http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288637079
Сказание о Тите Тации, пришествии сабинян и соединение их с римским народом после Швеглера послужило темой для трех исследований1. Все трое поставили себе целью доказать, что в образе Тита Тация воплотилось одно историческое событие. Какое же именно событие, насчет этого далеко расходятся ученые исследователи. По мнению Моммзена, в форму легенды облеклось событие первой половины III века. В 290 г. до Р. Х. диктатор Курий Дентат опустошил и покорил сабинскую область, а двадцать два года спустя население ее получило право полного гражданства и образовало две новых римских трибы (Velina и Quirina). Это историческое присоединение сабинян к римской общине, по предположению Моммзена, один неизвестный поэт облек в форму сказания о доисторическом соединении сабинян и римлян, Тита Тация и Ромула. Против Моммзена выступили Низе и Кулаковский. Низе опровергает те исторические предположения, на которые опирался Моммзен. Покорение сабинян Курием Дентатом, по его словам, сопровождалось почти полным истреблением сабинского народа, на земле которых поселили римских граждан в столь большом количестве, что пришлось образовать из них две новые трибы, в состав которых, однако, не вошли оставшиеся сабиняне. Итак, если взглянуть на это событие правильнее, чем Моммзен, то остается мало сходства между насильственным покорением сабинян и мирным соглашением Тация и Ромула или соединением их народов на равных правах. В основу легенды, должно быть, лег другой, более мирный союз римлян с сабинянами. Таким, по мнению Низе, был союз Рима с самнитами, до начала первой самнитской войны, в 354 году до Р. Х. Самниты сами с.59 называли себя сабинянами (Safinoi): от них, а не от сабинян Кур (Cures) пошла легенда. Легендарная дружба Тация с Ромулом — «поэтический отголосок» исторической дружбы Рима с самнитами. В совершенно ином свете, еще до появления статьи Низе, возникновение легенды о сабинянах представлялось Ю. А. Кулаковскому. В образе Тита Тация воплотилось воспоминание о первом утверждении латинского племени на почве Рима. О начале Рима у народа было два представления. С одной стороны думали, что римляне и латины искони жили на почве города, по другому понятию их считали народом пришлым. Одно представление облекали в образ Ромула, другое в образ Тита Тация. Общей родиной италийских племен считалась горная область вокруг Кутилийского озера, страна сабинская. Оттуда пришли, по одному варианту сказания, аборигины, первые жители Лация, по другому же, сабиняне с Титом Тацием. Так как переселения италийских племен происходили в форме ver sacrum, то «в образе царя-пришельца дано нам конкретное воплощение безличной италийской ver sacrum» (стр. 97). Столкновение двух противоположных взглядов на начало Рима привело к компромиссу. Царь-основатель, представитель исконности населения, Ромул, сошелся с царем-пришельцем, Тацием; таким образом обоих назначили товарищами по царству.
Мнение Кулаковского имеет одно преимущество перед другими попытками объяснения легенды: оно сообразуется с местным характером ее. В предании о сабинянах ясно выделяется один основной факт городской истории Рима: в черте позднейшего города когда-то жили сабиняне. Другие черты сказания, как то пришествие их из сабинских Кур, война с Ромулом, примирение двух народов, заключение союза, все это подводится под этот основной факт, служа ему как бы вступлением и основанием. Кто, следовательно, сказание о сабинянах считает выводом этиологического вымысла, для того и обязательно объяснить, почему в сказании соединение двух народов совершается путем переселения сабинян в самый Рим. Моммзен и Низе мало обратили внимания на эту основную черту легенды. Присоединение сабинской области и ее жителей далеко не то же самое, что поселение сабинян на холмах города Рима. Еще большая, конечно, разница между последним фактом и непродолжительным союзом Рима с дальними самнитами. При том и другом объяснении присутствие сабинян в Риме остается без логического основания. Моммзен сам, кажется, с.60 почувствовал неудовлетворительность своего объяснения. В конце своего рассуждения (стр. 583) он допускает возможность, что одна часть населения Рима, триба Тициев, на самом деле состояла из сабинян, чем, конечно, уничтожается вся придуманная им же искусственная теория.
Кроме невнимания к общему строго-местному, узко-городскому характеру римской легенды, Моммзену и Низе нельзя не ставить в упрек, что они не сообразовались с духом римской этиологии. Этиологический характер вполне признается Моммзеном (стр. 574). Сабинская легенда, по его мнению, направлена к этиологическому объяснению двух фактов. С одной стороны она объясняла причину двоевластия римских консулов историческим примером двоецарствия Ромула и Тация. В этом, однако, не могла заключаться главная цель рассказа, для этого не понадобилось бы одного из двух царей выдавать за сабинянина. Важнее второе этиологическое соображение. После принятия сабинян в 268 году до Р. Х. в число римских граждан, римская община преобразилась в средне-италийское союзное государство. Объяснить происхождение этого нового союзного римско-сабинского государства, управляемого консулами, в этом состояло, по мысли Моммзена, настоящая цель этиологического рассказа. У Низе, как мы видели, эта цель заменена другим мотивом: этиология отправляется от союза с самнитами 354 года. Но подходит ли та и другая этиология под то понятие об этиологических мифах римлян, которое установилось особенно со времен Швеглера? Мы думаем, что далеко не подходят. К этиологическому вымыслу римляне прибегали по двум причинам: из желания объяснить происхождение родной старины и в виду отсутствия письменных данных для этого. Совершенно понятно поэтому, что они решали путем вымышленных рассказов вопросы, например, о происхождении консульской должности. К чему же было ломать голову насчет происхождении союза с самнитами или устройства триб Velina и Quirina? Эти события были записаны в летописи вместе со всеми предшествующими и последующими событиями. К чему тут было выдумывать этиологии, если все без того уже было ясно? Мнение Кулаковского, без сомнения, и в том отношении стоит выше положений Моммзена, что он подкладкою сабинской легенды считает события глубокой старины, а не такие, которые происходили почти перед глазами римских летописцев. Происхождение сабинской легенды, как оно представляется Моммзену и Низе, ни в каком случае нельзя с.61 подводить под понятие этиологии. Мы думаем, что они ошиблись относительно предлагаемого ими объяснения. Римские летописцы, правда, сочиняли исторические факты древнейшей истории также и по другому поводу. Они переносили события более поздних времен в древнейшую историю. Таким, кажется, анахронизмом сабинская легенда представляется Моммзену и Низе. Но и в таком случае догадки их очень невероятны, потому что анахронизмы летописцев легко узнаваемы по близкому сходству дублетов с подлинными событиями. Между сказанием о Тации, похищении сабинянок, переселении сабинян в Рим и т. д., а с другой стороны покорением сабинян, устройством двух триб в разоренной стране или заключением союза с самнитами можно заметить только самое поверхностное сходство.
