http://magzdb.elibrary.keenetic.pro/...84%96%2049.pdf
Огонек № 49 (1746) 4 декабря 1960 года
ОЖ ИДАНИЕ
23 августа 1960 года. Самолет,
упруго подпрыгивая, 'катится по
бетонной дорожке римского
аэродрома. Наконец стихает надоевший за пять часов перелета
шум. Распахиваются дверцы. Щурясь от яркого света, спускаемся
по трапу. Почти мгновенно тело
охватывает горячий, сухой воздух.
Нещадно палит щедрое южное
солнце; ни облачка, ни ветерка)
Такой и останется, наверное, в
памяти Италия.
Автобусы везут нас по залитому солнцем городу. Это же Рим)
Вечный город, с которым все мы
начали знакомство еще в младших классах. Тот самый Рим, изза которого 13 лет тому назад я
однажды получил двойку, решив,
что сегодня меня учитель истории не вызовет к доске. Так вот
ты какой, Рим) Древние развалины дворцов. Растрескавшийся,
выщербленный временем и непогодой мрамор одиноких колонн.
Улицы города забиты машинами
и людьми. Огромные щиты реклам, пестрые афиши, нарядные
витрины магазинов. И повсюду
олимпийская эмблема — пять переплетенных колец и изображение волчицы с вопросительно
повернутой головой и двумя маленькими детскими фигурками,
жадно прильнувшими к ее соскам.
Вот и олимпийская деревня со
странными домами на бетонных
столбах и спасительной тенью
под ними. Здесь живут молодые
люди со всех концов земли.
Здесь царствуют смех, шутки, ну
и, конечно же, обмен значками.
Его по праву можно считать
двадцать вторым видом спорта в
программе игр. Во всяком случае,
здесь были и свои победители
и свои рекорды...
Мне выпала большая честь — на
открытии Олимпийских игр нести
красное советское знамя. Путь
спортивных делегаций, направляющихся на стадион «Ф оро Италико», пролегал по живому коридору людей. Мне, идущему впереди
советской делегации, особенно
были заметны радостные улыбки
итальянцев. Вокруг раздавались
голоса: «Руссо! РуссоІ», «Браво,
совьетика!»
Навсегда останутся в моей памяти стройная фигура юноши-бегуна с горящим факелом и тысячи голубей, затмивших небо...
«Знаменосцы, вперед!» — разносится по радио команда — и
знаменосцы сходятся полукругом
у трибуны, с которой ветеран
итальянского спорта Консоллини
громовым голосом читает олимпийскую клятву.
И вот уже стал историей день
Окончание. См. Югонек» № 48.
открытия олимпиады, началась
борьба велогонщиков, фехтовальщиков, боксеров, пловцов, а
штангистам надо было еще долго оставаться в резерве. Лишь
7 сентября выйдут на помост атлеты легчайшего веса. Мы же,
тяжеловесы, вступим в борьбу
лишь 10 сентября...
Тянулись дни жаркие и знойные, вечера прохладные и черные с неумолчным пением цикад. Одна за другой гремят над
Римом победы Шавлакадзе, Капитонова, Руденкова. Наши товарищи уже ведут борьбу, а мы
тренируемся по-прежнему в
ожидании своего часа. И этот час
наконец пришел. Начался триумфальный путь советских штангистов Евгения Минаева, Виктора
Бушуева, Александра Курынова,
Аркадия Воробьева. Блистательные победы) Мы гордились ими,
а я все еще готовился к соревнованиям. Вечный мой спортивный спутник — ожидание...
НА СТАРТЕ
И вот наконец пришла последняя ночь перед выходом на помост. Пестрая ткань каких-то беспорядочных ночных видений, туманом окутавшая мой дремлющий мозг, внезапно разрывается,
и я вижу помост в Палаццетто
делло спорт. Ведь сегодня, уже
сегодня вечером я выйду на помост) И сразу же, как только эта
мысль доходит до сознания, сон
испаряется. Открываю глаза. В
комнате полумрак. Сквозь неплотно закрытые жалюзи бьют
тонкие, острые лучи света. Часы
показывают около пяти. Совсем
рано, но спать больше не хочется. Тяну шнур. Жалюзи со скрипом ползут вверх. За окном голубое небо с ярким солнцем. По
шоссе, опоясывающему олимпийскую деревню, изредка, нарушая
утреннюю тишину, проносятся автомашины. Интересно, сколько
еще вот таких медленных часов
ожидания ждут меня впереди?
