[Лилиан Росс]

Огонек № 26 (1981) 27 июня 1965 года

Эрнест Хемингуэй и его жена Мэри рассматривают подарок
из Советского Союза. Куба. 1960.
Его открытый портфель лежал на
стуле у письменного стола, и из него
торчали листы рукописи; казалось,
кто-то небрежно засунул их
туда. Хемингуэй сказал, что он сокращал
рукопись.
— Книгу можно проверить по тому, сколько удачных мест автор
может из нее выбросить,— сказал он,— Когда я пишу, я горд,
как лев, черт побери. Я пользуюсь самыми старыми словами английского
языка. Люди думают, что я безграмотный дурак, который
даже избитых слов не знает. Я их знаю, но есть слова
старее и лучше, они остаются надолго, если их правильно расставить.
Запомни: тот, кто щеголяет эрудицией или ученостью, не
имеет ни того, ни другого. А еще запомни, дочка, что я перестал
укладывать с собой в кроватку плюшевого медведя, когда мне исполнилось
четыре года. Нынче даже семидесятивосьмилетние бабки
норовят найти для себя лазейку в законе о правах военнослужащих,
по которому матери павших солдат, награжденные золотой
Порт
звездой, могут получать бесплатное образование. Я уже подумывал
о том, чтобы учредить стипендию и послать самого себя в Гарвардский
университет, потому что моя тетя Арабелла очень страдала
от того, что я единственный из Хемингуэев, который никогда
не учился в колледже. Но я был настолько занят, что мне было не
до этого. Я окончил среднюю школу и два года проучился на ускоренных
военных курсах и никогда не занимался французским языком.
Я начал учиться читать по-французски по сообщениям «Ас-
сошиэйтед пресс», перепечатанным во французских газетах после
того, как я уже прочитал их в американских. В конце концов я научился
читать репортажи о событиях, свидетелем которых был
сам, а также les evenements sportifs1 и les crimes2.
После такой практики господин де Мопассан уже не был для
меня труден, ибо он писал о вещах мне знакомых и понятных.
Кого бы я ни читал — Дюма, Доде, Стендаля,— я знал, что именно
так хочется писать и мне. Господин Флобер всегда подавал мячи
абсолютно точно, сильно и высоко. Затем последовал господин
Бодлер, у которого я научился подавать особенно трудные мячи,
и господин Рембо, который никогда в своей жизни не сделал ни
одного хорошего мяча. У господина Андре Жида и господина Валери
я ничему не мог научиться. Я думаю, что господин Валери был
слишком для меня изящен. Так же, как Джек Бриттон и Бенни
Леонард.
— Джек Бриттон,— добавил Хемингуэй,—был боксером, и я им
восхищался.
— Джек Бриттон всегда был начеку. Непрерывно двигаясь по
рингу, он никогда не позволял нанести себе сильный удар. Я тоже
всегда начеку и никогда не дам нанести себе сильный удар. Никогда
не лезь на рожон, если не можешь побить противника. Загони
в угол боксера...— Хемингуэй принял боксерскую стойку и
поднес к груди правую руку с зажатым в ней бокалом шампанского.
Левой рукой он нанес несколько сильных ударов невидимому
противнику.— Запомни. Уклоняйся от свинга. Блокируй хук.
И что есть силы отбивай прямые.
Он выпрямился, задумчиво посмотрел на бокал, потом сказал:
— Как-то я спросил Джека, обсуждая его бой с Бенни Леонардом:
«Как тебе удалось так быстро расправиться с Бенни, Джек?»
«Эрни,— ответил он,— Бенни очень опытный боксер. Он не перестает
думать во время боя. А пока он думал, я его бил».—
Хемингуэй хрипло засмеялся, словно сам услышал эту историю
впервые.— Джек двигался по рингу с геометрической точностью,
ни на миллиметр в сторону. Никто не мог нанести ему сильный
удар. У него не было противника, которого он не мог бы ударить,
когда хотел.— Он снова засмеялся. — «Пока он думал, я бил его».
Хемингуэй сказал мне, что этот случай был описан им в начальном
варианте рассказа «Пятьдесят тысяч», но Скотт Фитцджеральд
уговорил его выбросить этот кусок.
— Скотт думал, что все знают об этой истории, хотя знали
только Джек Бриттон и я. Джек рассказал ее только мне. Вот
Скотт и уговорил меня выбросить этот кусок. Мне не хотелось
этого делать. Но Скотт был знаменитый писатель, которого я
уважал, и я послушался его совета.
Хемингуэй сел на кушетку и несколько раз кивнул мне, привлекая
мое внимание.
