https://publ.lib.ru/ARCHIVES/O/''Ogo...4%ea%e8%5d.pdf
Огонек Л.Н. Гущина № 2-3 1994 год (4329-4330)
Позиция
Так можно или нет молиться на царя Ирода? И точные ли были у бедного Николки сведения относительно Богородицы и ее указаний на этот счет? Но если Николка ничего не перепутал, то тогда почему Волошин «в ревущем пламени и дыме» молился за тех и за других? За Ирода нельзя, а за большевиков можно? Есть ли логика у русской интеллегенции? Или вместо логики у нее теория нравственного комфорта на своей личной кухне (усадьбе, газете, журнале): когда потечет реальная алая кровь, когда запахнет жареным порохом, когда надо будет самому брать грех на душу, и не только грех, но и оружие, и лично убивать, тогда легче всего забиться в угол в истерике и молиться за тех и за других? Что ж, это тоже шанс. Шанс выжить и понравиться любому победителю. Хотя у Волошина эта идея не рассматривается. Хотя Мандельштам не выжил, а выжившего Пастернака сломали, как его доктора Живаго, и отучили от фрондирования. У меня лично эти молитвы «за тех и за других» теперь навеки слились с суетливой и непристойной, с моей точки зрения, инициативой патриарха Алексия, чуть ли не притащившего икону в «Белый дом» и собиравшегося там служить молебен между красных знамен и свастик. Пытаться примирить Ельцина с Руцким и Хасбулатовым-это столь же конструктиная и благочестивая инициатива, как идея усадить за круглый стол Бога и Сатану и привести их консенсусу. Как вы уже догадались, я не питаю ни малейшего уважения или приязни к Русской Православной церкви, сдававшей еще совсем недавно своих священников (таких, как Глеб Якунин) КГБ; не смевшей даже молиться а диссидентов вслух; запятнавшей себя самым низким предательством и самой орыстной лестью в адрес земных красных властей. И сколько бы Президент не стоял в соборах, все равно он репутацию наших церковных иерархов не спасет. Когда у них не стало возможности посадить Глеба Якунина, они вдогонку лишили его сана. Ноги моей после этого ни в одной церкви не будет. Со времен Льва Толстого ничему новому они не научились. Воевать во единую Святую Апостольскую Церковь-это все равно что мне сейчас з-за хорошего отношения к Президенту уверовать в президентскую канцелярию.
Гражданская война идет без посредников, а если какой-нибудь посредник путается в ногах, будьте уверены, что толку от него не будет, разве что он крупно навредит побежденномуи крупно поможет победителю. Все знаменитые десять причин, согласно которым красные выиграли гражданскую войну,-это такая же чушь, как и кантовские доказательства бытия Божьего. Принимая самое активное участие в нашей гражданской войне и наблюдая за ней в полевых, а не лабараторных условиях, я поняла, что здесь была одна единственная причина вроде седьмого, самого неоспоримого доказательства. Момент истины для участников таких мероприятий, как гражданская война, достигается в ходе следствия, которое мыслящая личность обязана учинить сама над собой. Рефлексия-это интеллегентский суд Линча. Самосуд. Мы привыкли обманывать себя=смолой и валять в перьях сами, без посторонней помощи. А зачем нам все это? Да еще после побелы! Моей долгожданной победы, к которой Демсоюз шел пять лет… Мне наплевать на общественные приличия. Рискуя прослыть сыроядцами, мы будем отмечать, пока живы, этот день-5 октября, день, когды мы выиграли второй раунд в нашей единственной гражданской. И «Белый дом» для нас навеки-боевой трофей. 9 мая-история дедов и отцов. Чужая история. А вот 5 октября-это наша собственная история, так же как и 21 августа. Я думаю, что войнв длившаяся 76 лет, война, еще не оконвшаяся, война, унесшая 40-60 млн. жизней, страшнее той, получившей официальное признание и положенную порцию общепринятых эпитетов войны, длившейся четыре года. И если на 9 мая ветераны собираются на Поклонной горе и у Большоготеатра, то мы тоже найдем места, где тояли наши баррикады, которые мы собирались удерживать ценой жизни (когда оружия нет, больше удерживать нечем), и завьем горе веревочкой. Если, конечно, мы доживем до следующей годовщины ГКЧП-2, если раньше нас не накроет шрапнелью ГКЧП-3, что вполне вероятно и даже естественно, ибо гадину мы опять не добили. Но еще несколько месяцев мы будем ходить в победителях. Зачем же судить себя? Победителей не судят.
