Если бы кто-нибудь спросил, какой из этих двух образов жизни выгоднее для государства или общества — простой, или утонченный, я не колеблясь ответил бы, что, по крайней мере с политической точки зрения, более выгоден последний, и выставил бы это обстоятельство, как новый довод в пользу поощрения торговли и мануфактур.
Пока люди придерживаются старых, простых привычек и добывают все, что им необходимо, отчасти при помощи домашнего производства, отчасти у соседей, — государь не может получать денежной подати от большого числа своих подданных; и если он хочет наложить на них какую-нибудь подать, то принужден собирать ее в виде товаров, потому что только они существуют в изобилии; неудобства такой системы настолько очевидны и значительны, что нет надобности их доказывать. Деньги государь сумеет получать только из главных городов, потому что только в них они и употребляются; и города, конечно, не могут доставить ему столько денег, сколько могло бы доставить все государство, если бы золото и серебро обращались повсюду. Но независимо от очевидного уменьшения количества доходов такое положение дел является еще и в другом отношении причиной бедности государства. Государь не только получает меньше денег, но и из тех же денег он может извлечь меньше пользы, чем во времена оживленной деятельности и общей торговли. При одинаковом количестве золотой и серебряной монеты всякая вещь стоит тогда дороже, потому что на рынок вывозится меньше товаров и все количество денег находится в большей пропорции к количеству товаров, которые покупаются за них; между тем только эта пропорция устанавливает и определяет цену товаров.
Теперь мы можем понять, как неверно мнение, которое часто можно встретить у историков и даже в обыкновенном разговоре, — мнение, что всякое отдельное государство, как бы оно ни было плодородно, густо населено и хорошо обработано, всегда бывает слабо, если в нем мало денег. Малочисленность звонкой монеты сама по себе, конечно, никогда не может ослаблять государства, потому что действительную силу всякого общества составляют люди и товары. Здесь вредит государству простота жизни, которая сосредоточивает золото и серебро в немногих руках и мешает этим металлам быстро обращаться и рассеиваться по всему государству. Напротив, оживленная деятельность и всякого рода усовершенствования распределяют деньги, как бы мало их ни было, по всему государству; они как бы вводят деньги в каждую артерию, вносят их в каждую сделку, в каждый договор. Много или мало, но деньги есть у каждого, и так как, благодаря этому, все цены падают, то государь имеет двойную выгоду: он может при помощи налогов собирать деньги со всех частей государства, и то, что он соберет, может быть употреблено на каждую покупку или уплату.
Из сравнения цен мы можем заключить, что в Китае теперь не больше денег, чем сколько было в Европе три века назад; между тем, как велико могущество этого государства, судя по тому количеству солдат и гражданских чиновников, которое оно содержит! Полибий говорит, что в его время съестные припасы были в Италии так дешевы, что в некоторых местностях обед на одного человека стоил в трактире semus, т.е. немногим более фартинга; и все-таки в это время Рим подчинил своей власти весь известный тогда мир. Приблизительно за сто лет до этого карфагенский посланник сказал в насмешку, что ни в одной стране нет таких братских отношений между людьми, как у Римлян, потому что на всех пиршествах, на которые он был приглашен, как иноземный посол, он видел одну и ту же серебряную посуду. Абсолютное количество драгоценных металлов не играет никакой роли. Здесь имеют значение только два условия: во-первых, постепенное увеличение количества денег, во-вторых, полное поглощение их и распространение по всему государству. Влияние этих двух условий было выше показано.
В следующем очерке мы увидим пример другого, подобного же софизма, в котором побочное действие принимается за причину, и последствие, вытекающее из перемены нравов и привычек населения, приписывается изобилию звонкой монеты.
001 8 унций.
ДАВИД ЮМ
О ПРОЦЕНТЕ
[Of Interest.
В кн.: Юм. Бентам / «Библиотека экономистов-классиков» (отрывки работ). Вып. 5. –
М.: Издательство К. Т. Солдатенкова, 1895. С. 36–54.]
Самым верным признаком цветущего состояния государства обыкновенно считают низкую норму процента. И это справедливо, хотя, по моему мнению, истинная причина не совсем соответствует такому представлению. Низкий размер процента обыкновенно приписывают изобилию денег. Но как бы ни было велико это изобилие, — раз оно упрочилось, его единственным последствием является повышение цены труда. Серебро — более обычный металл, чем золото, и, следовательно, за то же количество товаров вы получите большее количество первого металла, чем второго. Но разве вы за серебро платите меньше процентов, чем за золото? В Батавии и на Ямайке процент равен 10 на 100, в Португалии — 6; между тем в этих странах, как можно видеть по цене товаров, больше золота и серебра, чем в Лондоне или Амстердаме.
Если бы в Англии сразу исчезло все золото и каждую гинею заменили 21 шиллингом, увеличилось ли бы количество находящейся в обращении звонкой монеты, или уменьшился ли бы размер процента? Конечно, нет; мы только стали бы употреблять серебро вместо золота. Если бы золото сделалось таким же обычным металлом, как серебро, и серебро, как медь, увеличилось ли бы количество денег или уменьшился ли бы размер процента? На этот вопрос можно с уверенностью дать тот же ответ. Тогда шиллинги были бы желтого цвета, а полупенсы белого, и вовсе не было бы гиней. Другой разницы нельзя было бы заметить; если не придавать значения цвету металла, то ничто не изменилось бы ни в торговле, ни в мануфактурах, ни в мореплавании, ни в таксе процентов.
То же самое, что наблюдается при крупных колебаниях количества драгоценных металлов, должно происходить при всех мелких переменах. Если увеличение количества золота и серебра в пятнадцать раз остается без всяких последствий, то тем меньше изменений может произвести его увеличение в два или три раза. Единственным результатом всякого увеличения является повышение цены труда и товаров, да и эта перемена касается больше имени. В то время, когда совершаются эти изменения, увеличение количества денег может играть известную роль, как стимул к усилению деятельности; но его роль кончается, как только цены приходят в соответствие с новым количеством золота и серебра.
Действие всегда остается соразмерным со своей причиной. Со времени открытия Индии цены возросли почти в четыре раза, а количество золота и серебра увеличилось, вероятно, гораздо более; между тем размер процента понизился не более как на половину. Следовательно, высота процента не обусловливается количеством драгоценных металлов.
Так как ценность денег есть величина совершенно фиктивная, то для нации в ней самой большее или меньшее количество денег не имеет значения, и изобилие звонкой монеты, раз оно сделалось постоянным, нисколько не увеличивает удобств жизни; единственным результатом его будет то, что каждый должен будет платить за одежду, утварь и экипаж большее количество этих блестящих металлических кружков. Заняв деньги для постройки дома, человек получит их гораздо больше по весу, потому что камень, дерево, свинец, стекло и т.д., вместе с трудом каменщиков и плотников, будут представлены большим количеством золота и серебра. Но так как эти металлы суть не более, как символы, то их объем или количество, их вес или цвет не могут произвести никакой перемены ни в их действительной ценности, ни в размерах приносимого ими процента. Тот же процент остается во всех случаях в том же отношении к величине денежной суммы. Если вы ссужаете мне известное количество труда и товаров, то, получая 5%, вы всегда получаете соответственное количество труда и товаров, все равно, представлены ли они желтой или белой монетой, ливром или унцией. Поэтому мы напрасно стали бы искать причину понижения или повышения таксы процентов в большем или меньшем количестве золота и серебра, раз это количество сделалось постоянным в стране.
