[Игорь Малашенко]

Нашему поколению не повезло может, поэтому я отношусь к нему с некоторой подозрительностью. Когда Брежнев пришел к власти, мне было 10 лет, когда он умер — 28. Именно в этот период закладывались многие стереотипы и установки. Сейчас модно вспоминать это время с некоторой ностальгией, забывая о том, что оно было просто опасно, искалечило множество людей, которые как бы подзадержались в росте. Все те, кого можно назвать яркими реформаторами, младше меня: Григорий Явлинский, Егор Гайдар и еще, и еще... А нам вдалбливали в голову, что пока человеку не повесили-надцатую звезду и он не перестал членораздельно говорить, он все еще мальчишка. А теперь эти сорокалетние мальчишки крайне инфантильны. По фильму "Неоконченная пьеса для механического пианино" помню монолог одного из чеховских героев, смысл его таков: мне тридцать пять, Лермонтов уже восемь лет как лежал в могиле, Наполеон уже стал генералом, а я? Хорошо, если из этого ощущения рождается азарт, который заставляет что-то сделать. Ну, например, создать телекомпанию... А многие уже поставили на себе крест. Не знаю, как у других, но у меня есть такое ощущение: теперь или никогда! Говоря о жизненном успехе, я имею в виду не столько деньги, сколько возможность реализовать то, что задумал. Это могут быть дела самого разного масштаба: телеканал, свечной заводик, банк, восхождение на пик Коммунизма и т.д. Но если этого не сделаешь сейчас, уже не сделаешь никогда. Придет другое поколение, тебя отодвинут и сомнут. Нам, припозднившимся, все-таки крупно повезло в том, что у нас этот шанс еще есть. Несколько лет пропустить и дело труба.

Я чувствую между собой и молодыми сотрудниками НТВ дистанцию колоссальную. Они со мной здороваются, почти как с университетским профессором или динозавром. A ведь мне самому кажется, что я всетаки сохранил самоощущение молодого человека. Мне бы не хотелось, чтобы компания старела. У НТВ, на мой взгляд, будущее возможно лишь в том случае, если придут совсем молодые лоди и если они сохранят взаимоотношения команды. Именно от этого зависит, будет процветать компания или жить от одного кризиса до другого. Сейчас пока грех жаловаться на отношения внутри компании, хотя я не собираюсь описывать их как идиллические. У всех острые углы, мы притираемся друг к другу пока успешно.

Для рождения телекомпании должны соединиться три главных элемента: команда, деньги, эфир. Команда у нас есть. Деньги мы нашли. Эфир получили. Но я чувствую, что некоторую часть общественности сильно волнует вопрос: вмешиваотся ли инвесторы в нашу информационную политику? Не вмешиваются. Это было частью нашего договора. Кадровая политика также полностью находится под нашим контролем, прежде всего под моим. Инвесторы контролируют финансовую сторону нашей деятельности, и я считаю, что в этом нет ничего плохого: телевизионщики не умеют тратить деньги разумно. К тому же у нас в стране пока нет опыта создания мощных коммерческих телекомпаний. Мы заинтересованы в том, чтобы делать как можно меньше ошибок, а уж если сделаем — пусть нас поправят люди, добившиеся финансового успеха гораздо раньше, чем его добьется телеканал. Он, дай Бог, окупит себя через пять-шесть лет.

Считается: кто платит, тот и заказывает музыку. Думаю, это не совсем так. Купить, то есть "заказать", можно непрофессионала. Ему в принципе наплевать, что делать заказную передачу или действительно неангажированные новости. Профессионала на такое не получишь. У него иные приоритеты. Поэтому банк не может купить нашу команду и не может управлять телеканалом — по той же самой причине, по которой я не могу управлять банком: я в этом решительно ничего не понимаю. А если завтра сами банкиры попытаются делать телевидение, то кончится все худо. Единственное, что они сейчас могут, доверить телевидение, в которое они вкладывают деньги, профессионалам.

Самые зависимые люди, которых легче всего купить, это нищие. Если человек на государственном телевидении получает смехотворную зарплату, создаются условия для покупки журналиста. Не всякого, но многих, которым плевать на то, что во многих странах журналист имеет очень высокий социальный статус. Действительно, многое из того, что мы видим на телеэкране, куплено, и журналист играет ту музыку, за которую заплачено.

Однако ситуация резко менятся в коммерческой компании. Да, мы платим существенно больше, чем на гостелевидении. Наша задача в том, чтобы люди не хотели и боялись потерять свое место в телекомпании. Люди, которые у нас работают, кажется, уже дорожат своей репутацией и своим местом.

Уже несколько месяцев выходят в эфир программы НТВ — "Сегодня", "Итоги", "Намедни". Теперь можно судить: какие новости менее ангажированы? Я не стану утверждать, что наши вовсе лишены этого: ведь мы все, как литература из гоголевской "Шинели", вышли из советской информационной системы. Главное там гражданская позиция, на этом учились и многие из тех, кто работает у нас. Еще учили тому, что эта позиция должна совпадать с линией партии. Вот эта установка на обязательную авторскую позицию все еще дает себя знать.

На советском телевидении на деле не было понятия "информация" — была пропаганда. Информационная субкультура была до крайности уродлива. Ничего трагического в этом нет. Сейчас мы можем сопоставлять свои новости с программами крупнейших мировых телекомпаний — мы окружены глубоко вспаханным информационным полем. Это не значит, что надо имитировать CNN, ABC, BBC. У каждой из них свой стиль, а мы должны прежде всего работать по общим для всех профессиональным правилам и принципам. Мы не создаем информационную политику, равно как и всякую другую, мы просто хотим профессионально информировать.

Информация важна для нашего общества особенно потому, что мы слишком долгое время жили в мире кривых зеркал. Мы исходим из одной очень простой посылки: зритель не дурак, он сам повернет голову в определенном направлении — как только получит от нас порцию информации. Я не думаю, что эта концепция нова. Это вообще не концепция, это просто иной принцип взаимоотношения со зрителями. Быть может, нашим журналистам не удается стопроцентно следовать этим принципам — они люди, и им свойственно ошибаться. Быть может, они не всегда могут создать дистанцию между собой и предлагаемой зрителю информацией. Но сейчас, я уверен в этом, они видят цель, к которой стремимся мы все: неангажированная, непартийная, неискаженная информация. Ведь телевидение — абсолютное оружие.

Телевидение — это огромная головоломка. Мне кажется, что я примерно представляю, как ее собрать. Когда я уходил из "Останкино", мои речи о создании чего-то нового выглядели маниловщиной. У многих была иллюзия, что все как-то перемелется, что в "Останкино", как и повсюду, "тоже жизнь"

Прошло несколько месяцев — все изменилось, появилось НТВ, в котором работает уже двести человек. По масштабам телевидения это пока очень скромная телекомпания. Она будет, конечно, расти, хотя нам не хочется создавать монстра. Тем не менее многие вопросы уже нельзя решить на лестнице, перекинувшись двумя-тремя словами. Первоначальный период завершается. Телекомпанией надо управлять.

Все это нормально. Для этого я здесь и сижу и настаиваю на том, чт что я и есть чистой воды управленец, базирующийся только на здравом смысле. И не поверю, будто существует наука об управлении, столь же строгая, как физика или математика. Особенно когда речь идет о телевидении.