперничестве родов и кланов. При стандартном развитии событий простой народ встает на стражу тех составляющих государства, которые обеспечивают ему защиту и гарантируют взаимообязывающую процедуру обсуждения по поводу политических назначений и выбора политического курса, в то время как могущественная элита стремится выйти из-под государственного контроля или использовать часть государственного достояния в собственных целях. В любой точке траектории развития усиление государства вызывает нарастание политической борьбы. В главе шестой описываются отдельные сегменты представленного нами здесь идеального развития: они почерпнуты из истории Казахстана, Франции, России, Белоруссии, Китая, Алжира, Индии, причем далеко не все из упомянутых государств пришли к демократической форме правления. Мы могли бы попытаться втиснуть и опыт Южной Африки в траекторию развития сильного государства. Тогда нам следует рассматривать период с середины 1980-х и далее как фазу чрезвычайно ускоренных демократических преобразований при наличии исключительно сильного государства. Подобная точка зрения дает ключ к пониманию южноафриканских событий, происходивших с 1985 г.: обширный государственный потенциал, несмотря на сопротивление народа, позволил партии Африканского национального конгресса завладеть такими средствами власти, которые остаются предметом зависти соседних государств.
Траектория гипотетического развития среднего государства схематически располагается в пространстве, образованном двумя осями: потенциал государства/демократия, и отражает тот факт, что каждый подъем или спад потенциала государства сопровождается изменением степени демократии. В нашем отвлеченном случае государство все еще продолжает наращивать потенциал, когда входит в область демократии. Соответственно, подавление автономных центров власти, установление контроля публичной политики над государством и усиление общественного влияния на публичную политику становятся реальной угрозой на пути демократизации, а не на пути сильного государства. С увеличением потенциала государства процесс демократизации сопровождается усилением политической борьбы. Так что если режим развивается по средней траектории, ему грозит не революция (как это бывает при сильном государстве), а нарастающая внутренняя конфронтация (Goodwin 2001, 2005, Tilly 1993, 2006, главы 6-8). По сравнению с сильными государствами в средних государство гораздо меньше втянуто в политическую борьбу даже по периферии, особенно в ранний период развития по указанной траектории.
Если рассматривать явления, схематически изображенные нами подобной диагональной траекторией, то дедемократизация есть результат развития в обратную сторону одного или двух основных процессов: разъединение сетей доверия, повторное установление категориальных неравенств и/или формирование независимых центров власти, которые ставят под угрозу общественное влияние на публичную политику и, соответственно, на государство. Можно предположить, что дедемократизация случается в подобных государствах чаще, на протяжении всего пути развития, нежели в сильных государствах, так как только на поздних стадиях этого процесса государство а) имеет возможность устранять потенциально неблагонадежных участников от демократической процедуры обсуждения (по поводу политических назначений и решений политического курса); б) ставки становятся настолько велики, что они удерживают участников политического процесса от резких движе¬ний. Из рассмотренных нами примеров образу среднего государства наиболее соответствуют Соединенные Штаты, Аргентина и Испания.
История знала и множество слабых государств, но до недавнего времени они практически никогда не проходили демократизации. В нашем мире, где одни постоянно завоевывали других, слабым государствам отводилась участь добычи могущественных захватчиков. Однако после Второй мировой войны покровительство великих держав и международных организаций в сочетании с практикой урегулирования межгосударственных конфликтов повысило выживаемость слабых государств, ранее бывших колониями или сателлитами великих держав (Creveld 1999, Kaldor 1999, Migdal 1988, Tilly 2006, глава 6).
Поэтому в последние десятилетия всевозрастающее число режимов переходят к демократии по траектории слабых государств. Причем в этом третьем варианте траектория развития противоположна траектории развития сильных государств: значительная демократизация предшествует сколько-нибудь существенному подъему потенциала государства.
По крайней мере причины этого очевидны: на определенном этапе возникают серьезные препятствия дальнейшей демократизации. Наличие этих препятствий объясняется тем, что слабое государство не подавляет и не подчиняет независимые центры власти, оно допускает, чтобы граждане изолировали сети доверия от публичной политики, государство позволяет или даже инициирует введение категориальных неравенств в публичную политику. По сравнению с сильными и средними государствами в слабых государствах часто возникают конфликты, причем с применением насилия, и само государство принимает в них очень ограниченное участие. Как мы увидим позднее, там идут в основном известные нам гражданские войны (Collier and Sambanis 2005, Eriksson and Wallensteen 2004, Fearon and Laitin 2003).
На пути развития слабых государств дедемократизация случается даже чаще, чем в сильных и средних государствах; стимулы уничтожить сети доверия, ввести категориальные неравенства и утвердить такие центры власти, которые находятся вне сферы воздействия публичной политики, — все это возрастает по мере того, как уменьшается способность государства сдерживать эти процессы. Из рассмотренных нами примеров Ямайка, Швейцария и Республика Нидерланды, до французского завоевания, наиболее соответствуют модели слабого государства, но Швейцария и Нидерланды, в конечном итоге, существенно укрепили централизованную государственную власть. Они стали продвигаться к демократии по траектории среднего государства. Последует ли за ними Ямайка, остается только ждать.
В любом случае эти три траектории не более чем схематическое упрощение сложной реальности. Вспомните путь к демократии, проделанный Францией и Испанией, и вы без труда обнаружите отклонения от идеальных схем: многочисленные революции и реакция во Франции, уничтожение молодой республики военной диктатурой Франко в Испании. Из примеров трех путей развития нам следует, главным образом, извлечь основной принцип: на каждой стадии демократизации и дедемократизации прошлый и настоящий потенциал государства оказывает значительное влияние на протекание этих процессов и, как следствие, на социальную жизнь в целом.
Основываясь на эвристических различиях между сильным, средним и слабым государствами, в данной главе мы рассмотрим взаимодействие потенциала государства с тремя основными, выделенными нами процессами: интеграцией сетей доверия в публичную политику, изоляцией публичной политики от категориального неравенства и (особенно) ликвидацией автономных центров власти и ее последствиями в отношении контроля публичной политики и государства. Достойный удивления опыт Венесуэлы дает повод для общих рассуждений относительно воздействия меняющегося потенциала государства на процессы демократизации и дедемократизации. Анализ предрасположенности слабых государств к гражданским войнам подкрепляет это рассуждение и подводит к рассмотрению других потрясений, которые иногда ускоряют демократизацию: завоевание, колонизация, революция и внутренняя политическая борьба. Примером подобных потрясений продвижения к демократии служит Ирландия. Размышления по поводу относительного успеха Ирландии (особенно если исключить опыт Северной Ирландии) позволяют составить представление о том, чего в действительности достигает простой народ в случае демократизации. В целом из этой главы мы увидим, как важно для успешной демократизации наличие высокого потенциала государства, но в то же время мы увидим, что при высоком потенциале государства власть предержащие склонны нарушать народное волеизъявление.
Венесуэла, нефть и изменение траектории развития
По истории Венесуэлы (с 1900 г.) мы можем проследить, как влияют изменения потенциала государства. Венесуэла представляет собой режим, долгое время существовавший в недемократическом (и поэтому отличающемся высокой степенью насилия) секторе пространства потенциал/демократия, но затем страна уверенно встала на путь демократии. Государственный контроль доходов от нефтяной промышленности изменил положение вещей, но одновременно стал помехой полной демократизации и в конечном итоге повернул траекторию развития режима на путь недемократического государства с высоким потенциалом государства.
Венесуэла обрела независимость от Испанской империи в несколько этапов: она была повстанческой провинцией (1810 г.), частью великой Колумбии Симона Боливара (1819 г.) и самостоятельной республикой по смерти Боливара (1830 г.). До начала XX в. Венесуэла была сценой, где разыгрывалась знакомая мрачная латиноамериканская драма с военными диктаторами, каудильо, переворотами, которые иногда сменялись гражданским правлением. Здесь крупным земле-владельцам так и не удалось объединиться в военный союз, в отличие от большинства регионов Аргентины и Бразилии (Centeno 2002:156). Однако переворот 1908 г., который возглавил генерал Хуан Висенте Гомес, открыл новую эру. Гомес управлял Венесуэлой 27 лет до своей смерти в 1935 г. Он создал национальную армию, большинство офицеров которой были выходцами из его родной области в Андах (Rouquie 1987:195). Он упрочил свое положение, раздав крупные земельные наделы своим верным сподвижникам (Collier and Collier 1991:114). Гомесу удалось избежать постоянных переворотов, которые Венесуэла переживала до его правления.
Гомес продержался у власти дольше своих предшественников, по крайней мере отчасти, так как в 1918 г. в Венесуэле были открыты нефтяные месторождения, и вскоре она стала одним из крупнейших мировых нефтедобытчиков. Благодаря нефти энергоресурсы и в конечном итоге энергозависимое производство сменили кофе в качестве основы экономической жизни. Как и следовало ожидать, нефтебогатства укрепили позиции диктатора, который получил больше возможностей уклоняться от получения согласия народа на правление. Во время всего срока пребывания у власти Гомеса создание любых массовых народных организаций было под запретом.
Тем не менее с отходом от аграрной экономики увеличилось число рабочих и студентов, пополнивших ряды решительной — хотя и довольно бессильной — оппозиции. По смерти Гомеса в 1935 г. венесуэльская верхушка сплотилась для последующего выбора президента, ограниченного одним пятилетним сроком правления, одновременно запрещая активность левых, таких как коммунисты. Первый избранный президент — также генерал из Анд, Элеазар Лопес Контрерас, — употребил часть нефтедоходов на финансирование социальных программ, чтобы заручиться поддержкой народных масс и нейтрализовать левые силы.
Так продолжалось долгое время после 1935 г. Надо отметить, что с этого времени все, кто приходил к власти в Венесуэле — путем выборов или переворота, — всегда заявляли о своем намерении двигаться к демократии. В 1947 г. в Венесуэле было установлено всеобщее избирательное право для совершеннолетних, которое никогда больше не отменялось. Более того, умереннодемократическая партия Accion Democratica (Партия демократическое действие) стала средством мобилизации народа и поддержки профсоюзов (Collier and Collier 1991:251-270). Но доходы от нефтедобычи давали возможность правителям избежать взаимообязывающих процедур обсуждения политических назначений и решений политического курса. Военная хунта, правившая в Венесуэле с 1948 г. по 1958 г., открыто заявила, что ставит своей целью предотвратить угрозу демократическому курсу, исходившую от предшествующего военно-популистского правительства. Хунту поддержали церковь, обложенные тяжелыми налогами иностранные компании и традиционные элиты. (Rouquie 1987:196).
Но, по замечанию Фернандо Корониля, лидеры хунты
«...не были политиками и в последующие годы приобрели лишь незначительный политический опыт. Они получили государственную власть в период стремительного подъема нефтяной экономики, когда сложившиеся экономические и политические условия давали им возможность обходиться без поддержки других социальных групп. Ощущая свою самодостаточность, они отдалились даже от вооруженных сил — своей основной изначальной опоры. Вообще, хунта избегала политики и направляла свои силы на реальные достижения» (Coronil 1997:131).
Этими «реальными достижениями» были организация общественных работ и социальные программы, финансируемые нефтяной промышленностью. По замечанию Альберта Хиршмана, исходившего из анализа фактов, внутригосударственная концентрация предпринимательской и реформаторской деятельности в Венесуэле облегчила как координацию между ними, так и включение частного сектора в государственные программы (Hirschman 1979:95-96). Но это явилось и причиной исключения широких слоев населения из обсуждения экономического развития и благосостояния.
Постепенно правящая хунта (возглавляемая с 1954 г. полковником Маркосом Пересом Хименезом, который долгое время оставался за кулисами) расширила эти доходные статьи в результате продажи нефтяных концессий иностранным компаниям, особенно компаниям Соединенных Штатов. Поддерживая американскую политику холодной войны, правительство Венесуэлы все больше признавало себя союзником США и оплотом антикоммунизма. Усыпленный успехом, Перес Хименез значительно сузил основы власти внутри страны, настроив против себя даже значительную часть офицеров в армии. В 1958 г. военный переворот, на этот раз получивший значительную народную поддержку, сверг власть хунты. Golpistas (гольпистас, заговорщики) и их гражданские союзники быстро объявили демократические выборы, в результате которых гражданское лицо — Ромуло Бе-танкур — стал президентом. Вступление Бетанкура на пост президента привело многих наблюдателей к мысли, что Венесуэла встала, наконец, на путь демократии.
По мнению Фелипе Агуеро, переход к частичной демократии мог произойти только в результате потери военными былого единства:
«Хунта хотя и включала в себя представителей гражданской оппозиции, была в основном по составу военной; теперь она соединила усилия с другими политическими партиями, чтобы способствовать учреждению временного правительства, установлению сроков выборов и передаче власти. В этих условиях контраст между разобщенными военными организациями и единым гражданским фронтом, имеющим мощную поддержку благодаря народной мобилизации, является лучшим объяснением успешной смены власти. Гражданский фронт представлял собой более сильную и заслуживающую доверия альтернативу тому, что предлагали военные фракции, настроенные антидемократично» (Aguero 1990:349).
И хотя военные никогда не теряли полностью власти, тем не менее после 1958 г. правление в Венесуэле становится гражданским. Напрямую военные вмешались в национальную политику еще только один раз: в 1992 г. в результате двух неудачных переворотов в поле зрения общественности попал будущий президент, лейтенант-полковник Уго Чавес Фриас (в дальнейшем речь о Чавесе пойдет более подробно). Две политические партии элиты, одна — умеренно социал-демократическая, другая — умеренно христианско-демократическая, сменяли друг друга у власти. Венесуэла стала активным создателем Организации стран—экспортеров нефти, блока ОПЕК. Доходы от добычи нефти использовались для запуска честолюбивого и в конечном итоге неудачного проекта превращения Венесуэлы в ведущего производителя автомобилей.
После того как ОПЕК семикратно повысила цены на нефть в 1973 г., президент Карлос Андрее Перес расширил программу общественных работ, унаследованную от прошлых режимов. Он также национализировал нефтяную промышленность (1975 г.), делая займы в международном масштабе под будущие доходы от добычи нефти; этот внешний долг, наряду с давлением Международного валютного фонда (МВФ), будет два десятилетия преследовать правительство Венесуэлы. Хотя отдельные граждане стали невероятно богаты, уровень жизни населения в целом с 1970-х гг. заметно снизился.
Во время второго президентского срока (1988-1993 гг.) Пересу пришлось платить по счетам. Его предвыборная президентская программа основывалась на общественных работах и политике сдерживании цен, но вскоре после избрания он изменил курс под давлением внутренних и международных финансистов. В 1989 г. Перес объявил план строгой экономии с сокращением правительственных расходов и поднятием цен на коммунальные услуги. Введение этого плана вызвало широкое народное сопротивление.
К примеру, восстание в Каракасе в феврале-марте 1989 г. началось со столкновения пассажиров с водителями общественного транспорта, которые устанавливали новые тарифы за проезд. Социальный протест быстро превратился в погром городских магазинов. Когда в город вступила армия и начала очищать улицы от погромщиков, в Каракасе погибло 300 человек и было ранено более 2000. В первой половине марта волна подобных событий прокатилась по 16 городам Венесуэлы. Это восстание стало известно в мире как El Caracazo (каракаские события), или El Sacudon (потрясение). Оно послужило началом десятилетия борьбы и смены режима (Lopez Maya 1999, Lopez Maya, Smilde and Stephany2002).
На сцену выходит Чавес
Волнениями были охвачены не только улицы: в начале 1980 г. группа офицеров национально-освободительной армии организовала подпольную сеть, названную Революционным движением Боливара. Лидером этого движения стал офицер десантных войск Уго Чавес. В 1992 г. боливарцы едва не захватили власть, но переворот не удался, и Чавес оказался в тюрьме. Он находился в заключении, когда была предпринята вторая попытка переворота в ноябре. Восставшие захватили телеканал и передали по телевидению сообщение Чавеса о падении режима. За это Чавес провел в тюрьме еще два года.
В 1993 г., когда Чавес все еще томился за решеткой, конгресс Венесуэлы подверг президента Переса импичменту за коррупцию и отстранил его от власти. Ставший президентом Рафаэль Кальдера вскоре столкнулся с тяжелейшими проблемами: банкротство банков страны, взрыв преступности, слухи о новых военных переворотах, и наконец, его самого обвинили в коррупции. Когда Чавес вышел из тюрьмы и появился на политической сцене, среди народных масс усилились требования чистки правительства. К президентским выборам 1998 г. единственным серьезным противником повстанческому лидеру Чавесу стала бывшая королева красоты. Впрочем, она вышла из предвыборной гонки, когда Чавес получил повсеместную массовую поддержку.
Чавес позиционировал себя как защитник простых людей и был избран большинством голосов. На следующий год, как сообщает «Фридом Хаус»,
«Уго Чавес, бывший участник переворота, офицер-десантник, ставший политиком, одержал победу на президентских выборах (в декабре 1998г.) с огромным перевесом голосов; он посвятил большую часть 1998г. борьбе с политической системой сдержек и противовесов, для устранения дискредитировавшей себя двухпартийной системы, которая, находясь у власти в течение 40 лет нефтяного бума, ничего не сделала для народа, так что четыре из пяти венесуэльцев были доведены до нищеты. В начале этого года конгресс был лишен полномочий, судебная власть оказалась под началом исполнительной, и армейские коллеги Чавеса получили широкий доступ к влиянию на текущие государственные дела. Учредительное собрание, где преобладали сторонники Чавеса, разработало проект новой конституции, по которой ужесточалась цензура прессы, глава правительства, только что вступивший на пост, получил право распускать конгресс, а для Чавеса была оговорена возможность находиться у власти до 2013 г. Конгресс и Верховный суд были распущены после того, как венесуэльцы одобрили новую конституцию на референдуме 15 декабря» (Karatnycky 2000:522).
С приходом Чавеса к власти в 1999 г. уличные столкновения его сторонников и противников усилились. Визит нового президента на социалистическую Кубу в этом же году показал, как он намеревается преобразовать собственное государство и какое место в мире должна занять Венесуэла. Чавес также поддержал давние претензии Венесуэлы на часть западной Гвианы. Венесуэла вступила в новую стадию борьбы за будущее страны.
На протяжении последующих семи лет Чавес употреблял контроль над нефтяными доходами на укрепление собственной власти, борьбу с оппозицией, распространение идей популизма на территории остальной Латинской Америки и даже на сопротивление все более враждебно настроенным США. Он пережил инициированный Штатами переворот в 2002 г., организованное сопротивление национальной нефтяной компании в 2002-2003 гг., всеобщую забастовку в 2003 г. и организованный при поддержке США референдум по вопросу замены правительства в 2004 г. В ответ он начал понемногу усиливать репрессии. Подчиненная Чавесу законодательная власть, представленная его сторонниками в Верховном суде, ужесточила меры против оскорблений и непочтительного отношения к президенту, усилила контроль за массмедиа. Между тем в судах росло количество дел против оппонентов правящего режима. И хотя он все еще пользовался значительной поддержкой среди многочисленной венесуэльской бедноты, Чавес — подобно Путину в России или Бутефлику в Алжире — использовал нефтяные капиталы для сохранения независимости от волеизъявления народа.
http://cs4312.vkontakte.ru/u3326279/...x_0d5339cd.jpg
Конечно, подобная ситуация случается не впервые. Рис. 7-2 показывает зигзагообразную траекторию развития Венесуэлы с 1990 г. Венесуэла вступила в XX в. после 70 лет недемократического режима с низким государственным потенциалом; как слабое государство она несколько раз переживала государственные перевороты, в результате которых к власти приходили военные офицеры. Открытие нефтяных месторождений в 1918 г. при диктатуре Гомеса стало началом впечатляющего роста государственного потенциала. Нефть явилась тем средством установления контроля по вертикали, которое позволило Гомесудедемократи-зировать уже и без того недемократический режим. После смерти Гомеса в 1935 г., венесуэльская олигархия ограничилась скромной демократизацией, продолжая привлекать нефтяные капиталы для наращивания государственного потенциала.
Переворот 1948 г. привел к быстрой дедемократизации режима, практически вернув страну в недемократические условия, близкие к су¬ществовавшим на момент ухода Гомеса. Сменявшие друг друга интер¬венционистские правительства продолжали наращивать государствен¬ный потенциал и развивать следующую фазу умеренной демократиза¬ции. Несмотря на то что при вступлении в должность президент Чавес заявил себя ярым популистом, он поддержал развитие только в одном направлении: за счет демократии он сформировал государство с наивы¬сшим в истории Венесуэлы потенциалом, а движение по оси демокра¬тия/недемократия обратил вспять. На протяжении всего периода с 1900 г. по 2006 г. Венесуэла едва ли когда вступала на территорию де¬мократии. Но благодаря нефти она стала государством с впечатляюще высоким потенциалом.
На рис. 7-3 представлены оценочные показатели «Фридом Хауса» за период с 1972 г., которые, как обычно, не учитывают государственный потенциал, но предоставляют доказательства и подробности процессов демократизации и (особенно) дедемократизации. Согласно оценкам «Фридом Хауса», во время первого президентского срока Кар-лоса Андреса Переса произошло действительное расширение политических прав граждан. С 1976 г. по 1986 г. «Фридом Хаус» оптимистично оценивал режим Венесуэлы высшим баллом (1) по политическим правам и очень высоким (2) по гражданским свободам. Так, Венесуэла оказалась среди таких столпов демократии, как Франция и Ирландия («Фридом Хаус» 2002).
http://cs4312.vkontakte.ru/u3326279/...x_ac0f96e0.jpg
Затем началось неравномерное снижение, и в 1999 г. оно достигло самого низшего показателя (4,4). Дальше последовала недолгая стабилизация и вновь прогрессирующий спад до (4,4) в 2006 г. Венесуэла вернулась к состоянию ограниченных политических прав и гражданских свобод — по нашей терминологии произошла дедемократизация. В то же самое время Венесуэла продолжала наращивать государственный потенциал, в результате чего возник недемократический режим с высоким государственным потенциалом.
Мы не располагаем данными относительно сетей доверия, которые позволили бы нам оценить их влияние на процессы демократизации и дедемократизации. По крайней мере существует вероятность, что социальные программы 1970-х и 1980-х гг., финансируемые доходами от нефти, привели к частичной интеграции народных сетей доверия в публичную политику прежде, чем экономический кризис 1990-х гг. и особенно приход к власти Уго Чавеса привели к значительному ограничению деятельности сетей доверия среди среднего класса и организованных в профсоюзы рабочих.
Что можно сказать относительно категориального неравенства? Довольно рано популистские диктатуры воспрепятствовали проникновению широких категориальных неравенств в публичную политику. Таким образом, они обеспечили относительно широкую по охвату и достаточно равную, хотя не особенно защищенную или взаимообязывающую процедуру политических назначений и принятия решений относительно политического курса. Значительного изменения этого процесса не произошло. Из трех основных процессов, выделенных нами, наиболее значительные изменения наблюдаются в области независимых (автономных) центров власти. Более века облеченные властью военные офицеры отстаивали свою независимость при помощи больших запасов нефти и управляли процессами дедемократизации. Внезапно меняя направление развития страны, они, без сомнения, руководили процессами демократизации и дедемократизации.