Высокая такса процентов обусловливается тремя причинами: большим спросом на ссуды, недостатком богатств для удовлетворения этого спроса и большой прибыльностью торговли, и эти причины свидетельствуют не о редкости золота и серебра, а о малом развитии торговли и промышленности. С другой стороны, низкая такса процентов происходит от трех противоположных причин: слабого спроса на ссуды, больших богатств, лежащих наготове для удовлетворения этого спроса, и малой прибыльности торговли. Все эти причины тесно связаны между собою и обусловливаются расширением торговли и промышленности, а не увеличением количества золота и серебра. Я постараюсь доказать эти положения и начну с выяснения причин и последствий большого или малого спроса на ссуды.
Как только народ начинает выходить из дикого состояния и становится более многочисленным, чем в начале, тотчас является неравенство имуществ: одни владеют большими участками земли, другие — малыми, третьи, наконец, не имеют никакой земельной собственности. Те, которые имеют больше земли, чем могут возделать, отдают ее в обработку безземельным под таким условием, что будут получать от последних известную часть урожая. Таким образом, тотчас возникает поземельный процент; как бы первобытно ни было государство, — если только оно организовано, в нем непременно устанавливается такой порядок. Но собственники разнятся по характеру и это тотчас обнаруживается: один хочет сберечь часть продуктов своей земли про запас на будущее, другой — сразу истратит то, чего хватило бы ему на много лет. Но так как тратить обеспеченный доход не есть занятие, а люди всегда стремятся иметь какое-нибудь определенное дело, то большая часть собственников постоянно будет искать каких бы то ни было наслаждений и число расточителей между ними всегда будет превышать число скупых. Так как, следовательно, в государстве, где существует только земельный процент, бережливых людей не много, то заимодавцы будут очень многочисленны и такса процентов — соответственно высока. Разница зависит не от количества денег, но от господствующих привычек и нравов; только от них зависит повышение или понижение спроса на займы. Если бы денег было так много, что яйцо стоило бы сикспенс, но в государстве существовали бы только земельная аристократия и крестьянство, то ростовщиков было бы очень много и такса процентов была бы высока. Правда, рента той же фермы была бы выше; но та же праздность собственника, при высокой цене товаров, заставила бы его истратить арендные деньги в тот же промежуток времени и вызвала бы ту же нужду в ссудах, тот же спрос на них.
То же самое можно сказать относительно второй причины, которую мы должны рассмотреть, именно относительно изобилия или недостатка богатств, необходимых для удовлетворения этого спроса. Это условие точно так же зависит не от количества золота и серебра, а от привычек и образа жизни населения. Чтобы в государстве существовало большое число заимодавцев, для этого недостаточно и неважно иметь избыток в драгоценных металлах. Важно только то, чтобы этот капитал или право распоряжаться им, — все равно, велик ли он или ничтожен, — находились в частных руках, так чтобы могли образоваться значительные суммы и большой денежный процент. Только это условие в состоянии увеличить число заимодавцев и понизить таксу процентов, и я решаюсь утверждать, что оно зависит не от количества звонкой монеты, а от частных нравов и привычек, которые приводят к скоплению денег в крупные суммы.
В самом деле, предположим, что в одну ночь в карман каждого гражданина Великобритании каким-нибудь чудом опущено по пяти фунтов стерлингов; это более чем удвоило бы количество денег, которое в настоящее время обращается в государстве. Между тем ни на другой день, ни в последующие дни число заимодавцев не увеличится и такса процентов не изменится; и если бы государство состояло только из землевладельцев и крестьян, то эти деньги, как бы много их ни было, никогда не могли бы скопиться в крупные суммы, и единственным последствием перемены было бы увеличение цен всех товаров. Расточительный землевладелец истратит свои деньги так же скоро, как получил их, а жалкий крестьянин не имеет ни возможности, ни желания, ни честолюбия приобрести что-нибудь сверх того, что необходимо для поддержки его существования. Так как, следовательно, число нуждающихся в займе будет на столько же превышать число заимодавцев, как и прежде, то такса процентов нисколько не уменьшится. Это уменьшение подчиняется другому закону и обусловливается развитием трудолюбия и бережливости, искусств и торговли.
Все, что полезно для жизни человека, рождается из земли, но лишь немногие предметы являются в таком виде, чтобы можно было тотчас воспользоваться ими. Поэтому, кроме крестьян и землевладельцев, должен существовать класс людей, которые, получая от крестьянина сырые продукты, придают им удобную форму и часть их сохраняют для своих собственных надобностей. При начале существования общества эти отношения между ремесленниками и крестьянами и между одной группой ремесленников и другой обыкновенно прямо устанавливаются заинтересованными лицами, которая, будучи соседями, хорошо знают свои взаимные потребности и могут оказывать друг другу поддержку для удовлетворения этих потребностей. Но когда производительность людей увеличивается и кругозор расширяется, тогда замечают, что наиболее отдаленные части государства могут так же хорошо помогать друг другу, как и самые близкие, и что этот обмен услуг может производиться в самых широких размерах и при самых сложных обстоятельствах. Таким образом, появляется один из самых полезных классов человечества — купцы, служащие посредниками между такими частями государства, которые совершенно не знают друг друга и не имеют понятия о своих взаимных потребностях. Положим, что в городе есть пятьдесят человек, занимающихся выделкой полотна и шелковых материй, и тысяча покупателей; эти две группы людей, столь необходимые друг для друга, могут удобно вступать в сношения одна с другой только в том случае, если кто-нибудь откроет лавку, куда могли бы приходить и мастеровые, и покупатели. В одной провинции много сена и население имеет в изобилии сыр, масло и скот, но терпит недостаток в хлебе, которого в соседней провинции гораздо более, чем необходимо для ее обитателей. Кто-нибудь обращает внимание на это обстоятельство. Он вывозит хлеб из провинции, где хлеб в избытке, и возвращается туда с партией скота; удовлетворяя потребности обеих провинций, он становится их общим благодетелем. По мере того, как возрастает количество и деятельность населения, трудность сношений увеличивается; дела посредника или купца становятся более сложными; они делятся, дробятся и сочетаются в самых разнообразных формах. При всех этих сделках известная часть товаров и труда естественно и по необходимости должна делаться собственностью купца, которому мы в значительной степени обязаны ими. Иногда он удерживает эти товары натурой, но чаще обменивает их на деньги, которые являются их обычным представителем. Если в государстве, одновременно с расширением производства, увеличивается и количество золота и серебра, то для обозначения большой массы товаров и труда нужно большое количества этих металлов. Если же увеличилось только производство, то цена всех товаров понизится, и для обозначения их будет достаточно небольшого количества звонкой монеты.
Самой постоянной и ненасытной потребностью человеческого духа является применение и упражнение его способностей, и эта жажда служит, по-видимому, основой большей части наших стремлений и страстей. Лишите человека занятия, оставьте его без всякого серьезного дела, — он будет без отдыха спешить от одного удовольствия к другому; и так велики тяжесть и гнет безделья, что он не будет замечать разорения, которым грозят ему его непомерные расходы. Дайте ему средство занять свой дух или тело менее вредным образом, — он удовлетворится и не будет более испытывать этой неутолимой жажды удовольствий. Но если занятие, которое вы доставили ему, дает прибыль, и в особенности если она следует за каждым отдельным проявлением деятельности, то он так часто будет замечать свою выгоду, что мало-помалу пристрастится к ней, и наибольшим его удовольствием сделается, в конце концов, видеть, как изо дня в день увеличивается его богатство. Вот почему торговля развивает бережливость; вот почему количество скряг среди купцов настолько же превышает количество мотов, насколько среди землевладельцев число мотов превышает число скупых.