Возвращаемся к третьей попытке, предложенной Ю. А. Кулаковским. С результатами его мы уже познакомились в общих чертах. В Риме, полагает он, установилось убеждение, что древнейшее население городской территории откуда-то пришло. По другому взгляду, латины искони жили в Риме. Представители первого мнения задавались вопросом, откуда пришло древнейшее население. Общей родиной италийских племен считали Реатинскую область, прибрежье Кутилийского озера (lacus Cutiliae), в сабинской области. Там, думали, обитали первые жители Италии, аборигины. Оттуда они будто бы выселились в форме «священной весны» и между прочим пришли и в Лаций. Родина аборигинов совпадала с сабинской областью, следовательно аборигины могли называться тоже сабинянами. В «народном творчестве» теория о пришлости древнейших римлян облеклась в человеческий образ Тита Тация, которого поэтому выдавали за царя сабинян. Но и другое мнение, теория исконности, требовала представителя, который нашелся в лице эпонима Рима, Ромула. Из компромисса двух воззрений вышла пара первоправителей Рима, Ромул и Тит Таций.
Против догадки Кулаковского напрашиваются следующие возражения: во-первых, мнимое представительство аборигинов Титом Тацием прямо противоречит свидетельствам наших источников. Римской традиции в самом деле небезызвестно было поселение аборигинов в Риме. Это поселение однако лежало на Палатине или в Септимонции2, другими словами как раз в городе Ромула, с.62 а не в месте, занятом по преданию Титом Тацием, то есть, на капитолийском и квиринальском холмах. Итак, скорее Ромула должно было бы считать представителем аборигинов, чем Тация. Во-вторых, по самому распространенному у древних авторов толкованию, aborigines (qui ab origine erant) были автохтоны, а поэтому к ним именно причисляли население древнейших частей города. У проф. Кулаковского аборигины, наоборот, представляют собою пришлый элемент римского населения. Правда, если верить римским авторам, аборигины в конце концов оказываются пришельцами. Это однако очевидная путаница, вызванная простым фактом, что об аборигинах сохранилось предание в разных местах, как в Лации, так и в сабинской области. По приему древних историков, известному нам из тысячи примеров, существование одного и того же народа в разных местах объяснялось тем, что он когда-то перешел с одного места на другое. Этот прием применяли также и к аборигинам, несмотря на то, что уже самое понятие автохтонов препятствовало подобной операции. Таким образом состоялось пресловутое переселение аборигинов из реатинской области в Лаций и Рим. Вдобавок отожествляли их с греческими пелазгами, что и побудило историков предположить еще переселение их из Греции в Италию. Удивляемся, что проф. Кулаковский не предпочел разобрать всю эту путаницу, а наоборот увеличил ее, выводя из мнимой пришлости аборигинов дальнейшие умозаключения. В-третьих, вызывает сомнение предположенное г. Кулаковским отожествление сабинян с аборигинами. На самом деле ни один из древних авторов не думал считать их одним и тем же народом. Напротив, есть положительное показание о вторжении сабинян в занимаемую ими впоследствии область и об изгнании ими оттуда аборигинов. Следовательно, сабинян и аборигинов считали двумя совершенно различными народами; вероятно, никому и в голову не приходила мысль назвать аборигинского царя сабинским. В-четвертых, мы имеем полное основание упрекнуть проф. Кулаковского в довольно неясном и неопределенном взгляде на важный вопрос о первоисточниках царской истории. Предание о Ромуле и Тации он считает произведением народного творчества. Если он под этим выражением понимает народную поэзию, исторические песни, то нам не нужно снова перечислять все доводы, говорящие против предположения о подобных поэтических источниках. С другой стороны трудно представить, чтобы народ когда-либо занимался вопросами вроде того, с.63 пришлым ли было древнейшее население или оно искони существовало. Это дело не народного творчества, а ученого домысла. Наконец, мы из тезиса г. Кулаковского получаем очень скудное понятие об образовании и развитии легенды. Ведь о Ромуле или Тите Тации нам сообщается в предании целый ряд определенных биографических фактов. Необходимо предположить, что они имели какое-нибудь логическое основание и находились в известной связи с основными понятиями об этих двух царях. С них-то и должно начинать разбор легенды. В рассуждениях г. Кулаковского Ромул и Таций превращены в самые бесцветные олицетворения отвлеченных исторических идей. Между этими отвлеченными понятиями и традиционными сказаниями нет ни малейшей связи. Неудивительно поэтому, что г. Кулаковский вполне почти отказался от всякой попытки генетического объяснения всего того, в чем в глазах римлян заключалась плоть и кровь легенды. В предании о Тите Тации число биографических черт, правда, небольшое, но тем они драгоценнее и тем менее они заслуживают быть отброшенными как ненужный хлам. Всякая догадка о происхождении Тита Тация должна считаться неудовлетворительною, если она не справляется с биографией героя.