— Когда становишься старше, труднее иметь героев, но это
необходимо,— сказал он.— У меня есть кот по имени Буаз, который
хочет быть человеком,— продолжал он медленно, снижая
голос почти до шепота.— Буаз ест все, что едят люди. Он жует
таблетки витамина В, горькие, как алоэ. Он думает, что я жадничаю,
когда не даю ему таблеток для понижения давления, а
перед сном не позволяю ему принимать снотворное.— Он засмеялся
коротким, раскатистым смехом.— Я чудной старик,— сказал
он.— Ну, что вы скажете, джентльмены?
Пятьдесят,— сказал Хемингуэй, помолчав.— Пятьдесят — это
еще не старость. Даже приятно, что в пятьдесят ты чувствуешь,
что снова можешь защитить свой титул,— сказал он.— Я завоевал
его в двадцатых годах, защищал в тридцатых и сороковых и
готов защитить его и в пятидесятых.
В комнату вошла миссис Хемингуэй. На ней были серые флане-
О к о н ч а н и е . См, «Огонек» № 25.
1 Спортивные новости (фр.)
себя
великолепно — сегодня впервые за шесть месяцев приняла
горячую ванну. Она собирается пойти по делам и советует Хемингуэю
одеться и тоже идти по своим делам. Он сказал, что уже
время обеда и если они уйдут в город, то каждому придется зайти
куда-нибудь поесть, а если заказать обед в номер, это сэкономит
время. Миссис Хемингуэй сказала, что закажет обед, пока
он будет одеваться. Все еще держа в руке бокал, он неохотно поднялся
с кушетки, допил шампанское и пошел в спальню. К тому времени,
когда он вышел, одетый так же, как и вчера, только рубашка
была синяя, с отложным воротничком и на пуговичках, официант
накрыл на стол. Хемингуэй сказал, что они не могут обедать
без бутылки «тавеля», и мы ждали, пока официант не принесет
вино.
Хемингуэй начал с устриц. Каждую он тщательно пережевывал.
— Хорошо прожуешь, хорошо пройдет,— сказал он нам.
— Папа, пожалуйста, почини очки,— сказала миссис Хемингуэй.
Он кивнул. Затем он несколько раз кивнул мне.
— Когда я состарюсь, я хотел бы быть мудрым, но не нудным
стариком.— Он замолчал, пока официант ставил перед ним тарелку
со спаржей и артишоками и наливал «тавель». Хемингуэй попробовал
вино и одобрительно кивнул официанту.— Я бы хотел видеть
всех новых боксеров, скаковых лошадей, балеты, велосипедные
гонки, тореадоров, художников, видеть самолеты, всяких сукиных
сынов — завсегдатаев кафе, международных проституток, бывать в
ресторанах, пробовать старые вина, читать газетные сообщения и
никогда не писать обо всем этом ни строчки. Я бы хотел писать
множество писем друзьям и получать от них ответы. Хотел бы быть
мужчиной до восьмидесяти пяти лет, как это удавалось Клемансо.
И не хотел бы быть Берни Барухом. Я бы не сидел на скамейках
в парке, а ходил бы по парку и иногда кормил голубей; и не отращивал
бы себе длинную бороду, чтобы в мире был хоть один старик,
не похожий на Бернарда Шоу.
Он замолчал, провел тыльной стороной руки по бороде и задумчиво
оглядел комнату.
— Никогда не встречался с мистером Шоу,— продолжал он.—
И никогда не был на Ниагарском водопаде. Но с удовольствием снова
начал бы играть на бегах. Бега начинаешь понимать по-настоящему,
когда тебе стукнет семьдесят пять. Потом я нашел бы себе
бейсбольный клуб, состоящий из молодых игроков. Только я не
стану подавать им знаки программкой, чтобы изменить ход игры. Я
еще не придумал, чем буду подавать знаки. А когда все это кончится,
из меня выйдет отличный труп, лучший со времен красавчика
Флойда. Только сосунки заботятся о спасении души. Кто, черт побери,
заботится о спасении души, когда все дело заключается в том,
чтобы по-умному с ней расстаться, так же, как, сдавая позицию, которую
нельзя удержать, надо продать ее как можно дороже. Умереть
нетрудно.
Он открыл рот и засмеялся сперва беззвучно, а потом громко.
— С меня хватит забот,— сказал он.
Он подцепил длинный стебель спаржи пальцами и безразлично
посмотрел на него.
— Только очень сильный человек, умирая, может сохранить
ясность мысли,— сказал он.
Миссис Хемингуэй покончила с едой и быстро допила вино. Хемингуэй
допил свое не торопясь. Я посмотрела на часы. Было
почти три. Официант начал убирать со стола, и мы встали. Хемингуэй
стоял, с огорчением глядя на недопитую бутылку шампанского.
Миссис Хемингуэй надела шубу. Я тоже оделась.