Если бы весь мир был Венесуэлой
Венесуэла — это не весь мир. Но если бы мир ограничился Венесуэлой, мы бы вывели из особенностей ее развития интересные закономерности. Прежде всего исторический опыт Венесуэлы подтверждает вывод, который напрашивался и из анализа более ранних исторических примеров: процессы демократизации и дедемократизации зависят от изменений государственного потенциала. А именно, если недемократическое государство выстраивает систему согласования с гражданами путем переговоров, то дальше демократизация идет быстрее и шире. Она идет быстрее и шире потому, что согласования относительно методов правления приводят к подчинению независимых центров власти, расширению влияния масс на публичную политику и увеличению контроля публичной политики над государством.
Договоренность о методах правления обычно затрагивает, к примеру, налогообложение и воинскую повинность (Levi 1988, 1997, Tilly 1992, 2005). Она активизирует ряд обладающих независимостью механизмов, рассмотренных в главе 6: кооптация прежде автономных независимых политических посредников, создание коалиций, включающих неравные категории, введение единообразных правительственных структур и практик и т.д. Договоренность о методах правления парадоксальным образом ставит даже военных, участвующих в этих обсуждениях, в положение зависимости от народного волеизъявления и гражданского управления, которое занимается сбором и распределением средств, выделяемых на военную деятельность.
Предприняв занимательную попытку исторического анализа, Мигель Сентено показал, что западноевропейские государства проходили этапы война — экстракция — переговоры — получение согласия — государственная инфраструктура гораздо интенсивнее и быстрей, нежели латиноамериканские:
«Хотя в некоторых случаях войны и приводили к когерентности государства, примером чего может послужить Чили 1830-х, эти обстоятельства никогда не использовались для создания инфраструктуры, необходимой для дальнейшего развития государственного потенциала. Главный вопрос заключается в том, почему результатом войн за независимость становилась анархия, а не крепкий военный авторитаризм. Полагаем, что причиной является то, что в войнах за независимость военные организации проявляли ограниченную организованность и в применении насилия остерегались крайностей. Впрочем, и при этом разрушительные последствия были велики. Причем, хотя войны и расшатали колониальный порядок, до конца он не был искоренен. Вооруженного восстания было недостаточно, и потребовалась милитаризация общества на всем континенте. Конечно, по сравнению с аналогичными войнами в европейской истории, такими как Тридцатилетняя война, результатом войн за независимость являлась куда более ограниченная система государственных институтов. Последующие войны также приводили к неоднозначнът результатам» (Centeno 2002:26-27).
В итоге, как показывает Сентено, латиноамериканские государства вышли из этой борьбы с более слабыми государственными структурами, менее действенным влиянием на текущую общественную жизнь и большим количеством независимых центров власти, нежели в современной Западной Европе. Из опыта Венесуэлы очевидно, что если правители укрепляют могущество государства посредством прямого контроля над ценными ресурсами, пользующимися спросом на внешнем рынке, они сводят на нет договоренности об инструментах власти либо избегают их влияния. К таким же последствиям приводит вмешательство извне при колониальном правлении или в государстве-клиенте.
Как показывают траектории развития сильного государства, когда первоначальное наращивание государственного потенциала соединено с ликвидацией независимых центров власти, интеграция сетей доверия в публичную политику становится более вероятной. На это есть две причины: ликвидация независимых центров власти, которая подрывает негосударственное покровительство сетей доверия (к примеру, в системе патрон-клиентских отношений), и создание государственными и крупными политическими акторами, такими как профсоюзы, новых сетей доверия (например, система социального обеспечения), которые напрямую соединены с публичной политикой (Lindert 2004, Tilly 2005). Интеграция сетей доверия ведет к демократизации, особенно путем включения государства (посредством политических акторов) в защищенную и взаимообязывающую процедуру обсуждения по поводу политических назначений и в определении политического курса.
Однако не существует последовательной связи между государственной мощью и изоляцией публичной политики от категориального неравенства. Как показывает южноафриканская история, некоторые сильные государства напрямую вписывают категориальные неравенства в публичную политику. Государства, следующие по траектории средних, такие как Соединенные Штаты, иногда мирятся с расовыми, религиозными или этническими различиями. В слабых государствах расовые, религиозные и этнические деятели зачастую строят публичную политику вокруг категориальных различий и используют их для политической изоляции противников, когда приходят к власти. Тем не менее в конечном итоге все демократизирующиеся режимы двигаются к различным формам широкого, равного гражданства, сокращая, таким образом, роль категориального неравенства в публичной политике.
В сильных, относительно демократических государствах дедемократизация является в основном результатом трех процессов: внешнего завоевания, отхода ведущих политических акторов от ранее достигнутого демократического договора и острого экономического кризиса, который подрывает способность государства поддерживать себя и выполнять свои обязательства. Дедемократизация Франции и Нидерландов была спровоцирована завоеванием нацистской Германией. В Бразилии, Уругвае, Чили и Аргентине в 1960-х и 1970-х катастрофические результаты имел отход политической верхушки от выбранного курса правления, а многие авторитарные режимы европейских стран были результатом экономического кризиса после Первой мировой войны (Bermeo 2003). Хотя Венесуэла никогда не считалась сильным и относительно демократическим государством, здесь многочисленные периоды дедемократизации были вызваны типичным сочетанием экономического кризиса с отходом политической элиты от частично демократических соглашений.
Иначе проявляют себя режимы слабых государств. Несмотря на все мечты анархистов, у них меньше возможностей, чем в режимах сильных государств, прорваться на демократическую территорию. Если им это и удается, то с меньшей способностью контролировать политические из¬мены, выступать в защиту политических меньшинств и утверждать решения, достигнутые посредством взаимообязывающей процедуры обсуждения. И все же в некоторых, крайне слабых государствах существуют демократические режимы, основанные чаще всего на покровительстве — или принуждении — могущественных соседей. В 2003 г. с наибольшими основаниями сюда можно было причислить Андорру, Багамы, Барбадос, Кабо-Верде, греческий Кипр, Доминику, Кирибати, Лихтенштейн, Люксембург, Мальту, Маршалловы острова, Микронезию, Науру, острова Палау, Сан-Марино, Словению и Тувалу — все они получили в том году (1,1) по оценке «Фридом Хауса» (Piano and Puddington 2004). Эти режимы распадаются на две категории: более старые государства, сохранившиеся в своего рода географических лакунах при формировании крупных государств, и те, которые достигли формальной независимости при покровительстве своих бывших колонизаторов.
На пути к демократии слабого государства три основных базовых процесса демократизации — интеграция сетей доверия, изоляция категориальных неравенств и ликвидация автономных центров власти — происходят обычно медленно и не достигают завершения. За исключением тех случаев, когда слабое государство возникает под демонстративным и недвусмысленным контролем одной этнической группы, все достигнутые демократические соглашения подвергаются угрозе со стороны групп недоверия из-за разделения публичной политики по признакам этнической принадлежности граждан, языку, национальности или расе и религии.
Как в слабых, так и в сильных государствах дедемократизация провоцируется внешним завоеванием, отходом политической элиты от демократических соглашений и острым экономическим кризисом. В слабых государствах попытки внутренних политических соперников захватить государственную власть часто приводят к дедемократизации. История таких слабых государств, как Сьерра-Леоне, Либерия и Кот-д'Иву-ар, не знает значительных демократических завоеваний; самые высокие оценки, которые получали эти государства от «Фридом Хауса» (ме¬жду 1972 и 2006 гг.), были присвоены Сьерра-Леоне (3,5) по политическим правам и гражданским свободам в 1998 г. и (4,3) в 2005 г. («Фри-дом Хаус» 2002, 2005, 2006 гг.). Но во всех трех государствах случились гражданские войны, что привело к дальнейшей дедемократизации этих режимов на разных этапах между 1990 г. и 2004 г. В таких слабых государствах, как Сьерра-Леоне, Либерия и Кот-д'Ивуар существует деструктивная предрасположенность к гражданской войне.
Гражданская война в слабом государстве
Почему так происходит? Гражданская война случается, когда две или более отдельные военные организации, причем по крайней мере одна из них связана с ранее действовавшим правительством, ведут борьбу за основные инструменты государственной власти в рамках одного режима (Ghobarah, Huth and Russett 2003, Henderson 1999, Hironaka 2005, Kaldor 1999, Licklider 1993, Walter and Snyder 1999). Только в 2003 г. скандинавские специалисты, занимающиеся выявлением конфликтов, установили, что гражданские войны (с жертвами в количестве 25 или более человек) шли в Афганистане, Алжире, Бирме/Мьянме, Бурунди, Чечне, Колумбии, Ираке, Израиле/Палестине, Кашмире, Либерии, Не-пале, Филиппинах, Шри-Ланке, Судане, Турции/Курдистане и Уганде (Eriksson and Wallensteen 2004:632-635).
Гражданская война не всегда была столь заметна в общей картине насилия в мире. Но после Второй мировой войны вооруженные конфликты, включая гражданскую войну, значительно изменились. На протяжении двух веков до Второй мировой противостояние государств принимало форму жестоких вооруженных конфликтов. В первой половине XX в. массовые межгосударственные войны явились причиной большинства смертей по политическим причинам, хотя к значительному сокращению населения приводили также и целенаправленные усилия государственных властей по сокращению, перемещению или контролю подвластного населения (Chesnais 1981, Rummel 1994, Tilly et al. 1995).
Более того, непосредственно в послевоенный период европейские колонизаторы столкнулись с сопротивлением и восстаниями во многих колониях. Поднялась и затем затихла в 1970-е гг. волна колониальных войн. В период холодной войны между 1960-ми и 1980-ми гг. великие державы, особенно США и СССР и бывшие владельцы колоний, зачастую вмешивались в постколониальные гражданские войны, подобные тем, которые раздирали Анголу между 1975 и 2003 гг. (Duner 1985). По¬степенно гражданские войны в отсутствие непосредственного военного вмешательства третьей стороны стали главной причиной массовых жертв (Kaldor 1999, Tilly 2003: глава 3).

Во второй половине XX в. гражданские и партизанские войны, борьба сепаратистов и конфликты между населением на этнической или религиозной почве все больше доминировали в общей картине кровопролития (Creveld 1989, 1991, Holsti 1991, 1996, Kaldor 1999, Luard 1987, Mueller 2004). В период между 1950 и 2000 гг. гражданские войны, унесшие миллион или более человек, произошли в Нигерии, Афганистане, Судане, Мозамбике, Камбодже, Анголе, Индонезии, Руанде (Echeverry, Salazar and Navas 2001:116). За XX в. в целом жертвы среди гражданского населения достигли пугающих размеров: от 5% в Первой мировой войне, 50% во Второй мировой до 90% в вой¬нах 1990-х (Chesterman 2001:2). Война стала частью политики правящих режимов.
Сначала деколонизация (к тому же в условиях холодной войны) вела к вовлечению крупных западных держав во внутренние конфликты новых государств. Индокитай — самое болезненное воспоминание того времени для французов и американцев. Нидерланды столкнулись с кризисом в Индонезии (1945-1949 гг.), подобным тому, с которым столкнулась Великобритания в Малайе (1948-1960 гг.). Большинство бывших европейских колоний начали независимое существование как номинально демократические государства, но в скором времени перешли либо к однопартийным олигархиям, военной диктатуре, либо к тому и другому одновременно. В 1960-х гг. широко распространились военные перевороты, поскольку национальные вооруженные силы также претендовали на участие в государственной власти.
Государственные перевороты стали менее частыми и менее интенсивными начиная с 1970-х гг. (Tilly et al. 1995). При поддержке великих держав действующие правители начали укреплять свою власть над правительственным аппаратом для использования его в собственных целях, устраняя от власти конкурентов. В этом процессе диссидентские силы, занимающиеся разжиганием конфликтов (часто при поддержке международных соперников той державы, которая покровительствовала действующим правителям), все чаще прибегали к вооруженным восстаниям; они стремились либо к захвату государственной власти, либо к созданию собственных независимых территорий. Гражданские войны становились все более частыми.
Скандинавские ученые выделяют следующие категории вооруженных конфликтов после Второй мировой войны (Strand, Wilhelmsen and Gleditsch 2004:11):
экстрасистемные конфликты происходят между государством и каким-нибудь негосударственным объединением за пределами территории государства — наиболее характерными примерами являются колониальные войны;
межгосударственные — между двумя или более государствами; внутренние — между правительством и внутригосударственной оппозицией без вмешательства других государств — это гражданская война;
внутренние интернационализированные конфликты — между правительством и внутригосударственной оппозицией при поддержке со стороны других государств в форме вооруженной интервенции.
Данные скандинавских ученых свидетельствуют о том, что колониальные войны идут на спад, прекращаясь после 1975 г.; межгосударственные войны возникают время от времени, но не доминируют; что касается интернационализированных гражданских войн, то они достигают пика в 1980-х гг. и после 2000 г. идут на спад. Самыми частыми конфликтами становятся гражданские войны без вмешательства извне. Число подобных вооруженных конфликтов постоянно, хотя и неравномерно, возрастало с 1950 г. по 1990 г.; с середины 1990-х гг. они возникают гораздо реже. Но распад Советского Союза и Югославии послужили причиной новой волны таких войн в начале 1990-х гг. (Beissinger 1998, 2001, Kaldor 1999).
Число гражданских войн быстро увеличилось, затем они пошли на спад, при том что количество независимых государств возросло со 100 в 1960 г. до более чем 160 в начале XXI века. Первый пик гражданских войн приходится на 1975 г., когда масштабные гражданские войны шли в Анголе, Бирме, Камбодже, Эфиопии, Индонезии, Иране, Ираке, Ливане, Марокко, Мозамбике, Пакистане, Филиппинах, Вьетнаме и Зимбабве. Гражданские войны множатся и дальше, и в 1992 г. их число достигло апогея — в этом году мир содрогнулся от 28 внутренних военных конфликтов. В конце 1990-х гг. число гражданских войн уменьшилось, но количество потерь оставалось выше, чем в 1960 г.
В конце 1990-х гг., несмотря на существование таких горячих точек, как Чечня и Косово, большинство постсоциалистических режимов пришли к более стабильным и менее насильственным формам правления. Начиная с 1994 г. частичная демократизация находящихся в конфликте с частью своего населения режимов — примером может служить Южная Африка — также способствовала спаду гражданских войн (Piano and Puddington 2004). Несмотря на то что гражданская война шла в Афганистане, Алжире, Мьянме, Бурунди, Чечне, Колумбии, Ираке, Израиле/ Палестине, Кашмире, Либерии, Непале, Филиппинах, Шри-Ланке, Судане, Турции / Курдистане и Уганде, общее количество гражданских войн сократилось.

