[Александр Энман]

Еще третий вопрос после Моммзена нуждается в новом рассмотрении. Нибур, как известно, полагал, что город Рим образовался из соединения трех отдельных городов, согласно числу триб. Кроме палатинского города Рамнов, древнейшего Рима, на Квиринальском холме и на Капитолии находился Квириум, город квиритов, тациев или сабинян. Третий город на Целии был Люцерум, селение люцеров. Догадка Нибура, в измененном виде, возвращается у Моммзена. Со свойственной ему гениальностью рисует он картину древнейшего города, центром которого была палатинская гора (R. G. 1, 49 сл.) и пределы которого совпадали с Септимонцием Феста. Против этого города «горных римлян» (Romani montani) высился на Квиринальском холме другой город «римлян холма» (Romani collini). Картина этого города менее ясна по той простой с.82 причине, что о первом городе в римской традиции есть очень положительные данные, о втором, собственно говоря, никаких показаний нет. Гипотеза Моммзена о существовании особого квиринальского города встретила в ученой литературе более или менее резкую оппозицию. Противники Моммзена ссылаются на полное молчание источников о втором городе и на отсутствие всяких следов древних укреплений на Квиринальском холме. Но оба аргумента верны только по отношению к городскому характеру селения на Квиринале. Принять предположение о существовании такого селения, к которому принадлежал и Капитолий, вполне возможно. Это селение сабинян, память о котором сохранилась в римском предании (Швеглер R. G. 1. 480). Оно лежало за хорошо известными пределами старого города. Также за городом, на Целии, по преданию, с древнейших времен находился поселок так называемых албанцев. Если верно, что Квиринальский холм не был обведен стеною, другими словами, не был городом, то с другой стороны вероятно, что обитатели двух загородных поселков некогда пользовались известной самостоятельностью по отношению к городскому населению. Они отличались отдельными именами — Sabini и Albani, имели свои отдельные sacra — Sabina и Albana, свою курию, древнюю curia Hostilia, и свою собственную крепость — Капитолий, куда они могли спасаться во время войны. Римский пригород хотя не развился до полного города, но во всяком случае носил в себе зародыши города. Из подобных открытых поселков, лежавших вокруг одного укрепленного убежища, без сомнения, когда-то образовался и палатинский Рим, образовалось, по всей вероятности, большинство городов Италии, Греции и остальных европейских стран. Не достигнув полного городского развития, этот пригород Рима соединился когда-то с городом, а из слияния обоих вышел тот Рим, с которым мы встречаемся в начале исторического времени. При таких предположениях представляется возможным принять и общее положение Моммзена о двойном составе населения Рима и согласовать его с нашим преданием. Прибавляем, что деление городского населения на montani, старогородных, и pagani, пригородных, долго еще сохранялось в сознании римлян; оно, между прочим, известно Цицерону (De domo 28, 74)20. К представляемой нами картине вполне, думаем, подходят с.83 и трибы. На основании предания мы можем утверждать, что рамны, народ Ромула, составляли население старого города, а сабиняне Тита Тация, то есть, триба тациев, занимали Квиринальскую гору, люцеры же или албанцы — Целийскую. По отношению к старому городу одна триба была городская, две пригородные. Каждая занимала известную часть площади, занимаемой впоследствии городом. Этим не исключается, чтобы каждой трибе принадлежали также и поля в окружающей загородной области, так что согласно Варрону (De l. l. 5, 55) ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium, Ramnium, Lucerum. Отдельное жительство необходимо вытекает из самого понятия tribus, заключающего в себе непременно деление почвы21. Деление городской почвы на три трибы подтверждается и позднейшими четырьмя городскими трибами, близко примыкающими к древнейшим трибам22. Несмотря на это, Моммзен по какому-то странному произволу решает, что деление почвы между тремя трибами относилось только к загородной области (ager Romanus), тогда как в городе тиции, рамны и люцеры с самого начала жили вперемешку (R. G. 1, 52; R. St. 3, 98). Мы полагаем, что Моммзен и в этом пункте напрасно преградил путь всякому успешному исследованию вопроса. Вопрос, как нам кажется, в том, по какой причине земля римской общины в древнейшее время была разделена на три части и каким образом заселялись эти части и сделались частями общего города.