— Недопитая бутылка шампанского — враг рода человеческого,—
сказал Хемингуэй. Мы снова сели.
— Когда у меня бывают деньги, я не вижу лучшего способа их
тратить, чем покупать шампанское,— сказал Хемингуэй, наполняя
бокал.
Когда шампанское было выпито, мы вышли из номера. Внизу
миссис Хемингуэй еще раз попросила нас починить очки и исчезла.
Некоторое время Хемингуэй нерешительно топтался у входа. Стоял
холодный, облачный день.
— Не очень-то хорошая погода, чтобы разгуливать по улице,—
сказал он мрачно и добавил, что у него, кажется, болит горло.
Я спросила, не хочет ли он показаться доктору. Он ответил,
что нет.
— Я никогда не доверял докторам, которым надо платить,—
сказал он, когда мы переходили на другую сторону Пятой авеню.
Взлетела стая голубей. Он остановился, посмотрел вверх, прицелился
в них из воображаемого ружья и нажал курок. На лице
его отразилось разочарование.
— Очень трудный выстрел,— сказал он и, быстро повернувшись,
снова как бы вскинул ружье.— А вот легкий выстрел,—
сказал он. — Посмотрите!
Он указал на пятно на тротуаре. Казалось, что ему стало
легче.
Я спросила его, не хочет ли он сперва зайти в оптический магазин.
Он ответил, что нет. Тогда я напомнила о плаще. Он пожал
плечами. Миссис Хемингуэй советовала поискать плащ в магазине
«Аберкромби и Фитч». Поэтому я и упомянула «Аберкромби
и Фитч». Он снова пожал плечами и медленно зашагал к такси.
Мы ехали по Пятой авеню в послеобеденном потоке машин. На углу
54-й улицы машина затормозила по сигналу полицейского. Хемингуэй
заворчал.
— Люблю смотреть на ирландца-полицейского, когда ему холодно,—
сказал он.— Ставлю восемь против одного, что во время
войны он служил в военной полиции. Очень искусный полицейский.
Ловко орудует жезлом. Настоящие полицейские вовсе не
похожи на тех, кого мы привыкли видеть в фильмах Хэллинджера.
Разве что некоторые.
Мы поехали дальше, и он показал мне место, где однажды переходил
Пятую авеню со Скоттом Фитцджеральдом.
— Скотт уже больше не был в Принстоне, но он все еще говорил
о футболе,— сказал Хемингуэй равнодушно,— Он не мыслил
своей жизни без футбола. Я сказал: «Скотт, почему ты не бросишь
футбол?» Он сказал; «Ты с ума сошел, парень». Вот и вся
история. Если ты не можешь перейти улицу, как же ты надеешься
прорваться через оборону в футболе? Впрочем, я не Томас Манн,—
добавил Хемингуэй.— У меня свое мнение.
К тому времени, как мы добрались до магазина «Аберкромби»,
Хемингуэй опять помрачнел. Он неохотно вылез из такси и так же
неохотно вошел в магазин. Я спросила у него, что он хочет прежде
всего посмотреть, плащ или что-нибудь еще.
— Плащ,— сказал он упавшим голосом.
В лифте Хемингуэй выглядел еще массивней, чем был на самом
деле, а на лице у него было выражение человека, которого подвергают
пытке. Стоявшая рядом с ним женщина средних лет с тревогой
и неодобрением уставилась на его нечесаную седую бороду.
— Боже мой! — произнес внезапно Хемингуэй, нарушая тишину,
царившую в лифте.
Женщина стала разглядывать свои туфли.
Дверь открылась на нужном нам этаже, мы вышли из лифта и
направились в отдел плащей. Высокий лощеный продавец двинулся
нам навстречу, а Хемингуэй, засунув руки в карманы брюк, пошел
на него.
— Надеюсь, что в этой лавке я еще пользуюсь кредитом? —
сказал он продавцу.
— Да, сэр,— сказал продавец, кашлянув.
— Хочу плащ,— сказал Хемингуэй угрожающе.
— Конечно, сэр,— сказал продавец.— Какой именно плащ вы
бы хотели посмотреть, сэр?
— Вон тот.
Он ткнул в висевший на плечиках коричневый габардиновый плащ
без пояса, похожий на мешок. Продавец подал ему плащ и бережно
подвел его к большому зеркалу.
— Похож на саван,— сказал Хемингуэй, срывая с себя плащ.—
На мою фигуру не годится. Других плащей у вас нет? — спросил
он в надежде, что ответ будет отрицательным. И нетерпеливо направился
к лифту.
— Посмотрите вот этот, сэр, с пристежной подкладкой, сэр,—
сказал продавец. Этот плащ был с поясом. Хемингуэй примерил
его, поглядел на себя в зеркале и поднял руки, как бы вскидывая
ружье.