На протяжении длительного периода после Второй мировой войны гражданские войны были характерны для режимов двух типов: 1) как в демократических, так и в недемократических режимах с относительно высоким государственным потенциалом, где имелись достаточно большие территории, находившиеся вне зоны централизованного контроля (из недавних примеров Израиль/Палестина, Кашмир, Перу, Чечня, Филиппины, Турция и, возможно, Колумбия); 2) недемократические режимы с низким государственным потенциалом (все остальные). Преимущественно это слабые государства.
Почему так происходит? Для этих двух типов режимов общим является основной принцип, установленный нами ранее. Контролируя правительство, власть предержащие получают такие преимущества, которых нет у их поданных, не обладающих подобным контролем. Даже в слабых государствах правители получают власть над природными богатствами, хозяйственной деятельностью и населением, не говоря уже о престиже и почитании, что недоступно рядовым гражданам. В бедных странах контроль над правительством и доступ к соответствующим ресурсам поддержания власти приобретает еще большее значение (сравнительно с отсутствием такого контроля и доступа к ресурсам): здесь меньше альтернативных ресурсов поддержки власти. К примеру, в бедных странах военная служба — более привлекательный (по сравнению с другими) источник существования, чем в богатых странах. Низкооплачиваемые государственные должности, открывающие возможности для покровительства, побочных доходов и взяток, также зачастую были более заманчивыми, чем деятельность в каком бы то ни было частном секторе государства. Уже этого достаточно, чтобы объяснить долговечность явно коррумпированных и некомпетентных правительств во многих бедных странах; выступая в роли патронов, они предлагают своим клиентам немного, но это все же больше, чем ничего.
Безусловно, государственный потенциал и демократия меняют дело. По определению, правительства с высоким государственным потенциалом осуществляют более широкий контроль над природными ресурсами, хозяйственной деятельностью и населением. Как правило, они ограничивают независимый доступ к силам принуждения и подавляют любую группу, которая получает доступ к оружию. Не только по определению, но и в реальности демократические режимы решительно расширяют состав правящего класса и осуществляют перестановки в правительстве, а также смелее ограничивают власть правителей в плане распоряжения подконтрольными государству ресурсами.
Можно констатировать следующую парадоксальную ситуацию: там, где преимущества от захвата власти меньше, насильственные попытки захвата власти случаются чаще. Вооруженная борьба за контроль над действующим правительством кажется более привлекательной как в условиях недемократических режимов с низким потенциалом, так и в регионах с высокопотенциальными режимами, действующими подобно недемократическим режимам с низким потенциалом: остаточные полуколониальные территории, проницаемые границы, труднодоступные районы. Поскольку население этих территорий часто самоопределяется (либо его определяют) как этнически обособленное, случающиеся там гражданские войны зачастую имеют ложную репутацию этнически мотивированных.
Другие потрясения
Гражданская война — потрясение для любого режима, и, как правило, она обращает вспять все три основных процесса демократизации: она разрывает связи между публичной политикой и сетями доверия, вписывает категориальные неравенства в публичную политику и порождает опасные независимые центры власти, опирающиеся на насилие. При этом другие потрясения, как ни странно, при определенных обстоятельствах способствуют демократизации. В частности, завоевание, колонизация, революция и внутренняя конфронтация социальных сил иногда ускоряют действие трех основных процессов. Как свидетельствуют по-беды союзников во Второй мировой войне над Италией, Германией и Японией, военное завоевание способно привести к насильственной ликвидации независимых центров власти, отделению публичной политики от категориального неравенства и способствовать включению сетей доверия в публичную политику. Колонии поселенцев, такие как в Австралии и Новой Зеландии, не только истребляли местное население, но также часто приводили к созданию частично демократических режимов по модели развития среднего государства. Если не учитывать исключения местного населения и женщин (каковые исключения затрагивали громадные слои населения), эти государства на ранних этапах ввели относительное равноправие в публичную политику, ограничивая при этом независимые центры власти и частично интегрируя сети доверия в публичную политику.
Драматическая история Ирландии показывает, как внутренняя конфронтация и революция могут привести к демократизации посредством ускорения тех же самых основных процессов. Она также свидетельствует, что завоевание и колонизация могут приводить к обратным результатам, дедемократизируя уже и без того недемократические режимы. На протяжении веков взаимоотношения Ирландии с Великобританией часто сопровождались завоеванием, колонизацией, революцией и внутренней конфронтацией, выпадавшими на долю ирландского народа.
С XVI по XX вв. Ирландия пережила ряд гражданских войн, приводивших к революционной смене власти. Британский контроль над Ирландией прошел не только периоды ожесточенных гражданских войн и военной оккупации, но и периоды управления на расстоянии. На протяжении XVII в., к примеру, Оливер Кромвель вторгся в Ирландию и завоевал ее в 1650 г., затем голландец Вильгельм Оранский, став королем Англии и Ирландии, снова завоевал земли Ирландии между 1688 и 1692 гг. Эти завоевания усилили британское присутствие и господство в Ирландии вплоть до лишения католических землевладельцев их владений и передачи их протестантам. Но эти завоевания приводили также и к периодам приспособления, когда пробританским правителям приходилось действовать в условиях растущего пассивного сопротивления и даже восстания. Таким образом, у нас есть все основания полагать, что Ирландия развивалась в период с XVI в. вплоть до обретения независимости в XX в. как слабое государство. Затем полунезависимая Ирландия развивается по траектории среднего государства и быстро демократизируется .
Демократизация Ирландии стала результатом многовековой борьбы. Вслед за ассимиляцией ранних англо-норманских завоевателей и колонистов последовали несколько столетий борьбы между местными вождями и королями. Однако начиная с правления короля Генриха VIII, вторжение династии Тюдоров вызвало новую волну вооруженного сопротивления. Так началась почти пятивековая история противостояния ирландских правителей, союзных Великобритании, и многочисленных правителей, враждебных ей. В период с 1690-х по 1780-е гг. даже имущие католики не имели права участвовать в публичной политике. С XVI в. Ирландия практически постоянно находилась в состоянии жестокого, сопровождающегося насилием соперничества политических акторов. Остров постоянно затопляло водами гражданских войн.
И только в XIX в. Ирландия начинает демократизироваться. Решающими для демократизации стали 1801,1829,1869,1884, и 1919-1923 гг. В 1801 г. роспуск исключительно протестантского по своему составу ирландского парламента и включение 100 ирландских протестантов в парламент Соединенного Королевства привел к дедемократизации существующего олигархического режима, за чем последовало уничтожение и тех неравноправных договоренностей, которые установились между католической элитой и протестантскими правителями. Принятие Соединенным Королевством закона о свободах для католиков в 1829 г. (за которым последовало дарование подобных уступок протестантам неангликанского вероисповедания) покончило с изоляцией католиков. Этот закон формально предоставил более состоятельным католикам право и возможность занимать общественные должности в Соединенном Королевстве.
Тем не менее на протяжении XIX в. требования независимости со стороны Ирландии возрастали. Разногласия между арендаторами и землевладельцами обострялись, и демонстрация силы с обеих сторон приводила к уличным волнениям в Северной Ирландии (Tilly 2003: 111-127). Борьба за самоуправление привела к отделению от государства официальной церкви Ирландии в 1869 г. Несмотря на поддержку премьер-министра Вильяма Гладстона, закон о самоуправлении Ирландии был отвергнут британским парламентом. Ирландские протестанты выступали против подобных мер под лозунгом «Home rule is Rome rule» — «Гомруль — это правление Рима» (McCracken 2001:262).
Закон о франшизе 1884 г. (The franchise act of 1884), принятый одновременно с Третьим законом о реформе избирательного права Великобритании, предоставлял право голоса большинству мужского совершеннолетнего населения и, таким образом, привел к значительному увеличению сельского католического электората. К тому времени каждая крупная политическая партия связывала себя с определенным религиозным течением. Прокатолические партии решительно отстаивали автономию либо независимость Ирландии. В этот период при наличии независимых центров власти протестантские и (особенно) католические сети доверия оставались вне публичной политики, а разделение граждан на католиков и протестантов приводило к разделению публичной политики.
Ирландия, где в течение 60 лет не прекращались антибританские восстания, решительно разделилась по вопросу военной службы на стороне Великобритании в Первой мировой войне. В 1919 г. это разделение привело к гражданской войне. По договору 1922 г. образовалось обладающее широкой автономией и преимущественно католическое Ирландское свободное государство в статусе доминиона, подобно Канаде и Австралии. Тем временем преимущественно протестантская Северная Ирландия, поддерживавшая тесную связь с Соединенным Королевством, переживала еще более острые религиозные разделения.
На остальной территории Ирландии отряды быстрого реагирования ирландской республиканской армии еще год продолжали атаковать протестантов и выявлять британских коллаборационистов (Hart 1998). Военные республиканские силы проиграли как всеобщие выборы Свободного ирландского государства 1922 г., так и последовавшую затем гражданскую войну. Заключение перемирия с Великобританией и окончание гражданской войны на территории Ирландии способствовали коренному изменению режима. Вне рамок севера ослабело противостояние в публичной политике католиков и протестантов, католические сети доверия стали основными проводниками политического по-кровительства и мобилизации, в то время как прежде могущественные независимые центры насильственной власти начали интегрироваться в ирландский национальный режим.
http://cs4312.vkontakte.ru/u3326279/...x_5aedb2ef.jpg
Республиканские активисты все же продолжали борьбу и в конечном итоге получили столь желанную полную независимость от Великобритании. Начиная с 1920-х гг. ирландская республиканская армия неоднократно совершала вооруженные вторжения на территорию Северной Ирландии (см. Keogh 2001, White 1993). На севере установилась стабильная демократия. Ирландское свободное государство получило фактическую независимость в 1937 г. и стало абсолютно независимой Ирландской Республикой в 1949 г. Приобретающие все большую независимость режимы юга демократизировались в той или иной степени начиная с мирного договора 1922 г. Государственный потенциал и демократия возрастали по всей территории Ирландии, кроме севера. За исключением двух лет напряженной борьбы в начале 1990-х гг., «Фридом Хаус» прису¬ждал Ирландии наиболее высокую оценку по политическим правам и гражданским свободам (1,1) каждый год, начиная с 1976 г.
Рис. 7-4 схематически изображает траекторию развития режима Ирландии на протяжении длительного времени с 1600 по 2006 гг. Расходящаяся стрелка изображает разделение севера, где с начала 1990-х гг. идет дедемократизация, и юга, где продолжается движение в направлении демократического государства с высоким потенциалом. Первый длительный цикл сложного движения (внутри недемократического сектора с низким потенциалом) в плоскости потенциал/демократия сменяется в XIX в. частичной демократизацией, за которой следует период гражданской войны (во время и после Первой мировой войны), и следующим этапом — решительным движением в сторону демократического государства с высоким потенциалом.
Конечно, первая стадия демократизации предполагала ожесточенную борьбу с британским владычеством. Вспомним фениев (Ирландское республиканское братство), у которых было много последователей среди ирландских рабочих Огайо во время выборов в конгресс в 1866 г. Это общество возникло в 1858 г. и в скором времени стало одним из самых заметных среди других ирландских национальных организаций. Их вооруженные восстания, особенно 1867 г., не давали покоя британским правителям и союзникам британцев — лендлордам, так как они больше опирались на поддержку ирландских эмигрантов в Англии, США и других стран. В конечном итоге вооруженное восстание привело к тому, что Ирландия перестала подчиняться как Вестминстеру, так и Дублину.
Как показано на рис. 7-4, Ирландия в начале XIX в. встала на путь развития государства среднего типа. С этого времени режим, как никогда раньше, стал открыт для влияния демократизации и дедемократизации. Ограниченные уступки ирландскому самоуправлению со стороны Великобритании направили Ирландию к демократизации по пути среднего государства. За исключением продолжающейся борьбы на протестантском Севере в Ирландии сформировался подверженный различным изменениям, но, очевидно, долговременный демократический режим.
Государственный потенциал и демократия
Мы пришли к неоднозначному выводу относительно государственного потенциала и демократии. В соответствии с опасениями анархистов, борцов за свободу (либертарианцев) и консерваторов, государство с крайне высоким потенциалом дает возможность правителям останавливать демократизацию либо препятствовать ей. Еще хуже, если ресурсы, которые обеспечивают деятельность государства, становятся доступны без договора (хотя бы и неравного) мезкду правителями и гражданами государства на предмет владения этими ресурсами, — в таком случае деспотия становится для правителей все более доступной и привлекательной перспективой. Это может случиться, как мы увидели, либо потому, что государство получает ресурсы от более слабых тиранов, которые, в свою очередь, получают их от своих подданных, либо потому, что правители контролируют производство и распределение имеющих сбыт ресурсов, таких как нефть. Венесуэла служит наглядным доказательством второй возможности.
Государство с очень слабым потенциалом также подвержено многим опасностям: с одной стороны — гражданской войне, с другой — несистематичному правлению мелких тиранов. Ирландия до XIX в. явно контрастирует с обладающей нефтяными богатствами Венесуэлой. Несмотря на периодические попытки британского правительства запугать ирландских повстанцев, а также на такую действенную меру, как передача ирландских земель английской и шотландской протестантской элите, большую часть времени британские наместники — генерал-лейтенанты — поручали практическую деятельность по управлению Ирландией обладающим широкой независимостью крупным лендлордам: как протестантам, так и католикам. На протяжении XIX в., в противостоянии британскому правлению использовалось именно местное правительство, которое в конечном итоге сформировало основу независимого ирландского режима.
Между крайне высоким и крайне низким государственным потенциалом мы обнаруживаем зону возможного осуществления действенной демократизации. Траектории сильного, среднего и слабого государств проходят на пути к демократии единую промежуточную зону — каждое государство в свое время. Но во всех трех типах государств основные процессы демократизации остаются неизменными: интеграция сетей доверия в публичную политику, изоляция публичной политики от категориального неравенства и контроль над независимыми центрами власти с целью повышения народного влияния на публичную политику и контроля со стороны публичной политики действий государства.
Исторический урок далеко не ограничивается Венесуэлой и Ирландией. Исторические процессы многих государств, рассмотренные в этой книге, показывают, что демократизация является благом для граждан. Постараемся обосновать это утверждение рядом взаимосвязанных (хотя и не вполне доказанных) предположений:
•благосостояние граждан при демократизации, как правило, возрастает; отчасти это происходит потому, что политическая изоляция от неравенства, интеграция сетей доверия и подавление независимых центров власти сами по себе являются благом, потому что в результате этих процессов народ получает возможность выражать свою волю, а это, без сомнения, благо. Те, кто испытывает справедливое отношение со стороны правительства и/или имеет право голоса в отношении действий правительства, в большей степени довольны политикой и выражают большую готовность служить во имя общего блага; •режимы демократизируются в той степени, в какой они сокращают категориальные неравенства, изолируют публичную политику от этих неравенств и/или смягчают их последствия для основных условий существования, таких как обеспеченность жильем, медицинским обслуживанием, продуктами питания. Демократы-популисты хотели бы, чтобы этот вывод оказался истинным, и в их пользу говорят отдельные свидетельства;
•в демократизирующихся режимах всеобщее благосостояние подвластного им населения увеличивается в той степени, в какой происходит сокращение категориальных неравенств, изоляция публичной политики от этих неравенств и/или смягчение их последствий для основных условий жизни людей, таких как обеспеченность жильем, медицинское обслуживание, продукты питания. Этим благотворным фактом часто пользуются популисты из числа специалистов по развитию, и именно поэтому он нуждается в более тщательном исследовании на практике; • подобные вмешательства существуют в двух, частично перекрывающих друг друга формах: а) осуществление коллективного контроля над материальными ресурсами — источниками материальных ценностей и сетями доверия, управляющими этими ресурсами; и б) перераспределение средств, полученных от этих ресурсов. Режимы определяются как социально-демократические в той мере, в какой они используют и согласо¬вывают обе стратегии вмешательства;
•растущий правительственный потенциал в значительной степени увеличивает вероятность и действенность благотворных вмешательств. Низкий правительственный потенциал сокращает действенность как регулирующих, так и перераспределяющих мер. Но при очень высоких уровнях государственного потенциала, как следует из наших рассуждений, неудержимо возрастает возможность и стимул для объединения государственных деятелей и тех, кто получает выгоду от существующего категориального неравенства, с целью изменения государственного курса в свою пользу.
Если эти предположения хотя бы отчасти верны, мы показали не просто ряд интересных политических преобразований, но путь к увеличению человеческих возможностей в обществе и к росту благосостояния.

Глава 8. Прошлое и будущее демократии
 

http://libertynews.ru/node/1222
Submitted by Chalnev on сб, 10/03/2009 - 23:06

Демократию открыл Всемирный банк. Он некогда выступил с инициативой Вашингтонский консенсус, считая, что интеграция слаборазвитых экономик в мировой рынок быстро разрешит экономические и социальные проблемы соответствующих бедных стран. Консенсус предполагал налоговую дисциплину, государственные инвестиции в инфраструктуру и либерализацию торговли, но в том, что касалось демократии, выдвигалось лишь требование охраны законом прав собственности. В последние годы, однако, банк далеко продвинулся в своих взглядах (под влиянием институциональных экономистов) и теперь считает, что для эффективности рынков необходима развитая социальная и политическая инфраструктура (см., например, North 2005). Интересно отметить, как изменились названия статей во влиятельном ежегоднике Всемирного банка World Development Report («Доклад о мировом развитии») . По списку 8-1 мы можем заметить, что теперь они посвящены не столько рынкам, инвестициям и развитию, сколько институциональным причинам и последствиям экономического роста. Слово государство появляется в заголовках уже в 1997 г., но затем все больше внимания уделяется причинам, последствиям и институтам. В 2000-2001 гг. появляется даже бедность.
Список 8-1. названия отчетов Всемирного банка по развитию, 1991-2006 гг.
1991. «Развитие бросает вызов»
1992. «Развитие и окружающая среда»
1993. «Инвестиции в охрану здоровья»
1994. «Инфраструктура для развития»
1995. «Рабочие в объединяющемся мире»
1996. «От плана к рынку»
1997. «Государство в меняющемся мире»
1998. «Развитие и знания»
1999. «Вступая в XXI век» 2000/2001. «Борьба с бедностью»
2002. «Создание институтов для рынков»
2003. «Поддерживаемое развитие (Sustainable Development) в динамическом мире»
2004. «Как заставить государственные службы работать на бедных?»
2005. «За улучшение инвестиционного климата для каждого»
2006. «Справедливость и развитие»

Отчет о развитии за 2006 г., названный «Справедливость и развитие», прямо выражает заботу о демократизации. Правда, президент банка Пол Вулфовиц в своем предисловии к отчету избегает слов демократия и демократизация. Вместо этого он выделяет два принципа:
«Первый — принцип равных возможностей: жизненные достижения человека должны предопределяться в первую очередь его или ее талантами и усилиями, а не заранее заданными обстоятельствами, такими как расовая и национальная принадлежность, пол, положение в обществе и семье или страной рождения. Второй принцип — невозможность лишить достижений особенно в здоровье, образовании и уровне потребления» (World-Bank 2006: xi).
Таким образом, Вулфовиц выступает за широкие и равные возможности обеспечения благосостояния, если не за широкие, равные, защищенные и взаимозависимые консультации, которые (для целей настоящей книги) являются определяющими для демократии. Отчет за 2006 г. включает недвусмысленные описания и одобрение демократизации и демократии в штате Керала (Индия), в Порто-Алегре (Бразилия) и Испании. Причем в отношении Испании отчет допускает, что экономическая стабилизация при Франко и план либерализации 1959 г. стимулировали экономический рост, но отвергает прямую связь между демократизацией, экономическим ростом, перераспределением и справедливостью:
«После смерти Франко в 1975 г. король Хуан Карлос становится главой государства в Испании. Он немедленно начинает процесс политических перемен. Применяя легальные механизмы, запущенные тем самым поколением технократов, которые реформировали испанскую экономику в начале 1960-гг., а также при широкой поддержке демократии народом, он заручился согласием старых франкистских кортесов на то, чтобы создать по-настоящему демократический парламент через прямые, состязательные выборы» (World Bank 2006:106).
В изложении Всемирного банка сложная история предстает сильно сокращенной, но в основном верно изложенной. В главе 6 мы показали, как изменения отношений между публичной политикой и сетями доверия, категориальным неравенством и автономными центрами власти проложили путь решающим реформам 1975-1981 гг. Но в отчете Всемирного банка об этих более ранних преобразованиях ничего не сказано. Впрочем, в вопросах демократизации отчет пошел дальше, чем мы в главе 6. В отчете демократизация рекомендуется даже как основа здорового экономического развития, включая справедливость.
В предыдущих главах этой книги мы не рассматривали серьезно влияние демократизации на экономическое развитие. Мы, однако, рассматривали те процессы, которые вызывают демократизацию и дедемократизацию. Мы начали с того, что тщательно определили понятия, раскрывающие, что такое демократия, демократизация и дедемократизация. Пользуясь этими понятиями, мы теперь остановимся (по порядку) на воздействии трех фундаментальных процессов: первое — интеграция межличностных сетей доверия в публичную политику; второе — изоляция публичной политики от категориального неравенства; третье — уничтожение автономных центров власти, использующих методы принуждения и насилия, в результате чего возрастает влияние простых людей на публичную политику, а также контроль публичной политики над деятельностью государства.
Каждому из этих трех процессов посвящена отдельная глава. Все вместе они составляют основные выводы нашей работы:
1. Интеграция сетей доверия, отделение публичной политики от категориального неравенства и уничтожение автономных центров власти, соединившись, вызывают демократизацию, а в их отсутствие демократизация не происходит.
2. Обращение вспять каждого из этих процессов или их всех вызывает дедемократизацию режима.
В главе 7 мы (на историческом опыте Венесуэлы, Ирландии и некоторых других режимов) стремились показать, как эти три главных процесса демократизации формируют альтернативные траектории развития режимов, которые изменяются как функция государственной мощи на разных стадиях демократизации и дедемократизации. Эту последнюю, более скромную по целям главу мы начнем с короткого напоминания о том, как внешние влияния и потрясения (как внутренние, так и внешние) воздействуют на скорость и характер демократизации (на примере разных стран мира). В конце же мы предложим более широкий обзор возможных ответов на главные вопросы, касающиеся демократизации и дедемократизации, которыми мы задавались на протяжении всей этой книги. В заключении мы укажем, что можно сказать о будущем демократии, исходя из положений нашей работы.

