http://magzdb.elibrary.keenetic.pro/...84%96%2043.pdf
Огонек № 43 (1688) 18 октября 1959 года
Первый секретарь Тоджинского
райкома Михаил Клаевич Менду-
мэ сказал мне:
— Если хотите узнать Тоджу,
понять национальный характер тувинца
и те перемены, которые
произошли у нас, поезжайте к
оленеводам, на самое далекое
стойбище. Не скрою, туда трудно
добраться. Надо верхом на коне
проехать около трехсот километров
по горной тайге, перейти
вброд десятки рек и болот, переправляться
на салике... Там, в Сер-
лиг-Тайге, еще никогда не бывали
корреспонденты, даже из областной
газеты... А давно бы пора.
Мне разыскали попутчиков: Ака
Эзербиля, помощника ветеринара
из колхоза «Советская Тува»,
Балбыра и Хойлека, пастухов-оле-
неводов, после короткой побывки
возвращавшихся из дому на пастбище.
Райисполком снабдил меня
козьей дохой и сапогами, а колхоз
— непромокаемым плащом и
седлом. Главное же — председатель
колхоза Василий Сампаевич
Тамдын-Оол не пожалел хорошего
коня. Конь был игреневой масти,
с выгоревшей на солнце челкой,
с белой звездочкой между глазами
и белыми метинками на ногах.
Как все тувинские лошадки, он
мал ростом, но зато крепок и вынослив.
— Добрая лошадь,— хвалит его
Эзербиль.— Далекий путь, трудный
путь! Плохой конь не довезет! Русак
и то ноги о камни обломает!
Только такая маленькая лошадка и
дойдет до конца!
За поселком раскинулась зеленая
степь. Кони то и дело нагибают
головы, чтобы сорвать и на
ходу пожевать лакомый пахучий
лист или головку душистого
цветка.
...На берегу Азаса тишина,
нарушаемая только тонким гуде-
нием комаров, всплесками рыбы
да карканьем кедровок.
Сонное царство!
Обычно впереди всех едет старик
Соколоп Хойлек. Он сидит в
седле, как молодой. Голос и движения
его проникнуты сознанием
собственного достоинства и гордостью
удачливого охотника. Глядя,
как он по каким-то неведомым
мне приметам отыскивает путь
среди деревьев и заросших диким
луком болот, где нет не только
дороги, но и тропы, я думала, что
Соколоп уже сотни раз бывал в
этих местах. Но оказалось, что
прежде старик ездил в Серлиг-
Тайгу совсем другим путем, а
здесь — лишь второй раз в жизни.
И ни разу он не ошибся, не
сбился с пути!..
Второй пастух — Балбыр — коммунист,
депутат сельского Совета.
Это спокойный, добродушный человек
лет пятидесяти. Ак Эзербиль
— самый молодой из моих
спутников — смешлив, разговорчив
и любознателен. Он расспрашивает
меня, сколько жителей в Москве,
на сколько километров она
тянется, какая плотность населения
в Китае. По-русски он говорит
почти так же свободно, как
на родном языке.
На закате мы расседлываем коней,
и они валятся в траву, задрав
ноги, катаются на спине. Мы
привязываем их длинными веревками
к деревьям и разводим костер.
А потом пьем соленый чай и
ведем у костра длинные разговоры.
...Утром на пятые сутки, когда
мы вброд переходим через каменистый
прозрачно-голубой Енисей,
начинается неукротимый ливень.
Сверху на нас низвергаются
дождевые потоки. Снизу захлестывают
волны. Хлеб и одежда
промокают насквозь.
Конь с трудом борется с быстрым
течением. Когда он сту-
пает на берег, я с благодарностью
глажу его по шее и тереблю мокрую
жесткую гриву.
Но земля неожиданно расступается
под его копытами. Конь
прыгает, боясь увязнуть в болоте,
и сбрасывает меня. Путаясь в
длинном плаще, я ползком перебираюсь
с кочки на кочку.
За болотом — длинный, почти
отвесный подъем в гору. Горячие,
воспаленные глаза коня наливаются
кровью.