— Вы собираетесь ходить в нем на охоту, сэр? — спросил
продавец.
21
Хемингуэй хмыкнул и сказал, что берет плащ. Он назвал продавцу
свое имя, и продавец щелкнул пальцами.
— Разумеется! — воскликнул он.— Ну как же...
Хемингуэй выглядел смущенным. Он сказал, чтобы плащ прислали
в отель «Шерри-Недерлэнд», и попросил показать ему
ремни.
— Какой ремень вы желаете, мистер Хемингуэй? — спросил
продавец.
— Коричневый, наверно,— сказал Хемингуэй.
Мы прошли к прилавку, где торговали ремнями, и к нам подошел
другой продавец.
— Покажите мистеру Хемингуэю ремень,— сказал первый продавец
и, отступив назад, стал внимательно наблюдать.
Второй продавец вынул из кармана сантиметр и сказал, что Хемингуэю,
наверно, нужен 46-й или 44-й размер.
— Хотите пари?— спросил Хемингуэй. Он взял продавца за руку
и сильно ударил ею себя в живот.
— Вот это да! Как сталь!— сказал продавец и измерил талию
Хемингуэя.
— Тридцать восемь!— сообщил он.— Тонкая талия для вашего
телосложения. Вы, наверно, много занимаетесь спортом?
Хемингуэй снова смутился, замахал руками, засмеялся и впервые
после того, как мы вышли из отеля, выглядел довольным. Теперь он
сам стукнул себя кулаком в живот.
— Куда вы едете, снова в Испанию? — спросил продавец.
— В Италию,— сказал Хемингуэй, снова ударяя себя в живот.
После того, как Хемингуэй выбрал коричневый кожаный ремень,
продавец спросил, не нужен ли ему пояс для денег. Хемингуэй сказал,
что нет: деньги он держит в банке.
Мы еще задержались в обувном отделе, где Хемингуэй попросил
показать ему мягкие ночные туфли.
— Туфли для вагона,— сказал продавец.-— Какой размер?
— Одиннадцатый ',— сказал Хемингуэй застенчиво.
Взглянув на туфли, он сказал продавцу, что берет их.
— Я положу их в карман,— сказал он.— Только дайте мне чек,
чтобы не подумали, что я их украл.
— Вы даже не представляете себе, как много у нас крадут, —
сказал маленький старый продавец.— Представьте, вчера утром
какой-то тип унес с первого этажа большое колесо для рулетки.
Просто поднял его и...
Хемингуэй не слушал.
— Вулфи! — вдруг заорал он стоящему к нам спиной здоровенному
детине.
Человек обернулся. У него было большое квадратное красное
лицо, при виде Хемингуэя оно озарилось радостью.
— Папа! — закричал он.
Детина и Хемингуэй обнимались и хлопали друг друга по спине
довольно долго. Это был Уинстон Гэст1 2. Он сказал нам, что
идет наверх покупать ружье, и предложил пойти с ним. Хемингуэй
спросил, какое ружье, и Гэст ответил, что винчестер десятого
калибра.
— Отличное ружье,— сказал Хемингуэй, беря свои ночные
туфли от продавца и запихивая их в карман.
В лифте Хемингуэй и Гэст расспрашивали друг друга, на сколько
каждый похудел. Гэст сказал, что сейчас он весит сто десять
килограммов, и то после того, как много ездил верхом и играл
в конное поло. Хемингуэй сказал, что после охоты на уток на Кубе
и работы над книгой он весит девяносто семь килограммов.
— А как книга, Папа? — спросил Гэст, когда мы выходили
из лифта.
Хемингуэй засмеялся, поднеся кулак ко рту, и сказал, что он
намерен еще не раз защищать свой титул.
— Вулфи, я вдруг понял: вместо того, чтобы кусать ногти, я
снова прекрасно могу писать,— сказал он медленно. — Наверно,
потребовалось какое-то время, чтобы у меня в голове все перестроилось.
Для этого вовсе не обязательно раскроить писателю череп,
или устраивать ему семь раз сотрясение мозга, или же ломать ему
шесть ребер, когда ему всего лишь сорок семь лет, или протыкать
голову кронштейном от автомобильного зеркала, да еще так, что
чуть не задет гипофиз, или, скажем, много раз в него стрелять.
С другой стороны, Вулфи, стоит только как следует цыкнуть на
этих сукиных сынов, и они, поджав хвост, попрячутся по своим но
рам.— Он разразился смехом.
Огромное тело Гэста сотрясалось от безудержного хохота.
— Боже, Папа! — сказал он.— Ведь у меня на острове до сих
пор хранится твоя охотничья одежда. Когда мы снова поедем на
охоту, Папа?