Изменения и варианты режимов
Мы считаем, что режим является демократическим в той степени, в какой политические отношения соответствующего государства с его гражданами строятся на широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедурах обсуждения. Соответственно, демократизация — это движение режима к такого рода обсуждениям; дедемократизация — движение отказа от них, движение в обратную сторону. В предыдущих семи главах мы рассмотрели и упомянули множество примеров такого движения в обоих направлениях. Исторические примеры и наблюдения за современными режимами подводят нас к двум важнейшим и связанным между собой выводам: первое — даже установившиеся демократии, такие как Индия, постоянно колеблются от большей демократии к меньшей и обратно; второе — в современном мире, как и в прошлом, дедемократизация происходит почти так же часто, как и демократизация. Демократии постоянно угрожают ограничение участия, новые формы политического неравенства, ослабление защиты и уход от взаимообязывающих процедур обсуждения.
Тем не менее с XVIII в. основательная демократизация то одного, то другого режимов перестает быть редкостью и становится частым событием. Наступление демократизации ускоряется, в особенности после Второй мировой войны, однако демократизацию можно представить не непрерывной, идущей вверх кривой, а по большей части скачкообразным процессом. Повсеместная деколонизация 1960-х гг. и демократические преобразования примерно половины государств—наследников СССР являются самыми впечатляющими примерами послевоенной демократизации. В обоих случаях демократизации предшествовали частые вспышки дедемократизации, чему было две причины: одна глубокая, а другая — банальная.
Во-первых (несмотря на собственную склонность к автократии), новые правители бывших европейских колоний и постсоветских государств не имели иного выбора, кроме как под звуки фанфар броситься к установлению демократических форм соответствующих режимов. В конце концов автократичный белорусский Лукашенко пришел к власти как популярный избранный демократичный реформатор. Во-вторых, чем дольше существуют демократические режимы, тем больше они рискуют обратиться к дедемократизации. «Фридом Хаус» считает, что в 1973 г. 44 из 151 страны мира (29%) являлись свободными (то есть представляли собой нечто большее, чем просто формальные электоральные демократии), к 2003 г. число таких стран возросло до 88 из 192 (46%; Piano and Puddington 2004:5). Но число режимов, подвергающихся серьезному риску дедемократизации, в период с 1973 по 2003 г. удвоилось.
Умножение демократических режимов, частично демократических или достаточно развитых — показательный пример для других режимов, а также для таких (международных) поборников демократизации, как ООН и Национальный Фонд развития демократии (NED), получающий существенную поддержку от правительства США. Политические деятели, обращающиеся к политике деколонизации, знают, какие формы правления помогут им получить поддержку со стороны ООН, а современные «промоутеры» демократии разработали стандарты режимов, которые они могут поддержать и одобрить. Мы можем прочесть об этом на сайте NED: «NED руководствуется убеждением, что свобода является универсальным стремлением человечества и может осуществиться через развитие демократических институтов, демократических процедур и демократических ценностей. Управляемая независимым, беспартийным советом директоров NED каждый год предоставляет сотни грантов в поддержку продемократических организаций в Африке, Азии, Центральной и Восточной Европе, Евразии, Латинской Америке и на Ближнем Востоке» (NED 2006:1).
Относительно Венесуэлы, например, NED сообщает, что здесь гранты предоставлялись с 1993 г. (в год импичмента президента Карлоса Андреса Переса по обвинению в коррупции, а также год после того, как Уго Чавес возглавил два неудавшихся переворота) в поддержку организаций, выступавших за свободу прессы, права человека, светское образование и независимые профсоюзы, — все это было поставлено под угрозу автократией Чавеса (державшейся на доходах от нефти). Также и в 2003 г. NED предоставил 53,400 долларов венесуэльской неправительственной организации Sumate («Присоединяйтесь») для организации мониторинга провалившегося референдума относительно правления Чавеса. (К 2006 г. правительство Чавеса уже преследовало Sumate за получение финансовой поддержки от США для участия этой неправительственной организации в выборах.) Подобно другим организациям, ставящим своей целью продвижение демократии, NED прямо участвует в демократизации, имея ясные представления о том, что способствует демократизации.
Однако «эффект демонстрации» и поддержка извне всегда имели серьезные ограничения. Они могли оказать влияние на процедуры, организационные формы или структуру демократических консультаций, но не могли произвести те социальные преобразования, на которых, в конечном счете, и зиждется демократизация. Сами по себе они не могли интегрировать сети доверия в публичную политику, изолировать публичную политику от категориального неравенства или сократить влияние автономных центров власти на публичную политику и государство. Номинально демократические формы, провозглашенные в Казахстане, Белоруссии или Венесуэле, не обеспечивают широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения между гражданами и государством. Наличие формально демократических институтов недостаточно, чтобы привести к демократии или ее поддерживать.
Подробно анализируя положение в Узбекистане, Киргизстане и Таджикистане, К. Коллинс с большой осторожностью рассматривает внешние признаки. Так, она говорит, что к 1993 г. Киргизстан стал на Западе излюбленной моделью постсоветской демократизации:
«Члены законодательного собрания Киргизии и судьи летали в Вашингтон обучаться демократии, законности и рыночной экономике. Там, где не было гражданского общества, в изобилии появлялись неправительственные организации (НПО), защищающие права человека, поддерживающие деловую активность женщин, развивающие свободную прессу и даже создавшие интернет Шелкового пути. Киргизы смотрели «Династию», слушали Брюса Спрингстена, носили майки с изображением американского флага и даже учились в Джорджтаунском университете, университете Нотр-Дам и университете Индианы. Эти перемены были чуждыми не только коммунистическим принципам, но и азиатской и исламистской культуре этого региона. Казалось, глобализация в отношении капитализма и демократии достигла высшей точки» (Collins 2006:4).
Но последовали выборы, которыми манипулировали, бывшие советские функционеры остались у власти, и (как и в Казахстане) клановая политика в конце концов покончила со сколь-нибудь серьезными претензиями на демократию. В этих регионах границы кланов оказались шире, чем публичная политика, когда сети доверия вытесненных кланов утратили даже слабую связь с публичной политикой.
И в Центральной Азии, и повсюду имеет значение потенциал государства и очень мало зависит от «эффекта демонстрации». Режимы, развивающиеся как сильные государства, проводят изменения по вертикали (сверху-вниз) более эффективно, но также предоставляют правителям средства и стимулы для сопротивления покушениям на их власть. Режимы, развивающиеся по траектории слабых государств, сталкиваются с противоположной проблемой: у них слабые возможности инициировать изменения из центра, и много конкурентов из числа обладающих негосударственной властью. В начале этой работы мы сравнивали сильное государство Казахстан со слабым государством Ямайка: первое управляется самодостаточным семейным кланом, хотя и является формально демократической конституцией, второе (Ямайка) — раздирает борьба наркодельцов с мелкими группами боевиков.
По ходу дальнейшего повествования (в настоящей книге) мы встречались и с более сильными потрясениями — конфронтация внутри страны, военное завоевание, революция и колонизация и особый вид внутренней конфронтации, который называют гражданской войной, — которые сами по себе не вызывают демократизации или дедемократизации. Но они всегда ускоряют процессы, приводящие к демократизации и дедемократизации: интеграцию сетей доверия, буферизацию категориального неравенства, ликвидацию независимых центров власти. Но они ускоряют и противоположные им процессы, ведущие к дедемократизации. В нашей книге мы часто упоминали такие потрясения в истории Франции, Испании и Венесуэлы. В каждом случае эти потрясения ускоряли процессы демократизации и противоположные им процессы дедемократизации.
Выигрыши
В главе 3 были указаны вопросы выигрышей, связанные с демократизацией и дедемократизацией, ответы на которые значительно продвигают наше понимание этих явлений. Вернемся сейчас к этим вопросам и кратко изложим предлагаемые настоящей книгой ответы на них.
1. Каким образом ограниченные демократические институты городов-государств, вооруженных отрядов, крестьянских общин, купеческих олигархий, религиозных сект и революционных: движений стали моделями для более широких форм демократии? Почему же при этом они никогда не были образцами для демократий в национальном масштабе?
Вспомним живые примеры демократических согласований, с которыми мы уже встречались в истории до XIX в.: жители горной Швейцарии, собирающиеся на городских площадях для принятия решений (голосованием) по общественно значимым вопросам, голландские купцы, создающие советы для управления городами, религиозные общины, где насаждалось абсолютное равенство всех членов. Эти формы демократической организации часто долго существовали на местах. Но ни одна из них не послужила буквальной моделью для организации на национальном (государственном) уровне. Правда, такие организационные формы и процедуры, как выборы, референдумы и законодательные органы, были частью государственного аппарата при многих режимах. Однако демократические национальные государства в их главных формах в действительности возникали лишь в результате тех процессов, посредством которых эти государства, собственно, получали средства власти — то есть тех процессов, какими создавались вооруженные силы, собирались налоги, подавлялись внутренние соперники, велись переговоры с теми властными структура¬ми, которые не удавалось подавить.
Возможно, самые драматические факты мы можем почерпнуть из истории государства, которому мы до сих пор уделяли не слишком много внимания: Великобритании. Здесь бывшая источником привилегий власть парламента (столетиями представлявшая исключительно лендлордов) все более становилась центром британской политики по мере того, как Британия участвовала во все более затратных войнах XVIII в. (Brewer 1989, Stone 1994, Tilly 1995). В то время как парламент отбирал власть у британской короны, не имевшие своего представительства британцы все чаще апеллировали как к отдельным членам парламента, так и к парламенту в целом; выборы в парламент давали возможность этим непривилегированным членам общества выражать преференции населения, а диссидентствующим членам парламента получать всевозраставшую продержку их программ (Tilly 1997).
Одновременно во Франции кризис сбора налогов в конце XVIII в., возникший благодаря консультациям королевской власти с провинциальными землевладельцами, суверенными дворами и относительно беспомощными ассамблеями, введенными короной в 1770-е гг., поставил режим в зависимость от переговоров с национальными полупредставительными институтами. Французская революция воспользовалась именно этой моделью, а не теми олигархическими формами, которые издавна преобладали во французских муниципалитетах. Подобным же образом и американская революция 1760-1770-х гг. и революции в Нидерландах 1780-1790-х гг. ограничились национальными формами согласований (между законодательными и исполнительными органами) как средством правления. Относительно широкие, равноправные, защищенные и взаимообязывающие процедуры обсуждения в национальном масштабе стали результатом борьбы национальных сил, выступавших за демократизацию. И только тенденциозно рассматривая прошлое, мы можем воображать, что эти институты были введены некими решительными демократизаторами.
2. Почему именно Западная Европа (вместе с Северной и Южной Америка¬ми) проложили путь к демократии?
Понадобится еще одна книга — более ориентированная на сравнительный анализ событий в национальном и континентальном масштабе, чем эта, чтобы дать определенные ответы на этот трудный вопрос истории. Тем не менее связь атлантических политий с экономикой на ранних стадиях мировой демократизации предопределила два больших, связанных между собой и убедительных набора причин. Во-первых, политическая и экономическая взаимозависимость стран Атлантического региона повлияла на широкое распространение государственного подхода к правлению, что в дальнейшем повысило восприимчивость режимов как к демократизации, так и к дедемократизации. Они не принимали демократические формы как таковые, но устанавливали уже опробованные и действенные (в других местах) формы согласований с гражданами и соперничающими властными структурами. Например, заморские кредиторы настояли на принятии такой фискальной системы, которая бы обеспечивала кредит заимствующего государства и стабилизировала общие условия инвестиций.
Влияние чужого опыта прослеживается и в других областях. Политические системы латиноамериканских режимов, например, часто строились по испанской или (исходной) французской модели, с городской полицией (франц. Surete), обычно находящейся под частичным контролем гражданских министерств, и вооруженными отрядами, патрулирующими основные дороги и сельские районы (франц. Gendarmerie), которые почти всегда находились в подчинении Национальной гвардии. Несомненно, что ни фискальная политика, ни объединенная полиция, ни другие сходства государственных устройств не заставят ввести демократические институты, перенося их прямо из одного режима в другой. Но перечисленные факторы усиливают сходство политических условий соседствующих режимов.
Точнее эта взаимозависимость способствует следующим важным переменам:
• насаждению сходных систем налогообложения и администрирования;
• созданию номинально представительных национальных законодательных органов, которые санкционируют требования государства к своим гражданам;
• подчинению вооруженных сил национальной политике вплоть до решений о проведении войн между государствами;
• национализации систем социального обеспечения и перераспределения.
Короче говоря, зависящие друг от друга и приблизительно сходные пути трансформации государств помогают запустить основные процессы, способствующие демократии: интеграцию сетей доверия, буферизацию категориального неравенства и обуздание автономных центров власти, располагающих средствам насилия и подавления. Наиболее важным моментом является то, что переговоры граждан с государством относительно средств правления значительно повышают восприимчивость этих режимов как к демократизации, так и к дедемократизации.
Во-вторых, так называемые демократические революции XVIII в. принесли такие модели разрешения сложных проблем правящих режимов, при которых участие граждан в публичной политике — демократической или нет — становится главным в государственной деятельности в целом. Национальные армии, состоящие из граждан, генерализованные системы поддержания порядка, номинально представительные законодательные органы, терпимое отношение к объединениям, выступающим от имени граждан, создание национальной прессы (пусть и контролируемой) и создание агентств (поначалу главным образом внутри этих законодательных органов), занимающихся мониторингом требований граждан, высказываемых в форме петиций, делегаций, писем и публичных заявлений, — причем все это вместе никоим образом не гарантирует демократию, но делает режим более податливым для демократизации и дедемократизации.

3. Почему в прошлом (и настоящем) такие страны, как Франция, переходили от абсолютно недемократических режимов к частым колебаниям между демократизацией и дедемократизацией?
В той степени, в какой мои ответы на первый и второй вопросы обоснованы, они являются также ответом на третий вопрос. Франция, как это было показано в главе 2, быстро и решительно пришла к революции 1789-1799 гг. До того времени она была мало восприимчива как к демократизации, так и к дедемократизации. После этого случаются частые и драматические колебания между демократизацией и дедемократизацией.
Мы можем сформулировать выявленную закономерность иначе: расширение деятельности государства вовлекает все больше граждан в координируемые государством действия, отчего ширится публичная политика. Неизбежно координируемые государством действия отвечают в большей степени интересам тех или иных организованных групп: например, в большей степени интересам торговцев, чем землевладельцев, — отчего (практически неизбежно) возникающие конфликты переносятся в публичную политику, так что расширяется и сфера действия публичной политики.
Расширение сферы действия публичной политики делает режимы более подверженными расширению, уравновешению, защищенности и большей определенности тех взаимообязывающих процедур обсуждения, которые существуют на тот момент, — как, впрочем, и противоположным процессам. Противоположно направленные процессы могут быть до такой степени выраженными, что, например, элита начинает защищать свои сети доверия от полной их интеграции в публичную политику, получает контроль над отдельными сегментами государства и/или удерживает базу насильственной, принудительной власти вне публичной политики. Начиная с государственного переворота Гомеса в 1905 г. и до прихода Чавеса к власти циклы дедемократизации в Венесуэле были результатом одного или нескольких таких противоположно направленных процессов.
И, напротив, в той степени, в какой элиты зависят от государства и публичной политики в претворении собственных программ самовоспроизводства и возрастания, их способность форсировать дедемократизацию устранением от публичной политики сокращается. Даже белая элита Южной Африки присоединилась к режиму, кото¬рый после 1995 г. возглавил АНК. Так, режим за режимом, и демократизация и дедемократизации становятся возможными, как никогда раньше.
4. Почему в прошлом (и настоящем) дедемократизация происходит быстрее демократизации?
Попросту говоря, дедемократизация происходит главным образом вследствие устранения привилегированных, наделенных властью политических акторов от взаимообязывающих процедур обсуждения, в какой бы форме они на тот момент ни существовали; в то время как демократизация зависит от участия большого числа простых людей в процедурах обсуждения. Или, в более сложной терминологии, привилегированные, наделенные властью элиты, как лендлорды, промышленники, финансисты и профессионалы, имеют больше средств и стимулов, чем простые люди, избегать или разрушать демократические установления, когда эти установления им невыгодны. И хотя авторитарные движения дедемократизации (которых в Европе после Первой мировой войны существовало большое множество) действительно пользовались значительной поддержкой населения, население, в общем-то, присоединилось к привилегированной элите в борьбе против организованных рабочих и политических партий, представлявших этих рабочих.
И пока аргентинские военные (подкупленные амнистией и «золотыми парашютами») наконец не подчинились гражданскому контролю в 1980-е гг., офицеры-диссиденты могли найти себе союзников среди лендлордов, промышленников, финансистов для осуществления своих попыток по силовому разрушению тех полудемократических установлений, которых добились аргентинские элиты при массовой поддержке населения. Именно за свой популизм и покровительство полковник Перон стал в конце концов президентом в 1946 г., когда армия поддержала его кандидатуру.

5. Чем объясняется асимметричность моделей поддержки процессов демократизации и дедемократизации или участия в этих процессах?
Здесь нам следует, наконец, раскрыть смысл таких обобщающих понятий, как «элиты» и «рядовые граждане». Под «элитами» мы понимаем связанные между собой сети доверия, которые осуществляют контроль над основными ресурсами, включая и трудовые ресурсы. Понятие «рядовые граждане» означает для нас не более чем связанные между собой сети доверия рабочих, крестьян, местных общин и т.д., которым не доступен контроль над основными ресурсами, включая трудовые ресурсы. По большому счету, демократизация всегда представляется слишком опасной той из элит, которая состоит на данный момент в правящем классе. Но в любом политическом режиме крупнее городов-государств далеко не все элиты (как мы их определяем выше) могут войти в правящий класс. Те же, кто входят, при этом договариваются с государством о гарантиях своего контроля над ресурсами и рабочей силой. До тех пор, пока такие элиты не пытаются сами управлять государством, недемократические режимы для них удобнее. Ведь тогда не надо бороться за выживание против других элит, тем более против организованных групп из подчиненных классов.
В недемократических режимах элита, отстраненная от управления, склонна к формированию коалиций с рядовыми гражданами, способствуя, таким образом, расширению охвата, уравниванию в правах и защищенности взаимообязывающих процедур обсуждения — то есть демократизации. В демократических режимах действует другая версия той же схемы. Включенная (участвующая в управлении) элита вынуждена договариваться о защите и сохранении контроля над основными ресурсами, включая трудовые ресурсы, что приводит к конкурентной борьбе с государством и другими элитами. Договариваться приходится не только с государством, но и с другими элитами, а также с организованными фрагментами зависимых классов.
Рядовые граждане, напротив, получают немалый капитал (по части поддержанных государством прав) и выгоды, пусть и незначительные, которые исчезнут (и на самом деле исчезают) с наступлением дедемократизации. Они получают права на создание организаций, на различные компенсации и пособия и многое другое. Достаточно вспомнить военную победу Франко, которая привела к разорению испанских рабочих, но принесла выгоды крупным землевладельцам, элите католической церкви, во¬енным лидерам и старой буржуазии.
6. Почему демократизация обычно проходит волнами, а не так, чтобы каждый режим в свое время вступил в этот процесс со свойственной ему скоростью?
Очевидный ответ будто демократия — это некое веяние, мода или организационная модель, которая распространяется в воспринимающей среде подобно музыкальным направлениям или публичной политике, представляется неверным. Как показывают исторические примеры, рассмотренные в этой книге, гораздого большего внимания заслуживают два других фактора: основные социальные процессы, которые в конечном итоге приводят к демократизации, и внешнеполитические силы, оказывающие давление на режимы в направлении их демократизации.
Основные социальные процессы, формирующие возможности для демократизации и дедемократизации, взаимодействуют в международном масштабе. Рассмотрим некоторые конкретные механизмы, активизирующие три выделенных нами процесса демократизации — интеграцию сетей доверия, изоляцию категориального неравенства и ликвидацию независимых центров власти, прибегающих к насилию.