Торговля усиливает деятельность, быстро перенося ее от одного члена государства к другому и ни одному члену не давая погибнуть или сделаться бесполезным. Она увеличивает бережливость, давая занятие людям и привлекая их к прибыльным профессиям, которые вскоре захватывают их и уничтожают всякую склонность к наслаждениям и расточительности. Все производительные профессии неминуемо ведут к бережливости и победе стяжательности над жаждою удовольствий. Между юристами и врачами, имеющими практику, гораздо более таких, которые расходуют только часть своих расходов, чем таких, которые расходуют больше, чем получают, или даже только весь доход. Между тем юристы и врачи ничего не производят и приобретают свои богатства даже в ущерб другим, так что, увеличивая свое состояние, они неизменно уменьшают состояние кого-нибудь из своих сограждан. Напротив, купцы принимают участие в производстве, являясь как бы каналами, по которым оно расходится во все углы государства; в то же время, благодаря своей бережливости, они приобретают огромное влияние на это производство и скопляют значительные богатства в виде труда и товаров, главными орудиями производства которых являются они же сами. Поэтому из всех профессий одна только торговля способна увеличить прибыльность капитала; другими словами, только она усиливает промышленную деятельность и, вместе с тем, развивая бережливость, дает возможность отдельным членам общества приобретать большое влияние на промышленность. При отсутствии торговли государство состоит главным образом из землевладельцев, расточительность которых создает постоянный спрос на ссуды, и из крестьян, которые не имеют денег, необходимых для удовлетворения этого спроса. В этом случае деньги никогда не скопляются в крупные суммы, которые можно было бы отдавать в долг под проценты; они дробятся между бесчисленным количеством лиц, которые или тратят их на предметы роскоши и удовлетворение пустого тщеславия, или употребляют на покупку первых предметов необходимости. Одна только торговля скопляет деньги в крупные суммы и достигает этого результата исключительно тем, что развивает производительность и бережливость, независимо от количества драгоценных металлов, находящихся в обращении в государстве.
Таким образом, рост торговли неизбежно влечет за собой увеличение количества заимодавцев и, следовательно, понижение таксы процентов. Теперь мы должны рассмотреть, насколько развитие торговли уменьшает прибыльность этой профессии, что и является третьим необходимым условием понижения таксы процентов.
Здесь будет уместно заметить, что низкий процент и малый торговый барыш представляют собою два явления, взаимно поощряющие друг друга, и что как тот, так и другой обусловливаются развитием торговли, которое обогащает купцов и увеличивает прибыльность капитала. Там, где купцы владеют большими капиталами, — все равно, состоят ли последние из большего или меньшего количества монет, — там очень часто должно случаться, что — вследствие ли их собственной усталости, заставляющей их покидать торговлю, или вследствие неспособности или нежелания их наследников продолжать их дело, — большое количество этих богатств ищет такого приложения, которое обеспечивало бы собственнику верный годичный доход. Избыток понижает цену и заставляет заимодавцев брать невысокий процент. Это соображение принуждает многих оставлять свои капиталы в торговле и предпочитает малый барыш отдаче денег в долг под низкий процент. С другой стороны, когда торговля обширна и владеет большими капиталами, между купцами возникает конкуренция, которая понижает торговую прибыль, расширяя вместе с тем самую торговлю. Это обстоятельство заставляет купцов охотно брать низкий процент, когда они покидают дела, чтобы жить в покое и довольстве. Итак, бесполезно разбирать, какое из этих обстоятельств, т.е. низкий процент или малая торговая прибыль, является причиной и какое — следствием. Оба они обусловливаются расширением торговли и взаимно содействуют друг другу. Никто не стал бы довольствоваться малой прибылью, если бы мог получать высокий процент, и, точно так же, никто не стал бы брать малого процента, если бы мог получать крупную прибыль. Обширная торговля, способствуя оразованию больших капиталов, уменьшает одновременно и процент, и прибыль, причем в понижении первого ей всегда помогает соответственное понижение последней, и наоборот. Прибавлю, что понижение прибыли, обусловленное расширением торговли и промышленной деятельности, в свою очередь способствует их росту, потому что оно понижает цены товаров, увеличивает потребление и усиливает производство. Таким образом, рассмотрев взаимную связь всех причин и последствий, мы придем к заключению, что процент есть барометр государства, и что низкая норма его почти безошибочно свидетельствует о цветущем состоянии нации. Она доказывает почти с математической точностью, что производство возросло и быстро циркулирует в государстве. И хотя, быть может, внезапный и значительный упадок торговли способен произвести на короткое время такое же действие, удалив из оборота большое количество денег, но он обыкновенно сопровождается такой нищетой в народе и такой безработицей, что, и помимо его непродолжительности, этот случай невозможно смешать с тем, который мы выше описали.
Те, которые утверждали, что низкая такса процентов является последствием изобилия денег, по-видимому принимали побочное следствие за причину, потому что то же развитие промышленной деятельности, которое понижает таксу процентов, обыкновенно создает и большое обилие драгоценных металлов. Разнообразие тонких мануфактур, в руках деятельного и предприимчивого купечества, скоро привлечет в государство деньги со всех концов мира, где их только можно найти. Та же причина, увеличивая удобства жизни и способствуя развитию промышленной деятельности, ведет к скоплению больших богатств в руках частных лиц, не владеющих землею, и таким образом создает низкую таксу процентов. Но хотя оба эти явления — обилие денег и низкая такса процентов — составляют естественные последствия торговли и промышленной деятельности, тем не менее они нисколько не зависят друг от друга. В самом деле, возьмем какую-нибудь нацию, затерянную на острове Тихого океана, лишенную внешней торговли и совершенно незнакомую с мореплаванием. Предположим, что эта нация постоянно владеет одним и тем же количеством звонкой монеты, но что количество населения и его производительность беспрерывно возрастают: очевидно, что цены товаров в этом государстве будут постепенно падать, потому что отношение денег к товарам определяет их взаимную стоимость, и потому что, согласно нашему предположению, предметов комфорта будет становиться с каждым днем больше, тогда как количество денег будет оставаться неизменным. Следовательно, в этом государстве человеку нужно будет, в эпоху развитой промышленной деятельности, меньше денег, чтобы быть богатым, чем сколько их нужно было бы для этого во времена невежества и лени. Меньше денег нужно будет, чтобы построить дом, выдать дочь замуж, купить имение, содержать мануфактуру, семью или хозяйство. Именно для удовлетворения таких потребностей люди и занимают деньги; следовательно, большее или меньшее количество денег в государстве не имеет никакого влияния на величину процента. А большее или меньшее количество накопленного труда и товаров должно, очевидно, сильно влиять на него, потому что, занимая деньги под проценты, мы в сущности занимаем только труд и товары. Правда, когда торговля распространена по всему земному шару, то наиболее производительные нации всегда имеют наибольшее количество драгоценных металлов, так что низкая такса процентов и изобилие денег в действительности почти неразлучны. Но, каково бы ни было явление, всегда важно знать его основную причину, и всегда следует отличать причину от побочного следствия. Помимо того, что такое исследование интересно, оно часто приносит пользу в политических делах. Надо, по крайней мере, признать, что ничто не может быть более полезно, чем исправление путем опыта методов исследования этих вопросов, которые суть важнейшие из всех, хотя они обыкновенно и трактуют наиболее небрежно и необдуманно.