Хемингуэй опять засмеялся и хлопнул его по спине.
— Вулфи, до чего же ты громадный! — сказал он.
Гэст договорился с продавцом, чтобы ему прислали ружье, и
мы снова вошли в лифт. Они заговорили о человеке, который поймал
в прошлом году черного марлиня весом около полутонны.
— Ну, что вы скажете, джентльмены? — воскликнул Хемингуэй.
— Ах, боже мой, Папа! — сказал Гэст.
На первом этаже Гэст указал на голову слона, висевшую на
стене.
— Это же не слон, а пигмей, Папа,— сказал он.
— Разве это слон! — подтвердил Хемингуэй.
Обняв друг друга, они вышли на улицу. Я сказала, что должна
уходить, и Хемингуэй попросил меня непременно быть завтра утром
пораньше, чтобы пойти с ним и Патриком в Метрополитэн-му-
зей. Уходя, я услышала, как Гэст сказал:
1 Соответствует нашим 43 —44-му размерам.
2 Один из друзей Хемингуэя, с которым он часто охотился.
— Слава богу, Папа! Мне краснеть в жизни не за что.
— Как ни странно, мне тоже,— сказал Хемингуэй.
Я обернулась. Они хлопали друг друга по животу и оглушительно
хохотали.
На следующее утро дверь открыл Патрик, застенчивый молодой
человек среднего роста, с большими глазами и нервным лицом.
На нем были серые фланелевые брюки, белая рубашка с открытым
воротником, шерстяные носки и мокасины. Миссис Хемингуэй
писала письмо.
Когда я вошла, она подняла голову и сказала:
— Как только Папа кончит одеваться, мы пойдем смотреть
картины,— и снова принялась за письмо.
Патрик сказал мне, что он с удовольствием смотрел бы картины
целый день и что он сам немного рисует.
— Папа должен быть к обеду, он пригласил мистера Скрибнер
а 3,— сказал Патрик и добавил, что сам он собирается пробыть в
городе до завтрашнего утра, чтобы проводить отца.
Зазвонил телефон, и он снял трубку.
— Папа, это, кажется, Жижи! — крикнул он в открытую дверь
спальни.
Хемингуэй вышел без пиджака и направился к телефону.
— Как поживаешь, малыш? — сказал он и пригласил Жижи
приехать на каникулы к ним на ферму Финка.
— Ты там всегда желанный гость, Жижи,— сказал он.— Помнишь
своего любимого кота? Того, которого ты назвал Ароматом?
Мы переименовали его в Экстаза. Каждый из наших котов знает
свое имя.
Положив трубку, он сказал мне, что Жижи — прекрасный стрелок
и, когда ему было одиннадцать лет, он занял второе место на
стрелковых соревнованиях на Кубе.
— «Точная ведка», Мышонок? — спросил он.
— Да, Папа,— сказал Патрик.
Я спросила, что значит «точная ведка». Хемингуэй объяснил,
что это английский слэнг, означающий информацию,— «ведка»
происходит от слова «разведка».
— Оно разделяется на три класса: просто «ведка», «точная ведка
», когда информация не вызывает сомнения, «абсолютно точная
ведка», на основе которой можно уже действовать.
Он посмотрел на зеленые орхидеи.
— Мне мать цветов никогда не присылала,— сказал он.
Я узнала, что матери Хемингуэя около восьмидесяти и живет
она в местечке Ривер Форест в штате Иллинойс. Его отец был
врачом и умер много лет назад: он застрелился, когда Эрнест еще
был мальчиком.
— Надо идти, если мы хотим посмотреть картины,—сказал он.—
Я попросил Чарли Скрибнера быть здесь в час. Извините, я умоюсь.
В больших городах, наверно, нужно мыть шею.
Он ушел в спальню. Пока его не было, миссис Хемингуэй сказала,
что Эрнест был вторым из шести детей: Марселина, затем Эрнест,
Урсула, Мадлен, Кэрол и самый младший, его единственный
брат, Лестер. Все сестры названы именами святых. Все дети женаты
и замужем: Лестер живет в Боготе, в Колумбии, работает в
американском посольстве.
Через некоторое время вышел Хемингуэй в новом плаще. Миссис
Хемингуэй и Патрик надели пальто, и мы спустились вниз. Шел
дождь, и мы поспешили взять такси. По пути в музей Хемингуэй
говорил очень мало. Он что-то мурлыкал под нос и смотрел на улицу.
Миссис Хемингуэй сказала мне, что он не любит такси, потому
что не может сидеть рядом с шофером и наблюдать за дорогой.
В
ыглянув в окно, Хемингуэй показал на стаю пролетавших
птиц.