Интеграция сетей доверия в публичную политику:
• дезинтеграция существующих изолированных сетей доверия (например, утрата способности патрона обеспечивать клиентов товарами и защитой приводит к выходу клиентов из сети отношений типа патрон—клиент);
• увеличение категорий населения, не имеющих доступа к активным сетям доверия для осуществления долгосрочных предприятий, связанных с различными рисками (например, рост числа безземельных наемных рабочих в аграрных регионах приводит к увеличению населения, не имеющего действенного покровительства и/или отношений взаимопомощи);
• возникновение новых долговременных опасностей и угроз, с которыми не могут справиться существующие сети доверия (например, войны, голод, болезни и/или действие криминальных сил, превосходящих покровительственный потенциал патронов, диаспор и локальных сообществ);
• формирование внешнеполитических гарантий государственных обязательств (например, завоевание оккупантами территорий, где власть прежнего правительства пошатнулась, и проведение оккупантом преобразований обеспечивает государству защиту от полного расхищения);
• увеличение правительственных ресурсов с целью сокращения рисков и/или компенсации потерь (например, создание обеспеченной государственной поддержкой системы страхования от стихийных бедствий ведет к сотрудничеству граждан с государственными агентами или общепризнанными политическими акторами).
Изоляция публичной политики от категориального неравенства:
• уравнивание имущественного положения категорий населения в целом (например, растущая потребность в сельскохозяйственной продукции приводит к расширению среднего класса крестьянства);
• ослабевание государственного сдерживания вооруженных сил, неподконтрольных государству (например, расформирование собственных армий знати приводит к ослаблению контроля над простым населением, уменьшая, таким образом, способность знати напрямую переносить сословные различия в публичную политику);
• принятие процедурных норм, изолирующих публичную политику от категориальных неравенств (например, тайного голосования, платы должностным лицам, и свободного и равного доступа всех кандидатов к СМИ, что способствует формированию перекрывающих категории коалиций);
• масштабное возрастание политического участия, расширение прав и обязанностей разных социальных категорий (например, присоединение государством социально неоднородных территорий приводит к появлению смешанной в категориальном отношении политике).
Ликвидация независимых центров власти (имеющих средства насилия) с последующим увеличением влияния населения на публичную политику и ростом государственного контроля публичной политики:
• усиление государственной деятельности, для которой получение необходимых ресурсов возможно только путем переговоров с гражданами (например, государство, ведущее военные действия, создает национальную армию посредством воинской повинности);
• введение через юрисдикцию государства единых государственных структур и практик (например, создание единой общенациональной налоговой системы повышает ее справедливость, прозрачность и согласованность).
Иногда каждый из этих механизмов действует посредством международного взаимодействия режимов. Многие из этих взаимодействий происходят одновременно на экономическом, политическом и культурном уровнях. Вспомним, к примеру, военную и экономическую помощь, которую США направляли в Испанию времен режима Франко (к неудовольствию многих американских демократов), последствиями которой были описанные нами процессы, однако немедленной демократизации не наступило.
Далее, могущественные внешние силы утверждают, продвигают, а иногда и навязывают демократизацию отдельным режимам. Наиболее впечатляющим примером этого случая, рассмотренным в настоящей книге, является более или менее синхронное насильственное проведение западными державами демократических преобразований в Германии, Италии и Японии в конце Второй мировой войны. Связанные между собой, осуществленные несколько позднее интервенции в Южную Корею и Тайвань, они напоминали прежние кампании по перестройке государственного потенциала и созданию полудемократических институтов при увеличении экономической помощи и поддержке торговли. Результатом первых трех вторжений стало обращение недемократических режимов в относительно демократические.
В Южной Корее и на Тайване демократизация заняла больше времени, отчасти вследствие внешнего вторжения влиятельных сил в виде военной оккупации. Что касается количества вовлеченных в процесс режимов, то утверждение, продвижение и навязывание демократизации влиятельными внешними силами гораздо шире происходило при деколонизации Азии, Африки и Латинской Америки, в результате краха социалистических режимов европейских государств и в ходе целенаправленной проверки режимов Евросоюзом на право членства в этом избранном европейском сообществе.
7. Чем объясняется распространение демократизации и дедемократизации за пределы очагов их возникновения в XIX и особенно XX вв. ?
В общих чертах хронология демократизации, рассмотренная в главе 2, выглядит так:
1850-1899 — исключительно страны Западной Европы и Латинской Америки (к этому времени частичные демократические преобразования в Северной Америке уже утвердились); 1900-1959 — страны Западной Европы, Северной и Южной Америк, а также Австралия, Новая Зеландия и Япония; 1950-1979 — страны южной Европы, Латинской Америки, ряд стран Азиатско-Тихоокеанского региона, а также Египет, Марокко и Замбия; 1979-2005 — страны Латинской Америки, Восточной Европы, Азиатско-Тихоокеанского региона и несколько африканских режимов.
Несмотря на всю схематичность, географический сдвиг районов демократизации требует дополнительных объяснения.
Логика движения волнами объясняет распространение процессов демократизации и дедемократизации за пределы первоначальной территории возникновения. Интеграция новых экономических и политических систем в систему западного доминирования вызвала социальные преобразования, которые повлекли за собой интеграцию сетей доверия в публичную политику, изоляцию публичной политики от категориального неравенства, ликвидацию независимых центров власти. Западные режимы также сыграли решающую роль и в другом отношении, приняв деколонизацию и даже способствуя ей после первоначальной кровопролитной борьбы, последовавшей за Второй мировой войной в таких колониях, как Индонезия и Вьетнам. Наконец, падение большинства социалистических режимов, окончание холодной войны и расширение Евросоюза способствовали введению в сферу влияния Запада недоступных для этого ранее режимов.
8. Почему в Азии и Африке демократизация начинается только после Второй мировой войны (за исключением Египта и Японии)?
Отчасти ответ на этот вопрос заключается в том, что в 1960-е гг. идет ускоренная деколонизация. Поскольку вовсе не все колонии пошли по пути демократизации (а многие дедемократизировались после первоначальной частичной демократизации), мы должны принять во внимание глубокие отличия организации общества, отделяющие Азию и Африку от западных первоначальных демократий. Сети доверия, категориальное неравенство и независимые центры власти очень по-разному функционировали на этих двух континентах. В отличие от Азии и Африки организация общества северо- и южноамериканских стран похожи отчасти не только друг на друга, но и на организацию общества европейских стран. В результате экономические, политические и культурные взаимодействия влияют на ускоряющие демократию процессы в этих регионах.
9. Как объяснить, что некоторые постсоциалистические страны пережили демократизацию, а другие — дедемократизацию?
Бывшие социалистические руководители и правители имели большие преимущества, когда дело дошло до наследования режимов. Тем не менее свобода их действий зависела от трех важнейших факторов: 1) от того, насколько активно возникали при распаде социалистических режимов соперничающие центры власти (в особенности имеющие в своем основании иные, конкурентные этнические, религиозные и региональные представления), 2) от влияния соседних режимов и 3) от наличия местных ресурсов, которые обеспечивают деятельность государства. Политические лидеры балтийских стран получали эффективную поддержку от своих северных соседей в процессе самоидентификации этих стран как противников влияния России; точно так же и Словения получила скорую помощь и поддержку от Австрии и Германии. Энергетические ресурсы Казахстана доставили его постсоциалистическим правителям мощные средства консолидации власти, в то время как Белоруссия в условиях ее энергетической зависимости от России стала сферой ее сильного влияния. Но в большинстве стран Центральной Азии политическую власть захватили кланы, подавлявшиеся при советской власти, и они успешно препятствовали какой бы то ни было интеграции сетей доверия, буферизации публичной политики от категориального неравенства и уничтожению независимых центров власти.
10. При каких условиях, до какой степени и как повышение/понижение потенциала государства обусловливает предрасположенность режима к демократизации или дедемократизации?
В целом, как мы уже несколько раз продемонстрировали, более высокий потенциал государства обусловливает большую предрасположенность режима к демократизации или дедемократизации. Но это общее положение зависит от контроля над ресурсами, которые обеспечивают деятельность государства. Там, где правители должны вести широкое обсуждение с гражданами по поводу ресурсов, пути для демократизации открываются. Там, где они или получают эти ресурсы через могучих и отчасти независимых посредников, или сами контролируют эти ресурсы и могут обменять их на средства управления — деньги, вооруженные силы, трудовые ресурсы, информацию, — там более высокий потенциал государства блокирует возможность демократизации. Продажа в международном масштабе таких ресурсов, как нефть, часто способствует дедемократизации. Когда цены на международном рынке на нефть находятся на высоком уровне, правители, которые держатся за счет нефти, могут обойтись без согласия граждан. Когда цены на нефть значительно снижаются, эти правители теряют средство обеспечения своей власти, и внутренние соперники из числа элиты часто вступают в борьбу за власть, начиная, таким образом, новый цикл дедемократизации.
Неужели нет надежды на демократизацию в таких богатых энергоресурсами странах, как Казахстан, Алжир и Венесуэла? При этих режимах слабые подвижки к демократии происходят при двух обстоятельствах. Во-первых, репрессии правительства могут объединить оппозицию, покончив с делением на соперничающие группировки в борьбе за контроль над государством. Такого рода коалиции мало что могут сделать в отношении интеграции сетей доверия в публичную политику, но они могут отделить публичную политику от категориального неравенства и уменьшить влияние независимых центров власти, имеющих средства принуждения. Во-вторых, снижение цен на энергоносители может заставить до того могущественных правителей вступить в переговоры с гражданами по поводу тех средств, от которых зависит выживание государства.
Мы можем представить себе, например, что в Венесуэле будет реализован сценарий, когда находящемуся в зависимости от цен на нефть президенту Чавесу придется выбирать между а) решительным сокращением своих популистских программ и б) заключением соглашений об участии уже объединенных профсоюзов, руководителей нефтедобывающей промышленности и бизнесменов, составляющих самое ядро непримиримой оппозиции его власти. Такой выбор подтолкнет режим обратно к демократии. В условиях кризиса низких цен на энергоносители в Казахстане и Алжире возникнут гораздо более серьезные препятствия демократизации; в обоих случаях покупатели энергоресурсов или инвесторы будут не только стремиться поддержать и сохранить существующий режим, но и представят средства для реализации этих намерений.
11. До какой степени и как способствует демократизации определенного режима его связь и взаимодействие с недемократическим режимом?

Как показывает длительное сосуществование частично демократических режимов с недемократическими, включая их колонии, не бывает простой диффузии демократических форм из режима в режим. К демократизации приводит сочетание трех действующих факторов. Во-первых, там, где политическое взаимодействие между относительно демократическим колониальным режимом и его колонией интегрирует колониальную элиту и публичную политику в систему господствующего режима (пример тому Индия до независимости), происходит определенная демократизация колониальной политики. Во-вторых, экономическое, политическое и культурное взаимодействие с демократическими режимами трансформирует социальную структуру недемократических режимов путем воздействия на сети доверия, категориальное неравенство и независимые центры власти. В-третьих, могущественные демократические режимы осуществляют непосредственное вмешательство с целью поддержать, финансировать, утвердить либо даже принудительно вызвать частичную демократизацию недемократических режимов в период наибольшей уязвимости последних. Помимо очевидных примеров Японии, Германии и Италии, можно вспомнить, как революционные завоевания Франции привели к частичной демократизации в Швейцарии и Республике Нидерланды.
12. Как ресурсы, которые обеспечивают деятельность государства (например, сельское хозяйство, полезные ископаемые или торговля), влияют на восприимчивость этого режима к демократизации и дедемократизации?
Этот вопрос постоянно поднимался нами на страницах настоящей книги. Основная проблема состоит в том, до каких пределов правители вынуждены вести переговоры с гражданами по вопросу передачи основных государственных ресурсов власти. Два набора разных обстоятельств мешают этим переговорам. Во-первых, там, где правители полагаются в основном на способных сдерживать сопротивление посредников, таких как крупные землевладельцы, главы родов, командующие независимыми армиями, — они прибегают к немалому насилию, средствами осуществления которого располагают посредники; при этом они существенно ограничивают собственную свободу действий и постоянно находятся под угрозой измены или восстания. Во-вторых, там, где правители сами осуществляют контроль над производством и/или распределением ресурсов, потребляемых государством либо пользующихся спросом на внешнем рынке — не только нефть и алмазы, но также рабы, специи и прочие товары массового потребления, — они, как правило, не вступают в переговоры с гражданами, тем самым блокируя пути демократизации. Определяющими являются и сами ресурсы, обеспечивающие жизнедеятельность государства: сельскохозяйственная система податей, подобная той, которая на протяжении длительного времени поддерживала китайские империи, в большей степени приводит к двухсторонним широкомасштабным переговорам, чем сбор доходов от товаров, проходящих через границу, что, в свою очередь, приводит к созданию более обширного аппарата надзора и сборов, чем продажа ценных полезных ископаемых.
13. Существуют ли необходимые и достаточные условия демократизации и дедемократизации или (напротив) благоприятные для этих процессов условия сильно варьируются по эпохам, регионам и типам режимов?
Еще раз сформулируем основную мысль книги: не существует необ¬ходимых условий для демократизации или дедемократизации. Существуют необходимые процессы. Изменения отношений между публичной политикой и сетями доверия, категориальным неравенством и независимыми центрами власти предопределяют восприимчивость режимов (повсюду в мире) к демократизации и дедемократизации, и, как и показывает настоящее исследование, это происходило на протяжении более двух веков.
Мы не претендуем, что дали исчерпывающие ответы на все тринадцать вопросов. Но мы утверждаем при этом, что данное исследование предлагает по-новому взглянуть на эти вопросы. Прежде всего мы стремились уйти от преимущественного анализа моментов перехода того или иного режима от авторитарной власти к демократии. Если доводы данной книги обоснованы, каждый случай существенной демократизации является результатом предшествующих политических процессов, которые сами по себе не составляют демократизацию. Таковы интеграция сетей доверия в публичную политику, изоляция публичной политики от категориального неравенства и контроль независимых центров власти (обладающих средствами принуждения и насилия) такими способами, которые увеличивают влияние публичной политики на деятельность государства, поскольку увеличивают власть общества над публичной политикой.
Более того, из этих утверждений можно сделать еще один смелый вывод: основные процессы, направляющие демократизацию и дедемократизацию, со временем не изменились. Безусловно, особые формы демократических институтов (как органы законодательной власти) и относительное влияние таких преобразований, как утверждение на международном уровне преимуществ демократического режима, за длительный исторический период претерпели определенные изменения, рассмотренные в данной работе. Но, по нашему мнению, одни и те же основные преобразования сетей доверия, категориального неравенства и независимых центров власти от начала и до конца отмечаются на всех важных этапах перехода режима к демократии. Помимо этих изменений, всегда и везде широкие переговоры правителей с гражданами по вопросу средств обеспечения жизнедеятельности государства продвигают режимы (с низким или высоким потенциалом) из относительно стабильной недемократической зоны в зону, где становятся возможными как демократизация, так и дедемократизация и где режимы постоянно колеблются в этих двух направлениях.
Перспективы
Какие выводы относительно будущего демократии можно сделать из данного исследования прошлого демократизации и дедемократизации? Необходимо различать два способа прогнозирования будущего: экстраполяцию и предположение «если... то». Экстраполяция предполагает распространение тенденций прошлого в будущее на том основании, что причины этих тенденций будут действовать точно таким же образом и дальше. Экстраполируя выводы, сделанные на основе приведенных ранее фактов (исторического процесса), мы можем сказать, что простая демократизация будет продолжаться и дальше и останется лишь ядро глубоко враждебных демократии режимов; что дедемократизация будет происходить все реже и оба процесса в реальности будут проходить рывками, будучи ускоренной реакцией на потрясения.
При экстраполяциях мы не учитываем того, что сложившиеся в прошлом модели могут измениться. Предположения «если ... то» предоставляют менее четкий сценарий развития событий в будущем, но указывают альтернативные перспективы. Во всяком случае, данное исследование предлагает лишь шаткое основание для экстраполяции, прибегая в основном к предположениям «если... то». Так, рассмотренные примеры государств, существующих за счет нефти, свидетельствуют о том, что расширение непосредственного контроля власти над основными ресурсами, ведет как к демократизации, так и к отсутствию демократизации; в то время как опора государства на ресурсы, которые требуют переговоров с гражданами (такие как военная повинность и всеобщее налогообложение), вызывает демократизацию. Сравнение траекторий развития России и Испании служит наглядным тому примером.
Предположение «если... то» следует из каждого сколько-нибудь значительного аргумента в этой книге. Большая часть предположений непосредственно связана с изменениями во взаимоотношениях между публичной политикой и 1) сетями доверия, 2) категориальным неравенством, 3) независимыми центрами власти. Мы можем пойти от обратного в основных посылках данной книги и выяснить, какие предположения «если.... то» из них следуют. Три условия препятствуют демократизации и способствуют дедемократизации: отсутствие связи между сетями доверия и публичной политикой, включение категориального неравенства в публичную политику и существование независимых центров власти, обладающих значительными средствами принуждения. Поэтому, предположения «если... то», касающиеся демократизации, всегда включают наличие или отсутствие процессов, которые ведут к устранению одного или более пагубных условий из публичной политики. Напротив, усиление одного из этих условий предполагает дедемократизацию.
Если, к примеру, рост религиозного фундаментализма по всему миру побуждает людей изолировать существующие на религиозной основе сети доверия от публичной политики, то эта важнейшая перемена способна привести к широкой дедемократизации в районах религиозного экстремизма. С другой стороны, если гражданская война становится не очень возможным или привлекательным средством борьбы за государственную власть, то это должно привести к сокращению независимых центров власти в слабых государствах и, таким образом, способствовать демократизации.
Выдвигая подобные предположения «если... то», мы многое ставим на карту. Если доводы этой книги верны, те, кто надеется увидеть распространение демократии в недемократическом мире, не станут тратить много времени, проповедуя преимущества демократии, составляя конституции, создавая неправительственные организации или выявляя намеки на сочувствие демократии в недемократических режимах. Мы, напротив, будем прилагать значительные усилия, способствуя интеграции сетей доверия в публичную политику, помогая оградить ее от категориального неравенства и борясь против независимых центров власти. Опыт демократизации Южной Африки, Испании и некоторых постсоциалистических режимов показывает, что подобные перемены всегда происходят через борьбу, причем режимы сохраняют восприимчивость к внешним влияниям. Оптимистически настроенные демократы не должны сидеть сложа руки.