Другой причиной общего заблуждения насчет происхождения низкой таксы процентов является, по-видимому, пример некоторых наций, показывающий, что после того, как, вследствие какого-нибудь внешнего завоевания, количество денег или драгоценных металлов в государстве внезапно увеличилось, — норма процентов падает не только в этом государстве, но и во всех соседних, лишь только деньги рассеялись и проникли во все закоулки. Так, Гаркилассо де-ла-Вега сообщает, что тотчас после открытия Америки такса процентов в Испании понизилась почти вдвое, и с тех пор она постепенно падала во всех государствах Европы. В Риме, по словам Диона, процент упал после завоевания Египта с 6 до 4 на сто.
Понижение таксы процентов, следующее за такими событиями, по-видимому вызывается в той стране, которая совершила завоевание, и в соседних государствах не одинаковыми причинами, но ни в одной из них нельзя приписать это явление исключительно увеличению количества золота и серебра.
Нетрудно понять, что в той стране, которая совершила завоевание, новый излишек звонкой монеты попадает в руки немногих лиц и образует крупные капиталы, от которых собственники стараются получать обеспеченный доход — путем ли покупки земли, или отдачи денег под проценты. Таким образом, на короткое время получается такой же результат, как если бы торговля и промышленная деятельность значительно увеличились. Так как заимодавцев больше, чем нуждающихся, то такса процентов падает, и притом тем быстрее, что владельцы этих больших капиталов не находят в своей стране никакого торгового или промышленного занятия и не могут иначе эксплуатировать свои деньги, как путем отдачи их под проценты. Но когда нация переварит эту новую массу золота и серебра, и деньги обойдут все государство, тогда тотчас восстановится прежнее положение вещей, потому что и землевладельцы, и новые капиталисты, ведя праздный образ жизни, тратят больше, чем получают доходов, и первые с каждым днем входят все в большие долги, а вторые расходуют свой капитал до тех пор, пока не исчерпают его совершенно. В стране может еще находиться все прежнее количество денег, и оно может обнаруживать свое действие в повышении цен, но так как крупных капиталов уже не существует, то восстановится прежнее несоответствие между количеством заимодавцев и числом лиц, нуждающихся в займе, и, следовательно, норма процентов снова начнет возрастать.
Так, мы действительно замечаем, что в Риме процент уже в эпоху Тиберия снова повышается до 6 на 100, хотя за это время не произошло никакого события, которое лишило бы империю ее звонкой монеты. Во время Траяна ипотечная ссуда в Италии давала 6%, а в Вифинии ссуда под обычное обеспечение приносила 12%. И если в Испании такса процентов не поднялась снова до своей прежней высоты, то это надо приписать исключительно тому, что причина, вызвавшая ее понижение, еще продолжала действовать, т.е. тому, что в Америке беспрерывно накоплялись большие капиталы, которые время от времени перевозились в Испанию и давали возможность удовлетворять спрос на займы. Благодаря этой случайной и посторонней причине, в Испании есть больше денег для отдачи под проценты, другими словами, в ней собрано в крупные суммы больше денег, чем обыкновенно бывает в государстве, в котором торговля и промышленная деятельность ничтожны.
Что касается понижения таксы процентов в Англии, во Франции и в других государствах Европы, которые не имеют рудников, то оно совершалось постепенно и было обусловлено не непосредственно увеличением количества звонкой монеты, а развитием промышленной деятельности, которая является естественным последствием этого увеличения в тот промежуток времени, когда оно еще не успело повысить цену труда и жизненных припасов. В самом деле, возвращаясь к нашему прежнему предположению, не произошли ли бы те же самые явления, которые мы теперь наблюдаем, также и в том случае, если бы производительность Англии возросла в такой же степени вследствие каких-нибудь других причин? (И она легко могла бы возрасти, хотя бы количество звонкой монеты не увеличилось). И тогда в государстве было бы то же народонаселение, то же количество товаров, та же производительность, промышленность и торговля, а следовательно, и то же количество купцов с теми же капиталами, т.е. с тем же влиянием на труд и товары, и вся разница была бы лишь в том, что последние представлялись бы меньшим количеством желтых или белых кружков, — разница ничтожная, имеющая значение только для извозчиков, носильщиков и тех. Кто делает сундуки. Так как роскошь, мануфактуры, искусства, производительность и бережливость были бы в таком же цветущем состоянии, как и теперь, то очевидно, что такса процентов была бы так же низка, потому что низкий размер процента есть естественное последствие всех этих условий, поскольку они в каждом государстве определяют величину торговой прибыли и отношение числа заимодавцев к числу нуждающихся в займе.ДАВИД ЮМ
О ТОРГОВОМ БАЛАНСЕ
[Of Trade Balance.
В кн.: Юм. Бентам / «Библиотека экономистов-классиков» (отрывки работ) Вып. 5. –
М.: Издательство К. Т. Солдатенкова, 1895С. 53–74.]
Нации, незнакомые с природой торговли, обыкновенно воспрещают вывоз товаров и стараются сохранить для самих себя все то, что они считают полезным и ценным. Они не замечают, что поступая таким образом, делают как раз противное тому, чего добиваются, и что чем более вывозится какого-нибудь товара, тем значительнее становится его производство, причем он раньше всего предлагается им же самим.
Ученые знают, что древние законы Афин вменяли в преступление вывоз винной ягоды, потому что этот плод считался в Аттике очень изысканным и Афиняне думали, что он будет слишком нежен для н(ба чужеземца. И как серьезно относились они к этому смешному запрещению, видно из того, что обвинители носили у них имя сикофантов — от двух греческих слов, обозначающих винную ягоду и доносчика. Во многих старых парламентских актах, особенно в тех, которые относятся к царствованию Эдуарда Ш, можно найти следы такого же невежества в отношении торговли. Во Франции вывоз хлеба был почти постоянно воспрещен вплоть до нынешнего дня, — как говорят, с целью предупреждения голода; между тем очевидно, что это запрещение есть главная причина тех частых голодовок, которым подвержена эта плодородная страна.
Тем же завистливым страхом руководились различные нации и в вопросе о деньгах, и только подкрепляя выводы ума данными опыта, можно убедить нацию в том, что единственным результатом подобных запрещений является усиление обмена ей же во вред и значительное увеличение вывоза.
Такого рода заблуждения, конечно, очень грубы и очевидны; но еще и до сих пор, даже в странах, хорошо знакомых с торговлей, господствуют, по отношению к торговому балансу, сильная зависть и страх, что все золото и серебро уйдут из страны. Этот страх кажется мне почти во всех случаях неосновательным, и я столько же боюсь того, что населенная и деятельная страна останется без денег, как и того, что все наши источники и реки иссякнут. Сохраним выгоды, которые доставляют нам густота и трудолюбие населения, и нам нечего будет опасаться потери нашего денежного богатства.
