[Константин Сонин]

Наша единственная проблема – это изобилие— Лопес Портильо, президент Мексики в 1979 году

Идея такая: когда вы становитесь богаче, вы, во-первых, живете роскошнее, а, кроме того, у вас появляется мысль, что хорошая жизнь будет продолжаться долго. Соответственно, вы занимаете, поскольку верите, что будете производить так же много. Иными словами, вы верите, что цены на нефть будут такими же высокими, поэтому вы занимаете, рассчитывая отдать с этих будущих нефтедолларов. Как сказал мексиканский президент Лопес Портильо в 1979 году: "Наша единственная проблема – это изобилие".

В последние десятилетия все было гораздо лучше. Страны создавали стабилизационные фонды. В России это отчасти помогало временно влиять на курс рубля: когда правительство откладывает получаемые доллары, то тогда не так быстро меняется обменный курс.

Кроме того, страны выплачивали долги. Наша страна оказалась пионером в плане выплаты долгов. Благодаря этому, к моменту, когда начался мировой финансовый кризис, мы подошли не только с большими валютными резервами, но и с самым низким долгом из развитых и развивающихся стран. С самым низким долгом из стран, у которых был долг. Во всяком случае, было выучено большое количество уроков.

Допустим, мы ищем более серьезное объяснение того, почему так произошло. Почему, оказывается, что в стране могут быть природные ресурсы, а заканчивается это плохо. Нужно смотреть глубже макроэкономической политики. В конце концов, любая макроэкономическая политика – это выбор. Если министр финансов, президент делает какой-то сознательный выбор, если граждане выбирают какого-то плохого президента или назначен плохой министр финансов, это тоже следствие чего-то. Например, что в стране не очень удачная избирательная система или в стране неудачная система формирования власти. Соответственно, внимание экономистов во втором поколении изучения "ресурсного проклятья" обратилось, прежде всего, на институты.

Большая теория выглядит примерно так: политики, которые находятся у власти, заинтересованы в том, чтобы извлекать из своей власти ренту. Для тех, кто учился экономике (микроэкономике) это должно быть привычным. Дело даже не в том, что они хотят получать какие-то деньги от новых источников. Но они хотят поменьше работать, потому что всегда делать что-то хорошее в политике (бороться с коррупцией, строить дороги, делать реформу образования) - всегда требует больших усилий.

Просто этого не делать (просто расслабляться) - это всегда лучше. Что-то хорошее получается, только если я что-то делаю. Но мне бы, без прочих соображений, лучше было бы вообще этого не делать. Если бы весь мир остался точно такой же, то моя власть нисколько бы не пошатнулась, моя популярность нисколько бы не изменилась, то я лучше бы не проводил реформы – предполагают экономисты. По-моему, предполагают очень естественно.

Хорошие политические системы работают так, что они обеспечивают политикам хорошие стимулы очень сильно работать. Идеальная политическая система, она работала бы так: из политика выжимается абсолютный максимум усилий. Население следит за ним круглые сутки, и если он на секунду отвлекается, если он на секунду отходит в сторону (я не говорю про то, что он ворует, если он просто даже какие-то свои минуты не посвящает упорному труду на условное благо нации), то тогда его сменяют на следующего. Выжимают максимум усилий. В этом нет ничего пионерского.

Например, если я – владелец фирмы, то я вполне естественно ожидаю от своих сотрудников, от менеджеров фирмы, что они будут работать изо всех сил. По идее, в таком же отношении находятся население страны и политик, который в этот момент находится у власти. Хорошо было бы выжимать из него максимум.

Но тот политик, у которого есть доступ к нефти (даже если он остается вечно честным), может этим пользоваться, чтобы успокаивать население. Представьте (все, о чем рассуждают экономисты - это большие упрощения), что население устраивает бунт только в случае, если в стране начинаются голод и мор. Если у меня есть нефть, то я на вырученные от продажи нефти средства покупаю какой-нибудь импорт, даю населению. Оно не умирает с голоду и его не волнует, что происходит со мной. А я, может, часть денег трачу на телевидение и могу летнюю Олимпиаду провести за Северным полярным кругом.