Тит Таций, по преданию, царь сабинян, поселившихся в Риме и образовавших, после соединения с жителями палатинского города, вторую составную часть населения общего города. Предание далее утверждает, что из этих сабинян образовалась вторая из трех древнейших триб римского народа, триба Тациев3. Название с.64 этой трибы повторяется в имени сабинского царя Tatius, по всей вероятности выражавшем какое-то отношение этой легендарной личности специально ко тациевой трибе. Из этого следует, что решение вопроса о Тите Тации зависит от решения двух предварительных вопросов: о характере римских сабинян и значении трех древнейших триб, в особенности же тациевой. Из этих трех вопросов, нераздельно связанных между собою, мы обратимся сначала к решению третьего — о значении трех триб, как самого общего.
О начале, в котором коренилось учреждение трех триб, высказано множество догадок, более или менее друг другу противоречащих. Мы не имеем претензии дать полную историю этого вопроса, тем более, что задача уже отчасти выполнена. Проф. Кулаковский (К вопр. о нач. Рима стр. 17 сл.) тщательно свел всю новейшую литературу, подвергая результаты ее довольно обстоятельному разбору. Причина деления римского народа с древнейших времен на три части (tribus) объяснялась двумя главными путями. По одному мнению, господствовавшему уже в древней науке и повторяемому большинством современных ученых, причина деления заключалась в синикизме, в соединении на почве Рима трех различных народных элементов. Первые данные для этой теории находились в самой традиции. Предание об образовании второй трибы из сабинян вызывало вопрос, из каких народов образовались первая и третья. Имя Ramnes сближалось с именем Ромула. Народ Ромула собрался из Альбы Лонги и других соседних городов Лация. Оставалось только отгадать национальность Люцеров. Для решения этого вопроса в традиции, по-видимому, не имелось никаких ясных данных. Еще Ливий (1, 13, 8) с.65 пришел к сознанию: Lucerum nominis et originis causa incerta est. Римские ученые однако не потерялись. По правилам древней исторической науки каждый народ был обязан своим наименованием какому-то эпониму. По аналогии Ромула и Тита Тация, от которых производились имена Ramnes и Tatienses или Titienses, требовалась еще третья эпонимная личность, для объяснения имени Люцеров. Благодаря этому явился Люцер (Lucerus или Lucer?), который на неизвестном нам основании был назначен царем Ардеи4. По всей вероятности, казалось, что учреждение третьей трибы совершилось одновременно с учреждением двух первых. Поэтому Люцера считали современником Тация и Ромула. Для объяснения прибытия его в Рим нашелся благовидный предлог, что он оказал помощь Ромулу в войне против Тация. Личность Люцера, вероятно, изобретена знаменитым археологом времен Августа Веррием Флакком, главным источником Феста. Изобретенный им эпоним Люцеров отличался тем, что его имя близко подходило к имени Luceres или Lucerenses. В этом, по-видимому, заключалось превосходство новой догадки над более древней, бывшей в ходу до Веррия Флакка. М. Июний Гракхан, друг Г. Гракха, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55) держался того мнения, что имя Luceres происходит от некоего Lucumo. У Цицерона мы встречаем этого же самого эпонима, причем из слов Цицерона5 видно, что еще Лукумон считался союзником Ромула против Тация, также как и Люцер, заменивший Лукумона в традиции Феста. Национальность Лукумона и Люцеров еще не указана Цицероном; о ней заговорил в определенной форме первый Варрон. Ромул попросил помощи против Тация у лукумонов6, то есть, у господствующей в Этрурии аристократии. Один из лукумонов с войском своим пришел в Рим. Варрон, следовательно, видел в имени с.66 воображаемого эпонима Люцеров имя нарицательное; он превратил Лукумона в безымянного этрусского лукумона, а из этого вывел заключение, что триба Люцеров происходила из Этрурии. Эта догадка самого сомнительного свойства, представляя собою лишь вольное толкование предания7, самого по себе уже явно выдуманного. Тем не менее, она сделалась фундаментом, на котором основывается теория современной науки о поселении этрусков в Риме и с.67 образования из них одной из основных частей римской общины, трибы люцеров.
С Лукумоном, основателем третьей трибы, ученое предание римлян приводило в связь другого легендарного этруска, Целеса Вибенна, Caeles Vibennus, как пишется у Варрона, или Целеса Вибенну, как его называют другие авторы, давая ему обыкновенный суффикс этрусских имен. Из римских писателей Варрон для нас древнейший свидетель об этой личности. По рассказу Варрона (L. L. 5, 468. Serv. ad Aen. 5, 560; Fest. p. 355), Целес Вибенн был союзником Ромула; пришедши на помощь к последнему против Тация, он поселился со своим войском на горе, наименованной в его честь Caelius mons. После кончины Целеса этруски с горы были переведены в равнину, в так называемый vicus Tuscus. Без сомнения, этот «знатный вождь этрусский» (Tuscus dux nobilis) был именно тот лукумон, который, по мнению Варрона, основал трибу люцеров (см. указ. место Сервия). Через остроумное толкование имени Lucumo Варрон получил возможность соединить два совершенно различные предания или ученые мнения о происхождении люцеров. С одним мы уже познакомились подробно. Из одного имени трибы, Lucumi, извлекли эпонимного основателя ее, Лукума, которого потом превратили в этруска Лукумона. По другому преданию, Целийская гора была заселена легендарной личностью, по имени Caeles Vibennus. Этого первого поселенца Целия считали вместе с этим также основателем трибы люцеров, что именно дало Варрону возможность отожествить его с Лукумоном. Целес Вибенн отличался от других легендарных основателей люцеров тем, что имя его ничем не напоминало имени трибы. Причина, почему Целесу приписывали учреждение люцеров, по общему почти предположению современных ученых, заключалась в том факте, что триба люцеров первоначально состояла из поселенцев Целийской горы. Первого поселенца горы, поэтому, могли также считать родоначальником люцеров. Подтверждением могут служить имена и трибы, и горы, и Целеса Вибенны. У Плутарха и других писателей9 слово Lucerenses производится от lucus, в с.68 смысле азила. Ромул, по преданию, открыл убежище для всех беглых людей. Сбежавшись отовсюду, последние образовали отдельную трибу.