Когда после трудного дня мы
расседлываем коней, все они, даже
толстый мерин Балбыра, выглядят
замученными. Бока у них
запали, над глазами появились глубокие
ямки, шеи вытянулись, как
у ослов, уши оттопырились.
Старый Соколоп ворчит. Может
быть, ему жаль своего коня или
он досадует, что наши припасы
кончились и мы едим тюрю из
воды и хлеба? Или он сердится
на то, что ливень не унимается?
Но, оказывается, Соколоп недоволен
тем, что за всю дорогу мы
не встретили ни одного большого
зверя, кроме марала, которого
запрещается убивать без лицензии.
Соколоп вспоминает, как
две недели назад, когда он один
возвращался в колхоз, он убил
по дороге двух медведей. Это
была удачная поездка!..
Утром пейзаж изменяется. Кончается
тайга. Теперь вокруг нас
простирается широкое, гладкое,
будто отполированное волнами,
безлесное плоскогорье, поросшее
кустами, ягелем и синими нежными
болотными цветами.
К полудню мы достигаем перевала.
Синие горы, весь путь издали
манившие нас вверх, внезапно
оказываются внизу, под нами,—
справа, спереди, сзади. Мы высоко-
высоко, словно в самом
центре вселенной. Но и над нами
небо такое же высокое, как и
прежде, и через далекое густое
На дне долины нагромождены друг
на друга огромные камни.
Фото Е. Журавлева.
белое облако проглядывает неяркое
солнце.
За перевалом два горных озера.
— Вот Ледяное озеро! — показывая
на одно из них, говорит
Эзербиль.
— Теперь уже близко!
— Ать! Ать! — радостно кричит
Балбыр.
Что-то неразличимое, непонятное
быстро несется нам навстречу.
За кустами, уже невдалеке, я
замечаю большекрылых, темных,
низко летящих птиц. Меня осеняет
догадка: это же не птицы, а
рога бегущих по тропе за кустами
оленей!
Вот они, их уже целое стадо!
Маленькие, легкие, белоснежные
и бурые, серые и коричневые, с
белыми, задранными вверх короткими
хвостиками и большими, широкими,
ветвистыми рогами, покрытыми
темной бархатистой
шерстью. Они любопытны и робки
и то приближаются к нам, то
отбегают прочь. Кони испуганно
шарахаются от них.
— Это самки,— объясняет Балбыр.
Вечерами они вместе с детенышами
убегают в горы и всю
ночь лежат на полянах или ищут
лишайники и грибы. А утром пастухи
пригоняют их на пастбище и
привязывают к колышкам. Бывает,
что они возвращаются и сами.
К нам в стадо пришли четыре диких
олейихи. Пастухи давали им
соль, и Ьни привыкли к людям.
Олень никогда не сердится,—
продолжает Балбыр (видимо, он
может говорить об оленях часами).—
Он знает голос хозяина, который
дает ему соль. А пастух понимает
голос оленя. Когда маленький
олень хочет есть, он кричит:
«Ава! Ава!»
Совсем как ребенок! Ведь
по-тувински «ава» — это «мама».
И когда самец тоскует по самке,
он тоже кричит: «Ава! «Ава!»
А самка отвечает ему: «Эге-эге-
эге!»
Впереди на дне зеленой долины
я вижу множество деревянных
колышков. Рядом, у ручья,
семь просторных палаток с черными
дымовыми трубами и волейбольная
площадка. Можно подумать,
что мы приехали на один
из аржанов — импровизированных
курортов, вырастающих в Туве
возле горячих источников.
В Тора-Хеме и в поселке колхоза
«Советская Тува» на задворках
хороших деревянных домов, выстроенных
по всем правилам
плотницкого искусства, я не раз
видела чумы — незатейливые сооружения
из кольев, покрытых
толстой корой лиственниц. Однажды
я, согнувшись, заглянула в низкий
дверной вырез чума и увидела
ярко горевший костер, старика,
гревшегося у огня, и собаку,
спавшую на войлочной подстилке.