День тянулся необыкновенно
долго, и что бы я ни делал, мысли мои возвращались в одно и то
же место — на помост. В какой
уже раз строил я различные варианты предстоящей борьбы,
взвешивал и прикидывал возможности своих противникові В голову лезет и всякая чепуха; вспоминаются неудачи, и сразу же
следует неизбежный тревожный
вопрос: «А вдруг?..»
Как нужны мне в эти трудные
предстартовые минуты поддержка
и внимание товарищей) С признательностью вспоминаю я заботу
замечательного советского
спортсмена Рудольфа Плюкфельдера, который провел вместе со
мной весь этот бесконечный день
и оставшиеся до взвешивания несколько самых горячечных часов.
Для меня сбор спортивной амуниции — почти священный ритуал. Он всегда связан с воспоминаниями и надеждами на будущее. За этими привычными вещами, разбросанными сейчас передо мной, длинной вереницей дней
встают бесконечные тренировки.
Они стерлись в моей памяти и
кажутся мне одним долгим-долгим днем. На дно чемодана ложится синий костюм, за ним красное трико с гербом СССР. Это
еще совсем новые вещи, накануне
полученные. А вот и старые ботинки, взятые вместе с новыми
так, на всякий случай. Сколько они
повидали на своем коротком веку:
Ленинград, Варшава, Москва,
опять Ленинград, Милан, Генуя,
Рига, теперь Рим! О т времени и
(
* пота, обильно пропитавшего их,
от больших и неоднократных усилий они местами полопались...
‘ Широкий штангистский ремень.
Сотни тренировок я ощущал его
крепкие объятия на своем теле.
Пот не пожалел и его. Он весь
почернел, местами покоробился.
Всегда приятно видеть этих старых, добрых и верных друзей.
Все готово. По русскому обычаю садимся. Я напротив Сурена
Петровича. Молчим несколько
мгновений, каждый думая о своем. Пора!
К концу игр олимпийская деревня заметно обезлюдела. Опустели прежде оживленные места
встреч, концертные площадки,
бар. На фоне вечернего неба
четко вырисовываются контуры
дворца Палаццетто делло спорт.
Его рубчатая крыша напоминает
опрокинутую детскую песочницу.
Идет процедура взвешивания.
Стоя на весах, заглядываю через
плечо судьи в протокол. Количество заявленных участников— 19. Это не так уж много, но
и не мало. Во всяком случае, соревнования определенно затянутся далеко за полночь. Читаю:
Брэдфорд, собственный вес — 133
килограмма, Шеманский — 112
килограммов. А мой? Стрелка весов показывает 123 килограмма.
СНОВА БРЭДФОРД!
После парада иду в отведенную нам комнату отдыха. Она не
имеет крыши. Хорошо придумано: трудно дышать много часов
подряд тяжелым воздухом разминочных залов, густо насыщенным резким запахом специальных составов, которые спортсмены применяют для разогревания
мышц.
Нудно тянется последний час
ожидания. Скоро на разминку.
Постепенно подходит время.
И вот я в тренировочном зале.
Здесь все американские спортсмены во главе с неизменным Бобом Гофманом. Вот маленький
Винчи; удрученный поражением
Бергер; по-прежнему невозмутимый Коно; усталый, еще не отдохнувший после вчерашнего выступления Пулскамп. Поодаль с
массивной трубкой в зубах смуглый Джордж. ■ Все они суетятся,
хлопочут возле Брэдфорда и Шеманского, надевают диски на
штангу, узнают время, считают
подходы. Мы здороваемся, начинаем разминку. Настороженно, исподлобья поглядываем друг на
друга. Внешне все невозмутимы.