— В этом городе птицы летают, но они не относятся к этому
серьезно,—сказал он.— Нью-йоркские птицы не парят.
Когда мы остановились у входа в музей, туда медленно входила
группа школьников. Хемингуэй нетерпеливо провел нас мимо
них. В вестибюле он остановился, вытащил из кармана плаща серебряную
фляжку, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Положив
фляжку обратно, он спросил миссис Хемингуэй, что она хочет
посмотреть сначала: Гойю или Брейгеля. Она сказала, что Брейгеля.
— Я учился Писать, рассматривая картины в Люксембургском
музее в Париже,— сказал он,— Института я не кончал. Когда у
тебя в животе пусто, а вход в музей бесплатный, ты идешь в музей.
Смотрите,— сказал он, останавливаясь перед «Портретом мун;-
чины», который приписывают и Тициану и Джорджоне,— эти работы
тоже из старой Венеции.
— А мне нравится вот эта, Папа,— сказал Патрик, и Хемингуэй
подошел к «Портрету Федериго Гонзаго» (1500—1540) Франческо
Франчиа. На полотне на фоне ландшафта был изображен маленький
мальчик с длинными волосами, в плаще.
— Когда мы пишем, Мышонок, мы именно это пытаемся изобразить,—
сказал Хемингуэй, указывая на деревья в глубине картины.—
Когда пишешь, без них не обойтись.
Нас окликнула миссис Хемингуэй. Она стояла перед «Портретом
художника» Ван-Дейка. Хемингуэй взглянул на него, одобрительно
кивнул и сказал:
— В Испании у нас был летчик-истребитель по имени Уитти
Дал. Однажды Уитти приходит ко мне и спрашивает: «Мистер Хемингуэй,
Ван-Дейк — хороший художник?» Я отвечаю: «Да, хороший
». Он говорит: «Что же, я очень рад, потому что в комнате.
з Издатель Хемингуэя.
где я живу, висит его картина, и она мне очень нравится.
Я рад, что он хороший художник, потому что
он мне нравится». На следующий день Уитти погиб...
Мы подошли к картине Рубенса «Торжество Христа
над Грехом и Смертью». На ней Христос изображен
среди змей и ангелов, а из облаков за ним
наблюдает какая-то фигура. Миссис Хемингуэй и
Патрик сказали, что эта картина не похожа на обычного
Рубенса.
— И тем не менее это написал он,— авторитетно
сказал Хемингуэй.— Подлинник узнаешь так же,
как охотничья собака чует дичь. По запаху. Или если
ты научился этому у очень бедных, но очень хороших
художников.
Это разрешило спор, и мы отправились к комнате,
где висят полотна Брейгеля. Дверь была закрыта.
На ней висела надпись: «Закрыто на ремонт».
— Что ж, простим им,— сказал Хемингуэй и снова
отхлебнул из фляжки.
— А мне все-таки не хватает хорошего Брейге-
На рыбалке. Куба, 1960.
ля,— сказал он, когда мы пошли дальше.— Он величайший
из всех сельских пейзажистов. В жатве
у него участвует много людей. А он так точно, прямо
геометрически, располагает колосья и создает
настолько сильное впечатление, что меня это потрясает
до глубины души.
Мы подошли к «Виду Толедо» Эль Греко, написанному
в зеленых тонах, и довольно долго любовались
картиной.
— По-моему, это лучшая картина во всем музее,
а здесь немало хороших картин,— сказал Хемингуэй.
Патрик приходил в восторг от некоторых картин,
которые Хемингуэй не одобрял. Каждый раз, когда
это случалось, Хемингуэй вступал с сыном в сложный
технический спор. Патрик только тряс головой,
смеялся и говорил, что уважает мнение Хемингуэя.
Он старался не спорить.
— Какого черта! — внезапно сказал Хемингуэй.—
Я не хочу быть художественным критиком.
Я просто хочу смотреть картины, и получать от них
удовольствие, и учиться на них. Вот эта картина,
по-моему, чертовски хороша.— Он отступил назад
и, прищурившись, посмотрел на картину Рейнольдса
«Полковник Георг Кусмакер», на которой этот военачальник
был изображен верхом на лошади, прислонившимся
спиной к дереву, с поводьями в руках.—
Так вот, полковник этот — сукин сын. Он готов
был заплатить деньги лучшему портретисту того
времени только за то, чтобы он его написал,— сказал
Хемингуэй и засмеялся.— Посмотрите, какой у
него высокомерный вид, поглядите на мышцы шеи
его лошади и на то, как болтаются его ноги. Он
настолько высокомерен, что может позволить себе,
сидя в седле, опереться на дерево.
На некоторое время мы разбрелись по залу,
и каждый смотрел картины в одиночестве. А потом
Хемингуэй позвал нас и указал на картину, под которой
большими буквами было написашх: «Катарина
Лориллард Вулф», а маленькими буквами: «Художник
Кабанель».