Мне показалось, что я заглянула
в далекую древность. Но теперь,
в трехстах километрах от жилья,
я не надеялась увидеть ничего,
кроме чумов, которые тоджинские
старики по привычке ставят себе
летом даже рядом с хорошими
домами. И вот чистенький палаточный
лагерь, волейбольная площадка.
Если шесть часов ехать на олене
от стойбища Ледяное озеро на
восток, то приедешь на стойбище
Чергалы-Ой (Стрекозий ручей).
Здесь работает вторая бригада
оленеводов колхоза «Советская
Тува». В этой бригаде у колышков
стоят на привязи не оленихи, а
самцы с огромными, в двадцать
отростков, рогами и чары — кастрированные
рабочие олени. На
чары осенью и зимой ездят в тайгу
охотники. На них навьючивают
провизию и шкуры убитых зверей.
Их пасут и объезжают самые
опытные пастухи: старый Соколоп
Хойлек, Бараан Чорга и Бараан
Парелл.
В палатке Ака Эзербиля, совмещающего
обязанности помощника
ветеринара с обязанностями
радиста, оборудована рация.
Как только мы приехали на Чергалы-
Ой, в палатку вслед за нами
вошел худой, высокий, узкоглазый
старик. Правая рука его
висела на перевязи.
— Что же ты так долго не возвращался?
— упрекнул он Эзербиля.—
Целых две недели рация
молчала!
Эзербиль засмеялся и, обращаясь
ко мне, сказал:
— Это охотник Усунол Танден.
Если бы не рация, старика не было
бы в живых уже два года назад.
Поэтому он любит ее и скучает,
когда она молчит.
Старик опустился на медвежью
шкуру, вытянул ноги и равнодушно,
словно не находя в своем рассказе
ничего интересного, поведал
мне:
— Это случилось в то утро,
когда я взял с собой на охоту семилетнего
Саглы, с отцом которого
я жил в одной палатке и вместе
пас оленей на стойбище Пош-
Тайга. Саглы кончил первый класс,
и отец взял его летом на пастбище.
В то лето у меня ослабели от
старости глаза, и я пожаловался
на это другу.
«Возьми с собой на охоту Саглы.
У него хорошее зрение»,—
ответил он.
На рассвете я привел к палатке
оленей, оседлал их и разбудил
Саглы. В то утро я не думал о
большой охоте. Я только хотел
раздобыть козлиное мясо, по которому
соскучился.
В горах было туманно и пустынно.
Я не надеялся на мои
слабые глаза и попросил Саглы:
«Посмотри! Не увидишь ли ты
чего-нибудь?»
Саглы повертел головой и уставился
вниз, в лощину.
«Что ты видишь?» — нетерпеливо
спросил я его.
Он показал мне на далекое
круглое бурое пятно, двигавшееся
в густых зарослях жгучей, горькой
травы палтырхан.
«У тебя действительно хорошее
зрение,— похвалил я мальчика.—
В ста метрах от нас медведь. Стой
у камня и старайся не двигаться,
пока я не убью его».
У меня была за плечом маленькая
дозовка. С таким ружьем не
ходят на медведя. Но я старый
охотник. Я убил на своем веку
почти сто медведей. И даже из
этого мелкокалиберного ружья я
застрелил двух больших медведей.
Я попадал с первого выстрела
в легкое, и, когда они, корчась
от боли, падали на траву, я
стрелял снова и добивал их.
И в этот раз я тоже пошел навстречу
зверю. Он стоял ко мне
спиной и не видел меня. Когда
между нами осталось семьдесят
метров, я выстрелил.
Я ждал, что и этот медведь упадет
на землю, как те два. Но он
обернулся и побежал мне навстречу.
Он бежал быстрее, чем
собака, и быстрее, чем олень.
Мои старые глаза разглядели седину
в его бурой шерсти и мокрое
кровавое пятно на боку. Это
был большой медведь, такой же
старый, как я. Он считал себя
сильным и не боялся меня.
Я причинил ему боль, и он спешил
отомстить мне.