Сказание о Ромуловом азиле сложилось под греческим влиянием, так как понятие об азилах, по-видимому, совершенно чуждо италийским религиям. Хотя толкование слова lucus, очевидно, неверно, но тем не менее самое производство, на наш взгляд, имеет много вероятного. Lucus (a lucendo), собственно, означает «светлый», расчищенный лес, а уменьшительный глагол sublucare «очищать деревья от нижних ветвей». Если под Lucerenses понимать людей, поселяющихся в лесных росчистях или людей расчищающих, тогда и станет понятно специальное отношение их к Целийской горе. В предании римлян, вероятно, в старых духовных памятниках сохранялось другое название этой горы, mons Querquetulanus, от дубового леса (querquetum), когда-то ее покрывавшего10. Новое название Caelius гора, по мнению древних ученых, получила от Целеса Вибенна. По простой и остроумной догадке Бюхелера11, имя Caelius mons, от caedere caelare рубить, означало гору, на которой находился вырубленный лес (Aushau). Вся северо-восточная часть городской территории в известное время была покрыта лесами, о чем свидетельствуют названия гор: дубовой (Aesquilinus Aesculinus), буковой (Fagutal), ивовой (Viminalis) и, наконец, mons Querquetulanus.
Расчищение и заселение лесных гор, по всей вероятности, началось с Целийской, как самой близкой к древнему палатинскому городу. Итак, этимология нам помогает понять, почему Целийская гора была специальным местом жительства люцеров и почему Целий Вибенн первый устроивший поселение на этой горе, имел право на название учредителя люцеров.
Остается нам заняться выяснением личности Целеса Вибенна, предание о котором также составляет одну из главных опор с.69 мнимого этрусского происхождения третьей трибы. Проф. Кулаковский, занявшись тем же вопросом, пришел к заключению, что «Целес Вибенна был чужд римлянам, чужд и остался». «Личность эпонима Целийского холма принадлежит к неизвестному нам кругу этрусских героев, а его деяния — к сфере этрусских преданий и мифов». (К вопр. о нач. Рима стр. 112). Проф. Кулаковский далее признает, что «не может ни ставить, ни решать вопроса о том, каким путем и образом и когда попал этот этрусский герой в предания римлян о своем начале; но самый факт его в них присутствия имеет немаловажное значение». Целес Вибенна выходит, наконец, таким же олицетворением укоренившегося в народном сознании взгляда на начало Рима, как Ромул и Тит Таций. Этрусский основатель-эпоним, вместе с двумя Тарквиниями и Сервием Туллием, олицетворяет сознание римского народа о прежнем господстве этрусков над римлянами (стр. 120). При таком неутешительном положении дела, когда даже нельзя ни ставить, ни решать вопроса о происхождении личности Целеса Вибенны и странном занесении его в предания римлян о своем начале, при такой безвыходности вопроса, нам думается, наиболее полезным советом будет, взяться за него с другого конца. Может быть, Целес Вибенн вовсе не был придуман этрусками и не занесен в римское предание, а наоборот занесен из римского в этрусское. Проф. Кулаковский при разборе римского предания, нам кажется, недостаточно подчеркнул, что сказание о Вибенне имело два очень различных варианта, или, точнее говоря, два слоя предания, ясно отмеченных, например, у Феста, р. 355 и у Тацита. У Варрона Целес Вибенн эпоним-основатель поселения на Целийской горе и учредитель трибы люцеров. Поэтому он считается современником Ромула. Этому у Феста противопоставляется другой рассказ, заимствованный, вероятно, у Веррия Флакка; Целес Вибенна, который здесь является раздвоенным на Целеса и Вибенну, двух братьев12, с.70 современник не Ромула, а Тарквиния Приска, основал тусский квартал (Tuscus vicus). Он следовательно и не мог устроить трибу люцеров. По правдоподобному восстановлению О. Мюллера у Феста читается [Vol]cientes fratres Caeles et Vibenna. Веррий, значит, добыл более точные сведения о родине переселенцев, чем Варрон, который удовольствовался указанием общей родины — Этрурии. В 1857 г. в древнем городе Vulci была открыта гробница, на стенных фресках которой оказалась, между прочими изображениями, одна историческая сцена. Над четырьмя из действующих лиц стоят надписи Caile Vipinas, Mcstrna, Aule Vipinas и Cneve Tarchumes Rumach. Многие из наших современных ученых привыкли как-то особенно преклоняться перед всякими картинными памятниками, изображающими предметы мифологии или мифической истории. Доставляемые такими памятниками свидетельства им кажутся более положительными и достойными веры, чем литературный вымысел. Все эти картины однако воспроизводят только, более или менее верно, содержание рассказов, установившихся в литературе. Главное их достоинство, помимо чисто художественного, заключается в том, что часто изображаются сцены из потерянных для нас литературных памятников. В этом-то состоит главный интерес и знаменитой этрусской фрески. Мы не согласны с проф. Кулаковским относительно оценки изображения Целеса Вибенны