Прежде чем приступить к изложению своего взгляда на происхождение и значение триб, мы вкратце коснемся еще недавно появившейся статьи Бормана23. Цель этой статьи сводится к полному отрицанию факта существования трех древнейших триб. Первенство этого открытия принадлежит не Борману, а Низе24, заявившему еще в 1888 г., что «по сравнительно лучшей версии царской истории, у Ливия, Тиции, Рамны и Люцеры не трибы, не отделения всего народа, а центурии с.84 всадников. Это значение их единственное, доказанное фактами; в качестве триб они никогда, вероятно, не существовали. Дело в том, что Ливий о трибах говорит действительно не при изложении царской истории, а позже, в десятой книге (10, 6, 7); в первом же месте (1, 13, 8) приписывает Ромулу устройство трех центурий всадников, как известно, соименных с тремя трибами. Молчание Ливия о трибах в первой книге комментаторами его объяснялось или особенными соображениями автора или просто тем, что он в течении рассказа не находил удобного случая или надобности говорить о трибах. В десятой книге нашелся такой случай, которым он и воспользовался. Упомянуть же именно об устройстве и наименовании центурий при Ромуле для Ливия необходимо было потому, что он несколько далее возвращается к этому факту, по поводу знаменитой истории Атты Навия (1, 35). Аргументация Низе, что Ливий о трибах ничего не знал, потому что не сказал о них, где, может быть, в самом деле и следовало бы ему сказать, эта аргументация очень натянутая. Едва ли не натянутее еще вторая мысль, что незнание лучшего представителя анналистики доказывает отсутствие всякого достоверного предания. О трибах, кроме Ливия в десятой книге, пишут не мало очень почтенных писателей. Кроме Дионисия, тоже представителя анналистики, есть предание римских археологов. Свидетельства их для всех вопросов государственных, сакральных и бытовых древностей полнее и компетентнее, чем свидетельства анналистов. У Варрона и Феста есть множество данных, не встречающихся у Ливия. Неужели этими драгоценнейшими материалами можно пренебрегать, потому что Ливий, «сравнительно» лучший представитель анналистики, не обнаруживает знакомства с ними? Этот пробел в аргументации Низе пополняется Борманом. Сведения Варрона о древнейших трибах считались до сих пор самыми авторитетными. По мнению Бормана, три трибы, никогда не существовавшие, выдуманы Варроном. Слово tribus, по Варрону производится от tres. Следовательно, древнейшие трибы были третями. На самом же деле с древнейших времен были четыре трибы городских и известное число сельских. Варрон для оправдания своей этимологии предположил, что еще раньше Сервия Туллия существовали три трибы, имена которых он заимствовал у существующих еще в его время центурий всадников так как все устройство римского войска, число легионных солдат, военных трибунов и т. д., казалось, находятся в зависимости от числа триб. Доказательством того, что трибы сочинены Варроном, по с.85 мнению Бормана, служит молчание всех авторов, писавших до Варрона. Тациями, Рамнами и Люцерами у них называются не трибы, а центурии всадников. Все авторы, говорящие о трибах, познакомились с ними благодаря Варрону. Мы думаем, что это вовсе не так и что у Бормана это доказательство получилось только при помощи сильных натяжек. Что касается доварроновой литературы, то весь onus probandi сваливается у Бормана опять на несчастного Ливия. В первой книге он пользовался анналистами времени Суллы. В то время Варрон только что родился, следовательно, свидетельство Ливия древнее Варрона. В десятой книге зато тот же Ливий моложе Варрона. До Варрона и Суллы жили Энний и Юний Гракхан, современник Гракхов. На них ссылается Варрон (De l. l. 5, 55). «Римская область, — пишет он, — сначала делилась на три части, откуда триба называемая Тациев, Рамнов и Люцеров. Наименованы, как говорит Энний, Тации от Тация, Рамны от Ромула, Люцеры, согласно Юнию, от Лукумона». Варрон ясно говорит, во-первых, о происхождении триб из деления римской области на три части, а во-вторых, об этимологии имен этих же триб, причем он ссылается на Энния и Юния, также, значит, говоривших о трибах. Сказание о Лукумоне ведь сводилось к тому, что из этрусского войска его образовалась триба Люцеров. По голословному утверждению Бормана, Энний и Юний говорили не о трибах, но о центуриях всадников, о которых на самом деле нет слова в цитате Варрона. Превратив таким образом всех доварроновских свидетелей о трибах в свидетелей о центуриях, Борман переходит к тезису, что во время Варрона и после него не было никакого другого предания о трибах. О них сообщается целый ряд сведений в лексиконе Феста. До сих пор считалось одной из наиболее прочных основ критики, что Фест передает учение Веррия Флакка, противника Варрона. Сведения Феста о трибах (см. Lucereses, Lucomedi, Titiensis tribus, Sex Vestae sacerdotes) заметно отличаются от варроновых. Борман устраняет и это предание простым заявлением, что Фест воспользовался Варроном. Из Варрона, говорит он, взято, вероятно, также показание Ливия в десятой книге, решая таким образом предвзятым мнением темный вопрос об источниках первой декады Ливия и рассеянных по ней археологических заметок. Относительно Цицерона (De rep. 2, 9, 16), Дионисия и поэтов, Проперция и Овидия, у которых также встречаются определенные показания о трибах, с.86 Борман не обмолвился ни одним словом; вероятно, не стоило особенно говорить о том, что и они вполне зависимы от Варрона. Из такого беспристрастного разбора свидетельств не