Однако мы помешаны на истине, и наша бессоная совесть, устроив нам в очередной раз баньку по-белому, доведет нас до угара и вопреки нашим собственным интересам опять развяжет нам язык. И мы скажем лишнее, подставимся, выдадим и заложим сами себя. Но только в конце этой исповеди не будет отпущения грехов. Кто отпустит грехи тем, кто отвергает Церковь? Кто отпустит грехи тем, кто не раскаивается? А я не раскаивась. Русский угар не предполагает покаяния. Русский угар предполагает страдание, головную боль и упорное желание опохмелиться.
Так кто же может устроить интеллегенту очную ставку с прошлым, чтобы вырвать у него признание, если КГБ и впрямь отпал и не будет нас трогать?
Театр. Случилось так, что у каждого времени оказалось по «Мастеру и Маргарите». Один спектакль принадлежит таганским шестидесятникам, хотя и поставлен в поздние семидесятые. Другой-это мы и про нас. Зафиксировано Валерием Беляковичем и Виктором Авиловым в театре на Юго-Западе, в театре раскаленном и сухом, где ни у кого никогда не было глаз на мокром месте, ибо тот, кто никогда не знал надежды, не может отчаиваться, если верить Бернарду Шоу. Тот, кто был некогда на Таганке и купался в ее теплом пафосе, а потом попал в суровый, вечный, неизменный космос Юго-Запада, где звать некого, некуда, да и незачем, меня поймет. Когда я увидела юго-западного «Мастера», до меня дошло, что мы и впрямь меняем души, а не тела. И ще стало ясно, почему навсегда замолчала Таганка: не осталось надежды, что наступит царство Истины. А без этой надежды шестидесятники не могут. Идеалисты вообще ненадежны и небезопасны для своего собственного стана. Уратив иллюзии, они нередко мстят своим союзникам за то, что в мире нет совершенства, и наносят удар в спину. Закладывают. Прав был Достоевский. Если нет Бога, то все дозволено. В том числе и измена. Болдырев укатился «яблоком» от Ельцина и Гайдара именно из-за избыточного идеализма. Сначала Таганка надеялась на то, что можно улучшить режим. Потом Таганка уверовала, что в нас нет зла и, свалив режим, мы-то точно удостоимся света в отличие от булгаковского Мастера. Таганский «Мастер» пятнадцатилетний давности-оптимистическая трагедия. В конце таганского спектакля а сцене появляются Вечный огонь и два кубика: «Х» и «В». В конце спектакля на Юго-Западе появляется Космос, холодный, безжалостный, подстерегающий тот неизбежный момент, когда человек оступится и падет. «Мастер»-93 кончается бешеным галопом Зла во тьме. И если Воланд-Смехов в 1979-м был уверен, что рукописи не горят, то Воланд-Авилов в 1993-м же знает, что рукописи не имеют значения, ибо они не могут изменить мировые отношения. Театр на Юго-Западе утверждает, что Земля во власти Воланда, что Иешуа Га-Ноцри от нее отступился и может только даровать после смерти покой. Но не при жизни. Кто из нас после 3-4 октября дерзнет утверждать, что все люди добрые, если демократы точно узнали о себе, что они недобрые люди? (Перед нашими врагами такой вопрос вообще не стоял. Здесь для них нет проблемы.) Я ни о чем не жалею, хотя именно такие, как я, «профессионалы» вынудили Президента на это решиться и сказали, как народ иудейский Пилату: «Кровь Его на нас и на детях наших».