и Мастарны. Оно «возводит (стр. 114) на степень несомненного положения», что эти герои принадлежали этрускам и от последних заимствованы римлянами в их предании о своей древнейшей истории. На сказания о Вибенне и Мастарне в этрусских анналах сослался император Клавдий в своей речи к сенату, дошедшей до нас в анналах Тацита и на лионских бронзовых досках. Из этрусских анналов, по всему вероятию, происходили и сведения у Феста. В высшей степени вероятно, что и фреска держалась рассказа тех же анналов. Если это так, то источники наши сводятся к двум основным реляциям, одной римской и одной этрусской. Между обеими заметно некоторое родство, которое обнаруживается в общности самого героя. Целеса Вибенна или Вибенны, и показания о поселении его на целийском холме. Во всех других подробностях римская версия далеко расходилась с этрусской. По рассказу этрусских анналов Вибенна после разных приключений попал в Рим и встретился там с Тарквинием, который, по-видимому, был убит Мастарною. с.71 Последний, вероятно, вступил на римский престол после убитого им царя, что и побудило Клавдия отожествить Мастарну с Сервием Туллием. Вся эта повесть вполне неизвестна была Варрону, не говоря о более древних римских писателях. С другой стороны этрусский Вибенна не имел никакого отношения к происхождению римских люцеров, а в связи с этим и не жил при Ромуле. Эта важная черта римского предания поэтому была совершенно чужда этрусским анналам, и не могла быть занесена из последних, а возникла в самом Риме. Если смотреть на римское предание, дошедшее до Варрона, с точки зрения обыкновенной этиологии, то это предание о Целесе Вибенне своим характером не отличается от остальных произведений римской этиологии. Положим, что первый редактор царской истории задался вопросом о происхождении трех триб, которые для государственной жизни конца четвертого столетия легко могли иметь более значения, чем, например, в конце первого столетия. Ромул и Таций оказались годными для роли основателей двух первых триб. Оставалось по догадке создать основателя третьей. Греческая научная система эпонимов, чуждая италийцам, по которой впоследствии создались Lucumo Lucomedius и Lucerus, едва ли уже успела проникнуть в начинающую римскую историографию. Зато еще живо сознавалось значение люцеров и характер селения на Целийской горе. С этими условиями пришлось согласить основателя селения. Caeles или Caelius — и эта форма встречается в литературном предании — полагаем, произведено так же из caedere или caelare, как, по догадке Бюхелера и имя горы. Если положить, что употребляемая Варроном латинская форма второго имени Vibennus близко подходила к настоящей, а далее принять во внимание, что двойные согласные в старину еще до Энния писались одинаково с простыми, то первоначальная форма имени могла быть Caeles Vibenus. Искусственное имя Vibenus мы сближаем со словом vibia (род бревна), которое в свою очередь сближаем с др. ирл. fid, гэл. fedo дерево (ср. др. галльский народ Viducasses), затем древнесев. vidr, англосакс. vudu, англ. wood, древненем. witu дерево (см. Фика Vergl. Wört. 1, 554 под сл. vidhu Baum). На этом основании мы полагаем, что для прародителя люцеров, обитателей росчистей целийского холма, не без остроумия было придумано соответствующее имя, которым выражалось понятие «рубитель деревьев». Не трудно себе представить, что новые поколения римских анналистов более не понимали искусственного с.72 характера имени и, принимая его за настоящее родовое имя, сравнили с этрусским именем, которое часто упоминается в надгробных надписях, под формами Vipinal, Vipinanas, Vipinaus, Vipinas, Vipinei, Vipinl13. У этрусских родов, вероятно, были такие же семейные предания, как и у римских. С другой стороны, этруски наверное также стремились сплетать свою древнейшую историю с историей победоносного Рима, как например, римляне сплетали свое прошлое с мифической историей эллинов. Неудивительно поэтому, что весть об этрусках Целесе Вибенне и Тарквинии поощрила одного этрусского анналиста приурочить эти личности к сказанию о каком-то родном Вибенне. Особенно благоговеть перед авторитетом этрусских анналов едва ли стоит. Повествовательному элементу, по нынешним понятиям фантазии, при составлении древнейшей истории Этрурии, вероятно, отведена была такая же значительная роль, как и при составлении древнейшей истории Рима и Греции. Заключалась ли все-таки в истории Мастарны или нет какая-нибудь доля правды, об этом, понятно, невозможно судить. Для нашей цели впрочем много от этого не зависит. Достаточно одного того факта, что римские ученые стали обращать внимание на этрусскую традицию только в позднейшее время. Отсюда мы получаем полное право утверждать, что этрусских преданий в сложении царской истории Рима не было. Эту истину должно применить и к сказанию о Целесе Вибенне, римское происхождение которого, на наш взгляд, едва ли может подлежать сомнению.