трудно вывести результат, что ни один писатель, кроме Варрона, не знал о существовании трех триб, а всем известны были только три центурии Тициев, Рамнов и Люцеров. Теперь возникает интересный вопрос: откуда же взялись эти центурии, если не из трех триб? Это, говорит Борман в конце статьи, нам пока неизвестно; но, может быть, оно выяснится через несколько времени, если изучение римских и италийских древностей будет прогрессировать в тех же размерах, как оно прогрессировало за последние пятьдесят лет, благодаря редким заслугам Моммзена. Знаменитый архигет римских штудий давно уже высказался о происхождении центурий всадников: в противоположность к ежегодно меняющемуся составу пешего войска, в коннице постоянно служили одни и те же граждане. Поэтому в ней и сохранялись древнейшие порядки римского войска. Центурии всадников распадались на дважды три центурии Tities, Ramnes и Luceres и двенадцать новых безымянных. Первые соответствовали древнейшему делению народа, так как все войско сначала состояло из контингентов трех триб. В пешем войске этот порядок был заменен другим, в коннице он остался нетронутым, прибавились лишь новые центурии к старым (R. St.-R. 3. 106 сл.). Прибавляем, что особые имена старых центурий и безымянность других решительно допускают только одно объяснение. У каждой из первых сначала был свой особый состав, иначе не нужно было различать их особыми именами; безымянные центурии, как и центурии пеших, набирались из всех полноправных граждан без различия. Наконец, обращаем внимание и на аналогию древнейших порядков греческих с предполагаемым Моммзеном римским порядком. В «Илиаде» уже (В 362) Нестор советует Агамемнону расставить войско по филам и фратриям (κατὰ φῦλα, κατὰ φρήτρας), чтобы одна фила или фратрия помогала другой. Не будем говорить о всем известных фактах, например, о десяти филах (φυλαί) или отделениях афинского войска и т. п. Взаимное отношение делений народа и народного войска до того естественны и понятны, что и связь трех древних центурий с тремя трибами едва ли может подлежать сомнению. Итак, если б Варрон на самом деле по центуриям угадал прежнее существование трех триб, то эту с.87 конъектуру надо признать необыкновенно удачной и равносильною полной истине. Думаем, однако, что он не нуждался в подобной конъектуре, потому что существование триб было засвидетельствовано всем преданием. Статья Бормана, на наш взгляд, заслуживает внимания только как пример того парадоксального мнения, что трудные научные вопросы можно решать простым их отрицанием.

Каждая из трех триб занимала отдельную часть римской земли, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55 ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium Ramnium Lucerum). Это показание вполне оправдывается термином tribus, который обозначал известную часть римской области, затем живущих на ней граждан, а наконец, и права, вытекающие из такого жительства25. Из рассуждений наших о люцерах или римских албанцах выяснилось, что место жительства их составляла лесная часть пространства, впоследствии заключенного в городских пределах Рима. Люцеры напоминают одну из трех дорийских фил, филу «лесных» (Ὑλλεῖς)26. Если принять в соображение, что и дорийские филы, судя по некоторым несомненным следам, получили свое начало от разделения земли, ими занимаемой27, то из повторения особенной филы лесной невозможно не вывести заключения, что одна часть земли дорийских общин по твердому правилу оставлялась покрытою лесом. Такое правило легко объясняется хозяйственной необходимостью. Прекрасное описание «Илиады» (V, 490) наглядно показывает, с какой беззаботностью в те времена сжигали лес. Интересами общества требовалось препятствовать полному с.88 истреблению леса, необходимого для добывания строительного материала и топлива. При возрастании числа членов общины и усиливающейся вследствие этого потребности в новой пашне по необходимости стали отводить лесные участки для очищения. Со временем лесная почва покрывалась поселками лесных поселенцев, которых, думаем, в Риме называли люцерами, а у дорийцев Ὑλλεῖς. Заселению лесной части, вероятно, способствовала близость города, так как для всякого выгоднее и желательнее, чтобы поля лежали как можно ближе от домов. Завоевание или мирное присоединение окрестной местности давало общине возможность заменять пригородный лес другими лесами, лежавшими в некотором расстоянии от города. Так по римскому преданию уже четвертый царь позаботился о приобретении нового общинного леса, Silva Maesia, отнятого у вейцев. Раз мы признаем, что одна из трех земельных частей, называемых φυλαί или tribus, была основана на хозяйственном начале, само собою является предположение, что и другие две трети основаны на том же начале. Если одна треть общей земли была выделяема из пашни и оставляема под лесом, то следовательно две трети, по всему вероятию, составляли именно пахотную землю или служили одновременно, при двухпольной системе, и выгоном. Деление этой земли на две части наводит на мысль, что ею пользовались различно. При попытке выяснить себе способы пользования встречаем много затруднений, вследствие неизвестности аграрных порядков древнейших времен Греции и Рима. Особенно затемнен временем самый главный вопрос, была ли у греков и римлян когда-нибудь принята система общинного землевладения, общего пользования землей, исключающего или ограничивающего частную поземельную собственность. Об этом вопросе в ученой литературе не раз поднимались прения, не поведшие, однако, ни