Нетрудно видеть, что все вычисления, касающиеся торгового баланса, основаны на крайне ненадежных фактах и предположениях. Несомненно, что таможенные книги представляют слишком шаткие основания для выводов; так же неточен будет расчет, основанный на наблюдении денежного курса, если только не принять во внимание его положения во всех государствах и не ознакомиться с величиной различных скидок, какие делаются за границей, что, разумеется, неисполнимо. Всякий, кто писал об этом предмете, неизменно подтверждал правильность своей теории, какова она ни была, при помощи фактов и выкладок и путем перечисления всех товаров, которые вывозятся в чужие страны.
Сочинения м-ра Gee вызвали у нас всеобщую панику, так как по его наблюдениям, подтвержденным множеством частных справок, сумма убытка нации в торговом балансе оказывалась настолько значительной, что по прошествии пяти или шести лет у нас не должно было бы остаться ни одного шиллинга. Между тем с тех пор прошло двадцать лет, мы перенесли дорого стоившую войну, и тем не менее, можно, к счастью, с уверенностью сказать, что денег у нас теперь гораздо больше, чем в какой бы то ни было предшествовавший период.
Едва ли можно найти по этому вопросу что-нибудь более забавное, чем то, что написал доктор Свифт, автор, так быстро замечавший ошибки и глупости других. Во своем "Кратком обзоре состояния Ирландии" он говорит, что все денежное имущество этого королевства не превышало в то время 500.000 фунтов, что из этой суммы ирландцы ежегодно отправляли в Англию миллион и что у них едва ли был какой-нибудь другой источник дохода и вовсе не было внешней торговли, за исключением ввоза французских вин, за которые они платили наличными деньгами. Благодаря такому положению вещей, которое следует признать весьма печальным, количество денег в Ирландии в течение трех лет упало с 500.000 фунтов до 200.000. я думаю, что теперь, по прошествии тридцати лет, от них не осталось и следа. Как же держится и даже все более распространяется то мнение, которое возбуждало такое негодование в докторе Свифте, — мнение о постоянном росте богатства Ирландии?
Одним словом, это представление о дурном состоянии торгового баланса имеет, кажется, то свойство, что оно возникает у всех, кто не ладит с министерством или вообще находится в дурном настроении, и так как его невозможно опровергнуть подробным перечислением всех видов вывоза, уравновешивающих ввоз, то здесь, может быть, будет уместно установить общее положение, которое покажет, что пока нация сохраняет свое население и свою промышленную деятельность, ей нечего бояться потери своего богатства.
Предположим, что в одну ночь исчезли четыре пятых всех денег Великобритании и нация, с точки зрения денег, очутилась в таком же положении, в каком она находилась во времена Генрихов и Эдуардов; какие последствия будет иметь это происшествие? Не должны ли будут пропорционально понизиться цены труда и товаров и всякая вещь сделается столь же дешевой, как и в ту эпоху? Какая нация будет тогда в состоянии конкурировать с нами на иностранных рынках, или брать за перевозку товаров и за самые товары такие цены, которые для нас будут все-таки достаточно выгодны? Итак, не вернем ли мы этим путем в короткое время всех денег, которые мы потеряли, и не достигнем ли такого же изобилия в деньгах, какое существует у соседей? Но как только это произойдет, мы тотчас же потеряем те выгоды, которые доставляла нам дешевизна труда и товаров; вследствие изобилия денег у нас, их приток к нам прекратится.
Предположим, напротив, что в течение одной ночи количество денег в Великобритании упятерится; не произойдут ли отсюда противоположные последствия? Не поднимутся ли цены на труд и товары до такой высоты, что ни одна из соседних наций не будет в состоянии покупать у нас что-либо, между тем как, наоборот, их товары сделаются сравнительно настолько дешевыми, что, несмотря на всевозможные запретительные законы, они наводнят наш рынок и наши деньги будут уходить из страны, пока мы не сравнимся с соседями в отношении денег и не утратим этого чрезмерного богатства, которое поставило нас в такое невыгодное положение?
Очевидно, что те же причины, которые урегулировали бы эти крайние неравенства, если бы последние вследствие какого-нибудь чуда могли возникнуть, не позволяют им возникнуть при обычном ходе вещей и постоянно поддерживают количество денег у всех соседних наций на такой высоте, какая соответствует искусству и производительности каждой из них. Вода, куда бы она ни проникла, везде стоит на одном уровне. Спросите у физиков причину этого явления; они ответят вам, что если бы вода в каком-нибудь месте поднялась, то увеличившаяся тяжесть воды в этом месте, не будучи ничем уравновешена, должна была бы понизить ее уровень настолько, пока установилось бы равновесие, и что та же причина, которая устранила бы неравенство, если бы оно возникло, должна постоянно предупреждать его, если только не вмешивается какой-нибудь внешний насильственный фактор.
Можно ли представить себе, что путем законодательных мер или даже каких-нибудь успехов в искусстве и производительности нации когда-нибудь было возможно удержать в Испании все то количество денег, которое было привезено туда из Америки? Или что если бы все товары продавались во Франции в десять раз дешевле, чем по ту сторону Пиринев, они не нашли бы способа перейти горы и перетянуть во Францию часть этих огромных богатств? И чем иначе можно объяснить выгоды, извлекаемые всеми нациями из их торговли с Испанией и Португалией, как не тем, что деньги, подобно всякой жидкости, невозможно удержать на высоте, превышающей их естественный уровень? Государи этих стран доказали, что у них не было недостатка в желании сохранить свое золото и серебро для самих себя, если бы только это было возможно.
Но как одна часть воды, будучи отрезана от сообщения со всею остальною жидкостью, может подняться выше ее уровня, так и в отношении денег прекращение сообщения вследствие какого-нибудь физического или материального препятствия (потому что одного законодательства недостаточно) может вызвать большое неравенство в количествах денег, которыми владеют различные нации. Так, например, огромная отдаленность Китая, вместе с монополиями наших индийских компаний, затрудняя сообщение, поддерживают в Европе гораздо большее изобилие золота и серебра, особенно последнего, чем какое существует в Китае. Но, несмотря на эти большие препятствия, действие упомянутых причин очевидно. В общем европейцы, вероятно, далеко превосходят китайцев искусством и изобретательностью в ручных производствах и мануфактурах; и тем не менее торговля с ними всегда приносит нам большие убытки. Если бы не постоянная поддержка, которую оказывает нам Америка, количество денег в Европе скоро уменьшилось бы, а в Китае увеличилось, пока оно не достигло бы одного уровня в обеих странах. Ни один разумный человек не будет сомневаться, что если бы эта деятельная нация была так же близка к нам, как Польша или Берберия, она скоро отняла бы у нас излишек в деньгах и привлекла бы к себе большую часть американских богатств. Чтобы объяснить неизбежность этого явления, нам нет надобности прибегать к физическому закону тяготения. Существует нравственный закон тяготения, основанный на интересах и страстях людей, не менее могущественный и непогрешимый.