Подведем итоги отступлению нашему об этруском происхождении третьей трибы. Этрусская теория основана на довольно поздних и сомнительных гипотезах некоторых римских ученых. Догадки последних относились собственно не к родине самой трибы, а к родине эпонимов ее, Лукума и Целеса Вибенны, образы которых уже сами по себе произведения этиологического домысла. Этрусское происхождение люцеров, между тем, важная, даже необходимая часть фундамента, на котором построена общая теория об этническом начале древнейшего деления римского народа. Эта теория потеряет всякий смысл, как только одна из триб окажется не состоявшею из отдельного народа. Вслед за опровержением этрусской теории о люцерах, долго державшейся в ученой литературе нашего столетия, не сразу однако отказались от мысли об с.73 общем этническом начале триб. Сначала делались попытки заменить этрусков каким-нибудь другим народом. Так, Нибур, первый убедившись в неосновательности этрусской теории, в Люцерах видел подвластных Риму латинов (R. G. 1. 312 сл.). Мнение Нибура в более законченной форме воспроизведено Швеглером (R. G. 1, 505 сл.). Разбором преданий о Лукумоне и Целесе Вибенне он выяснил шаткость традиционных свидетельств о происхождении люцеров из Этрурии. Затем он задался вопросом, откуда же на самом деле могла произойти эта триба. При этом он, подобно Нибуру, встретился с другой, не менее темной проблемой, относящейся к истории сложения римского народа. В одной части наших источников, у лучших представителей римской археологической науки, сказано, что Целийская гора была заселена еще при Ромуле и Тите Тации. Невозможно более сомневаться в том, что по этому-то взгляду древнейшее население горы состояло из люцеров. Мы видели, что есть и другие данные, кроме традиции, подкрепляющие этот факт. Наиболее авторитетный представитель анналистической традиции, Ливий (1, 30, 33), в противоположность археологам Варрону и Веррию Флакку (Фесту), говорит, что Целийская гора была отведена на поселение переселенным в Рим албанцам14. Мы не имеем права отказать ни тому, ни другому известию в известном основании. Самое простое средство уладить противоречие источников о заселении Целия то, что целийские албанцы были тожественны с люцерами. Римское предание тогда раздвоилось бы или потому, что триба люцеров была образована из албанцев, или потому, что люцеры назывались другим именем Albani. Нибур коротко указал на первую возможность решения. Далее развита его мысль Швеглером (R. G. 1, 513 сл.). Для этого необходимо было поверить традиционному рассказу о разрушении Альбы Лонги и переселении ее обитателей в Рим. Нибур и Швеглер действительно были уверены в исторической достоверности общего с.74 факта, хотя они сами сделали все от них зависящее, чтобы разрушить веру в фактичность рассказа римских летописцев. Недоверчивость двух знаменитых критиков к этому рассказу доходит до того, что Альба, по их убеждению, даже была разрушена не римлянами, албанцы же не переселены в Рим насильно, но в бегстве нашли приют у римлян и были приняты в число граждан как отдельная третья триба. Швеглер кончает свою критику такими словами: «Одним словом, кто читает традиционный рассказ о гибели Альбы Лонги не в полусне, но трезво обсуждая связность, возможность и вероятность рассказываемых фактов, тот ни одной минуты не может сомневаться, что перед собою имеет не историю, а смесь легенды с поэтическим вымыслом». При таком полном отрицании достоверности традиционного рассказа невольно является вопрос, отчего Швеглер удержал один голый факт разрушения Альбы Лонги и переселения ее обитателей в Рим, и притом в извращенной форме, совершенно чуждой всему преданию. Раз существовали об этом историческом событии какие-нибудь исторические записи, крайне невероятно, чтобы римские летописцы не могли или не хотели его представлять хотя бы приблизительно верно. Ни Нибур, ни Швеглер не указывают, откуда мог явиться такой рассказ, в котором вся историческая истина была исковеркана до последней детали. Не последовательнее ли пожертвовать и жалким остатком предания и искать такого генетического объяснения, которое, во-первых, более подходило бы к общему происхождению царской истории, и из которого, во-вторых, пролился бы свет на развитие, по крайней мере, важнейших очертаний именно той легенды, которая до нас дошла в римской традиции.
Историческое существование Альбы Лонги, главного города Лация, и разрушение его, по мнению Швеглера (R. G. 1, 587), несомненный факт; свидетельством тому служат оставшиеся храмы и культы албанские. Это заключение однако не логичное: ведь не доказано, что эти храмы непременно остатки бывшего города и что не могли быть и храмы без города. Не трудно было бы привести немало примеров подобных священных округов, которые никогда не достигали формы города. Итак, если существование албанских храмов для Швеглера единственное основание веры в существование города Альбы Лонги, то он смело мог этому и не верить. Позволяем себе думать, что для Швеглера важно было с.75 признать разрушение Альбы историческим фактом скорее потому, что признание этого факта давало ему возможность объяснить, почему население Целия считалось и люцерами, и албанцами. Толкуя очевидное тожество обоих таким образом, что триба люцеров состояла из албанцев, Нибур и Швеглер не могли не заметить одного крупного затруднения в традиционном рассказе. Дарование равного права гражданства покоренному народу, да еще взятому в плен, редко встречалось в древних городских общинах, которые всегда ревностно берегли свое преимущество перед чужими и покоренными. Это соображение заставило Нибура и Швеглера прибегнуть к совершенно произвольной переделке традиции. Альба Лонга, предполагали они, была разрушена латинами, не римлянами, последние не были врагами Альбы, а союзниками, они и не покорили албанцев и не выселили их насильно, а радушно приняли бежавших, даруя им право гражданства. Решение вопроса, требующее столько произвольных предположений для того, чтобы показаться правдоподобным, никоим образом нельзя назвать удачным. После Швеглера не явилось, насколько нам известно, ни одной новой попытки решения вопроса, на каком основании поселенцами Целийской горы могли считаться люцеры, а с другой стороны также албанцы. В виду немаловажного значения вопроса как для критики этнического объяснения триб, так и для верного понимания последних, мы решаемся представить новую догадку, которую мы вынесли из нового рассмотрения этого старого вопроса. Мы уже намекали на нее выше по поводу Реи Сильвии и легенды об албанском происхождении близнецов.