к какому определенному концу. Главная причина безуспешности — недостаток материала для решения спора. Дошедшие до нас источники, как литературные, так и эпиграфические, вообще дают не много сведений об аграрных порядках Греции, а о порядках древнейших времен тем менее. Аристотель (Политика 1, 1) ссылается на каких-то ὁμοσίπυοι (живущих общим сбором плодов) и ὁμόκαποι (пользующихся общим садом), упомянутых Харондой и Эпименидом, но в другом месте (Политика 2, 4) совместное пользование землей он признат обычаем только некоторых негреческих народов. Один с.89 английский ученый28 постарался доказать, что «Илиаде» еще не известна частная земельная собственность. Из аргументов его один действительно заслуживает внимания, а именно, что личное богатство всегда определяется количеством скота или движимого имущества, а не земли. Относительно остальных показаний Гомера, на которые ссылается автор в пользу своего положения, правильнее сознаться, что они не дают никаких убедительных указаний. Во всей греческой литературе есть только одно несомненное свидетельство об общем пользовании и владении землей. Это интересное, можно сказать, драгоценное показание дошло до нас в рассказе Диодора о поселении книдских и родосских выходцев на Липарских островах около 570 г. до Р. Х. Рассказ Диодора (V 9) следующий: На пути из Сицилии домой «они пристали к Липаре… Впоследствии темнимые тирренцами, которые занимались морским разбоем, они снарядили флот и разделились так, что одни из них возделывали землю, обративши острова в общее владение, другие отражали нападения разбойников. Общими сделали они также движимые имущества, имели товарищеские столы и некоторое время прожили общей жизнью. Потом они разделили между собою Липару, где находился и город их; а прочие острова возделывали сообща. Наконец, они поделили между собою все острова на двадцать лет, а по прошествии этого времени снова делят земли на участки по жребию и владеют жеребьевыми участками»29. Этот рассказ подвергался различным толкованиям: одни ученые, стоящие за существование общинного владения и у других греков, усматривали в земельных порядках липарцев подкрепление своего взгляда. Другие ученые, уверенные в том, что греки с самого начала признавали только частное владение землей, не соглашались с обобщением примера липарцев, считая описываемые Диодором порядки только исключением из общего правила. Эти необыкновенные порядки объясняются, по мнению тех же ученых, ненормальными условиями первого времени, когда поселенцы, занятые войною с этрусками, не успели еще устроиться окончательно. Как только они достигли полной оседлости, тогда в скором времени водворился нормальный порядок частного владения землей. Итак, каждая сторона стоит на с.90 своем мнении, и действительно, на решение спора можно надеяться только в том случае, если удастся привести новые, решающие данные. Таковые однако имеются, если только принять в соображение происхождение липарских поселенцев из Книда и Родоса. Земледельческий быт повсюду отличается стремлением к сохранению старых порядков. Поэтому легко может быть, что липарцы отчасти руководились старой аграрной системой своей родины и в новых местах возобновили селенческие обычаи своих книдских и родосских предков. На Родосе, думаем, в самом деле возможно найти следы организации пользования землей подобной той, какую мы встретили у липарцев. О первом фазисе, через который проходила колония дорийских переселенцев, некогда устроившихся на Родосе, могут свидетельствовать имена собственные населенных мест острова. Останавливаемся на них вкратце в виду возможности пролить отсюда немного света и на значение трех фил.

Остров Родос с древних времен был разделены на три части, Иалис, Камир и Линд, и в каждой из этих частей по намеку «Илиады» (В 654) обитала одна фила. Три филы родосцев были тожественны с тремя филами дорийских государств30. На каждой из трех частей острова образовался отдельный городской центр, а в 410 г. до Р. Хр. обитатели трех городов соединились синикизмом и основали большой общий город Родос. Имена трех удельных городов заслуживают внимания, как свидетельства о первобытных условиях поселения родосцев. Имена трех городов или уделов, как известно, Λίνδος, Κάμειρος и Ἰάλυσος. Первое имя Λίνδος объяснено Фиком (Vgl. Wört. 1, 533) на основании чисто лингвистических соображений, вполне независимо конечно от предлагаемой нами мысли о значении триб. Слово Λίνδος по толкованию Фика означало расчищенное место в лесу (Rodung), что и подходит к филе лесных (Ὑλλεῖς). Имя второй части Κάμμειρος, думаем, все равно что Κατάμειρος (см. гомеровые формы καμμονίη, καμμύω, κάμμορος вместо καταμονίη, καταμύω, κατάμορος). Действительно, эта часть острова была разделена на κτοῖναι, то есть, по определению Исихия, δῆμοι μεμερισμένοι, округи размежеванные, разделенные на земельные участки. Если эта часть острова, следовательно, была разделена между членами филы, подобно второй разделенной с.91 части липарских островов, то третья часть острова Ἰάλυσος, вероятно, в противоположность к Κάμμειρος, сначала состояла из неразделенной земли, соответствуя таким образом нераздельной земле липарцев, возделываемой ими сообща. К этому и относилось название Ἰάλυσος, Ἰήλυσος, составленное, как мы думаем, из двух слов: ἴα «одна, единая» и ἄλυσος = ἄλυτος «нераздельный, неразделимый». К тому же значению, как кажется, приводит имя старой крепости Иалиса, Ἀχαία, от отрицательного ἀ — и осн. χα — (см. χά-σκω ἔχα-νον, χάος), «расходиться». Из