[Виталий Коротич]

Для меня этим смехом закончилась
целая эпоха
и целая линия надежды.
Я не знал и вряд ли
узнаю когда-нибудь на
официальной советско-
партийной должности
человека такой образованности
и такого ума. Система приподняла
этого человека, испугалась
и быстро убрала, потому что он был
слишком умен и честен, дабы оставаться
в лидерах главной партии Системы.
Тем более — в ее идеологах.
Ведь кто только не ходил в моих
идеологических воспитателях! Ни
с одним из этих людей никогда не
было интересно. Они возникали из
табачного дыма закрытых партийных
совещаний, а затем их назначали учеными,
или послами, или министрами,
или кем угодно. Чаще всего они бывали
фальшивы (как идеологический
украинский вождь Овчаренко, воевавший
со мной в Киеве в конце шестидесятых
годов), злобны (как сменивший
его в Киеве Маланчук) или
безразличны (как сменивший Малан-
чука секретарь ЦК КП Украины Капто).
С последним из них мы встретились
в Москве, где, поработав советским
послом на Кубе, он возник в качестве
заведующего идеологическим
сектором ЦК. Я знал его еще с шестидесятых
годов, когда Капто был руководителем
украинского комсомола.
Он никогда не строил из себя
погруженного в задумчивость вождя
народов; Капто был естественнее
любого из своих предшественников
и в этой естественности был беспомощен,
потому что, как многие руководители
нового поколения, он ни во
что не верил с рекомендованным фанатизмом.
Человек как человек:
главное было не донимать его просьбами.
Руководители брежневской
эпохи, как правило, не верили ни во
что. Достаточно образованные, во
всяком случае, нахватанные, они поездили,
поглядели на свет и не могли
не понимать ущербность Системы,
которую они были назначены защищать
и укреплять. Но тем свирепее
они отстаивали себя в рамках Системы
— единственную ценность, которая
была им по душе. Принцип был
нерушим: ты меня не трогай — я тебя
не трону. Этих людей можно было
уговорить на смелые поступки лишь
в том случае, если поступки эти не
угрожали их личным безопасности
и покою.
Вопросы,
вопросы...
1943 г.
Демобилизовавшись по ранению,
вернулся к родным,
на Ярославщину.
Тогда и снялся вместе с мамой
Агафьей Михайловной
и сестрами Тамарой,
Людмилой, Екатериной.
• 1983 г.
На рождественском приеме
у генерал-губернатора
Канады
в бытность послом
Советского Союза.
И все же, возникая в аппаратных
недрах, люди эти представляли Систему
в большей степени, чем себя
лично. Они руководили, подавляя то,
что могли бы не полюбить, если так
велела Система. По-настоящему они
ничего не знали, за это Система их
и ценила, швыряя с журналистских
постов на хозяйственные, а с идеологического
руководства — на дипломатию.
Считалось, что сталинский тезис
о человеке-винтике устарел, но
тем не менее он реализовался неусыпно
и прежде всего в том, как
Система подбирала и расставляла
идеологические кадры. Здесь верность
механизму власти ценилась
куда больше, чем конкретные знания.
Знаний могло не быть вовсе.
В Москве идеолог Капто был не
виден, а в Киеве он был даже революционнее
многих, если считать революционностью
умение промолчать
в ситуации, когда все дерут глотки.
В общении он всегда переводил разговор
на себя. Это было гениальной
самозащитой. Излагая у него в кабинете
свои проблемы, ты мог быть
уверен, что минут через десять разговор
неизбежно перейдет на то, как
трудно и неуютно самому секретарю
ЦК, и выходишь из кабинета, преисполненный
жалости к себе, к нему
и к нелепой жизни этой. Вблизи Капто
никогда не было страшно; вблизи
него никогда не было и надежно...
Всегда я пытался понять, почему
вокруг Горбачева, на самых важных
1990 года. Медведев назвал «Огонек»
журналом антипартийным, в этом
звенела железная верность догматическому
сознанию. Для главного
идеолога партии само понятие партийности
существовало в раз навсегда
запертой клетке: партийность
и самостоятельность, партийность
и свобода были для него антиподами.
Он трудно разговаривал с людьми;
я не устаю удивляться тому, каких
унылых людей с комплексами
подгребает к себе тоталитарная
идеология, как они подвержены хандре.
Почему и у Горбачева такие?
Впрочем, было исключение. Яковлев.
Мощный и храбрый ум. способный
на самостоятельные решения.