Говоря о том, как бы объяснить очевидное тожество люцеров и албанцев, мы уже указали на одно возможное объяснение. Мы обратили внимание на то, что албанцы целийской горы, может быть, никакого прямого отношения к Альбе Лонге не имели, а что Albani только другое устарелое название люцеров. Первый летописец, не понимая значения старинного имени или термина, по очень понятному и простительному недоразумению, римских Albani привел в историческую связь с наиболее известной в Риме Альбой Лонгой. Из этого πρῶτον ψεῦδος, по нашему мнению, могли развиться совершенно естественным образом и остальные главные черты традиционного лжеисторического рассказа. Альба Лонга в то время не была городом, между тем мнимые выходцы из Альбы в Риме составляли довольно значительную часть городского населения. До выселения их с.76 из Альбы Лонги на месте последней, по всему вероятию, еще находился большой город, главный город Лация, как можно было заключить из обычая всех латинских общин собираться в этом центре для справления общих союзных празднеств. Исчезновение такого важного города объяснялось всего легче разрушением. Иначе и трудно было себе представить, отчего жители ее выселились в Рим, что едва ли могло случиться по собственному желанию албанцев. Разрушителем Альбы был один из первых царей, так как заселенная албанцами целийская гора принадлежала к древнейшим частям города. Ромулу и Нуме неудобно было приписать разрушение: первый сам родился в Альбе, а поэтому и не мог уничтожить своего родного города; второй был слишком миролюбив. Передать это дело третьему царю, Туллу Гостилию, ничто не мешало, тем более, что для фактической истории его царствования имелось очень мало материала. Оставалось только наполнить историю албанской войны подходящими эпизодами, об источниках которых нам представится случай говорить по поводу легенды о Тулле Гостилии. Итак, льстим себя надеждою, что понимание генезиса албанских эпизодов в истории царей не встретило бы серьезных возражений, если только возможно согласиться с нашей исходной точкой. Наша обязанность поэтому подкрепить другими данными предположение, что люцеры, обитавшие на Целии, другим именем могли называться албанцами (Albani). При этом не считаем необходимым доказывать известную аксиому, что все имена собственные в известную пору были нарицательными, что следовательно и слову alba первоначально свойственно было известное нарицательное значение, утраченное потом вследствие постепенных изменений лексикального состава латинского языка. Задача наша заключается в определении вероятного смысла слова alba и применения этого слова к Целийской горе и особенным условиям местожительства люцеров.
У византийских хронографов (Пасхальная хроника и Малала) и Свиды встречается странное известие, что Ромул и Рем Палладий, поставленный ими на Капитолии, получили из города Сильвы15. По показаниям других (Excerpta barbari, Кедрина и Малалы), город Сильвия основан царем Альбой (Ἄλβας), и по нему албанские цари наименованы Сильвиями16. Гольцапфель (Röm. Chronologie стр. 279) с.77 полагает, что город Сильва не выдуман для объяснения имени Сильвиев, а в самом деле был такой забытый город, эпонимом которого считался Сильвий. По древнейшему преданию Рим происходил не из Альбы, а из Сильвии. При составлении списка албанских царей сильвийские цари Амулий и Нумитор почему-то попали в этот список, вследствие чего и все остальные албанские цари считались сильвиями и т. д. Мы конечно не согласны со смелыми и к тому же совершенно бесполезными гипотезами Гольцапфеля. Сильва вовсе не отдельный город, а, по мнению хронографов, другое название Альбы. Или оно выдумано для объяснения общего прозвища албанских царей, или до хронографов дошло предание о двойном названии Alba и Silva. В первом случае не лишено интереса, что занимались вопросом, откуда албанцам или по крайней мере царской династии албанской досталось имя Silvii. Без сомнения, silvius имя прилагательное производное от silva, отчего и первый царь албанский по имени Сильвий по преданию родился в лесу (см. Швеглера R. G. 1, 337). В слове alba также нетрудно признать женский род имени прилагательного albus. К нему требуется имя существительное, которое пропущено ради краткости. Полагаем, что это пропущенное слово — silva. Тогда и стало бы более понятным загадочное название reges Albani Silvii; оттого, может быть, и произошло сочетание имен Alba и Silva у хронографов. Alba silva, «белый лес» живо напоминал бы выражение lucus «светлый лес» (a lucendo). От alba (sc. silva) производится Albani, как от lucus — Luceres или Lucumi, Lucumedii. Обитателей росчистей на «горе порубки» называли то Luceres, то Albani. Из толкования первого имени было извлечено сказание о заселении Целия этрусками, из второго заселение той же горы албанцами из Альбы Лонги17.