поселенцев этой нераздельной земли, должно быть, состояла также одна из трех фил, а именно фила Πάμφυλοι или Παμφύλιοι. Название их обыкновенно объясняется тем, что к дорийцам после пришествия в Пелопоннес присоединились разные недорийские племена, из которых образовалась фила «всех племен». Объяснение это само по себе невероятно, по крайней мере основано на двух невероятных и голословных предположениях, во-первых, что дорийские общины когда-нибудь состояли из двух фил, а не из трех, во-вторых, что в состав дорийских граждан без разбора принимались чужие племена. Словам παμφύλιος, πάμφυλος по аналогии с πάνδημος πανδὴμιος (относящийся ко всему народу, принадлежащий всему народу), можно придавать также смысл «принадлежащий всей филе». Παμφυλία (то есть, γῆ) земля, которой владела вся фила сообща, в роде общей земли липарцев31. Если уделу памфильцев на Родосе соответствовала иалисская область, а Линд уделу «лесных» (Ὑλλεῖς), то следовательно удел третьей филы Δυμᾶνες равнялся Камиру. Эта часть состояла из частных с.92 наделов, которые, следует думать, отдавались в полную собственность, может быть — целым родам. Слово Δυμάν, то есть, обитающий на δυμα (ср. имя собств. Δύμη), вероятно, производится от δύ-ν-αμαι δύ-ν-αμις. Δυμᾶνες следовательно были «властные», полновластные над своей землей. Происхождение этой филы можно себе представить таким образом, что в первые времена после основания общины возделывалась не вся земля; обилие земли при сравнительно малом числе населения позволяло удовлетворять хозяйственной потребности всех наличных членов общины, оставляя в запас значительную часть земля. Так по крайней мере поступали крестьянские общества во всех странах, где имелось обилие свободной земли при редкости населения. О древних германцах, например, говорит Тацит (Germ. 26): arva per annos mutant, et superest ager. В состав средневековой германской марки, в которой уже вполне установилось право частной собственности, входили земли двоякого рода. Кроме частных дворов и полей отдельных членов общины имелась еще нераздельная земля, состоящая из леса, лугов и незанятых пустопорожних земель. Эта общая земля служила запасным капиталом для членов общины. Как только кто-нибудь из них чувствовал потребность увеличить свои поля, он мог это сделать за счет неразделенной марки. Распаханная им земля обращалась в частную собственность и переставала быть общей. Так же занимались пустопорожние земли для новых членов семейства. Таково же в Англии было значение незанятой земли (folcland). Очень близки к средневековому порядку германской марки были и порядки поземельного владения в России32. Владения на основании первого захвата отчасти сохранялись еще до нашего времени в северных губерниях Сибири и в казацких войсках. У казаков пахотной земле и сенокосам, принадлежавшим им на праве частного владения, противополагались никем не освоенные «свободные, вольные степи». Отдельные члены общества пользовались степями, по их обилию, безраздельно33. В донском войске установился обычай, в силу которого всякий, поставивший шалаш в степи, мог пользоваться землей на пространстве 50 сажен кругом. Более достаточные казаки, имевшие много скота, захватывали большие участки, прибегая к разным обходам обычая. Нанимая с.93 работников, они устраивали во многих местах шалаши, стали раздавать бедным казакам участки из известной доли урожая, выдавая этих арендаторов за наемных работников. Таким образом бывали случаи, что вся земля, на пространстве 40 и более верст вокруг деревни, попадала во владение нескольких богачей. Бедные, которым не удалось занять хороших участков, должны были довольствоваться худшей землей или обрабатывать отдаленные места. Так как и то, и другое было неудобно, то они арендовали землю у зажиточных казаков, платя за нее большей частью трудом. Общественное положение казаков стало до того трудным, что они наконец приступили к общему переделу по примеру Великороссии. При новом размежевании станиц, по закону 1835 г., на душу дано было 30 десятин. Обыкновенно часть земли казаки оставляют в запас для будущих поколений, а десятин по 15 распределяют в пользование наличных членов общины34. Приводим это описание казацких земельных порядков не только потому, что оно может служить примером оставления, при обилии земли, свободного запасного пространства. Оно является еще кроме того прекрасной иллюстрацией происхождения неравенства поземельного владения, описываемого, например, в начале Аристотелева трактата об афинском государстве. Главная причина возвышения земледельческой аристократии в Афинах, закабаления массы неимущего сельского населения и обращения его в πελάται, обрабатывавших земли богатых из шестой доли урожая, заключалась, надо думать, в непринужденном захвате общественной земли. В дорийских общинах лучше умели препятствовать развитию неравенства. При устройстве общин, известную часть земли, имеющейся в изобилии, вероятно, оставляли незанятою, в запас для будущих поколений, на увеличение наделов отдельных членов общества. На этой земле, изъятой из правильного оборота общей земли (παμφυλία), допускались освоения на правах полной собственности. Право захвата, если было такое, вероятно обставлено было преградительными правилами, которыми не позволялось превышать известную меру земли. Двойное деление земли и двоякое право пользования еще ясно видны в Спарте. Известно, что в состав надела каждого спартанца входила так называемая ἀρχαία μοίρα, продажа которой была запрещена законом.