Что поддерживает баланс между различными провинциями одного и того же королевства, как не действие этого принципа, который не позволяет деньгам уклоняться от их естественного уровня, подниматься выше их пропорции с трудом и товарами, находящимися в каждой провинции, или падать ниже этой пропорции? Если бы долгий опыт не успокаивал людей в этом отношении — к каким печальным выводам должен был бы придти какой-нибудь преданный меланхолии житель Йоркшира, высчитав и сложив суммы, которые Лондон извлекает из его графства в виде податей, налогов на приезжих и на товары, и заметив, что соответствующий доход его графства несравненно ниже? Если бы Англия все еще состояла из семи королевств, то правительство каждого из них, без сомнения, находилось бы в постоянной тревоге вследствие невыгодности баланса; и так как взаимная ненависть этих государств, при их близком соседстве, была бы, вероятно, очень сильна, то они совершенно затормозили бы всякую торговлю своей завистливой и бесполезной осторожностью. С тех пор, как соединение Шотландии с Англией уничтожило все преграды между ними, которая из двух наций извлекает больше выгод из свободы торговли? И если богатство Шотландии увеличилось, можно ли разумно объяснять это явление чем-нибудь другим, как не развитием искусства и трудолюбия шотландцев? По словам аббата дю-Буа, перед соединением в Англии господствовал всеобщий страх, что с установлением свободы торговли Шотландия в короткое время привлечет к себе все богатства страны; а на другом берегу Твида опасались как раз противного. Время показало, насколько основательны были эти опасения с той и другой стороны.
То, что справедливо относительно малых частей человечества, должно быть верно и по отношению к большим. Провинции римской империи, без сомнения, так же хорошо поддерживали свой баланс между собою и с Италией без помощи законодательства, как и различные графства Великобритании или отдельные приходы каждого графства. Всякий, кто путешествует теперь по Европе, может по ценам товаров убедиться в том, что, вопреки нелепой ревности государей и правительств, деньги сами собой пришли почти в полное равновесие, и разница в этом отношении между одним государством и другим — не больше той, какая часто бывает между различными провинциями одного и того же государства. Наибольшие массы людей естественно скопляются в больших городах, приморских портах и по течению судоходных рек. Здесь можно найти больше людей, больше деятельности, больше товаров и, следовательно, больше денег; но последняя разница всегда соответствует первой, и равновесие не нарушается.
Наша зависть и ненависть к Франции не имеют границ, и по крайней мере первое из этих чувств следует признать разумным и основательным. Эти страсти создали неисчислимые затруднения и преграды в области торговли, и нас обвиняют в том, что в большинстве случаев мы были зачинщиками. Но что мы выиграли? Мы потеряли французский рынок для наших шерстяных изделий и, перенеся торговлю винами в Испанию и Португалию, платим за худшие напитки более высокие цены. Немногие англичане не считали бы своего отечества совершенно разоренным, если бы французские вина продавались в Англии так дешево и в таком изобилии, что могли бы до известной степени вытеснить наш эль и другие напитки туземного приготовления; между тем, если оставить в стороне всякие предрассудки, то нетрудно будет убедиться, что это не только не принесло бы нам вреда, но даже было бы для нас очень выгодно. Всякий новый акр земли, засаженный виноградником во Франции для снабжения вином Англии, заставил бы французов взять у нас взамен, для поддержки своего существования, продукты акра земли, засеянного у нас пшеницей или рожью, и очевидно, что выгода была бы на нашей стороне, так как наш товар прибыльнее и важнее.
Французские короли не раз путем указов запрещали разводить новые виноградники и приказывали уничтожать те, которые были недавно разведены: так хорошо сознают в этой стране, насколько зерновые продукты важнее всех других.
Маршал Вобан часто и не без основания жалуется на нелепые поборы, которыми облагаются вина Лангедока, Гиени и других южных провинций при ввозе в Бретань и Нормандию. Он не сомневается в том, что последние провинции сумеют поддержать свой баланс, несмотря на свободу торговли, которую он рекомендует. Ясно, что несколько лишних миль, которые пришлось бы проплыть до Англии, ничего не изменили бы, или, если бы существовало какое-нибудь различие, оно одинаково влияло бы на товары обоих королевств.
Есть, правда, средство, при помощи которого можно поднять количество денег в стране выше его нормального уровня, как есть и средство для понижения его ниже этого уровня; но исследуя оба эти случая, мы увидим, что они содержатся в нашей общей теории и представляют лишнее доказательство ее правильности.
Единственный способ, которым может быть достигнуто понижение количества денег ниже естественного уровня, состоит, насколько мне известно, в учреждении банков, фондов и бумажного кредита, столь распространенных в нашей стране. Благодаря этим средствам бумажные деньги уравниваются в цене с звонкой монетой, распространяются по всему государству и, вытесняя из обращения золото и серебро, соответственно повышают цены труда и товаров; в результате из страны уходит большое количество драгоценных металлов или, по крайней мере, их наличное количество перестает увеличиваться. Можно ли обнаруживать большую близорукость, чем обнаруживаем мы в своих рассуждениях по этому вопросу? Так как отдельный гражданин сделался бы гораздо более богатым, если бы его денежный капитал увеличился вдвое, то мы думаем, что такие же счастливые последствия повлечет за собою увеличение капитала всех граждан, и при этом забываем, что подобная перемена приведет и к соответственному повышению цен, так что с течением времени между деньгами и ценами восстановится то же отношение, какое существовало раньше. Большее количество денег выгодно только в переговорах и сделках с иностранцами, и так как для последних наша бумага не имеет никакой цены, то благодаря ей мы испытываем все неудобства большого изобилия денег, не получая ни одной из его выгод.
Предположим, что в государстве обращается в качестве денег 12 миллионов фунтов бумагой (потому что мы не должны представлять себе, что все огромное количество наших денег может быть обращено в бумагу), и предположим, что действительный капитал страны состоит из 18 миллионов: вот мы на практике нашли государство, которое способно владеть капиталом в 30 миллионов. Я говорю, что если оно способно содержать в себе такой капитал, то непременно приобрело бы его в виде золота и серебра, если бы мы не остановили прилива этих металлов изобретением бумажных денег. Откуда оно добыло бы эту сумму? Из всех стран мира. Но почему? Потому, что если исключить 12 миллионов в бумаге, количество денег в государстве стоит ниже нормы сравнительно с нашими соседями и мы должны непосредственно притягивать к себе деньги от каждого из них, пока не наступит, так сказать, момент насыщения, когда мы не будем в состоянии удержать у себя больше денег. Наша теперешняя политика так усердно старается завалить нацию банковыми билетами и чеками, точно опасается, что мы будем обременены излишком золота и серебра.
Нет сомнения что изобилие драгоценных металлов во Франции объясняется, главным образом, отсутствием бумажного кредита в этой стране. Французы не имеют банков; векселя не циркулируют у них так, как у нас; ростовщичество, или отдача денег в рост, не разрешено безусловно. Вследствие этого многие лица владеют крупными капиталами, в частных домах употребляется большое количество серебряной утвари и все церкви полны ею. Благодаря такому положению вещей, съестные припасы и труд в этой стране гораздо дешевле, чем в других странах, вдвое менее богатых золотом и серебром. Выгоды такого положения с точки зрения торговли и крупных политических осложнений слишком очевидны, чтобы их можно было оспаривать.
Несколько лет назад в Женеве господствовала та же мода, которая еще и до сих пор держится в Англии и Голландии, — мода на употребление фарфоровой посуды вместо серебряной; но сенат, предвидя последствия этой моды, до известной степени ограничил употребление этого хрупкого товара, между тем как право пользоваться серебряной посудой совершенно не было ограничено. И я думаю, что во время несчастий, которые недавно постигли женевцев, они оценили благие последствия этого закона. С этой точки зрения наш налог на изделия из серебра, может быть, не совсем разумен.