Американцы закончили тренировку раньше, чем я. Они начинают выступление с меньших весов. На трех языках звучит в репродукторе голос судьи-информатора. Три раза слышу я свою фамилию. Произнесенная с акцентом, она звучит как-то странно,
словно чужая. Итак, вызывают
на помост!
Пробиваемся через толпу за
кулисами. Здесь тренеры, спортсмены, предприимчивые болельщики, сумевшие проскользнуть
через строгий контроль. Впереди
возвышается помост, за ним зал.
Он гудит, как вентилятор, разгоняющий удушливый летний зной.
Ну что ж, начнем! Сбрасываю с
плеч куртку, до последнего мгновения согревающую мои мышцы.
Поднимаюсь вверх по ступенькам. Шагаю навстречу судьбе.
Мое появление зал встречает легким шумом. Быстро оглядываю
ряды зрителей. Бесчисленные
пятна лиц. Почти физически ощущаю сотни любопытных взглядов.
В глаза направлен яркий свет
юпитеров. Это отвлекает. Вообще в такие минуты внимание отвлекает все, даже самые незначительные пустяки. А это плохо.
Стараясь никого и ничего не замечать, направляюсь к штанге...
Мне трудно описать начало нашей борьбы: слишком я волновался. Но когда каждый из нас
использовал все три попытки в
жиме и на демонстрационном
щите против моей фамилии и
фамилии Брэдфорда появилась
одна и та же цифра — 180, я почему-то успокоился. Таковы уж превратности спортивной борьбы: воочию убедившись в силе Брэдфорда, разгадав тактику американцев, я понял, как надо действовать. Американцы согласны на
все, лишь бы не отпустить меня
вперед. Что ж, для победы это
вполне оправданная и единственно правильная тактика. Но сможет
ли Брэдфорд претворить ее в
жизнь так же удачно в рывке?
«ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ...»
И опять томительные часы ожидания, с раздумьями, сомнениями. Затем снова разминочный
зал. Опять эти взгляды исподлобья.
Брэдфорд в рывке поднял 150
килограммов, и мне удалось
оторваться от него на 5 килограммов. Однако я понимаю, что
это не может обеспечить мне
победы. Слишком хорошо подготовлен Брэдфорд. Теперь мне
было ясно, что американцы нас
провели. За много месяцев до
Рима они заявляли, что «Власов
бесспорно будет первым, а Брэдфорд и Шеманский только
разыграют вторые и третьи места». Они упорно твердили об этом
при каждой встрече с нами в Варшаве, в Милане и, наконец, здесь,
в Риме. Они заранее поднимали
вверх лапки во всех газетных и
И вот ж еланная тр и б ун а почета. В центре новый олим пийский чемпион Ю рий Власов, слева ------- Джим Брэдф орд, справа Н орберт
Ш еманский.
Ф ото Дм. Бальтерм анца.
журнальных статьях. Им очень
хотелось успокоить нас, заставить поверить, что Брэдфорд и
Шеманский — бойцы гораздо более опытные, чем я,— и не мечтают о победе. Они надеялись на
то, что мы, убаюканные их прогнозом, не будем принимать в
расчет американских спортсменов. Они рассчитывали на то, что
я, ошеломленный силой Брэдфорда в жиме, цепкостью, проявленной им в рывке, сорвусь в толчке так же, как в Милане. Они рассуждали так: два раза после Варшавы Власов выступал на больших международных соревнованиях, и оба раза очень неудачно,
его подводили нервы. А что, если сейчас здесь, в Риме, ошеломить его неожиданно сильной
спортивной формой Брэдфорда и
Шеманского, заставить выдержать
борьбу за каждый килограмм? Не
сорвется ли он тогда и в третий
раз?
Вот почему я дожидался толчка
с особенной тревогой и, лежа
в кресле, почти физически ощущая, как на меня давят те элополучные 185 килограммов, которые я с таким невероятным трудом поднял в Милане. Теперь с
этого веса я решил начинать толчок здесь, в Риме.