с.94 В этом ограничении права собственности выражается прежняя принадлежность «старого надела» к общинной земле. Остальная часть земли находилась в полной собственности владельца. Поэтому она свободно продавалась, хотя и продажа не одобрялась общественным мнением. Другой след прежней общности земли спартанцев — это товарищеские столы (συσσίτια). Основной мыслью их было равное пользование полевыми сборами, оставшееся, как видно из липарских сисситий, с того времени, когда поля возделывались сообща. Общее поле, без сомнения, когда-то находилось в близости города, а собственные поля в отдалении. С тех пор, когда спартанцы стали пользоваться трудом крепостных работников, а сами не занимались более полевой работой, отдаленность полей не причиняла никаких особенных хозяйственных неудобств. Поэтому спартанским общинникам возможно было владеть собственными участками, например, в Мессении. Одновременно владение собственными участками наряду с общинными, вероятно, привело к уравнению тех и других, то есть, к распространению права частной собственности и на общинную землю. При разделе последней соблюдали известное равенство участков, благодаря которому все спартанцы могли называть себя «равными» (ὅμοιοι). В других общинах, где каждый селенец, за неимением крепостных сил, сам сидел на своем участке, совместное ведение хозяйства в общинном участке и в дальнем собственном, было почти невозможно. Западносибирские крестьяне, обыкновенно владеющие одними полями, близко прилегающими к деревне, и другими, отдельными, устраивают своих сыновей на последних, а сами хозяйничают на первых. Так приблизительно представляем себе возникновение филы диманов. Хозяева-общинники путем правильного равного надела приобретали участки на запасной пустопорожней земле и устраивали там новых членов семейства для большего хозяйственного удобства, во избежание чрезмерного заселения общей земли. Тем и объяснялся бы родовой характер камирских κτοῖναι. После истощения запасной пашни приступили таким же образом к заселению лесной части. Пример частной земельной собственности, установившейся в двух третях, вероятно, содействовал упразднению общинного начала первой филы35. Теперь обратимся снова к Риму.

с.95 Относительно первобытных условий землевладения в Риме мы можем сослаться на выводы Моммзена (R. St.-R. 3, 22 сл.). Частная собственность, говорит он, сначала признавалась в Риме только по отношению к движимому имуществу. Это следует уже из технических терминов, которыми обозначается понятие имущества, familia (дворня) и pecunia (скот). Вот из чего состояло личное имущество древнейших римских крестьян, а не из земли, которая, следовательно, не находилась тогда в частной собственности. Затем и древнейшая форма приобретения собственности опять обозначается таким словом (mancipium, захват), которое, собственно, подходит только к движимому имуществу. Вся земля римская, значит, некогда была ager publicus. По преданию, Ромул всем гражданам давал по два iugera так называемого heredium. Слово это не безусловно следует отожествлять с heredium, наследство, с которым оно, может быть, было только созвучно, но другого производства, так как в праве двенадцати таблиц под heredium понимается просто огород, огороженный сад. Каждый двор пользовался известным количеством общих полей. Первая частная земельная собственность, по мнению Моммзена, образовалась вследствие освоения земли родами, причем родовая община заменяла всенародную. Каким способом пользовались землей община или роды, это, по словам Моммзена, навсегда для нас останется тайной. Но одно, думаем, возможно с.96 утверждать, что право оккупации, игравшее такую важную роль в истории римских аграрных порядков, коренилось в глубокой древности. В Риме, как известно, всегда уживались вместе сознание общины о том, что земля принадлежала ей, и право отдельных членов общины осваивать эту общественную землю. Захват свободного ager publicus не давал права полной собственности, а только владения (possessio) и пользования (usus fructus); на самом деле эта форма владения почти равнялась полной собственности. Этот порядок очень близко напоминает отношения частного землевладения к правам общины, которые встречаем до сих пор в северной России, Сибири и в казацких областях и которые в прежние времена бывали и в других частях России и в Германии. Одновременно с этим обусловленным землевладением в Риме встречается и ager privatus, находящийся в полноправной частной собственности, ex iure Quiritium. Кто были эти квириты, первые собственники, по примеру которых земля могла быть приобретаема в полную юридическую собственность, это, на наш взгляд, еще открытый вопрос. Дело в том, что слово Quirites имело два значения. В более широком смысле так назывались все граждане, особенно же все участвующие в народном собрании. Старинная формула populus Romanus Quirites, или Quiritesque (Лив. 8, 6, 13; Фест стр. 67), с другой стороны, не позволяет сомневаться в том, что в этом более специальном смысле квириты отличались от populus Romanus, взятого в более тесном значении. Из соединения обоих состоял весь народ. Позднейшие римские писатели, наконец, перепутывали два оттенка слова Quirites, произвольно заменяя древнюю формулу новою — populus Romanus Quiritium36. Теоретики римского права понимают dominium ex iure Quiritium также в смысле права, присущего всем римским гражданам, а потому противополагают его праву неримлян с.97 (peregrini), которое проистекает из ius gentium. Возникает однако совершенно позволительный вопрос, не признать ли dominium ex iure Quiritium скорее специальным правом тех квиритов, которые противополагались в древней формуле первоначальному populus Romanus. В таком случае право земельной собственности, по примеру одной части граждан, когда-то было распространено на всех. Мы лично предпочитаем это второе возможное объяснение, потому что благодаря ему получается другая возможность объяснить происхождение в Риме частной поземельной собственности и переход общинного владения в частное37.