Библиография
 

http://libertynews.ru/node/1223
Submitted by Chalnev on сб, 10/03/2009 - 23:36

Acemoglu, Daron and James A. Robinson (2006): Economic Origins of
Dictatorship and Democracy. Cambridge: Cambridge University Press.
Adams, Julia (2005): The Familial State. Ruling Families and Merchant
Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca: Cornell University Press.
Addi, Lahouari (2006): "En Algerie, du conflit arme a la violence sociale," Le
Monde diplomatique April 2006: 6-7.
Aguero, Felipe (1990): "Los militares у la democracia en Venezuela" in Louis
W. Goodman, Johanna S.R. Mendelson and Juan Rial, eds., Los militares у la
democracia. El futuro de las relaciones civico-militares en America Latina.
Montevideo: PEITHO.
Alapuro, Risto (1988): State and Revolution in Finland. Berkeley: University of
California Press.
Alapuro, Risto and Markku Lonkila (2004): "Russians' and Estonians'
Networks in a Tallinn Factory" in Risto Alapuro, Ilkka Liikanen and Markku
Lonkila, eds., Beyond Post-Soviet Transition. Micro Perspectives on Challenge
and Survival in Russia and Estonia. Saarijarvi: Kikimora Publications.
Alexander, Gerard (2002): The Sources of Democratic Consolidation. Ithaca:
Cornell University Press.
Amnesty International (2001): "Jamaica. Police Killings: Appeals Against
Impunity," web.amnesty.org/library/print/ENAMR380122001, viewed 5
April 2005.
Anderson, Eugene N. and Pauline R. Anderson (1967): Political Institutions
and Social Change in Continental Europe in the Nineteenth Century. Berkeley:
University of California Press.
Anderson, Grace M. (1974): Networks of Contact: The Portuguese and Toronto.
Waterloo, Ontario: Wilfrid Laurier University Publications.
Andrews, George Reid and Herrick Chapman (1995): eds., The Social
Construction of Democracy, 1870-1990. New York: New York University
Press.
Andrey, Georges (1986): «La quete d'un Etat national,» in Jean-Claude Fayez,
ed., Nouvelle Histoire de la Suisse et des Suisses, Lausanne: Payot.
Anthony, Denise and Christine Home (2003): "Gender and Cooperation:
Explaining Loan Repayment in Micro-Credit Groups," Social Psychology
Quarterly 66: 293-302.
AR (1989): "South Africa," Annual Register 1989, 292-296.
AR Algeria (2004): "Algeria," The Annual Register. A Record of World Events
1988, 221-223.
AR Russia (1997): "Russia," The Annual Register. A Record of World Events
1997, 135-140.
AR Russia (2004): "Russia," The Annual Register. A Record of World Events 2004, 105-110.
AR USSR (1988): "Union of Soviet Socialist Republics," The Annual Register. A Record of World Events 1988, 103-114.
Ardant, Gabriel (1971, 1972): Histoire de I'impot. Paris: Fayard. 2 vols. Ashforth, Adam (1990): The Politics of Official Discourse in Twentieth-Century South Africa. Oxford: Clarendon Press. (2005): Witchcraft, Violence, and Democracy in South Africa. Chicago: University of Chicago Press. Auyero, Javier (1997): "Evita como Performance. Mediation у Resolution de Problemas entre los Pobres Urbanos del Gran Buenos Aires" in Javier Auyero, ed., ^Favores por votes? Estudios sobre clientelismo politico contemporaneo. Buenos Aires: Editorial Losada. (2001): Poor People's Politics: Peronist Survival Networks and the Legacy of Evita. Durham: Duke University Press. (2002): La protesta. Retratos de la beligerencia popular en la Argentina democratica. Buenos Aires: Libros del Rojas. (2003): Contentious Lives. Two Argentine Women, Two Protests, and the Quest for Recogntion. Durham: Duke University Press. Avert (2006): "South Africa: HIV/AIDS Statistics," http: www.avert.org/safricastats.htm, viewed 18 April 2006. Baily, Samuel L. (1999): Immigrants in the Land of Promise. Italians in Buenos Aires and New York City, 1870-1914. Ithaca: Cornell University Press. Ballbe, Manuel (1985): Orden publico у militarismo en la Espana constitu-cional (1812-1983). Madrid: Alianza. 2d edn.
Bates, Robert H. et al. (1998): Analytical Narratives. Princeton: Princeton University Press.
Bax, Mart (1976): Harpstrings and Confessions. Machine-Style Politics in the Irish Republic. Amsterdam: Van Gorcum.
Bayon, Denis (1999): Les S.E.L., "Systemes d'echanges locaux". Pour un vrai debat. Levallois-Perret: Yves Michel.
Bearman, Peter S. (1993): Relations into Rhetorics. Local Elite Social Structure in Norfolk, England, 1540-1640. New Brunswick: Rutgers University Press. Beissinger, Mark (1998): «Nationalist Violence and the State. Political Authority and Contentious Repertoires in the Former USSR,» Comparative Politics 30: 401-433. (2001): Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State. Cambridge: Cambridge University Press.
Bensel, Richard Franklin (2004): The American Ballot Box in the Mid-Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press. Bermeo, Nancy (2000): "Civil Society after Democracy: Some Conclusions" in Nancy Bermeo and Philip Nord, eds., Civil Society before Democracy. Lessons from Nineteenth-Century Europe. Lanham, Maryland: Rowman & Littlefield. (2003): Ordinary People in Extraordinary Times. The Citizenry and the Breakdown of Democracy. Princeton: Princeton University Press.
Bernstein, Thomas P. and Xiaobo Lti (2002): Taxation without Representation in Contemporary Rural China. Cambridge: Cambridge University Press.
Besley, Timothy (1995): «Nonmarket Institutions for Credit and Risk Sharing in Low-Income Countries,» Journal of Economic Perspectives 9: 169-188.
Biggart, Nicole Woolsey (2001): "Banking on Each Other: The Situational Logic of
Rotating Savings and Credit Associations," Advances in Qualitative Organization Research 3: 129-53.
Biggart, Nicole Woolsey and Richard P. Castanias (2001): "Collateralized Social Relations: The Social in Economic Calculation," American Journal of Economics and Sociology 60: 471-500.
Bollen, Kenneth A. and Pamela Paxton (2000): "Subjective Measures of Liberal Democracy," Comparative Political Studies 33: 58-56.
Bozzoli, Belinda (2004): Theatres of Struggle and the End of Apartheid.Edinburgh: Edinburgh University Press for the International African Institute, London.
Brass, Paul R. (1994): The New Cambridge History of India. IV.l. The Politics of India Since Independence. Cambridge: Cambridge University Press. 2d. edn. (2003): The Production of Hindu-Muslim Violence in Contemporary India. Seattle: University of Washington Press.
Bratton, Michael and Nicolas van de Walle (1997): Democratic Experiments in Africa. Regime Transitions in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press.
Braun, Rudolf (1960): Industrialisierung und Volksleben. Zurich: Rentsch. (1965): Sozialer und kultureller Wandel in einem landlichen Industriegebiet. Zurich: Rentsch.
Brewer, John (1989): The Sinews of Power. War, Money and the English State,1688-1783. New York: Knopf.
Buchan, Nancy R., Rachel T.A. Croson and Robyn M. Dawes (2002): "Swift Neighbors and Persistent Strangers: A Cross-Cultural Investigation of Trust and Reciprocity in Social Exchange," American Journal of Sociology 108: 168-206.
Bunce, Val (2001): "Democratization and Economic Reform," Annual Review of Political Science 4: 43-66
Burns, John F. (1998): "In the Final Stage of India's Election, a Fearful City Votes," New York Times 1 March, Y6.
Burt, Ronald S. and Marc Knez (1995): «Kinds of Third-Party Effects on Trust,» Rationality and Society 7: 255-292.
Caramani, Daniele (2000): The Societies of Europe. Elections in Western Europe since 1815. Electoral Results by Constituencies. London: Macmillan. (2003): The Formation of National Electorates and Party Systems in Europe. Cambridge: Cambridge University Press.
Casanova, Julian, Angela Cenarro, Julita Cifuentes, Pilar Maluenda and Pilar Salomon (1992): El pasado oculto. Fascismo у violencia en Aragon (1936-39). Madrid: Siglo Veintiuno de Espana.
Castren, Anna-Maija and Markku Lonkila (2004): "Friendship in Finland and Russia from a Micro Perspective" in Anna-Maija Castren, Markku Lonkila and Matti Peltonen, eds., Between Sociology and History. Essays on Microhistory, Collective Action, and Nation-Building. Helsinki: SKS/Finnish Literature Society.
Centeno, Miguel Angel (2002): Blood and Debt. War and the Nation-State in Latin America. University Park: Pennsylvania State University Press.
Chesnais, Jean-Claude (1976): Les Morts Violentes en France depuis 1826. Comparaisons Internationales. Paris: Presses Universitaires de France. (1981): Histoire de la violence en Occident de 1800 a nos jours. Paris: Robert Laffont.
Chesterman, Simon (2001): ed., Civilians in War. Boulder: Lynne Rienner.
Cleary, Matthew R. and Susan C. Stokes (2006): Democracy and the Culture of Skepticism. Political Trust in Argentina and Mexico. New York: Russell Sage Foundation.
Cohen, Lizabeth (2003): A Consumer's Republic: The Politics of Mass Consumption in Postwar America. New York: Knopf.
Collier, David and Steven Levitsky (1997): "Democracy with Adjectives: Conceptual Innovation in Comparative Research," World Politics 49: 430-451.
Collier, Paul and Nicholas Sambanis (2005): eds., Understanding Civil War.Washington DC: World Bank; 2 vols.
Collier, Ruth Berins (1999): Paths toward Democracy. The Working Class and Elites in Western Europe and South America. New York: Cambridge University Press.
Collier, Ruth Berins and David Collier (1991): Shaping the Political Arena. Critical Junctures, the Labor Movement, and Regime Dynamics in Latin America.Princeton: Princeton University Press.
Collins, Kathleen (2006): Class Politics and Regime Transition in Central Asia. Cambridge: Cambridge University Press.
NED (2006): National Endowment for Democracy website, www.ned.org, viewed 24 May 2006.
Commerce (1975): Bureau of the Census, Historical Statistics of the United States, Colonial Times to 1970. Washington DC: U.S. Department of Commerce, 2 vols.
Conzen, Kathleen Neils (1976): Immigrant Milwaukee, 1836-1860. Accommodation and Community in a Frontier City. Cambridge: Harvard
University Press.
Cook, Karen S. (2001): ed., Trust in Society. New York: Russell Sage Foundation.
Cordero-Guzman, Hector R., Robert С Smith and Ramon Grosfoguel
(2001): eds., Migration, Transnationalization, and Race in a Changing New York. Philadelphia: Temple University Press.
Coronil, Fernando (1997): The Magical State. Nature, Money, and Modernity in Venezuela. Chicago: University of Chicago Press.
Creveld, Martin van (1989): Technology and War From 2000 B.C. to the Present. New York: Free Press. (1991): The Transformation of War. New York: Free Press. (1999): The Rise and Decline of the State. Cambridge: Cambridge University Press.
Cruz, Consuelo (2005): Political Culture and Institutional Development in Costa Rica and Nicaragua. World Making in the Tropics. Cambridge: Cambridge University Press.
Cruz, Rafael (1987): El Partido Comunista de Espana en la II Republica. Madrid: Alianza. (1997): '"Sofia Loren, si; Montini, no'. Transformation у cri¬sis del conflicto anticlerical," Ayer 27: 181-217. (2006): En el nombre del pueblo. Republica, Rebelion у Guerra en la Espana de 1936. Madrid: Siglo. Curtin, Philip D. (1984): Cross-Cultural Trade in World History. Cambridge: Cambridge University Press.
Dahl, Robert A. (1998): On Democracy. New Haven: Yale University Press. (2005): "What Political Institutions Does Large-Scale Democracy Require?" Political Science Quarterly 120: 187-197.
Darr, Asaf (2003): "Gifting Practices and Interorganizational Relations: Constructing Obligation Networks in the Electronics Sector." Sociological Forum 18: 31-51.
Daunton, Martin (2001): Trusting Leviathan. The Politics of Taxation in Britain, 1799-1914. Cambridge: Cambridge University Press. Davenport, Rodney and Christopher Saunders (2000): South Africa. A Modern History. New York: St. Martin's. 5"' edn.
Davids, Karel and Jan Lucassen (1995): eds., A Miracle Mirrored. The Dutch Republic in European Perspective. Cambridge: Cambridge University Press. Diamond, Larry (1999): Developing Democracy. Toward Consolidation. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Diamond, Larry et al. (2004): "The Quality of Democracy," Journal of Democracy 15: 20-109.
Diamandouros, P. Nikiforos (1997): "Southern Europe: A Third Wave Success Story" in Larry Diamond, Marc F. Plattner, Yun-han Chu and Hung-mao Tien, eds., Consolidating the Third Wave Democracies. Regional Challenges. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Diani, Mario (1995): Green Networks. A Structural Analysis of the Italian
Environmental Movement. Edinburgh: Edinburgh University Press. (2003): "Introduction: Social Movements, Contentious Actions, and Social Networks: 'From Metaphor to Substance'?" in Mario Diani and Doug McAdam, eds., Social Movements and Networks. Relational Approaches to Collective Action. Oxford: Oxford University Press.
DiMaggio, Paul (2001): ed., The Twenty-First Century Firm. Changing Economic Organization in International Perspective. Princeton: Princeton University Press.
DiMaggio, Paul and Hugh Louch (1998): "Socially Embedded Consumer Transactions: For What Kinds of Purchases Do People Most Often Use Networks?" American Sociological Review 63: 619-37.
Di Palma, Giuseppe (1990): To Craft Democracies. An Essay on Democratic Transitions. Berkeley: University of California Press.
Duner, Bertil (1985): Military Intervention in Civil Wars: the 1970s. Aldershot: Gower.
Dunn, John (1992): "Conclusion" in John Dunn, ed., Democracy. The Unfinished Journey 508 ВС to AD 1993. Oxford: Oxford University Press. Ebbinghaus, Bernhard (1995): "The Siamese Twins: Citizenship Rights, Cleavage Formation, and Party-Union Relations in Western Europe" in Charles Tilly, ed., Citizenship, Identity and Social History. Cambridge: Cambridge University Press.
Economist (2006): "The Net Closes In," Economist 4 March, p. 40. Echeverry, Juan Carlos, Natalia Salazar and Veronica Navas (2001): "El conflicto colombiano en el contexto internacional," in Astrid Martinez, ed., Economia, Crimen у Conflicto. Bogota: Universidad Nacional de Colombia. Elster, Jon (1999): Alchemists of the Mind. Rationality and the Emotions. Cambridge: Cambridge University Press.
Elster, Jon, Claus Offe and Ulrich K. Preuss (1998): Institutional Design in Post-communist Societies. Rebuilding the Ship at Sea. Cambridge: Cambridge University Press.
Engelstad, Fredrik and 0yvind 0sterud (2004): eds., Power and Democracy. Critical Interventions. Aldershot: Ashgate.
Eriksson, Mikael and Peter Wallensteen (2004): "Armed Conflict, 1989-2003," Journal of Peace Research 41: 625-636.
Evans, Ivan (1990): «The Native Affairs Department and the Reserves in the 1940s and 1950s» in Robin Cohen, Yvonne G. Muthien and Abebe Zegeye, eds., Repression and Resistance: Insider Accounts of Apartheid. London: Hans Zell.
Fearon, James D. and David D. Laitin (2003): "Ethnicity, Insurgency, and Civil War," American Political Science Review 97: 75-2003. Feige, Edgar (1997): «Underground Activity and Institutional Change: Productive, Protective, and Predatory Behavior in Transition Economies,» in Joan Nelson, Charles Tilly and Lee Walker, eds., Transforming Post-Communist Political Economies. Washington: National Academy Press.
Finer, S.E. (1997): The History of Government From the Earliest Times. Oxford: Oxford University Press. 3 vols. Fish, M. Steven (2001): "The Dynamics of Democratic Erosion" in Richard D. Anderson, Jr. et al., Postcommunism and the Theory of Democracy. Princeton: Princeton University Press. (2005): Democracy Derailed in Russia. The Failure of Open Politics. Cambridge: Cambridge University Press.
Fontaine, Laurence (1993): Histoire du colportage en Europe Xve-XTXe siecle.Paris: Albin Michel.
Forte, Riccardo (2003): Fuerzas armadas, cultura politico у seguridad interna.Origines у fortalecimiento del poder militar en Argentina (1853-1943). Mexico City: Biblioteca de Signos.
Fredrickson, George M. (1981): White Supremacy. A Comparative Study in American and South African History. Oxford: Oxford University Press.
Freedom House (2002): "Freedom in the World 2002: The Democracy Gap," www.freedomhouse.org/research/survey2002.htm, viewed 29 March 2002. (2005): "Table of Independent Countries 2005," www.freedomhouse.org/template.cfm7/page = 21 l&year+2005, viewed 14 March 2006. (2006): "Freedom in the World 2006. Selected Data from Freedom House's Annual Global Survey of Political Rights and Civil Liberties,"
www.freedomhouse.org/template.cfm7page=5, viewed 11 March 2006
Freedom House Jamaica (2005): "Freedom in the World — Jamaica" http://www.freedomhouse.org/template...956&year=2004&..., viewed 27 February 2006
Freedom House Kazakhstan (2005): "Freedom in the World — Kazakhstan" http://www.freedomhouse.org/template...764&year=2005&..., viewed 27 February 2006
Gambetta, Diego (1993): The Sicilian Mafia. The Business of Private Protection. Cambridge: Harvard University Press.
Ganguly, Sumit (1999): "Explaining India's Transition to Democracy" in Lisa Anderson, ed., Transitions to Democracy. New York: Columbia University Press.
Gastil, Raymond Duncan (1991): "The Comparative Survey of Freedom: Experiences and Suggestions" in Alex Inkeles, ed., On Measuring Democracy. Its Consequences and Concomitants. New Brunswick, New Jersey: Transaction.
Geddes, Barbara (1999): "What Do We Know About Democratization After Twenty Years?" Annual Review of Political Science 2: 115-144.
Genieys, William (1997): Les Elites espagnoles face a VEtat. Changements de regimes politiques et dynamiques centre-peripheries. Paris: L'Harmattan.
Gentles, Ian (1992): The New Model Army in England, Ireland and Scotland, 1645-1653. Oxford: Blackwell. (2001): "The Agreements of the people and their political contexts, 1647-1649" in Michael Mendle, ed., The Putney Debates of 1647. The Army, the Levellers, and the English State. Cambridge: Cambridge University Press.
Ghobarah, Hazem Adam, Paul Huth and Bruce Russett (2003): "Civil Wars Kill and Maim People — Long After the Shooting Stops," American Political Science Review 97: 189-202.
Glete, Jan (2002): War and the State in Early Modern Europe. Spain, the Dutch Republic, and Sweden as Fiscal-Military States, 1500-1660. London: Routledge. Gonzalez Callejo, Eduardo (1999): El Mauser у el sufragio. Orden publico, subversion у violencia politica en la crisis de la Restauracion (1917-1931). Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Cientificas. Goodin, Robert E., Bruce Headey, Ruud Muffels and Henk-Jan Dirven (1999): The Real Worlds of Welfare Capitalism. Cambridge: Cambridge University Press.
Goodwin, Jeff (2001): No Other Way Out. States and Revolutionary Movements, 1945-1991. Cambridge: Cambridge University Press. (2005): "Revolutions and Revolutionary Movements" in Thomas Janoski, Robert R. Alford, Alexander M. Hicks and Mildred A. Schwartz, eds., Handbook of Political Sociology. States, Civil Societies, and Globalization. Cambridge: Cambridge University Press.
Gould, Roger V. (1995): Insurgent Identities. Class, Community, and Protest in Paris from 1848 to the Commune. Chicago: University of Chicago Press. (1999): "Collective Violence and Group Solidarity: Evidence from a Feuding Society," American Sociological Review 64: 356-380. (2003): Collision of Wills. How Ambiguity about Social Rank Breeds Conflict. Chicago: University of Chicago Press.
Granovetter, Mark (1995): "The Economic Sociology of Firms and Entrepreneurs," in Alejandro Portes, ed., The Economic Sociology of Immigration. Essays on Networks, Ethnicity, and Entrepreneurship. New York: Russell Sage Foundation.
Griffen, Clyde and Sally (1978): Natives and Newcomers. The Ordering of Opportunity in Mid-Nineteenth=Century Poughkeepsie. Cambridge: Harvard University Press.
Grimson, Alejandro (1999): Relatos de la diferencia у la igualdad. Los boli¬vianos en Buenos Aires. Buenos Aires: Editorial Universitaria de Buenos Aires. Grimsted, David (1998): American Mobbing, 1828-1861. Toward Civil War. New York: Oxford University Press.
Gruner, Erich (1968): Die Arbeiter in der Schweiz im 19. Jahrhundert. Bern: Francke. Gschwind, Franz (1977): Bevolkerungsentwicklung und Wirtschaftsstruktur
der Landschaft Basel im 18. Jahrhundert. Liestal: Kantonale Drucksachen- und Materialzentrale.
Guinnane, Timothy W. (2005): "Trust: A Concept Too Many," Jahrbuch fur Wirtschaftsgeschichte 2005, Part I: 77-92.
Guiso, Luigi, Paola Sapienza and Luigi Zingales (2004): "The Role of Social Capital in Financial Development," American Economic Review 94: 526-556.
Gurr, Ted Robert, Keith Jaggers and Will H. Moore (1990): «The Transformation of the Western State: The Growth of Democracy, Autocracy, and State Power since 1800,» Studies in Comparative International Development 25: 73-108.
Haber, Stephen, Armando Razo and Noel Maurer (2003): The Politics of Property Rights. Political Instability, Credible Commitments, and Economic Growth in Mexico, 1876-1929. Cambridge: Cambridge University Press.
'T Hart, Marjolein (1993): The Making of a Bourgeois State. War, Politics and Finance during the Dutch Revolt. Manchester: Manchester University Press.
Hart, Peter (1998): The I.R.A. & its Enemies. Violence and Community in Cork,1916-1923. Oxford: Clarendon Press.
Havik, Philip J. (1998): "Female Entrepreneurship in a Changing Environment: Gender, Kinship and Trade in the Guinea Bissau Region" in Carla Risseeuw and Kamala Ganesh, eds., Negotiation and Social Space. A Gendered Analysis of Changing Kin and Security Networks in South Asia and Sub-SaharanAfrica. Walnut Creek, California: AltaMira Press.
Head, Randolph С (1995): Early Modern Democracy in the Grisons. Social Order and Political Language in a Swiss Mountain Canton, 1470-1620. Cambridge: Cambridge University Press.
Heimer, Carol A. (1985): Reactive Risk and Rational Action: Managing Moral Hazard in Insurance Contracts. Berkeley: University of California Press.
Held, David (1996): Models of Democracy. Stanford: Stanford University Press. 2d edn.
Henderson, Errol A. (1999): "Civil Wars" in Lester Kurtz, ed., Encyclopedia of Violence, Peace, and Conflict. San Diego: Academic Press. Vol. I, 279-287.
Herzog, Don (1989): Happy Slaves: A Critique of Consent Theory. Chicago: University of Chicago Press.
Hironaka, Ann (2005): Neverending Wars: The International Community, Weak States, and the Perpetuation of Civil War. Cambridge: Harvard University Press.
Hirschman, Albert O. (1970): Exit, Voice, and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations, and States. Cambridge: Harvard University Press. (1979): "The Turn to Authoritarianism in Latin America and the Search for its Economic Determinants" in David Collier, ed., The New Authoritarianism in Latin America. Princeton: Princeton University Press.
Hoffman, Philip Т., Gilles Postel-Vinay and Jean-Laurent Rosenthal (2000): Priceless Markets. The Political Economy of Credit in Paris. Chicago: University of Chicago Press.
Holsti, Kalevi J. (1991): Peace and War: Armed Conflicts and International Order 1648-1989. Cambridge: Cambridge University Press. (1996): The State,War, and the State of War. Cambridge: Cambridge University Press.
Human Rights Watch (2004): "Letter Urging Jamaican Government to Protect Rights Defenders and Address Violence and Abuse Based on Sexual Orientation and HIV Status," http://www.hrw.org/english/docs/2004...ic9750_txt.htm, viewed 5 April 2005.
Hoffmann, Stefan-Ludwig (2003): "Democracy and Associations in the Long Nineteenth Century: Toward a Transnational Perspective," Journal of Modern History 75: 269-299.
Human Rights Watch (2005): World Report 2005. Events of 2004. New York: Human Rights Watch. (2006): "Overview of Human Rights Issues in Russia," http://www.hrw.org/english/docs/2006...russia2218.htm, viewed 30 April 2006.
Huntington, Samuel P. (1991): The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. Norman: University of Oklahoma Press.
Inkeles, Alex (1991): ed., On Measuring Democracy. Its Consequences and Concomitants. New Brunswick, New Jersey: Transaction.
Jamaica Constitution (2006): "Jamaica Constitution of 1962 with Reforms through 1999," http://www.georgetown.edu/pdba/Const...ica/jam62.html, viewed 27 January 2006
Johnson, R.W. (2004): South Africa. The First Man, the Last Nation. London: Weidenfeld & Nicolson.
Joris, Elisabeth (1994): «Auswirkungen der Industrialisierung auf Alltag und Lebenszusammenhange von Frauen im Ziircher Oberland (1820-1940),» in Joseba Agirreazkuenaga and Mikel Urquijo, eds., Historias Regionales — Historia Nacional: La Confederacion Helvetica. Bilbao: Servicio Editorial, Universidad del Pais Vasco.
Joris, Elisabeth and Heidi Witzig (1992): Brave Frauen, Aufmiipfige Weiber. Wie sich die Industrialisierung auf Alltag und Lebenszusammenhange von Frauen auswirkte (1820-1940). Zurich: Chronos
Jung, Courtney (2000): Then I Was Black. South African Political Identities in Transition. New Haven: Yale University Press.
Jung, Courtney and Ian Shapiro (1995): "South Africa's Negotiated Transition: Democracy, Opposition, and the New Constitutional Order," Politics & Society 23: 269-308.
Kaldor, Mary (1999): New & Old Wars. Organized Violence in a Global Era. Cambridge, UK: Polity.
Karatnycky, Adrian (2000): ed., Freedom in the World. The Annual Survey of Political Rights & Civil Liberties 1999-2000. New York: Freedom House.
Karatnycky, Adrian and Peter Ackerman (2005): "How Freedom is Won. From Civic Resistance to Durable Democracy," http://www.freedomhouse.org/65.110.8..._report/29.pdf, viewed 12 March 2006
Kaufman, Jason (2002): For the Common Good? American Civic Life and the Golden Age of Fraternity. Oxford: Oxford University Press. Kazakh Constitution (2006): "Republic of Kazakstan Constitution," http://www.geocities.com/CapitolHill...1/kzconst.html, viewed 20 January 2006
Kettering, Sharon (1993): «Brokerage at the Court of Louis XIV,» The Historical Journal 36: 69-87.
Keogh, Dermot (2001): "Ireland at the Turn of the Century: 1994-2001," in T.W. Moody and F.X. Martin, eds., The Course of Irish History. Lanham, Maryland: Roberts Rinehart. 4th edn.
Keyssar, Alexander (2000): The Right to Vote. The Contested History of Democracy in the United States. New York: Basic Books. Khazanov, Anatoly M. (1995): After the USSR. Ethnicity, Nationalism, and Politics in the Commonwealth of Independent States. Madison: University of Wisconsin Press.
Kohli, Atul (1990): Democracy and Discontent. India's Growing Crisis of Governability. Cambridge: Cambridge University Press. (1994): "Centralization and Powerlessness: India's Democracy in a Comparative Perspective" in Joel S. Migdal, Atul Kohli and Vivienne Shue, eds., State Power and Social Forces. Domination and Transformation in the Third World. Cambridge: Cambridge University Press.
Kozub, Robert M. (2003): "Evolution of Taxation in England, 1700-1850: A Period of War and Industrialization," Journal of European Economic History 32: 363-390.
Kurzman, Charles (1998): "Waves of Democratization," Studies in Comparative International Development 33: 42-64.
Lafargue, Jerome (1996): Contestations democratiques en Afrique. Paris: Karthala and IFRA.
Landa, Janet Tai (1994): Trust, Ethnicity, and Identity. Beyond the New Institutional Economics of Ethnic Trading Networks, Contract Law, and Gift-Exchange. Ann Arbor: University of Michigan Press.
Laurie, Bruce (1973): "Fire Companies and Gangs in Southwark: The 1840s" in Allen F. Davis and Mark H. Haller, eds., The Peoples of Philadelphia. A History of Ethnic Groups and Lower-Class Life, 1790-1940. Philadelphia: Temple University Press.
Ledeneva, Alena (1998): Russia's Economy of Favours. Blat, Networking, and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press. (2000): "Russian Hackers and Virtual Crime" in A.V. Ledeneva and M. Kurchiyan, eds., Economic Crime in Russia. The Hague: Kluwer Law International. (2004): "Genealogy of krugovaya poruka: Forced Trust as a Feature of Russian Political Culture," Proceedings of the British Academy 123: 85-108.
Levi, Margaret (1988): Of Rule and Revenue. Berkeley: University of California Press. (1997): Consent, Dissent, and Patriotism. Cambridge: Cambridge University Press.
Levi, Margaret and Laura Stoker (2000): "Political Trust and Trustworthiness," Annual Review of Political Science 3: 475-508. Licklider, Roy (1993): ed., Stopping the Killing. How Civil Wars End. New York: NYU Press.
Lindert, Peter H. (2004): Growing Public. Social Spending and Economic Growth Since the Eighteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press. 2 vols.