Пора готовиться к выходу. Рядом, то и дело вытирая полотенцем влажное от пота лицо,
устало откинувшись на спинку
стула, полулежит Брэдфорд. Таким я его никогда еще не видел.
Как не похож он сейчас, сильнейший тяжеловес СШ А, на того веселого, беззаботногб парня, которому и море по колено! Да,
Джим, навязанная тобой борьба за
каждый килограмм не такое уж
легкое дело! И мне сейчас не легче. А главное еще впереди. Это
будет борьба не только с тяжестью, но и с невыносимой усталостью. Она подкрадывается исподволь и сейчас, когда часы показывают уже третий час ночи,
разыгрывается вовсю. Апатия постепенно сковывает меня, но надо
держаться. Осталось совсем немного...
Пока на помосте со штангой
орудует Брэдфорд, умелые руки
моего массажиста быстро втирают в кожу разогревающую пасту.
И вот уже жаром пылают плечи,
ноги, спина. Я уже знаю, что в последней попытке Джим поднял
182,5 килограмма. Грохот овации
доносится до моих ушей.
Теперь, когда все участники закончили соревнования, все внимание приковано ко мне. Бешено
колотится сердце. Не хватает
больше сил стоять и ждать. Только движение может меня немного успокоить. И одна навязчивая мысль по-прежнему сверлит
сознание: лишь бы не повторился
Милан. Наконец я слышу по радио мою фамилию. И вот уже
первая попытка позади. В судейские протоколы записано 185 килограммов. Это уже победа и над
Брэдфордом и над Андерсоном,
но у меня есть еще два подхода.
Значит, можно попытаться победить не только Джима Брэдфорда, но еще и Ашмака, которому
принадлежит мировой рекорд в
толчке.
Вторая попытка мне также удалась. Я использовал ее, чтобы
поднять 195 килограммов. Это
новая победа над Андерсоном.
Мировой рекорд в сумме трех
движений теперь равен 530 килограммам. И тут же я делаю заявку на 202,5 килограмма...
Когда зал узнал о моем решении, он словно взорвался грохотом аплодисментов. Медленно
поднимаюсь на помост, к штанге.
Полная тишина встречает меня,
трещат только кинокамеры и беспорядочно щелкают затворы фо-.
тоаппаратов. И тут же все уносится куда-то далеко. Теперь весь
мир сузился до размеров неподвижно лежащей на помосте
штанги. Ну... Снаряд, на мгновение повиснув в воздухе,
ложится на мою грудь. Еще усилие... Встаю. Проходит несколько
секунд. Пора! Штанга отрывается
от груди и устремляется вверх.
Все это происходит в какие-то
доли секунды. Автоматически, без
контроля сознания, руки мгновенно подхватывают ее, удерживают... И вдруг, откуда-то издалека
нарастает все громче, обрушивается на м
вается на меня многоголосое:
«А -а -у-уИ »
Из-за шума не слышу команды
судьи-фиксатора американца Терпака. Но я вижу его отчаянную
отмашку: штангу можно опустить. И в тот момент, когда она
валится на настил, прогибая доски, надо мной разом вспыхивают
три белых лампочки. Попытка
засчитана единогласно! Зал ревет
от восторга. И для меня сейчас
нет более прекрасной музыки,
чем этот рев. Множество рук тянутся ко мне, тискают, подталкивают. Незнакомые мне люди целуют, обнимают меня. Люди из разных стран радуются моей победе,
моему счастью, а я неустанно повторяю про себя слова гетееского
героя: «Остановись, мгновенье,—
ты прекрасно!..»
Уже два месяца минуло с того
дня, которым я завершаю свои
записки. Давно остался позади
олимпийский Рим, Палаццетто делло спорт, помост, на котором я
вел борьбу с Брэдфордом и Шеманским. Я снова дома. Снова
вернулся я к любимым занятиям, работе, чтению философских
книг, писанию рассказов, тренировкам, но и по сей день звучат у меня в ушах все те же четыре ликующих слова: «Остановись, мгновенье,— ты прекрасно!»