Все римское предание утверждает согласно, что квиритами собственно назывались сабиняне, народ Тита Тация. Большинство писателей прибавляет, что сабиняне носили это название потому, что они пришли из города Cures. Слово Quirites таким образом, по мнению этих писателей, собственно означало жителей Кур, как бы Curites. Другой вывод был, что и квиринальский холм (Quirinalis) свое название получил от тех же пришельцев из Кур. Этимологии эти неверны; опровержением их служит возможность лучшего словопроизводства, да и тот факт, что и обитатели города Кур называли себя не Curites или Quirites, а Curenses38. Переселение целого народа в Рим, кроме того, очень невероятно; необходимо было бы, чтобы город Куры после этого совсем опустел. На самом же деле он не только продолжает существовать по прежнему, а даже стоять во главе сабинской федерации. Наконец, есть основание думать, что древние редакции анналов не особенно налегали на происхождение Тация и его народа из Кур, называя их в общем сабинянами39. Ложность производства квиритов из Кур побудила некоторых критиков бросить тень и на предание вообще об особенной связи квиритов с сабинянами, — как мы думаем, без основания. Достоверность предания, с.98 напротив, подтверждается следующим простым соображением. Формулой populus Romanus Quirites доказывается, что совокупность римской общины составилась из соединения коренного народа римского и квиритов. Одно старинное и подлинное предание с другой стороны гласило, что римская община составилась из соединения коренного римского народа с сабинянами. В виду полной параллельности двух одинаково подлинных фактов, едва ли возможно сомневаться в тожестве квиритов и римских Sabini. Загадочный элемент римского населения еще точнее определяется показанием, что из него образовалась триба Тациев. Комбинируя эти три факта, мы выводим то заключение, что настоящее значение римских сабинян находится в тесной связи с организацией трех триб. По нашему предположению, трибы, подобно дорийским филам, коренились в древней форме аграрных порядков. Поэтому мы питаем надежду, что выяснение сабинского вопроса поможет нам с другой стороны пролить более света и на характер трех триб, особенно же на Тациев, трибу Тита Тация.

Под трибою рамнов понимали население основанного Ромулом и Ремом старого города, центром которого была укрепленная гора Палатинская. Население этого antiquum oppidum Palatinum (Варрон De l. l. 6, 34) у Ливия40 названо veteres Romani. Из этого старого центра римской общины потом развился позднейший Рим. Без сомнения, триба рамнов занимала старый город и прилегающие к ней открытые поля, из которых, следует думать, состояла древнейшая часть общинной пашни. Имя обитателей Ramnes слишком близко сходится с именем обитаемого ими поселения, чтобы не предположить для них одно общее происхождение41. Судя по переводу слова Ramnes (Wald-oder Buschleute), Моммзен его сопоставляет со словом ramus, что, полагаем, приближается к истине, но не достигает ее. Ramus (вм. rad-mus) произведено от той же основы, как и rad-ix (гр. ῥάδιξ ῥάδαμνος ῥόδον, гот. vaurts корень). Сюда относится и показание у Феста (p. 258): quadrata с.99 roma ante templum Apollinis dicitur, ubi reposita sunt quae solent boni ominis gratia in urbe condenda adhiberi, quia saxo munitus est initio in speciem quadratam. Фест говорит о так называемом mundus, яме покрытой большим камнем. В нее при закладке города и впоследствии клали известные жертвы. Над покрывающим камнем сооружали груду из других камней. Особенно важно то показание Феста, что квадратную форму имел только камень, служивший фундаментом всего сооружения. Название roma quadrata, значит, относилось к четырехугольной основе42. Основание, на котором зиждется предмет, подошва горы, фундамент стены, дома и т. п., в латинском языке, как известно, обозначалось, между прочим словом radix. Итак, если четырехугольную основу, на которой стоял mundus, называли roma quadrata, то не слишком смело будет придать слову roma значение «корень, основа», тем более что это толкование еще подтверждается данными лингвистики. Слово ramnes, ramneses, ramnensis, по видимому, имя прилагательное, производное от потерянного слова ramen, значение которого, полагаем приблизительно совпадало с смыслом слов roma и radix. Имея в виду, что палатинское поселение, называемое Roma, действительно коренная часть позднейшего города, а занимаемая рамнами земля основная общинная земля, надеемся, что этимология наша не встретит серьезных возражений.

К коренному населению Рима, по преданию, присоединился второй составной элемент, вторая триба, сабиняне или тации. О происхождении этой трибы позволительно заключать по аналогии с дорийской организацией. Мы видели, что дорийские общины на занятом ими пространстве, при обилии земли, оставляли пустопорожнее поле в запас для будущих поколений и будущего увеличения наделов. В Риме, вероятно, было то же самое. Оставалась в запасе свободная общинная земля, которая пока служила общим выгоном. На это указывает между прочим и старое имя квиринальского холма с.100 Agonensis или Agonius43, от agere гонять скот (ср. ius agendi, право выгона). На этой земле допускались оккупации под известными условиями. Может быть, уже тогда известные роды или отдельные личности пользовались своим общественным положением, влиянием или богатством, чтобы захватывать лишнюю часть общей земли. Захваченные участки, как не входившие в общее поле, обращались в собственность захвативших или их рода44. Вследствие этого образовалось двоякое право пользования землею, как и в Спарте и в других дорийских общинах. Старая община сначала, может быть, не вмешивалась в осваивание земли, а потом не могла более препятствовать раз установившемуся делу. Наконец самозванное право собственности по какому-то поводу признано было общиной, может быть при заключении договора, в силу которого соединилась коренная община (populus Romanus) и отделившиеся от нее «сожители» (Quirites)45. С тех пор, вероятно, право собственности последних (dominium ex iure Quiritium) было распространено и на прежних общинников.