Вы хотите напомнить мне, что после этого народы не знают покоя? Вы меня не удивили и не озадачили. Выбор между покоем и волей мы сделали давно. За всех. Явочным порядком. Я не жалею, не зову и не плачу, но я не хочу, чтобы меня после этого считали добрым человеком. Мне чужого е надо. Я свободный человек. Я ангажированный человек. «Мы рады б жить в согласье и в совете, да обстоятельства не таковы!» (Б. Брехт). При наших обстоятельствах ангажированный в дело свободы человек не может быть добрыс. Поэтому не будем лгать. После 4 октября мы, полноправные участники нашей единственной, гражданской, мы, сумевшие убить и не жалеющие об этом,-желанные гости на следующем Балу Ста королей у Сатаны. Вся земная жизнь-большой вечер у Сатаны. Странно, как мы могли забыть об этом? Ведь Мефистофель пел даже в пошловатой опере Гуно: «Сатана там правит бал!» Юго-Западу пришлось нам об этом напомнить. Шестидесятники разбились о Стену, последнюю Стену, куда более неприступную, чем Берлинская: о реальность. Теперь «таганцы» разойдутся в разные стороны, чтобы не видеть в глазах друг друга «надежд погибших и страстей несокрушимый мавзолей».
Бедный Высоцкий! В награду за ночи отчаяния нам не будет вечного полярного дня. Хорошо, что этот д, Артаньян идеализма не успел увидеть то, что увидели мы. Какая из его песен подходит к нашему положению? Разве что вот эта: «Волк не может, не должен иначе!» Чо ж, в жесткой ситуации гражданской войны выбор возможен только между двумя обличьями: волка и овцы. Целое столетие российская интеллегенция избирала овечий удел: садилась в крепость вместе с Радищевым, покорно шла к стенке (начиная с 1918 года), наполняла этапы до 1941 года, держала в передней вместе с Эренбургом чемоданчик с бельем, но всегда одинаково безропотно ждала ночного или утреннего ( светлые постсталинские времена) звонка в дверь, обыска, допроса, ареста, суда, лагеря, казни. Ждать было можно и даже считалось похвальным: когда с тебя сдирают шкуру, ты вроде бы не виноват. Нельзя было одного: защищаться и переходить в контрнаступление. Считалось, что интеллегенту престижней потерять свою шкуру, чем повредить при самощите шкуру своего врага. В ночь на 4 октября мы впервые вышли на флажки отведенной нам роли жертвенных агнцев. Мы не пошли на убой. У нас был выбор: убить или умереть. Мы предпочли убить и даже нашли в этом моральное удовлетворение.
Утром 4 октября сияло хрустальное голубое небо, наша баррикада на улице Станкевича, за Моссоветом, отгревала на солнышке окоченевшие за ночь члены, залпы таковых орудий разрывали лазурную тишину, и мы ловили каждый звук с наслаждением, как истинные меломаны. Мы всю ночь ждали от этой канонады: решался вопрос жизни или смерти, причем не просто нашей смерти (это еще бы полбеды), но смерти всего, что нам дорого, всего, ради чего стоит жить, всех наших скромных приобретений за последние два года. Если бы ночью нам, демократам и гуманистам, дали танки, хотя бы самые завалящие, и какие-нибудь уцененные самолеты, и прочие ширли-мырли типа пулеметов, гранатометов и автоматов, никто не поколебался бы: «Белый дом» не дожил бы до утра, и от него остались бы одни развалины. Задирая головы, мы видели высоко над собой крошечные стрекозы вертолетов и сетовали только на то, что «Белый дом» еще не разбомбили или не высадили на его крышу десант. На нашу баррикаду забрел молодой прогрессивный священник в рясе и с крестом. Он радовался каждому залпу и восклицал: «Это музыка сфер! Слушайте! Слушайте ее!» Мы подходили к нему под благословение, нисколько не шокированные, скорее обрадованные тем, что наши недобрые чувства получили санкцию…..