Прежде, чем были введены в обращение ассигнации, наши колонии владели таким количеством золота и серебра, какого было достаточно для удовлетворения их потребностей. Со времени введения бумажных денег драгоценные металлы совершенно исчезли из колоний, и это было еще самым ничтожным из неудобств, которые повлекла за собою эта реформа. Можно ли сомневаться, что после отмены бумажных денег снова появятся драгоценные металлы, так как колонии обладают мануфактурными товарами и естественными продуктами, т.е. единственными предметами, которые имеют цену в торговле и ради которых люди хотят иметь деньги?
Как жаль, что Ликург, желая изгнать из Спарты серебро и золото, не подумал о бумажном кредите! Этим путем он гораздо лучше достиг бы своей цели, чем при помощи тех кусков железа, которые он пустил в обращение в качестве денег, и вместе с тем гораздо вернее сделал бы невозможным всякую торговлю с иностранцами, так как действительная и существующая ценность бумаги далеко ниже.
Между тем следует признать, что, при крайней сложности всех этих вопросов о торговле и деньгах, существуют для изучения их другие точки зрения, на основании которых можно придти к заключению, что выгоды, доставляемые бумажным кредитом и банками, превосходят вытекающие из них неудобства. Несомненно верно, что благодаря им, из страны исчезает вся звонкая монета и все драгоценные металлы, и тот, чей взор не проникает далее этого последствия, имеет полное основание осуждать их. Но монета и металлы не настолько важны, чтобы нельзя было признать достаточным или даже выгодным вознаграждением за них увеличение деятельности и кредита, которому может значительно способствовать разумное применение бумажных денег. Известно, как важно для купца иметь возможность в случае нужды учесть свои векселя; все, что облегчает эту операцию, выгодно вообще для торговли страны. Этот кредит могут оказывать частные банкиры благодаря тому кредиту, который им самим обеспечивается денежными вкладами в их кассы; Английский банк может делать то же самое вследствие того, что ему даровано право употреблять для всех платежей свои бланки. К аналогичному средству прибегли несколько лет назад эдинбургские банки, и так как это одна из самых остроумных идей, какие нашли себе применение в торговле, то ее признали полезным применить во всей Шотландии. Это — так называемые кредитные банки; они организованы следующим образом. Данное лицо является в банк и представляет залог на сумму, положим, в тысячу фунтов стерлингов; он имеет право получить эту сумму всю или по частям, когда пожелает, и платить обычный процент только в том случае, если деньги у него на руках. Выплачивать долг он может даже небольшими суммами, например, в двадцать фунтов и проценты учитываются с того самого дня, когда он делает взнос. Эта комбинация представляет большие выгоды. Так как заемщик может представить в залог свое имущество почти по его полной стоимости и бумаги банка идут за наличные деньги, то этим путем купец может, так сказать, обратить в деньги свои дома, утварь, товары, лежащие в его складе, долги, которые он имеет за границей, свои корабли, находящиеся на море; он имеет возможность, в случае надобности, воспользоваться ими для своих платежей — все равно, как если бы это была ходячая монета государства. Когда человек занимает тысячу фунтов у частного лица, то — не говоря уже о том, что не всегда можно достать деньги в ту самую минуту, когда они нужны, — он платит проценты за полученную сумму безразлично, пользуется ли он ею, или она лежит без дела: банковый кредит не стоит ничего, за исключением того момента, когда им действительно пользуются, и это для заемщика так же выгодно, как если бы он получал ссуду под гораздо меньший процент. Кроме того, такая организация значительно облегчает купцам взаимную поддержку их кредита, что представляет большую гарантию против банкротств. Исчерпав свой собственный кредит в банке, каждый из них может отправиться к кому-нибудь из своих товарищей, кредит которого еще не исчерпан, и таким образом получить деньги, которые он вернет, когда представится возможность.
Эта система уже несколько лет практиковалась в Эдинбурге, когда некоторые торговые компании в Глазго решились сделать еще шаг вперед. Они сами основали несколько банков и выпустили билеты в десять шиллингов, которые и стали употреблять для оплаты товаров, мануфактур и всякого рода коммерческого труда; благодаря широкому кредиту, которым пользовались компании, эти билеты разошлись по всей стране, и во всех платежах их брали как наличные деньги. Благодаря этому, капитал в пять тысяч фунтов давал возможность совершать такие же обороты, как если бы он был в пять или в шесть раз больше; купцы могли вести торговлю в более широких размерах и довольствоваться при каждой сделке меньшим барышом. Но каковы бы ни были остальные выгоды, вытекающие из этих нововведений, надо признать, что они не только слишком облегчают кредит, что опасно, но и ведут к исчезновению драгоценных металлов; и ничто не может доказать этого лучше, чем сравнение с этой точки зрения прежнего и теперешнего положения Шотландии. Известно, что во время перечеканки, произведенной после соединения королевств, количество денег в этой стране равнялось одному миллиону; между тем, несмотря на большое развитие богатств, торговли и всякого рода мануфактур, количество денег в настоящее время, вероятно, не превышает одной трети миллиона даже в тех местах, откуда Англия не извлекала больших сумм.
Но как выпуск бумажных денег есть почти единственный способ, при помощи которого мы можем свести количество денег ниже естественного уровня, точно так же поднять его выше нормы можно, как мне кажется, только при помощи средства, которое мы все должны признать пагубным и разорительным; оно состоит в том, чтобы накоплять большие суммы в государственной казне, держать их там под ключом и таким образом не давать ни одной копейке поступать в обращение. Этим способом вода, не сообщающаяся с окружающей массой жидкости, может быть поднята до всякой высоты, какой мы пожелали бы. Чтобы доказать это, нам стоит только вернуться к нашей первой гипотезе об исчезновении половины или какой-нибудь другой части нашего денежного богатства; мы видели, что непосредственным результатом этого события было бы привлечение такой же суммы из всех соседних государств. Природа вещей, по-видимому, не ставит никаких твердых границ скоплению богатств. Следуя этой политике в течение веков, небольшой город, в роде Женевы, мог бы скопить девять десятых всех денег Европы. Непреодолимое препятствие для такого беспредельного скопления богатств кроется, по-видимому, в природе человека. Слабое государство, владеющее значительной казной, тотчас сделается жертвой своих менее богатых, но более могущественных соседей. Если государство велико, то оно истратит свое богатство на осуществление опасных и безрассудных проектов и, вместе с деньгами, утратит, вероятно, нечто еще более ценное — свое трудолюбие, чистоту нравов и часть населения. В этом случае водяной столб, поднявшийся слишком высоко, производит взрыв, разрушает сосуд, в котором он содержится, и смешавшись с окружающей жидкостью, ниспадает до своего естественного уровня.
Мы так мало знакомы с этим принципом, что хотя все историки без исключения сообщают о столь недавнем событии, как скопление Генрихом VII огромной денежной суммы (они определяют ее в 2 700 000 фунтов), тем не менее мы предпочитаем отвергать это единогласное свидетельство, чем признать факт, который не согласуется с нашими закоренелыми предрассудками. Действительно, эта сумма представляла собою, вероятно, три четверти всей массы денег, находившихся в Англии. Но разве трудно понять, что хитрый, жадный, бережливый и почти неограниченный государь в течение двадцати лет мог собрать подобную сумму? Едва ли также уменьшение количества денег, находящихся в обращении, было замечено народом или причинило ему какой-нибудь вред. Удешевление всех товаров должно было в короткое время пополнить эту убыль, давая Англии преимущество в ее торговых сношениях с соседними странами.