Если у меня нет нефти, то приходится крутиться гораздо сильнее. Может быть, я, вместо того чтобы сильнее крутиться, все свои небольшие сбережения потрачу на то, чтобы устроить какой-нибудь террор. Или чтобы защищать свой дворец (это страшное упрощение). Но вообще-то, в средней ситуации, если у меня есть дополнительные ресурсы, мне можно прилагать меньше усилий.

Возьмем страну, в которой были хорошие институты власти. Они заставляли политика работать, заставляли все время о чем-то заботиться, заставляли не воровать. В этот же момент у него появляются какой-то внешний ресурс. Цены на нефть повысились, у него вдруг появились дополнительные доходы. Не обязательно даже выросли цены на нефть. Может быть, какой-то другой дополнительный доход. Это может быть международная гуманитарная помощь.

У меня появляется сразу два стимула. Во-первых, я могу теперь поменьше работать, а во-вторых, можно, пользуясь спокойствием населения, незаинтересованностью в том, чтобы я крутился как белка в колесе, попробовать разрушить само колесо. То есть в интересах политиков, оказывается, разрушать те институты, которые создают для него хорошие стимулы. Если население спокойно, то, может быть, мы потихоньку отменим выборы? Это я про Венесуэлу говорю.

Если возвращаться от экономической науки к публицистике, Венесуэла не такой уж плохой пример. Мне кажется, что последние семь или восемь лет она служила некоторой границей в экономической политике для того, что происходило у нас. Президент Путин посмотрит, что делает президент Чавес, ужаснется, и останавливается за три шага до того, что делает президент Чавес. В каком-то смысле, это был для нас большой подарок.

Но, в принципе, человек, который смотрит на Россию издалека (с учетом этой теории), он скажет, что конечно в России это наблюдалось (разрушение институтов).

Проблема с институтами состоит в том, что за них трудно ухватиться. Каким образом мы можем измерить качество выборов? В редчайших случаях мы можем указать на то, что выборы были совершенно нечестными. В редчайших случаях можно найти абсолютные доказательства чего-то. Что можно сделать? У нас есть какое-то ощущение. Мы можем сказать: «да», выборы стали не такими конкурентными, как были раньше. Но ухватить это трудно.

Экономисты могут, как это делают врачи, собрав консилиум, спросить экспертов-экономистов. Каждый эксперт поставит по шкале от одного до десяти оценку уровня демократии в некой стране. Ну, мы считаем, что даже если один эксперт какой-то ангажированный, но если мы возьмем 500 экспертов и если возьмем по ним среднее, то их ангажированность в среднем исчезнет, и оценка будет не смещенной. Но вот за это все ухватиться трудно.

Я хотел бы рассказать небольшой кусочек из нашей собственной работы с Сергеем Буреевым и Георгием Ангибуровым. Про один конкретный институт – свобода прессы. Кто-то склонен, чтобы согласиться рассказать, чем в принципе занимаются экономисты, когда говорят про новое поколение "ресурсного проклятья".

Значит, первая вещь про свободу прессы, которая приходит в голову всем. Правда ли, что свобода прессы – это то же самое, что и демократия? Это абсолютно неправда.

Вот оценка демократии в разных странах. Если посмотреть на свободу прессы, то видно, что есть корреляция: что чем меньше демократии, тем меньше свободы прессы. Но, в то же время видно, что разброс - огромный, есть страны, в которых полная диктатура и несвободная пресса. И, вот, страна Уганда, в которой одновременно военная диктатура и при этом свободная пресса.

Есть страны, вроде Турции, в которой страшно конкурентная демократия. На выборах ожесточенно спорят политические противники, кто сколько проголосует, тот и выигрывает. Оппозиция сменяет правящую партию, и обратно. При этом на прессу огромное количество ограничений – и законодательных, и фактических.

Кто-то может сказать: "Отлично, вы сейчас измерите влияние цен на нефть и наличие запасов нефти на средства массовой информации? Чем это нам вообще поможет? Разве средства массовой информации имеют какое-то отношение к экономике?"

Во-первых, я уже сказал, что в этой работе мы говорили про средства массовой информации потому, что это тот институт, за который можно ухватиться. Он меняется относительно быстро. Например, если мы говорим про качество судов, это во многом характеристика стран, это меняется медленно, это меняется за десятилетия.