История солжет, как всегда. Писатели и очевидцы умолчат о правде, потому что захотят выглядеть прилично глазах привередливого потомства. Священники не расгласят тайну исповеди. О политиках уже не говорю. Но профессиональные революционеры привыкли сами топить себе баньку по черному и по-белому, и я угорела слишком давно и навсегда, чтобы отказать себе в горьком наслажении сказать правду: это была Победа. Представьте себе, каким было бы поражение, и вы сразу перестанете стыдиться того слова-«победа». Всю ту ночь, начиная с 18 часов вечера, когда Демсоюз и ДемРоссия, не дожидаясь приглашения, выскочили на Красную площадь, чтобы защитить свободу, Президента, нашу будущую собственность и нашу будущую законность, будущих братьев Пташниковых, Крахмальниковых и, возможно, како «Эйнем», я желала тем, кто собрался «Белом доме», одного-смерти. Чувства непохальные, но я об этом не жалею. Я жалела и жалею только о том, что кто-то (абсолютное большинство боевиков, депутатов, наци, коммунистов) из «Белого дома» ушел живым. Потому что они не раскаялись, и они ушли убивать. В ту ночь я боядась, что в «Белом доме» погибнет Сергей Кургинян вместе со своим талантом и интеллектом. И то, что Кургиняна не оказалось среди поджигателей, ни среди вохновителей, лишний раз подчеркивает тщету и пустоту очередной красной затеи.
Ведь больше всего на свете Сергей Кургинян не любит дураков. Мне почему то было страшно за Сажи Умалатову. Я-то в нее верила…. Мне казалось, что хотя бы у нее есть убеждения, что она предпочтет умереть вместе с советской властью. Но она вышла как миленькая. Все они вышли и выжили, чтобы не давать нам жить дальше. Это мы собирались умереть вместе с демократией. Им же советская власть не была дороже жизни. Они похоронили ее, отпели, вытерли слезы….. и пошли в дарованный Президентом новенький, с иголочки, парламент, пересаживаясь из кресла в кресло, подбирая брошенный Ельциным словно в насмешку годовой оклад, цепляясь за казенные квартиры, мебель, привилегии, по дороге злобнопиная новую Конституцию, о неся перед собой кошельки для положенного согласно ей же «профессиональному парламентарию» жалованья. Я не могу жалеть тех, кого презираю. Мы имеем дело не с людьми, не с равными противниками, а с каким-то злобным черным туманом, с какой-то красной бездной, из которой в урочный час появляются древние призраки. Туман опять сгустился в «чудище обло», и пустота разинет свою пасть, и призраки явятся из ада. Чтобы справиться с ними, нам понадобятся пули (и свинцовые, и серебрянные) и много-много осиновых колов. Горе нам, если и в третий раз они застанут нас в врасплох.
Потерь противника в бою не подсчитывают. Такого и Лермонтов не предполагал. Считают раны и товарищей. Уж, наверное, французы на Бородинском поле были и менее опасны, и менее кровожадны и не таили в себе такой угрозы, как те ночные тати, которые собрались в «Белом доме». Из 149 погибших сколько было их? Сколько бы ни было, они погибли от нашей руки интеллигентов, сознательно и навсегда вышедших за флажки обреченного пацифизма и бессильного гуманизма. Не следует винить в том, что произошло, мальчишек-танкистов и наших коммандос-омоновцев. Они исполняли приказ. Но этот приказ был сформулирован не Грачевым, а нами. И на Президенте только часть ответственности. Ему очень трудно было пойти на то, на что мы приглашали его пойти, начиная едва ли не с 23 сентября, когда стало понятно, что они не подчинятся добровольно, и когда дело запахло керосином. И порохом. Я всегда подозревала, что Ельцин добрей нас. И очередной октябрь меня в этом убеждении только укрепил. О, мы-то не колебались. У матросов нашего полу-«Очакова», полу-«Авроры» не было вопросов В одном я достигла полного успеха: и моя партия, Демсоюз, и большая часть ДемРоссии, и даже многие беспартийные господа разделили мою нестерпимую, обжигающую, не знающу ни жалости, ни передышки ненависть к коммунистам.