— С такой картиной я попал впросак еще мальчишкой
в Чикаго, — сказал он. — Своими любимыми
художниками я долгое время считал Бунте и
Райерсона, а это фамилии двух крупнейших и богатейших
семей в Чикаго. Я тогда считал, что слова,
написанные под картинами крупными буквами,— это
имена художников.
Мы подошли к Сезанну, Дега и другим импрессио-.
нистам. Хемингуэй возбуждался все больше и больше.
Он рассуждал на тему о том, чего и как мог достичь
каждый художник и что они получали друг от
друга. Патрик слушал его с уважением и, казалось,
больше не решался говорить о технике живописи.
Несколько минут Хемингуэй смотрел на картину
Сезанна «Скалы — лес в Фонтенбло».
— Вот чего мы стараемся достигнуть, когда пишем.
Вот они, деревья, вот скалы, по которым мы
должны карабкаться, — говорил он.— После старых
мастеров я больше всего люблю Сезанна. Удивительный, удивительный
художник! Дега — еще один удивительный художник. Я
не видал ни одной плохой картины у Дега. Вы знаете, что он делал
с плохими картинами? Он их сжигал.
Хемингуэй снова сделал большой глоток из фляжки. Мы подошли
к портрету мадемуазель Вальтес де ля Бинь, написанному Мане
пастелью. Это был портрет молодой блондинки с очень высокой
прической. Хемингуэй несколько секунд молчал, потом повернулся
и сказал:
— Мане умел передавать душевный расцвет юности, еще не
успевшей разочароваться.
Некоторое время мы шли с ним вдвоем. Хемингуэй сказал
мне:—
Я могу написать пейзаж, похожий на пейзаж Поля Сезанна.
У него я учился писать пейзажи, когда тысячу раз бродил с пустым
брюхом по Люксембургскому музею. И я абсолютно уверен,
что если бы господин Поль был жив, ему бы понравилось, как я
пишу пейзажи, и он был бы рад, что этому я научился у него.
Хемингуэй добавил, что многому научился также у Иоганна Себастьяна
Баха.
— В первых абзацах «Прощай, оружие» я умышленно много
раз повторял союз «и» — так же, как Иоганн Себастьян Бах повторяет
одну ноту, когда подчеркивает контрапункт. Я иногда могу
писать почти так же, как господин Иоганн, или, во всяком случае,
так, как ему бы понравилось. С этими людьми очень легко
иметь дело, потому что всегда знаешь, что надо у них учиться.
— Папа, погляди,— сказал Патрик. Он смотрел на картину
«Раздумья о страсти» Карпаччо. Патрик сказал, что для религиозной
картины в ней слишком много экзотических животных.
— Угу,— сказал Хемингуэй.— Эти художники всегда перено-
23
сят священные сюжеты в ту часть Италии, которая им больше всего
нравится, или же где родились они или их возлюбленные. Они
делают мадонн из своих возлюбленных. Похоже, что это Палестина.
А Палестина, думал художник, очень далеко. Вот он и сует
туда красного попугая, оленя и леопарда. А потом прикидывает:
это же далекий Восток—и сует туда мавров, старинных врагов
венецианцев.
Он замолчал и стал смотреть, что еще художник напихал в картину.
— Потом художник почувствовал голод и пририсовал кроликов,—
сказал он.— Черт побери, Мышонок, мы посмотрели массу
хороших картин. Мышонок, ты не думаешь, что смотреть два
часа картины — это слишком много?
Все согласились, что два часа для картин — более чем достаточно.
Хемингуэй сказал, что Гойю мы сегодня смотреть не будем,
а что мы снова пойдем в музей, когда они с женой вернутся
из Европы.
Мы вышли из музея. Не переставая, шел дождь.
— Черт бы его побрал, не люблю выходить на улицу в дождь,-—
сказал Хемингуэй.— Терпеть не могу быть мокрым.
Чарльз Скрибнер ждал в вестибюле отеля.
— Эрнест,— сказал он, тряся руку Хемингуэя.
Это был почтенный, какой-то торжественный джентльмен с седыми
волосами и размеренной речью.
— Мы смотрели картины, Чарли,— сказал Хемингуэй, когда
мы вошли в лифт,— Там есть очень хорошие картины, Чарли.
Скрибнер кивнул и промычал:
— Угу, угу.
— Большое удовольствие для такого провинциала, как я,— сказал
Хемингуэй.
— Угу, угу.