Light, Ivan and Edna Bonacich (1988): Immigrant Entrepreneurs. Koreans in Los Angeles, 1965-1982. Berkeley: University of California Press. Lijphart, Arend (1999): Patterns of Democracy. Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Haven: Yale University Press, rev. edn. Linz, Juan J. and Alfred Stepan (1996): Problems of Democratic Transition and Consolidation. Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Lodge, Tom (1996): «South Africa: Democracy and Development in a Post-apartheid Society» in Adrian Leftwich, ed., Democracy and Development. Theory and Practice. London: Polity Press.
Lonkila, Markku (1999a): Social Networks in Post-Soviet Russia. Helsinki: Kikimora Publications. (1999b): "Post-Soviet Russia: A Society of Networks?" in Markku Kangaspuro, ed., Russia: More Different than Most. Helsinki: Kikimora Publications.
Lopez-Alves, Fernando (2003): La formacion del Estado у la democracia en America Ladna. Bogota: Grupo Editorial Norma.
Lopez Maya, Margarita (1999): "La protesta popular venezolana entre 1989 у 1993 (en el umbral del neoliberalismo)" in Margarita Lopez Maya, ed., Lucha popular, democracia, neoliberalismo: protesta popular en America Ladna en los anos de ajuste. Caracas: Nueva Sociedad.
Lopez Maya, Margarita, David Smilde and Keta Staphany (2002): Protesta у cultura en Venezuela. Los marcos de accion colectiva en 1999. Caracas: FACES-UCV, CENDES, FONACIT.
Luard, Evan (1987): War in International Society. New Haven: Yale University Press.
Luebke, David Martin (1997): His Majesty's Rebels. Communities, Factions, and Rural Revolt in the Black Forest, 1725-1745. Ithaca: Cornell University Press.
Lundqvist, Sven (1977): Folkrorelserna i det svenska samhallet, 1850-1920. Stockholm: Almqvist & Wiksell.
MacCulloch, Diarmaid (2003): Reformation. Europe's House Divided 1490-1700. London: Allen Lane.
Machiavelli, Niccolo (1940): The Prince and the Discourses. New York: Modern Library.
Malefakis, Edward E. (1970): Agrarian Reform and Peasant Revolution in Spain. New Haven: Yale University Press.
Manor, James (2004): '"Towel over Armpit': Small-time Political 'Fixers' in India's States" in Ashutosh Varshney, ed., India and the Politics of Developing Countries. Essays in Memory of Myron Weiner. New Delhi: Sage Publications.
Maravall, Jose Maria and Julian Santamaria (1986): "Political Change in Spain and the Prospects for Democracy" in Guillermo O'Donnell, Philippe С Schmitter and Laurence Whitehead, eds., Transitions from Authoritarian Rule. Southern Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Markoff, John (1996a): The Abolition of Feudalism. Peasants, Lords, and Legislators in the French Revolution. University Park: Pennsylvania State University Press. (1996b): Waves of Democracy. Social Movements and
Political Change. Thousand Oaks, California: Pine Forge. (2005) ^'Transitions
to Democracy" in Thomas Janoski, Robert R. Alford, Alexander M. Hicks and Mildred A. Schwartz, eds., Handbook of Political Sociology. States, Civil Societies, and Globalization. Cambridge: Cambridge University Press.
Marques, M. Margarida, Rui Santos and Fernanda Aratijo (2001):
"Ariadne's Thread: Cape Verdean Women in Transnational Webs," Global
Networks 1: 283-306.
Marx, Anthony W. (1995): «Contested Citizenship: The Dynamics of Racial Identity and Social Movements,» International Review of Social History 40: 159-183.
Mauro, Frederic (1990): "Merchant Communities, 1350-1750" in James D.Tracy, ed., The Rise of Merchant Empires. Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350-1750. Cambridge: Cambridge University Press. McCracken, J.L. (2001): "Northern Ireland: 1921-66" in T.W. Moody and F.X. Martin, eds., The Course of Irish History. Lanham, Maryland: Roberts Rinehart. 4'" edn.
McFaul, Michael (1997): "Russia's Rough Ride," in Larry Diamond, Marc F. Plattner, Yun-han Chu and Hung-mao Tien, eds., Consolidating the Third Wave Democracies. Regional Challenges. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Meisch, Lynn A. (2002): Andean Entrepreneurs. Otavalo Merchants and
Musicians in the Global Arena. Austin: University of Texas Press.
Migdal, Joel S. (1988): Strong Societies and Weak States. State-Society Relations and State Capabilities in the Third World. Princeton: Princeton University Press.
Mihalisko, Kathleen J. (1997): "Belarus: Retreat to Authoritarianism" in Karen Dawisha and Bruce Parrott, eds., Democratic Changes and Authoritairan Reactions in Russia, Ukraine, Belarus, and Moldova. Cambridge: Cambridge University Press.
Montgomery, David (1993): Citizen Worker. The Experience of Workers in the United States with Democracy and the Free Market During the Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press. (1998): ed., «Patronage, Paternalism, and Company Welfare,» International Labor and Working-Class History 53: 1-163
Morawska, Ewa (1985): For Bread with Butter. Life-Worlds of East Central Europeans in Johnstown, Pennsylvania, 1890-1940. Cambridge: Cambridge University Press. (1996): Insecure Prosperity. Small-Town Jews in Industrial America, 1890-1940. Princeton: Princeton University Press. (2003): "Disciplinary Agendas and Analytic Strategies of Research on Immigration and Transnationalism: Challenges of Interdisciplinary Knowledge," International Migration Review 37: 611-640.
Morgan, Edmund S. (1988): Inventing the People. The Rise of PopularSovereignty in England and America. New York: Norton.
Morlino, Leonardo (2003): Democrazie e Democratizzazioni. Bologna: II Mulino.
Moya, Jose C. (1998): Cousins and Strangers. Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850-1930. Berkeley: University of California Press.
Mueller, John (2004): The Remnants of War. Ithaca: Cornell University Press.
Muldrew, Craig (1993): "Interpreting the Market: The Ethics of Credit and Community Relations in Early Modern England," Social History 18: 163-183. (1998): The Economy of Obligation. London: Macmillan. (2001): '"Hard Food for Midas': Cash and its Social Value in Early Modern England," Past and Present 170: 78-120.
Murray, Martin (1987): South Africa. Time of Agony, Time of Destiny. London: Verso.
Myers, Steven Lee (2006): "Days Before Vote, Belarus Cracks Down on Opposition," New York Times 17 March, A3.
Myers, Steven Lee and C.J. Chivers (2006): "Protesters Charge Fraud in Belarus Presidential Election," New York Times 20 March, All.
Nabholz, Hans, Leonhard von Muralt, Richard Feller and Edgar
Bonjour (1938): Geschichte derSchweiz. Zurich: Schultheiss and Co. 2 vols. Narayan, Deepa and Patti Petesch (2002): eds., Voices of the Poor. From Many Lands. New York: Oxford University Press and Washington, DC: World Bank.
Nicolas, Jean (2002): La Rebellion Francaise. Mouvements Populaires et Conscience Sociale 1661-1789. Paris: Seuil.
North, Douglass С (2005): Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press.
O'Donnell, Guillermo (1999): Counterpoints. Selected Essays on Authoritarianism and Democratization. Notre Dame, Indiana: University of Notre Dame Press.
Ogilvie, Sheilagh (2005): "The Use and Abuse of Trust: Social Capital and its Deployment by Early Modern Guilds," Jahrbuch fur Wirtschaftsgeschichte 2005, Parti: 15-52.
Ohlemacher, Thomas (1993): ВгЯскеп der Mobilisierung. Soziale Relais und personliche Netzwerke in BRrgerinitiativen gegen militarischen Tiefflug. Wiesbaden: Deutscher Universitats Verlag.
Ohngren, Bo (1974): Folk i rorelse. Samhallsutveckling, flyttningsmonster och folkrorelser i Eskilstuna 1870-1900. Uppsala: Almqvist & Wicksell. Olcott, Martha Brill (2002): Kazakhstan. Unfulfilled Promise. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace.
Olivier, Johan (1991): «State Repression and Collective Action in South Africa, 1970-84,» South African Journal of Sociology 22: 109-117. Opp, Karl-Dieter and Christiane Gern (1993): «Dissident Groups, Personal Networks, and Spontaneous Cooperation: The East German Revolution of 1989,» American Sociological Review 58: 659-680.
Ortega Ortiz, Reynaldo Yunuen (2000): "Comparing Types of Transitions: Spain and Mexico," Democratization 7: 65-92. (2001): ed., Caminos a la Democracia. Mexico City: El Colegio de Mexico.
Ostergren, Robert C. (1988): A Community Transplanted. The Trans-Atlantic Experience of a Swedish Immigrant Settlement in the Upper Middle West, 1835-1915. Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis.
Ostrom, Elinor (1990): Governing the Commons. The Evolution of Institutions for Collective Action. Cambridge: Cambridge University Press. (1998): "A Behavioral Approach to the Rational Choice Theory of Collective Action," American Political Science Review 92: 1-22.
Palmer, R.R. (1959, 1964): The Age of the Democratic Revolution. Princeton: Princeton University Press. 2 vols.
Passy, Florence (1998): LAction altruiste. Contraintes et opportunites de I'en-gagement dans les mouvements sociaux. Geneva: Droz. (2001): "Socialization, Connection, and the Structure/Agency Gap: A Specification of the Impact of Networks on Participation in Social Movements," Mobilization 6: 173-192. Pastor, Reyna, Esther Pascua, Ana Rodriguez-Lopez and Pablo Sanchez-Leon (2002): Beyond the Market. Transactions, Property and Social Networks in Monastic Galicia 1200-1300. Leiden: Brill.
Paxton, Pamela (1999): "Is Social Capital Declining in the United States? A Multiple Indicator Assessment," American Journal of Sociology 108: 88-127. (2002): "Social Capital and Democracy: An Interdependent Relationship," American Journal of Sociology 67: 254-277. (2000): "Women's Suffrage in the Measurement of Democracy: Problems of Operationalization," Studies in Comparative International Development 35: 92-111.
Payne, Stanley G. (1967): Politics and the Military in Modern Spain. Stanford: Stanford University Press. (2000): The Franco Regime, 1936-1975. London: Phoenix Press. First published in 1987.
Piano, Aili and Arch Puddington (2004): Freedom in the World 2004. The Annual Survey of Political Rights & Civil Liberties. New York and Washington: Freedom House.
Piipponen, Minna (2004): "Work-Related Ties in the Everyday Life of a Russian Karelian Mill Community" in Risto Alapuro, Ilkka Liikanen and Markku Lonkila, eds., Beyond Post-Soviet Transition. Micro Perspectives on Challenge and Survival in Russia and Estonia. Saarijarvi: Kikimora Publications. Portes, Alejandro (1995): ed., The Economic Sociology of Immigration: Essays on Networks, Ethnicity, and Entrepreneurship. New York: Russell Sage Foundation.
Postel-Vinay, Gilles (1998): La terre et I'argent. L'agriculture et le credit en France du XVIIIe au debut du Xxe siecle. Paris: Albin Michel. Powell, Walter W. (1990): "Neither Market nor Hierarchy: Network Forms of Organization" in Barry Staw and Lawrence L. Cummings, eds., Research in Organizational Behavior. Greenwich, Connecticut: JAI Press. Powell, Walter W. and Laurel Smith-Doerr (1994): "Networks and Economic Life" in Neil J. Smelser and Richard Swedberg, eds., The Handbook of Economic Sociology. Princeton: Princeton University Press and New York: Russell Sage Foundation.
Prak, Maarten (1991): «Citizen Radicalism and Democracy in the Dutch Republic: The Patriot Movement of the 1780s,» Theory and Society 20: 73-102. (1999): «Burghers into Citizens: Urban and National Citizenship in the Netherlands during the Revolutionary Era (c. 1800),» in Michael P. Hanagan and Charles Tilly, eds., Expanding Citizenship, Reconfiguring States. Lanham, Maryland: Rowman & Littlefield.
Przeworski, Adam, Michael Alvarez, Jose Antonio Cheibub and Fernando Limongi (2000): Democracy and Development. Political Institutions and Weil-Being in the World, 1950-1990. Cambridge: Cambridge University Press. Putnam, Robert D., Robert Leonardi and Raffaella Y. Nanetti (1993): Making Democracy Work. Civic Traditions in Modern Italy. Princeton: Princeton University Press. (2000): Bowling Alone. The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon & Schuster.
Ray, Raka and Mary Fainsod Katzenstein (2005): "Introduction: In the Beginning, There Was the Nehruvian State" in Raka Ray and Mary Fainsod Katzenstein, eds., Social Movements in India. Poverty, Power, and Politics. Lanham, Maryland: Rowman and Littlefield.
Remak, Joachim (1993): A Very Civil War: The Swiss Sonderbund War of 1847. Boulder: Westview.
Rosenband, Leonard N. (1999): "Social Capital in the Early Industrial Revolution," Journal of Interdisciplinary History 29: 435-458.
Rotberg, Robert (1999): ed., "Patterns of Social Capital: Stability and Change in Comparative Perspective," Journal of Interdisciplinary History 29: nos. 3 and 4, Winter and Spring 1999, two entire issues.
Rouquie, Alain (1987): The Military and the State in Latin America. Berkeley: University of California Press.
Rueschemeyer, Dietrich, Evelyne Huber Stephens and John D. Stephens (1992): Capitalist Development and Democracy. Chicago: University of Chicago Press.
Rummel, R.J. (1994): Death by Government. New Brunswick: Transaction Publishers.
Sabato, Hilda (2001): The Many and the Few. Political Participation in Republican Buenos Aires. Stanford: Stanford University Press. Sauter, Beat Walter (1972): Herkunft und Entstehung der Tessiner Kantonsverfassung von 1830. Zurich: Schulthess.
Schama, Simon (1977): Patriots and Liberators. Revolution in the Netherlands 1780-1813. London: Collins.
Scherzer, Kenneth A. (1992): The Unbounded Community. Neighborhood Life and Social Structure in New York City, 1830-1875. Durham: Duke University Press. Schmidt, Steffen W., Laura Guasti, Carl H. Lande and James C. Scott (1977): eds,, Friends, Followers, and Factions. A Reader in Political Clientelism. Berkeley: University Of California Press.
Schmitt, Gary J. (2006): "Natural Gas. The Next Energy Crisis?" Issues in Science and Technology, Summer, 59-64.
Schmitter, Philippe С and Terry Lynn Karl (1991): «What Democracy Is . . . and Is Not,» Journal of Democracy 2: 77-88.
Schock, Kurt (2005): Unarmed Insurrections. People Power Movements in Nondemocracies. Minneapolis: University of Minnesota Press. Science (2006): "Qatar Taps Wells of Knowledge," Science 312 (7 April), 46-47.
Seekings, Jeremy and Nicoli Nattrass (2005): Class, Race, and Inequality in South Africa. New Haven: Yale University Press.
Seip, Jens Arup (1974, 1981): Utsikt over Norges Historie. Oslo: Gylendal Norsk Forlag. 2 vols.
Seligman, Adam (1997): The Problem of Trust. Princeton: Princeton University Press.
Sereni, Jean-Pierre (2006): "Ou va l'argent des hydrocarbures," Le Monde diplomatique April 2006: 8.
Shapiro, Susan P. (1987): "The Social Control of Impersonal Trust," American Journal of Sociology 93: 623-658. Schatz 2006
Sheller, Mimi (2000): Democracy After Slavery. Black Publics and Peasant Radicalism in Haiti and Jamaica. London: Macmillan (Warwick University Caribbean Studies).
Shorter, Edward and Charles Tilly (1974): Strikes in France, 1830-1968. Cambridge: Cambridge University Press.
Singerman, Diane (1995): Avenues of Participation. Family, Politics, and
Networks in Urban Quarters of Cairo. Princeton: Princeton University Press. (2004): "The Networked World of Islamist Social Movements" in Quintan Wiktorowicz, ed., Islamic Activism. A Social Movement Theory Approach. Bloomington: Indiana University Press.
Skocpol, Theda (2003): Diminished Democracy. From Membership to Management in American Civic Life. Norman: University of Oklahoma Press. (2004): "Voice and Inequality: The Transformation of American Civic Democracy," Perspectives on Politics 2: 3-20.
Skocpol, Theda and Morris P. Fiorina (1999): eds., Civic Engagement in American Democracy. Washington: Brookings Institution and New York:
Russell Sage Foundation.
Solnick, Steven L. (1998): Stealing the State. Control and Collapse in Soviet Institutions. Cambridge: Harvard University Press.
Serensen, Georg (1998): Democracy and Democratization. Processes and Prospects in a Changing World. Boulder: Westview.
Soto Carmona, Alvaro (1988): El trabajo industrial en la Espafia contemporanea (1874-1936). Barcelona: Anthropos.
Spilerman, Seymour (2000): "Wealth and Stratification Processes," Annual Review of Sociology 26: 497-524.
Stark, Oded (1995): Altruism and Beyond. An Economic Analysis of Transfersand Exchanges within Families and Groups. Cambridge: Cambridge University Press.
Stenius, Henrik (1987): Frivilligt, Jamlikt, Samfdllt. Foreningsvasendets utveckling I Finland fram till 1900-talets borjan med speciell hansyn till massorganisationsprincipens genombrott. Helsinki: Svenska Litteratursdllskapet Finland.
Stone, Lawrence (1994): ed., An Imperial State at War. Britain from 1689 to 1815. London: Routledge.
Strand, Havard, Lars Wilhelmsen and Nils Petter Gleditsch (2004): Armed Conflict Dataset Codebook. Oslo: International Peace Research Institute. Suny, Ronald Grigor (1993): The Revenge of the Past. Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford: Stanford University Press. Tarrow, Sidney and Doug McAdam (2005): "Scale Shift in Transnational Contention" in Donatella della Porta and Sidney Tarrow, eds. Transnational Protest and Global Activism. Lanham MD: Rowman and Littlefield, pp. 121-150. Terreblanche, Sampie (2002): A History of Inequality in South Africa, 1652-2002. Pietermaritzburg: University of Natal Press and Sandton: KMM Review Publishing.
Thompson, Leonard (2000): A History of South Africa. New Haven: Yale University Press. 3d edn.
Thucydides (1934): Joseph Gavorse, ed., The Complete Writings ofThucydides. The Peloponnesian War. New York: Modern Library.
Tilly, Charles (1964): The Vendee. Cambridge: Harvard University Press. (1986): The Contentious French. Cambridge: Harvard University Press. (1990): «Transplanted Networks,» in Virginia Yans-McLaughlin, ed., Immigration Reconsidered. History, Sociology, and Politics. New York: Oxford University Press. (1992): Coercion, Capital, and European States, 990-1992. Oxford: Blackwell; revised edn. (1993): European Revolutions, 1492-1992. Oxford: Blackwell. (1995): Popular Contention in Great Britain, 1758-1834. Cambridge: Harvard University Press. (1997): "Parliamentarization of Popular Contention in Great Britain, 1758-1834," Theory and Society 26: 245-273. (1998): Durable Inequality. Berkeley: University of California Press. (2003): The Politics of Collective Violence. Cambridge: Cambridge University Press. (2004): Contention and Democracy in Europe, 1650-2000. Cambridge: Cambridge University Press. (2005a): "Historical Perspectives on Inequality" in Mary Romero and Eric Margolis, eds., The Blackwell Companion to Social Inequalities. Oxford: Blackwell, pp. 15-30. (2005b): Trust and Rule. Cambridge: Cambridge University Press. (2006): Regimes and Repertoires. Chicago: University of Chicago Press.
Tilly, Charles et al. (1995): «State-Incited Violence, 1900-1999,» Political Power and Social Theory 9: 161-225.
Tishkov, Valery (1997): Ethnicity, Nationalism and Conflict in and After the Soviet Union. The Mind Aflame. London: Sage.
Titarenko,_Larissa, John D. McCarthy, Clark McPhail and Boguslaw Augustyn (2001): "The Interaction of State Repression, Protest Form and Protest Sponsor Strength During the Transition from Communism in Minsk, Belarus, 1990-1995," Mobilization 6: 129-150.
Tsai, Kellee S. (2002): Back-Alley Banking. Private Entrepreneurs in China. Ithaca: Cornell University Press.
UNDP [United Nations Development Programme] (2005): Human Development Report 2005. New York: Oxford University Press. Uslaner, Eric M. (2002): The Moral Foundations of Trust. Cambridge: Cambridge University Press.
Vanhanen, Tatu (1997): Prospects of Democracy. A Study of 172 Countries. London: Routledge.
Wahlin, Vagn (1986): "Opposition og statsmagt" in Flemming Mikkelen, ed., Protest og Oprer. Kollektive aktioner I Danmark 1700-1985. Aarhus: Modtryk. Walter, Barbara F. and Jack Snyder (1999): eds., Civil Wars, Insecurity, and Intervention. New York: Columbia University Press.
Warren, Mark E. (1999): ed., Democracy and Trust. Cambridge: Cambridge University Press.
Webber, Carolyn and Aaron Wildavsky (1986): A History of Taxation and Expenditure in the Western World. New York: Simon & Schuster. Weber, Linda R. and Allison I. Carter (2003): The Social Construction of Trust. New York: Kluwer/Plenum.
Weiner, Myron (2001): "The Struggle for Equality: Caste in Indian Politics" in Atul Kohli, ed.. The Success of India's Democracy. Cambridge: Cambridge University Press.
Westrich, Sal Alexander (1972): The Ormee of Bordeaux. A Revolution During the Fronde. Baltimore: Johns Hopkins University Press. White, Harrison C. (2002): Markets From Networks. Socioeconomic Models of Production. Princeton: Princeton University Press.
White, Robert W. (1993): «On Measuring Political Violence: Northern Ireland, 1969 to 1980,» American Sociological Review 58: 575-585. Whitehead, Laurence (2002): Democratization. Theory and Experience. Oxford: Oxford University Press.
Wiktorowicz, Quintan (2001): The Management of Islamic Activism. Salafis, the Muslim Brotherhood, and State Power in Jordan. Albany: State University of New York Press.
Willerton, John P. (1992): Patronage and Politics in the USSR. Cambridge: Cambridge University Press.
Wilson, Richard A. (2001): The Politics of Truth and Reconciliation in South Africa. Legitimizing the Post-Apartheid State. Cambridge: Cambridge University-Press.
Woloch, Isser (1970): Jacobin Legacy. The Democratic Movement Under the Directory. Princeton: Princeton University Press. (1994): The New Regime. Transformations of the French Civic Order, 1789-1820s. New York: Norton.
World Bank (2004 [sic]): World Development Report 2005. A Better Investment Climate for Everyone. New York: Oxford University Press and Washington:
World Bank. (2006): Equity and Development. World Development Report 2006. Washington: World Bank and New York: Oxford University Press. Wuthnow, Robert (2004): "Trust as an Aspect of Social Structure" in Jeffrey С Alexander, Gary T. Marx and Christine L. Williams, eds., Self, Social Structure, and Beliefs. Explorations in Sociology. Berkeley: University of California Press.
Yamagishi, Toshio and Midori Yamagishi (1994): «Trust and Commitment in the United States and Japan,» Motivation and Emotion 18: 129-166. Yashar, Deborah J. (1997): Demanding Democracy. Reform and Reaction in Costa Rica and Guatemala. 1870s-1950s. Stanford: Stanford University Press. Zelizer, Viviana A. (2002): "La construction des circuits de commerce: notes sur l'importance des circuits personnels et impersonnels" in Jean-Michel Servet and Isabelle Guerin, Exclusion et Liens Financiers: Rapport du Centre Walras. Paris: Economica. (2004): "Circuits within Capitalism" in Victor Nee and Richard Swedberg, editors. The Economic Sociology of Capitalism, Princeton: Princeton University Press. (2005a): "Culture and Consumption" in Neil J. Smelser and Richard Swedberg, eds., The Handbook of Economic Sociology. Princeton: Princeton University Press and New York: Russell Sage Foundation; 2d edn. (2005b): The Purchase of Intimacy. Princeton: Princeton University Press.
Zuern, Elke (2001): "South Africa's Civics in Transition: Agents of Change or Structures of Constraint?" Politikon 28: 5-20. (2002): "Fighting for Democracy: Popular Organizations and Postapartheid Government in South Africa," African Studies Review 45: 77-102.
de Zwart, Frank (1994): The Bureaucratic Merry-go-round. Manipulating the Transfer of Indian Civil Servants. Amsterdam: Amsterdam University Press.