Не представляет ли такого примера и маленькая афинская республика со своими союзниками? Менее чем в пятьдесят лет, в период от Персидских войн до Пелопоннесской, Афины скопили капитал, не многим уступавший казне Генриха VII; все греческие историки и ораторы единогласно свидетельствуют, что Афиняне собрали в своей крепости более 10 000 талантов, которые потом к своей собственной гибели истратили в опрометчивых и безрассудных предприятиях. Но когда эти деньги перешли в обращение и начали сливаться с окружающей массой денег — что произошло тогда? Остались ли они в стране? Нет; знаменитая перепись, о которой упоминают Демосфен и Полибий, показывает, что спустя приблизительно пятьдесят лет все богатство республики, включая поместья, дома, товары, рабов и звонкую монету, не достигало и 6000 талантов.
Как велики должны были быть честолюбие и страстность этой нации, скопившей и сохранявшей для завоеваний богатство, которое граждане каждую минуту большинством одного голоса могли разделить между собою, что почти утроило бы состояние каждого из них! Потому что надо заметить, что в начале Пелопонесской войны, по свидетельству древних писателей, ни число афинских граждан, ни их частные богатства не были больше, чем в начале войн с Македонией.
Во времена Филиппа и Персея в Греции было не больше денег, чем в Англии при Генрихе VII; однако эти два государя в течение тридцати лет скопили в небольшом македонском государстве большую сумму, чем та, которою владел Генрих VII. Эмилий Павел доставил в Рим около 1 700 000 фунтов стерлингов, а по словам Плиния, даже 2 400 000, и это была только часть македонской казны; остальная часть погибла во время сопротивления и бегства Персея.
Стэниэн сообщает, что Бернский кантон отдавал под проценты 300.000 фунтов, а в его казне лежала еще в шесть раз большая сумма. Итак, вот капитал в 1.800.000 фунтов, по крайней мере в четыре раза превышающий тот, который нормально должен был бы находиться в обращении в такой небольшой стране. Между тем, путешествую по округу Во или по какой-нибудь другой области этого кантона, вы не заметите большей нужды в деньгах, чем какой следует ожидать при размерах, свойствах почвы и положении этой страны. Напротив, во Франции или Германии едва ли найдется теперь какая-нибудь внутренняя провинция, жители которой были бы так же богаты, как население этого кантона, хотя его казна значительно увеличилась с 1714 г., когда Стэниэн писал свое превосходное сочинение о Швейцарии.
Показание Аппиана о скоровищах Птоломеев так чудовищно, что ему трудно верить, тем более, что, по словам этого историка, остальные преемники Александра были столь же бережливы и многие из них владели почти такими же громадными капиталами; согласно нашей теории, бережливость соседних государей непременно должна была положить предел накоплению богатств в руках египетских царей. Сумма, о которой говорит Аппиан, равна 740 000 талантов, что, по вычислению доктора Арбэтнота, составляет 191 166 166 фунтов, 13 шиллингов и 4 пенса. Между тем Аппиан утверждает, что извлек эти цифры из государственного архива, и сам он был родом из Александрии.
Исходя из принципов, изложенных в этом очерке, мы можем составить себе определенное мнение о тех бесчисленных преградах, затруднениях и налогах, которые во всех странах Европы, а в Англии — больше, чем в какой-нибудь другой стране, тормозят правильное развитие торговли, будучи вызваны или чрезмерной страстью к накоплению денег, которые, раз они находятся в обращении, никогда не превысят нормы, или неосновательным страхом потерять свое денежное богатство, которое никогда не может упасть ниже этого нормального уровня. Если что-нибудь может уничтожить наши богатства, то это именно — применение столь неразумных средств. Этот общий дурной результат происходит от того, что подобные мероприятия отнимают у соседствующих наций ту свободу обмена и сообщения, которую имел в виду Творец, наделяя их столь различными землями, климатами и характерами.
Наши теперешние политики руководствуются той системой, которая одна только ведет к исчезновению денег, — т.е. системой бумажного кредита, — совершенно пренебрегают единственным средством увеличить их количество, т.е. накоплением денег в казне, и изобретают сотни различных комбинаций, которые имеют только то последствие, что стесняют трудолюбие и лишают как нас, так и наших соседей, благ, доставляемых всем людям искусством и природой.
Между тем не следует думать, что все налоги на иностранные товары вредны или бесполезны; я говорю только о тех налогах, которые вызваны упомянутой выше завистью. Налог на немецкие полотна поощряет наши мануфактуры и содействует росту нашего населения и нашей производительности. Налог на водку усиливает сбыт рома и оказывает поддержку нашим южным колониям. И так как налоги необходимы для удовлетворения нужд правительства, то, по-видимому, удобнее налагать их на иностранные товары, которые легко можно застигнуть в гавани, чтобы подвергнуть обложению. Однако не следует забывать изречения доктора Свифта, что по правилам таможенной арифметики два и два не всегда составляет четыре, а часто только единицу. Нет сомнения, что если бы пошлина на вино была уменьшена на треть, она приносила бы правительству гораздо больший доход, чем приносит теперь; при этом наш народ мог бы употреблять более здоровый и полезный напиток, а наш торговый баланс, которым мы так дорожим, не понес бы никакого ущерба. Производство эля вне земледелия очень незначительно и занимает мало рук. Перевозка вина и хлеба давала бы не многим менее.
Но разве мы не видим, — спросит, пожалуй, кто-нибудь — примеров того, как многие государства, которые раньше были богаты, теперь обеднели и впали в нищету? Разве деньги, которыми они прежде изобиловали, не покинули их? — я отвечу? Если страна теряет свою торговлю, трудолюбие и население, то она не может надеяться удержать свое золото и серебро, потому что количество драгоценных металлов всегда пропорционально этим условиям. Когда Лиссабон и Амстердам отняли у Венеции и Женевы ост-индскую торговлю, то к первым двум городам перешли и выгоды, и деньги, которые доставляла эта торговля. Когда правительственный центр перемещается, когда приходится содержать в отдалении дорого стоящие армии, когда иностранцы приобретают большие капиталы, то в результате естественно получается уменьшение количества денег. Но это, очевидно, насильственные средства к вывозу звонкой монеты, и обыкновенно они сопровождаются одновременным отливом населения и деятельности. Но где последние остаются и отлив денег не продолжается, туда деньги вернутся сотней дорог, которых мы не знаем и не подозреваем. Какие громадные суммы были истрачены столькими нациями во Фландрии со времени революции, в продолжении трех долгих войн! Может быть более половины всех денег, которые теперь обращаются в Европе. Но что сделалось с этими деньгами? Остались ли они в той небольшой области, которую занимают австрийские Нидерланды? Конечно, нет. Большая часть их вернулась в те страны, откуда пришла; их унесло назад то же самое движение населения и деятельности, которое и раньше увлекло их за собою. Деньги Европы более тысячи лет явным и видимым потоком текли в Рим, но вытекли обратно по невидимым и тайным каналам, и в настоящее время отсутствие трудолюбия и торговли делает папские земли беднейшей областью Италии.
|