Если мы посмотрим на оценки разовых изменений эффективности государственного управления и свободы прессы, то увидим, что взаимозависимость между эффективностью государственного управления в стране и свободой прессы гораздо выше в странах со свободой прессы и демократией. То же самое относится к контролю коррупции. Чем выше свобода прессы, тем выше контроль коррупции. То есть свобода прессы – это такой маленький специфический институт, который имеет огромную роль для экономического развития.

В каком-то смысле это очень хороший объект для изучения. Повторяю, он меняется год от года, а мы можем наблюдать изменения. У нас изменились цены на нефть, можем посмотреть, что стало с этим институтом. С другой стороны, он все-таки играет какую-то экономическую роль.

Почему СМИ как-то связаны с нефтью? Я выше рассказал теорию "второго поколения" (институциональную экономику "ресурсного проклятья"). Все дело в том, что наличие дополнительных ресурсов позволяет политиками бороться с теми институтами, которые создают для них хорошие стимулы, заставляют крутиться как белка в колесе.

Средства массовой информации могут участвовать в государственном управлении следующим образом (каждый раз оправдываюсь, когда речь идет про какую-то специфическую работу: мы стилизуем факты, придумываем маленькую модель). Вот эта маленькая теория здесь выглядит так, что у нас есть какой-то политик. Для простоты предположим, что он сам все решает в этой стране. У него есть какие-то подчиненные, есть какие-то СМИ. Ему нужно, чтобы эти подчиненные работали хорошо, ему нужно, чтоб они прилагали усилия. Он, может быть, выбирает правильные проекты, но ему нужно сделать так, чтобы эти проекты не были разворованы, чтобы все было сделано компетентно. Каким образом, он может за ними следить?

Если в этой стране есть свободная пресса, он может следить по публикациям в прессе, что пишут об этих чиновниках. Кажется, что эта история прямо высосана из пальца прямо до невозможности. Тем не менее, она не высосана из пальца, а взята из жизни. Таким образом, например, китайское правительство следило за тем как чиновники, губернаторы провинции боролись с эпидемией свиного гриппа.

Китайским газетам было запрещено писать об эпидемии свиного гриппа, но The World Street Journal и The New York Times не было запрещено писать. Китайское руководство по публикациям следило за тем, что происходит у них в провинциях. Это создавало некоторые дополнительные стимулы губернаторам этих провинций. Потому что, конечно, если чиновники знали, что за ними следят, даже через The World Street Journal, то начинали лучше работать.

Теперь - нефть. Если у нашего политика нет нефти, то ему нужно чтобы подчиненные работали хорошо. Ему нужно чтобы была какая-то информация о том, что они делают. И тогда, если он может влиять на свободу прессы, он, во всяком случае, ее не полностью подавляет. Если у него есть дополнительные доходы, то ему эта свобода прессы не особенно нужна. Потому что ему усилия чиновников не особенно нужны. А пусть чиновники все разворовывают. Граждане спокойны, потому что получают какую-то часть дохода от нефти. Соответственно наличие нефтяных доходов, оно искажает стимулы политика и ему позволяют, как я сказал, бороться с институтом, который был бы не нужен, если бы нефти не было.

Конечно, эта история страшно стилизованная, но если мы посмотрим, например, на "азиатских тигров" (вот то, что происходило в Азии во многих диктаторских режимах во второй половине ХХ века), то там были как раз такие, довольно специфические, режимы. Которые с одной стороны были абсолютно неподотчетны населению. Их никто не избирал. В Южной Корее вообще были Генералы. В тоже время, многие из них совершенно не пытались подавить свободу слова. В Южной Корее, например, были даже свободные выборы в ничего не решающий парламент.

Хотя это парламент ничего не решал, тот факт, что от него были свободные выборы, позволял диктатору получать некоторую информацию о том насколько успешно проходит его политика, и также, возможно, опираться на результаты выборов, когда он назначал подчиненных. Поэтому, возможно, ключевой разницей между "азиатскими тиграми" и странами, которые поступили к нам с диагнозом "ресурсное проклятие" (которые растратили свои огромные дополнительные бонусы на воды стагнации), в том, что у правителей одних стран не было возможности ничего не делать, а у других была возможность ничего не делать.