С изложенной точки зрения возможно вникнуть и в вопрос о римских Сабинянах. Сущность этого вопроса заключается в с.101 том, чем объяснить присутствие в Риме этих Sabini. Составитель первой летописи в основание своего объяснительного сказания положил историческую связь римских Sabini с сабинянами горной страны на границе Лация. На основании этого убеждения он построил исторический рассказ о переселении сабинян в Рим. Для мотивировки этого события он воспользовался другим этиологическим сказанием, о похищении сабинских невест первыми римлянами. Конец рассказа был дан преданием или сознанием о состоявшемся когда-то договоре между двумя элементами населения Рима, древнеримским и сабинским. Для критической оценки всего рассказа, на наш взгляд, необходимо руководствоваться методическим соображением, которое изложено нами уже при другом случае. Sabinos Рима, из которых образовалась триба тациев, можно сравнить с римскими Albani или люцерами. Основанием послужил и тут старинный темный термин, которым обозначались члены той трибы, которую более принято было звать Tatiensis. Для выяснения этого вопроса ближе займемся словом sabinus, причем подспорьем нам послужит сказание о похищении сабинянок.

Разбор этого сказания принадлежит к самым блестящим результатам Швеглера (R. G. 1, 468). У большинства народов брак первоначально совершался увозом. У многих народов самый этот обычай заменен другими более культурными формами заключения брака; оставались однако известные церемонии, напоминающие старый обычай. К числу этих народов принадлежали и римляне. Невесту, по римскому свадебному обычаю, вырывали из объятий матери и уводили в дом жениха. Тут брали ее на руки и вносили через порог в комнату. Эти церемонии столь живо напоминали действительное похищение невест, что римляне, как позднейшие писатели, так, вероятно, уже более древние, интересовались узнать, по какой причине римский брак получил вид увоза. Причину подобных старых обычаев привыкли искать в определенном историческом происшествии, по примеру которого потом будто бы соблюдался обычай. Таким образом решено было, что основанием свадебных церемоний служил исторический пример, настоящее похищение первых римских невест первыми римлянами. Это объяснение Швеглера столь убедительно, что не нужно было бы ничего прибавлять, если бы в нем не оказывался один важный пробел, на который особенно метко указывает Моммзен (Die с.102 Tatiuslegende, стр. 577). Почему похищенные Ромулом невесты, говорит он, выдавались за сабинянок, это непостижимо. При географическом положении Рима всего скорее могли бы похитить латинских девиц. В нашем предании этот факт ничем не объяснен. Ясно однако то, что сочинителю рассказа почему-то необходимо было, чтобы похищены были именно сабинянки. Прибавляем, что ни у Швеглера, ни у других критиков легенды на этот вопрос не дано никакого удовлетворительного ответа. После обстоятельного рассмотрения вопроса мы остановились на мысли, что причина, почему похищенные невесты считались Sabinae, скрыта в самом слове этом, в нарицательном его значении. Отыскать это значение, сознаемся, трудно; мы однако решаемся сообщить ту мысль, на которой наконец остановились. В латинском языке нет никакого следа основы sab-, от которой можно бы было произвести наше слово. Из сродных языков сюда относится греч. ἅπτω ἁφή ἀφάσσω (осн. (σ)αφ-) касаться чего, хвататься или браться за что, овладевать. Принимая в соображение, что в славянских языках, как известно, в начале слов с часто переходила в х, мы считаем себя вправе, с основою sabh сблизить также старинное русское слово хабить, которое объяснено в словаре Даля «хватать, захватывать, присваивать себе». В слове sabinus к указываемой нами европейской основе sabh приставлен старый индоевропейский суффикс — no. С тем же суффиксом по-русски получилось бы слово «захватный», к захвату относящийся. Итак, если допустить, что в некоторых остатках старины, юридической или духовной, в поговорках, причитаниях или других формулах хватаемые, по свадебному чину, невесты назывались «захватными» (sabinae), а это слово по недоразумению, весьма понятному, понимали в смысле «сабинянки» (Sabinae), то восполнился бы пробел в разборе легенды, оставляемый Швеглером и другими критиками.

Мы указали на возможность, что первая загородная триба, tribus Tatiensis, другим термином называлась Sabina. Еще ранее мы решили, что эта триба по всему вероятию образовалась путем захватов свободной общинной земли. Полагаем, что по отношению к захваченной земле поселенцы, составлявшие трибу, назывались sabini, то есть — sit venio verba — «захватчиками». Это толкование не менее, думаем, подходит и к тем италийским народам, за которыми осталось имя Sabini. О сабинянах, обитателях Кур, Реате и Амитерна, сохранилось предание, что когда-то они завоевали свою с.103 область, вытеснив оттуда первобытных жителей, аборигинов. Самниты же, которые тоже себя называли сабинянами, как известно, захватывали одну область средней и южной Италии за другой. Так, думаем, и те и другие могли называться захватителями чужой земли, как и римские сабиняне.