Дар ненависти-вот чего не хватало советским критикам, чтобы стать людьми. Или волками. На площади перед Моссоветом и на баррикадах, перегородивших Терскую, Никольскую и все улицы вплоть до Никитской, не было потенциальных жертв. Там были комбатанты. Без оружия-но не толстовцы. Люди готовились отбирать автоматы и пулеметы у баркашовцев, бросаясь им под ноги, пуская в ход палки, молотки, топорики, ломы, зубы. Если в августе 1991 года начинающие революционеры еще пытались брататься со своими «оппонентами» и понятие «врага» оставалось довольно беспредметным, то в октябре 1993 года зрелые антикоммунисты, точно знающие, чего они хотят, собираясь смести все препятствия: и недвижимые (Советы), и движимые (их защитников). За эти два дня я узнала о себе много нового и интересного. Оказалось, что я способна выкрикивать: «Ельцин! Ельцин!»-хотя подобные крики всегда казались мне верхом плебейства. Но когда ы с еще пустой Красной площади идешь с колонной, где пока 40-50 человек, к Моссовету,,где трепещут пять трехцветных знамен и под ними стоят первые 200 демороссов, и когда ты не знаешь, сколько еще тебе и Ельцину осталось жить, хочется кричать «Ельцин!» как можно громче, так, чтобы услышал Руцкой.
Оказалось также, что я могу убить (тех, кто лег с «их» стороны) и потом спокойно спать и есть. Мы незаметно прошли тот водораздел, за которым утки (или коммунисты) в прицеле видятся уже не живыми, но мертвыми, и, значит, нам ни к чему напиваться и сходить с ума, как вампиловскому Зилову, и, значит, наша утиная охота будет успешна так же, как наша гражданская война. Наши девичьи мечты, наши интеллегентские чаяния жизнь переломила о колено. Правда, там, где нет логики, рационального подхода, доктрины о необходимой самообороне, у престола Того, Кто верил, что все люди добрые и что царство Истины наступит, нас ждет маленькая неприятность. «Не убий»-это абсолют. Это означает, что не важно, кто начал, кто прав, а кто виноват. Это не звучит как «Не убий первым». Это звучит просто как «Не убий». Ну что ж, Иешуа Га-Ноцри-все-таки не Понтий Пилат. На крест он нас не пошле. А про наши белые одежды мы всегда сможем сказать, что сдали их в стирку. Свежая кровь отстирывается хорошо. В свет нас не возьмут, но в свет не взяли и Мастера, хотя он как раз не выходил за флажки.
Мандельштам предчувствовал, что земля нам будет стоить десяти небес. Его то надули. Ну а мы пока получаем все, о чем условились то ли с Воландом, то ли с Мефистофелем, то ли с Ельциным, хотя последнего искушали как раз мы, показав «все царства земные и всю славу их». Худо-бедно, чисто-грязно, но пока мы удерживаем наше царство-государство. А что, надо было поступить, как идеалист Звиад Гамсахурдиа, который не стрелял и отдал Грузию, как та хорошая мать из притчи о царе Соломоне, что не захотела разрывать своего младенца, и не позволила его рубить пополам, и отдала целиком сопернице? Ну что ж, в руках его соперников Грузия захлебнулась в крови и погибает от голода и разбоя, и никто ведь не признает теперь, что Звиад Гамсахурдиа и его парламент ушли в январе 1991 года, потому что были добрыми. Свергнутых президентов записывают в тираны, в Нероны, в Калигулы, тобы оправдать свои злодеяния и свой беззаконный приход.