Тилли, Чарльз
 

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2...BB%D1%8C%D0%B7

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Чарльз Тилли

Дата рождения:

27 мая 1929[1]

Место рождения:

Ломбард

Дата смерти:

29 апреля 2008[2][1] (78 лет)

Место смерти:

Нью-Йорк

Страна:
https://upload.wikimedia.org/wikiped...States.svg.png
Flag of the United States.svg США

Место работы:

Гарвардский университет, Торонтский университет, Делавэрский университет, Мичиганский университет, Новая школа, Колумбийский университет и Институт социальных и экономических исследований и политики

Учёная степень:

докторская степень[3]

Альма-матер:

Оксфордский университет и Гарвардский университет

Чарльз Тилли (англ. Charles Tilly; 20 мая 1929 — 29 апреля 2008) — американский социолог, политолог и историк. Автор книг об отношении политики и общества, в частности, о социальных движениях и формировании национальных государств в условиях раннего капитализма.

Содержание
1 Биография 1.1 Ранние годы
1.2 Высшее образование

2 Научная деятельность
3 Избранная библиография
4 Ссылки
5 Примечания

Биография

Ранние годы

Чарльз Тилли родился 20 мая 1929 г. в городе Ломбард, штат Иллинойс, недалеко от Чикаго. Окончил среднюю школу Элмхерста, после которой окончил Гарвард. Он был старшим из 5 детей, все они впоследствии получили какое-либо специальное или высшее образование. Отец был простым клерком.

В колледже увлекался поэзией. Не любил историю и сначала не думал стать социологом. Но когда он записался на курсы Джорджа Хоманса, его интересы на счёт социологии изменились. Подрабатывал Тилли ночным сторожем, лаборантом, подсобным рабочим.

Высшее образование

Высшее образование получил в Оксфордском и Гарвардском университетах. Защитил Ph.D. в Гарварде в 1958 году. Чарльз Тилли преподавал в университетах Делавэра, Гарвардском, Торонто, Мичигана и в Новой школе социальных исследований. В Колумбийском университете был профессором социологии имени Джозефа Л. Баттенвайзера (англ. Joseph L. Buttenwieser Professor of Social Science). За свою карьеру Тили написал более 600 статей, 51 книгу и монографию.

Он был почётным членом Национальной академии наук США, Американской академии искусств и наук, Американского философского общества, Социально-Исследовательской организации (National Research Association) и Ордена Академических пальм.

Научная деятельность

Научная деятельность Тилли затрагивает множество тем в социальных науках, таких как история и политика. Играет большую роль в развитии исторической социологии, повлиял на развитие вычислительных методов в историческом анализе.

Избранная библиография[править | править вики-текст]
The Vendée: A Sociological Analysis of the Counter-revolution of 1793. (1964) (Вандея: Социологический анализ контрреволюции 1793 года)
«Clio and Minerva.» (Клио и Минерва)pp. 433–66 в журнале Theoretical Sociology, под редакцией John McKinney и Edward Tiryakian. (1970)
«Collective Violence in European Perspective.» (Коллективное насилие в европейской перспективе) pp. 4–45 в сборнике Violence in America, под редакцией Hugh Graham и Tedd Gurr. (1969)
«Do Communities Act?» (Действуют ли сообщества?) Sociological Inquiry 43: 209-40. (1973)
An Urban World. (Урбанистический мир) (ред.) (1974).
The Formation of National States in Western Europe (Формирование национальных государств в Западной Европе) (ред.) (1975)
From Mobilization to Revolution (От мобилизации до революции) (1978)
As Sociology Meets History (Где социология встречает историю) (1981)
Big Structures, Large Processes, Huge Comparisons (Большие структуры, огромные процессы, грандиозные сравнения) (1984)
Coercion, Capital, and European States, AD 990—1990 (1990)
Coercion, Capital, and European States, AD 990—1992 (1992) (рус. — Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990 — 1992 гг. — М.: Территория будущего, 2009.)
European Revolutions, 1492—1992 (Европейские революции) (1993)
Cities and the Rise of States in Europe, A.D. 1000 to 1800 (Города и возникновение государства в Европе) (1994)
Roads from Past to Future (Дороги из прошлого в будущее) (1997)
Work Under Capitalism (Труд при капитализме) (в соавторстве с Chris Tilly, 1998)
Social Movements, 1768—2004 (Социальные движения) (2004)
Democracy (Демократия) (2007)

Ссылки
Всеобщая война и всеобщая модернизация: повторение пройденного материала. Рецензия на книгу: Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства // Скепсис

Примечания

1.↑ Перейти к: 1 2 data.bnf.fr
2.↑ http://www.columbia.edu/cu/news/08/04/tilly.html
3.↑ Record #121677117 // Gemeinsame Normdatei — 2012—2015.