То, что я вам рассказывал - теория, в нашей работе большая часть занимает эмпирика. И, действительно, оказывается, что есть большая связь между наличием нефтяных резервов (особенно в те годы, когда цены на нефть высокие) и свободой прессы. Вот эта зависимость, которую я рассказал теоретически и предположил гипотетически, она в данных проявляется. Если мы смотрим при прочих равных (учитываем, что страны различаются по уровню демократии, что страны различаются по своим экономическим показателям, что страны различаются по своей континентальной принадлежности, по своим религиям) все равно оказывается, что есть такая закономерность.

Если у страны изначально был невысокий уровень демократии, а цены на нефть выросли, то свобода прессы там падает. В демократических странах такого эффекта нет. В Норвегии не сказывается на свободе прессы то, что происходит на мировом рынке нефти. Можно посмотреть на отдельные страны. Для Америки такой зависимости нет. Для Венесуэлы, Мексики, России, Ирана видна довольно четкая зависимость.

Я хочу сразу сказать, что есть некоторые хорошие новости в том, что ни какой Российской специфики, по всей видимости, в этом феномене не наблюдается. Если есть здесь какая-то проблема, то она может быть целиком отнесена к общему заболеванию "ресурсного проклятья".

Давайте посмотрим, что происходило с качеством государственного управления. Для этого используем оценки Мирового банка (только Мировому банку под силу такая скучнейшая и тщательная работа, как оценка качества государственного управления в разных странах). Вот три страны: Россия, Китай иНигерия. Видно, что за последние десять лет у нашей страны, у которой доходы от нефти составляют большой процент ВВП, никакого улучшения или прогресса в плане качества государственного правления совершенно не наблюдалось.

Тут я вот что хочу сказать: по большому количеству вопросов точек зрения столько же, сколько разных экономистов. Я вам рассказываю то, что я сам считаю более или менее общим мнением. Конечно, я не имею в виду, что наша статья о СМИ является выражением этого общего мнения, она является иллюстрацией этому общему мнению. Но надо сказать, что работ много, и это – острая тема. Из хороших важных работ, которые что-то из того что я сказал подвергают сомнению, я бы хотел обратить внимание на наличие следующих.

Во-первых, есть целый цикл работ Майкла Росса от его статьи 2001 года до книги, напечатанной в прошлом году. Я ее еще не видел, но на его веб-сайте написано, что есть такая книга. И основной результат, который он получает, является следующим: наличие нефти снижает уровень демократии.

Мы при написании работы про СМИ сравнивали те страны, в которых уровень демократии одинаковый. То есть этот эффект (нефть влияет на институты) - он наблюдается при заданном уровне демократии. А Росс считает, что если мы даже вообще будем измерять качество выборов в странах, у которых есть нефть (странах, у которых есть нефть, а цены на нефть выросли), то окажется, что в этих странах демократия хуже.

Другой известный экономист (Майкл Росс – политолог, но эти работы написаны совершенно в одном ключе, т.е. по работе не скажешь что Майкл Росс – политолог, а это - экономист) Ромейн Васциарг, напротив, говорит, что, если мы более точно учтем прочие равные, если более точно учтем показатели нефтяной зависимости, то выясним, что нет такой зависимости.

Дэн Трейсман (тоже политолог), специалист по России и часто выступает в Москве, написал статью, в которой говорится, что повышение цен на нефть, возможно, снижает уровень демократии в стране. Но как раз в России – нет. Он делает численные оценки возможного влияния изменения цен на нефть на то, что происходит в стране с политическими институтами. И, оказывается, что для России это эффект может быть и положительным, но настолько он маленький, что о нем в реальной жизни не имеет смысла говорить.

Есть еще работы, которые говорят про то, что эффект от такого политического разрушения институтов может быть связан вовсе и не с нефтью. А буквально, что с любым бонусом. Авторы данных статей смотрят на муниципальное правительство в Бразилии, и оказывается, что те муниципалы, которые получили какой-то дополнительный бонус, у них там внутри начинается разрушение качества местных выборов.

Я не знаю, я могу здесь остановиться и перейти к заключению. Но могу также показать четыре слайда из своих предыдущих выступлений, которые говорят, чем вообще плохи плохие институты.

Здесь хотелось бы поговорить про две проблемы. Мы все слышим, что институты ухудшаются. В чем беда? Одна вещь – это в том, что риски становятся больше. То есть относительная величина кризиса, если произойдет кризис в стране с плохими институтами, она в среднем, как показывают данные, будет больше. Ну и второе - развитие медленнее. Сейчас я покажу слайды, которые говорят о том, что я имею в виду.