Я не хотела, чтобы этот вариант был выбран нашим добрым и хорошим Б.Н. Нс не будут цитировать в хрестоматиях и избирать в библейские примеры. Мы не отдали Руцкому нашего младенца. Гражданская война-это решение разрубить. Или перетянуть, не внимая стонам обьекта спора-России. Мы вырвали у них страну. На этот раз малой кровью. Повезло. Но нас бы не остановила и большая кровь, ведь правда? Я знаю, что 20% моих сограждан стабильно голосуют за коммунистов, фашистов, Жириновского и прочую нечисть, с моей либеральной точки зрения (с точки зрения 20%-нечисть скорее всего мы), и я вполне готова к тому, что придется избавляться от каждого пятого. Возможно, такая логика ведет в ад. Один парламент под названием Синедрион уже когда-то решал эту дилемму и вынес вердикт, что лучше одному человеку погибнуть, чем погибнет весь народ. К счастью, наши противники не тянут на Христа, и нам не придется сидеть 20 столетий на террасе дворца в полнолуние, мечтая продолжить на голубой лунной дороге спор с распятым мечтателем. Наших врагов не хочется ни видеть, ни слышать. И когда я снова вижу октябрьску ночь и безоружных людей, готовых своими трупами послужить демократии, я готова идти в ад, чтобы жили они, а не те, другие. Потому что сохранить и красных, и белых, наверное, не получитя. «Драмкружок, кружок по фото-это слишком много что-то. Выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок».
В ту ночь я поняла, почему коасные выиграли гражданскую войну. Они выигралии ее руками Волошина, молившегося за тех и за других, руками Короленко, заступившегося за большевиков, арестованных контразведкой, руками семьи Турбиных, решившей, что нет смысла идти на Дон, чтобы «драться против собственного народа», руками всех тех, кто испугался белого террора. На это нужно было идти. Не отрекаться от престола, а снять части с фронта и подавить в феврале петербургский мятеж; помочь Корнилову; выбрать смерть красных, не дожидаясь, пока они уничтожат и белых, и всех остальных. Блоку пришлось бы на время уехать, но все равно н не жил ри тех, кого воспел! На Красной площади, возможно, кого-нибудь повесили бы. (А может, Врангель сумел бы настоять на своем и не допустил бы такую месть). В огне нет брода. Ни тогда, ни сейчас. Не думайте, что уже пронесло и дальше пронесет, хотя так думать прилично и утешительно. За демократа сойдешь, а то и за гуманиста. Не пронесло. Не пронесет.
Когда начнется третий путч, вы со мной согласитесь.
Вы ведь не верили сначала в первый. «Ради жизни на земле» мы научилсь убивать. Мы выпустили из бутылки самого опасного из джиннов-джинна армии. А вот захочет ли этот джинн обратно в бутылку, нам это еще предстоит узнать. У нас еще все впереди. Мы, неформалы, нонконформисты и либералы, едва не отдавшие жизнь, точно по Вльтеру, за право наших противников высказать свое мнение, с волнением и нетерпением поджидали «Альфу», танки, элитные спецчасти, ОМОН-весь этот арсенал усмирения, когда-то направленный против нас. Мы уже ничего не имеем против штыков власти, ограждавших нас от ярости тех самых 20%, а ведь когда-то, еще два года назад, мы презирали Гершензона и бранили «Вехи». Мы хотим, чтобы митинги наших врагов разгонялись мощными одометами, и, несомненно, выделим бюджетные средства для закупки резиновых и пластиковых пуль. Если бы год назад мне сказали, что это будет со мной, я бы такому пророку в лицо плюнула. Я больше никогда не буду ащищать коммунистов и нацистов, даже если ОМОН из них сделает битки по-казацки.
В предпоследний раз я пожалела Анатолия Лукьянова. Через два дня, когда ему показалось, что красные победяи, он отрекся от собственного интервью и пошел организовывать кровавую маевку, репетицию октябрьского путча.
В последний раз я пожалела Сажи Умалатову. Она выбралась из «Белого дома» и опять завела свое: «Повесим демократов вниз головой». Меня больше не пугает Пиночет. Я готова выиграть эту гражданскую войну любыми средствами. Цель не только оправдывает средства: она забудет про них, как забыла американская демократия про Салем и охоту за ведьмами, про Сакко и Ванцетти, про индейцев и войну Севера и Юга. Другое дело, что цель не оправдывает нас. Ну да ведь ы хотели вернуться к христианству, а в Евангелии говорится: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее».
Давайте погубим свою душу и спасем Россию.
Мы не будем в накладе. Мы потеряем только свою интеллигентскую душу, а взамен приобретем весь мир.