Я выстрелил в него снова и промахнулся.
Тогда я зарядил ружье
в третий раз. Но он уже тянул ко
мне лапы и дышал на меня.
Я вынул заряд и ударил зверя по
голове прикладом. Ложе треснуло
и раскололось на части. Медведь
навалился на меня всем туловищем,
обхватил обеими лапами
и впился зубами в мою правую
руку. Потом приподнял меня,
как мяч, и отбросил от себя.
Я упал. Он прыгнул ко мне, нагнулся
надо мной и, снова обняв
своими когтистыми лапами, заглянул
мне в лицо.
Я вспомнил, что у меня на поясе
нож. Во мне проснулась надежда.
Я хотел ударить его в
сердце. Но моя правая рука не
двигалась. Тогда я понял, что мне
осталось либо умереть, либо обмануть
зверя. Я закрыл глаза и
притворился мертвым. Клыки медведя
впились мне в спину. Но я
не пошевелился и не выронил ни
звука. Зверь оттолкнул меня и
побрел прочь. Наверно, он был
сыт или я показался ему стар и
невкусен. Когда он скрылся в горах,
я добрался до скалы, подле
которой оставил мальчика и оленей.
Саглы увидел мою окровавленную
голову и вывернутую руку и
заплакал от страха. Я хотел сесть
на оленя, но ноги не слушались
меня. Саглы подвел моего оленя
к высокому камню, и только с
камня, как ребенок, я сел в седло.
Всю дорогу я, вцепившись левой
рукой в седло, лежал на спине
оленя, и оленю казалось, что
он везет вьюк. Он ударял меня
о деревья, и ветки царапали мою
изодранную спину. И Саглы все
время плакал навзрыд.
Когда я увидел наше стойбище,
я потерял сознание.
Когда очнулся, я увидел белый
потолок и почувствовал, что моя
правая рука облеплена чем-то жестким
и обвязана бинтами,— продолжал
Усунол.— Где я? В Пош-
Тайге. Но тогда почему я лежу не
на шкурах, а на кровати, не в палатке,
а в комнате? Я решил, что
мне снится сон, и закрыл глаза.
Когда я проснулся опять, возле
моей кровати сидел незнакомый
мне молодой тувинец в форме
летчика.
«Я Неанзак,— сказал он.— Я доставил
вас из Пош-Тайги в Кызыл».
«В Пош-Тайге нет посадочной
площадки. Там не опускаются самолеты
»,— возразил я.
«Вы смелый человек, Усунол. Вы
пошли с дозовкой на медведя.
Почему же вы не хотите поверить,
что другой смелый тувинец
посадил самолет в горах?» — засмеялся
Неанзак и наказал мне
поскорей поправляться.
Потом я узнал, что Неанзак сказал
правду. В Пош-Тайге я долго
не приходил в себя. Радист дал
знать об этом председателю колхоза.
Председатель позвонил в обком
партии. Неанзак вызвался лететь
мне на помощь и посадил самолет
в горах. Мне спасли жизнь.
Но это еще не конец моей борьбы
с седым медведем.
— А какой же конец?
— На следующее лето я приобрел
карабин и приспособился
охотиться с одной лишь левой рукой.
Однажды я уговорил моего
друга Сата Самыйола и еще нескольких
охотников пойти со мной
в лощину, где я впервые увидел
медведя, сломавшего мою правую
руку.
В лощине мы убили трех медведей.
Самым старым из них был
большой бурый медведь с седой
шерстью. В боку у него, возле легкого,
я нашел пулю из мелкокалиберной
винтовки. Это был мой
враг! Я вынул из его груди сердце,
сварил и съел его,— торжественно
сказал Усунол.— После этого
гордость моя успокоилась, потому
что старому охотнику обидно, когда
его побеждает зверь. И теперь
я уже меньше горюю, что у меня
осталась одна рука. Осенью я
принес с охоты двадцать девять
соболей и двести пятьдесят белок!