Вот слайд 2007 года. В нем говорится (примерно из аналогичного анализа того что я рассказывал, но более прикладного), что институты ухудшаются – это значит, что мы имеем дело с большим риском. И, чтобы показать, что значит иметь дело с большим риском, мы с Сергеем Гуриевым сделали слайд. Мы не написали статью, для которой бы сделали этот слайд. Мы сделали слайд, а статью не написали. И даже сейчас не помним, почему мы его сделали.

Что здесь изображено? На этом слайде три периода в жизни одной страны – Чили. Вот это период – это демократическое правление президента Алессандри, вот - правительство Пиночета, вот последующие социалистические правительства. Видно, что в пиночетовской диктатуре большую часть лет темпы роста были выше, чем при любом демократическом правительстве. Но всего лишь два кризиса были такими глубокими, что все эти успехи всех этих лет полностью стерлись. Когда у нас есть страна с плохими институтами, в данном случае - с военной диктатурой, то может быть почти все годы они лучше, чем в стране с демократическими институтами. Но когда наступает кризис, тогда эта страна расплачивается сразу за все годы.

Другая проблема с плохими институтами – это то, что они сказываются на развитии на очень-очень длинном горизонте. Это любимый слайд специалистов по экономике развития. Хотя мне кажется, что его вообще на любой публичной лекции следует показывать. Две страны (Швеция и Аргентина), которые не участвовали во второй мировой войне. Две страны, которые начали ХХ век совершенно одинаково. Если мы посмотрим, чем все кончилось (чем кончился ХХ век), то увидим, что разница стала в 4 раза. При этом разница в темпах роста ежегодно, если мы возьмем тренд (как страна росла бы если бы она все столетие росла с одним темпом), была совсем маленькая. Здесь у Швеции чуть больше чем 2, а у Аргентины чуть ниже, чем 1 процент. Ну что такое разница между 2,2 и 0,9? Кажется, совершенно минимальная. Но за столетие эта разница развила эти страны по уровню жизни в 4 раза. Она, в сущности, развила их в разные миры. Страны, которые начинали вместе в числе самых развитых странах мира. Одна осталась там, другая стала развивающейся.

Если посмотреть на этот график, взять и чуть-чуть увеличить один кусок, то видно, что у страны, даже у которой бездарно проводит целый век, у нее, в сущности, может быть период быстрого роста. Но просто у нее такие спады, что эти спады стирают весь положительный эффект от того, что до этого страна росла быстро. 11 лет, 10 лет подряд росла относительно быстрыми темпами. То есть, когда мы говорим, что плохие институты – это плохо, то это не значит, что можно прямо сегодня выйти на улицу и сразу их плохую работу увидеть. Если, например, милиция плохо работает, то это можно сразу увидеть. Но если институты (суды, институты выборов) работают плохо, то это, к сожалению, видно на протяжении только очень большого времени. Как показывает график, последствия могут быть огромными.

Я вам рассказал два основных объяснения собственного проклятия. Одно чисто макроэкономическое, оно не полностью удовлетворительное. Второе, с помощью институтов, когда мы пытаемся смотреть не только на то, что правительство делает, но и глубже. Какие у них стимулы делать то, что они делают.

Если смотреть эту лекции только с точки зрения: что нам это все говорит о России? Что можно сказать? Что у нас голландская болезнь была в слабой форме. От этого совершенно не умирают. Даже непонятно: на много ли мы хуже живем от того, что у нас эта голландская болезнь? Но, у нас есть институциональные проблемы. И они в рамках общей закономерности. Т.е. наша страна действительно богата нефтью. У нас последствия того, что наличие природных ресурсов разрушительно сказывается на институтах, они, следует предположить из этой зависимости, значимые. Что мы наблюдаем за окнами? Я бы сказал, что не так-то легко на примере России эту общую закономерность опровергнуть.

Источник: <a href="http://economics.lb.ua/other/2011/11/20/124769_ekonomika_prosto_o_slozhnom_ch3.html">http://economics.lb.ua/other/2011/11/20/124769_ekonomika_prosto_o_slozhnom_ch3.html</a>