Мы вошли в номер и сняли пальто, и Хемингуэй сказал, что
обедать мы будем прямо здесь. Он позвонил в ресторан, а миссис
Хемингуэй села за письменный стол кончать письмо. Хемингуэй
уселся на диван вместе с мистером Скрибнером и стал жаловаться
ему, что во время работы над книгой ему пришлось нажимать,
как гонщику на шестидневной гонке. Патрик сидел молча в углу
и смотрел на отца.
Пришел официант и принес меню. Скрибнер сказал, что он сейчас
закажет самые дорогие блюда — раз уж за обед платит Хемингуэй.
Он засмеялся. Патрик засмеялся вместе с ним. Официант
ушел выполнять заказ, а Скрибнер и Хемингуэй некоторое время
говорили о делах. Скрибнер поинтересовался, не захватил ли с
собой Хемингуэй письма, которые он ему написал.
Хемингуэй сказал:
— Я вожу их с собой повсюду, Чарли, вместе с книжкой стихов
Роберта Браунинга.
Скрибнер кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака какие-
то бумаги, как он сказал, экземпляры договора на новую книгу.
В договоре предусматривался аванс в сумме двадцати пяти тысяч
долларов.
Хемингуэй подписал договор и поднялся с дивана. Затем он
сказал:
— Никогда не считал себя гением, но буду по-прежнему отстаивать
свой титул перед всеми хорошими писателями из молодых.—
Он пригнул голову, выдвинул вперед левую ногу и несколько раз
имитировал удар слева и справа.— Никогда не позволяй нанести
тебе сильный удар, — сказал он.
Скрибнер поинтересовался, где можно будет найти Хемингуэя
в Европе. Хемингуэй ответил, что легче всего через парижское отделение
компании «Гаранти траст».
— Когда мы брали Париж, я попытался захватить этот банк,
но получил хороший отпор,— сказал он и неловко улыбнулся.—
А было бы очень здорово, если бы мне удалось иметь свой собственный
банк.
— Угу, угу,— пробурчал Скрибнер.— А что вы собираетесь делать
в Италии, Эрнест?
Хемингуэй сказал, что часть дня будет работать и встречаться
со своими итальянскими друзьями, а по утрам охотиться на
уток.—
Однажды утром мы вшестером набили триста тридцать одну
утку,— сказал он.— Мэри тоже хорошо стреляла.
Миссис Хемингуэй подняла голову.
— Каждая женщина, которая выходит замуж за Папу, должна
научиться владеть ружьем,— сказала она и снова углубилась в
свое письмо.
— Я только однажды охотился, это было в Суффолке, в Англии,—
заговорил Скрибнер. Все вежливо замолчали, ожидая продолжения
его рассказа.— Я помню, что в Суффолке мне на завтрак
подали гусиные яйца. Затем мы поехали на охоту. Я даже не
знал, как спускают курок.
— Охота — часть хорошей жизни,— сказал Хемингуэй.— Лучше,
чем Вест-порт или же Бронксвилл.
— После того, как я научился спускать курок, я ни во что не
мог попасть,— сказал Скрибнер.
— Я бы хотел успеть на большие стрельбы в Монте-Карло и
на первенство мира в Сан-Ремо,— сказал Хемингуэй.— Я в хорошей
форме и могу участвовать в любом из этих состязаний. Этот
спорт не для зрителей, он захватывает, и приятно, когда можешь
с ним справиться. Однажды на больших стрельбах я даже победил
Вулфи. А он великий стрелок. Победить его было все равно,
что усмирить необъезженную лошадь.
— И наконец я подстрелил одного...— закончил Скрибнер
робко.
— Подстрелил кого? — переспросил Хемингуэй.
— Кролика,— сказал Скрибнер,— Я подстрелил кролика.
— В Монте-Карло не проводили больших стрельб с 1939 года,—
сказал Хемингуэй.— Только два американца выиграли их за
семьдесят четыре года. Стрельба создает у меня хорошее настроение.
Во многом это зависит от того, что на стрельбах ты вместе с
людьми, которые относятся к тебе хорошо, а в других местах все
ненавидят тебя и желают тебе зла. Это быстрая игра, быстрее, чем
бейсбол, и после первого промаха ты уже выбываешь из игры.
Зазвонил телефон. Хемингуэй снял трубку, послушал, проговорил
несколько слов и затем, повернувшись к нам, сказал, что какая-
то рекламная контора под названием «Эндорсментс инкорпо-
рейтед» предлагает ему четыре тысячи долларов за разрешение
использовать его имя в рекламе напитков.
— Я сказал им, что не стану пить их бурду даже за четыре тысячи
долларов,— сказал он.— Я сказал им, что я любитель шампанского.
Я стараюсь быть покладистым, но это очень трудно. То,
что выигрываешь в Бостоне, проигрываешь в Чикаго.
Перевели с английского
М. БРУК и Л. ПЕТРОВ.