Вечером накануне моего отъезда
в стойбище Чергалы-Ой прискакал
на коне незнакомый рослый
молодой тувинец со смелым,
открытым лицом. Мне сказали,
что зовут его Санчо и работает
он в геологической партии.
Санчо должен был тут же вернуться
назад, в лагерь. Чтобы не брать
с собой второго, вьючного, оленя,
я отдала Санчо плащ и доху и часом
позже вместе с племянницей
Балбыра Любой поехала на олене
туда, где, по словам Санчо, расположился
их отряд. Пока мы
ехали, наступила ночь, и над горами
взошла луна. Горы, облитые
лунным сиянием, казались совсем
черными, а небо — светло-голубым.
Ехать пришлось гораздо
дольше, чем мы предполагали.
Всю дорогу Люба для бодрости
громко распевала тувинские и
русские песни, которых она знала
великое множество.
Наконец мы увидели с горы
маленькое озеро, в котором плавала
сверкающая луна, а на берегу
— несколько полотняных палаток,
точно таких же, как на стойбище.
Люба погнала оленя, на котором
я ехала, назад. Санчо отправился
проводить ее. Меня же геологи
тотчас отвели в палатку, служившую
кухней, и, не слушая
моих возражений, угостили горячим
обедом и обыкновенным, несоленым
чаем, по которому я,
признаться, соскучилась. Никто не
спросил меня, кто я и зачем приехала,
словно мы уже давно были
добрыми, старыми друзьями. М олодая
кареглазая женщина — топограф
отряда Надя — повела
меня в другую палатку, где нас
ждали муж ее, начальник отряда
Иван Иванович Грибов, геофизик
Толя, недавно вернувшийся из армии,
и молодой, разговорчивый,
длинноволосый геолог Ваня, которого
в отряде называли Вано.
Иван Иванович заварил в чайнике
маралий корень. Отпивая из
кружек ароматный зеленый настой
его, геологи стали рассказывать,
как ранней весной они расчистили
от снега площадку у
озера и разбили лагерь, как шаг
за шагом обследуют окрестные
горы и утесы.
— Обыкновенная, будничная работа.
Таких отрядов, как наш, в
Туве очень много,— заметил Иван
Иванович.
— Но лазить по горам приходится
больше, чем альпинистам.
Только без страховки и приспособлений,
которыми они пользуются,—
весело добавил Толя.
Надя вздохнула:
— В прошлом году при переправе
через Тора-Хем погиб наш
товарищ Володя.
Толя сердито нахмурился. А Вано,
словно оправдываясь за Володю,
грустно объяснил:
— Володя был славный парень.
Но при переправе нацепил на плечо
два ружья и оставил ноги в
стременах. Конь ударил его, и он
не смог выплыть... Если бы не лихачество,
он бы спасся...
— И все-таки я не променяю
нашу работу ни на какую другую,
— убежденно сказал Толя.
Вано радостно поддержал его:
— Тоджа — самый лучший край,
какой я знаю! Его невозможно
забыть. Кто раз попал сюда, тот
вернется снова. Вот увидите! И вы
вернетесь!
На утренней заре, когда кроваво-
красными стали озеро и гладкое,
безлесное плоскогорье, окружавшее
лагерь, Толя, Вано, Санчо
и Надя ушли в маршрут. Иван Иванович
поехал с рабочими промерять
канавки.
Стоял тот час, который тоджинские
охотники называют «часом
утреннего движения зверей».
В эту пору, когда на каждом кустике
висит мокрый узор, только
что вытканный крохотным паучком,
когда с каждой минутой все
ярче сверкают капли росы, а солнечный
свет еще покоен и ласков
и тени деревьев длинны,— в этот
час охотники подкарауливают на
звериных тропах выходящих на
утреннюю добычу медведей и
кабанов.
В этот же ранний час, задолго
до полуденной жары, взбираются
в горы соседи местных охотников
и оленеводов — геологи, предвестники
тех уже недалеких дней,
когда безымянные горные озера
Тоджи будут названы по имени и
в безлюдных долинах вырастут не
только палаточные лагеря, но и
большие селения.