с.78 Возвращаемся в последний раз к теории о происхождении триб из трех народов. Оказалось, что ни старое мнение, производившее люцеров из этрусков, ни новое, видящее в них албанцев из Альбы Лонги, не опирается на твердую основу. При невозможности доказать этническое начало одной трибы, должны явиться сомнение в достоверности всей этнической теории. Неудивительно поэтому, что наряду с последней в современной литературе возникает и все более укореняется другой взгляд на происхождение триб. Уже Швеглером (R. G. 1, 500 сл.) допускалась другая возможность объяснения. Деление граждан на три части, говорит он, встречается не в одном Риме. В дорийских государствах мы находим также три филы, а в связи с ними в Спарте числа фратрий геронтов, всадников, вотчин — 30, 300, 3000 — кратные трех. Также и в Риме наряду с тремя трибами были 3 центурии всадников, 30 курий, 300 сенаторов и 3000 легионных солдат. Но и в Италии есть след аналогичного деления. В городе Мантуе население распадалось на три трибы, а в каждой было по четыре курии18. В Мантуе еще до позднего времени сохранялась этрусская национальность. Три трибы встречались, может быть, и в городах собственной Этрурии, даже под с.79 теми же названиями, как и в Риме19. К числу аналогий можно еще присоединить немного изменившуюся в сравнении с дорийской систему четырех фил, принятую во всех ионийских государствах. Аналогии эти невольно должны вызвать более широкий взгляд на историческое начало римских триб. По традиционному объяснению они образовались под влиянием совершенно единичного исторического события — случайного соединения трех наций. Невозможно же, чтобы в стольких местах по какому-то странному совпадению случайных событий получалось одинаковое явление. Это соображение побудило Швеглера (R. G. 1. 500) поставить вопрос, не заключается ли в делении римского народа на три части известное бытовое или политическое начало. К сожалению, Швеглер тотчас же уклонился от поставленного вопроса, увлекшись воображаемою возможностью при помощи предания об албанцах восстановить старую полуразрушенную этническую теорию. Мысль Швеглера, отвергнутая самим ее автором, все-таки не пропала даром. С новой силой она возвращается у Моммзена. Древнейшим делением римских граждан на три элемента, говорит он (R. G. 5-ое издание, 1, 44), злоупотребляли самым ужасным образом; бестолковое мнение, что римляне народ смешанный из трех главных рас Италии, оттуда берет свое начало. Благодаря этому мнению, тот народ, который развил свой язык, свой государственный быт и свою религию так своеобразно, как мало других народов, превращается в беспорядочную рухлядь, состоящую из всякого рода осколков, этрусских и сабинских, эллинских и даже пелазгских. Отвергая старую этническую теорию, он предлагает новую: Тиции, Рамны и Люцеры — имена трех волостей (Gaue), некогда независимых друг от друга. Прежде, чем образовался город на берегу с.80 Тибра, члены трех волостей занимались землепашеством в открытых поселках, а на холмах имели свою крепость, или у каждой волости была своя отдельная крепость, которая служила убежищем для людей и скота. Три волости потом слились в одну общину, с одной общей ратушей (curia). Итак, Рим соединился путем политического синикизма, подобно синикизму аттиков, из которого образовался общий город Афины. После соединения каждая из бывших трех волостей продолжала жить на своем прежнем земельном участке и равным числом участвовала в составе гражданского войска и собрании старшин. В сакральном устройстве Рима также проглядывает слияние трех единиц. Число почти всех древнейших жреческих коллегий делится на три. Таково, по мнению Моммзена, происхождение трех триб и значение их для начала римского государства. Объяснение его отличается большой простотой и ясностью. Тем не менее невозможно не заметить нескольких важных пунктов, недостаточно выясненных. Во-первых, решительное отвержение Моммзеном старого мнения не вполне достигает своей цели. Волей-неволей ему пришлось помириться с присутствием чужого, не латинского, элемента — сабинян, из которых, по преданию, состояла триба тациев. Моммзен постарался смягчить неудобную примесь сабинян разными предположениями: сабельское племя в старину не так резко отличалось от латинского, сабинский элемент ассимилировался латинскому и т. д. (R. G. 1. 45). Но знаменитый историк, видимо, сам не удовлетворился подобными оговорками. Это доказывается его статьей «Die Tatiuslegende», вышедшей тридцать лет спустя после «Римской Истории». С содержанием статьи мы уже познакомились и увидели, как автор ее всеми силами остроумия и ученых знаний старается доказывать неподлинность предания о сабинянах, заявляя при этом в конце статьи, что все предание о древнейшем политическом порядке Рима сделалось бы во всех отношениях ясным и простым, если только оттуда выбросить сабинян и Тация. Мы, напротив, думаем, что для выяснения древнейшего политического порядка необходимо, не выбросить конечно римских сабинян из подлинного предания, которому они были известны без сомнения со времен более древних, чем первая редакция летописи, а выяснить настоящее значение их в древнейшем строе государства. Присутствие сабинян в составе римского народа, повторяем, один из темных вопросов, не решенных Моммзеном.
с.81 Второй пункт, вызывающий в изложении Моммзена сомнения, это число триб и отношение последних к древнейшей римской общине. Приведенные Швеглером аналогии деления общин на три филы, например, у дорийцев игнорируются Моммзеном вполне. Он, правда, допускает мысль, что тройственность деления обусловлена какой-то особенной причиной. Он ставит вопрос, не совпадали ли у греков и италийцев понятия «делить» и «делить на три части» (tribuere, делить, от tres), так что деление народа по этой греко-италийской системе само собою принимало форму деления на три части. Но он оставляет эту мысль как несогласную с фактом слияния трех самостоятельных племен, на которое намекает римское предание (R. G. 1, 41). Итак, мнение Моммзена сводится к тому, что число римских «племен», а следовательно и дорийских или ионийских, дело случая. Вместо трех волостей, случайно находившихся на берегах Тибра, могли бы соединиться и более, в роде ста или более аттических димов, соединившихся в Афинах. Так, в обсуждение вопроса снова вводится момент случайности, не допускающий вникать в самую суть вопроса. Мы думаем, что число римских триб не случайно, а находилось, по всей вероятности, в связи с какими-то неизменными бытовыми условиями древнейшей римской общины, одинаковыми или схожими, может быть, с теми условиями, из которых проистекала и система деления дорийских и ионийских общин. Пока не будет обсуждена эта возможность надлежащим образом — а в современной литературе нет никаких серьезных обсуждений ее, — вопрос о римских трибах останется открытым.