Помню утро, когда умер академик
Сахаров. На рассвете мне позвонили,
сообщив черную весть, а я в свою
очередь позвонил, кому смог. Происходило
это в дни парламентской сессии,
и мы. человек десять, пришли
в Кремль за час до заседания, чтобы
решить, как повести себя на нем.
Условились, что. если заседание начнут
не с трагического известия. Ульянов.
любимый и уважаемый всеми
актер, взойдет на трибуну и поднимет
зал в минуте молчания.
Мы напряженно разошлись по местам.
понимая, как смерть Сахарова
не только объединит, но и разделит
людей, размышляя, как следует почтить
великую память. Зал понемногу
заполнялся, и я увидел, как из-за
кулисы вышел Яковлев, направляясь
к своему месту в зале. Весь
в только что завершившемся разговоре.
ничего не зная об официальных
мнениях, помня, как Горбачев на
прошлой парламентской сессии
отключал Сахарову микрофон, я
тем не менее сказал Яковлеву одно
слово: «Сахаров...». «Знаю»,— ответил
он.
— Напишите о нем. Именно вы.
Член Политбюро.
— Напишу. Но не надо подписывать
от Политбюро. Только фамилией
подпишите. Это мое мнение о Сахарове
будет.
В этом была чисто яковлевская
черта. Один из немногих, он мог позволить
себе быть собою и этим отличался
от многих. Даже от своего
патрона. В первом же перерыве (собрание
все-таки началось с сообще-
•
1930 г.
Село Введенское.
У дверей школы
двоюродные
братья
Костя й Саша.
•
Январь 1942 г.
Курсанты Второго
Ленинградского
стрелково-пулеметного
училища.
постах, столько людей невыразительных,
неопределенных, неброских.
Особенно среди идеологов (за
исключением Яковлева, конечно). То
ли он сам оставлял себе все эти вопросы.
не подпуская к ним большое
количество людей с собственным
мнением, то ли ему нужен был такой
фон. чтобы выглядеть получше, то
ли не он, а другие расставляли идеологов
вокруг него, как забор, отделяющий
лидера страны от правды
о ней.
Мне никогда не понять, почему
официальным идеологическим лидером
партии был объявлен Медведев,
человек неавторитетный, угрюмый,
переполненный собственными комплексами.
молчаливый, обидчивый.
Медведеву в партийной иерархии
было выделено место, которое прежде
занимал сталинско-хрущевско-
брежневский идеолог Суслов. В
стенах ЦК же немедленно родилась
кличка «суслик», которая намертво
пристала к Медведеву, сидящему
в норке, будто в постоянной
засаде.
В голове у Медведева — и это ощущалось
физически — постоянно щелкал
догматический калибровочный
механизм. Что бы собеседник ни произнес.
это сверялось с раз навсегда
установленной шкалой догм и оценивалось
исключительно по ней. Социализм.
коммунизм, экономика —
у Медведева все было ясно раз и навсегда.
Когда, отвечая на записки делегатов
XXVIII съезда партии, в июле
14
ния о смерти Сахарова, сухого, но
внятного) я подошел к Горбачеву:
— Напишите для моего журнала
одну фразу: «Я очень любил этого
человека, и мне будет его недоставать
».
— Нет,— сказал Горбачев.— Я что-
нибудь напишу, но для международной
прессы. Может быть, через АПН.
Я уже обещал им.
Он в очередной раз что-то просчитывал.
не позволяя себе негосударственного
поступка, отказывая советской
прессе в интервью. Имидж
остался ненарушенным, будто женщина
быстро поправила смазавшуюся
в углу рта краску.
— Напишите,— настаивал я. глядя
на Горбачева.— Яковлев тоже напишет.
Беседа
с Патриархом.
— Пусть,— сказал Горбачев,— Он
идеолог...
Даже не занимая официально этого
положения. Яковлев считался идеологом.
а либеральное крыло партии
другого и не признавало.
...Яковлев был первым, кто заговорил
о моем редакторстве в «Огоньке
». настойчиво предложил мне этот
пост. Он был откровенен предельно:
— Еще когда я работал в отделе
пропаганды, я хотел согнать с места
этого мастодонта Софронова. Но тогда
сняли с работы меня и отправили
послом в Канаду. Теперь я должен
довершить начатое и показать, что
именно имел в виду, снимая Софронова.
Он всегда говорил точно и нескрытно.
Его же атаковали, как правило.
исподтишка. Лишь в последний
год его пребывания в Политбюро вся
ура-патриотическая братия поперла
в открытую. Помню, как Яковлев
удивленно показывал мне листовки,
разбросанные на Старой площади
Москвы у входа в ЦК. В листовках
сообщалось, что он. Яковлев, происходит
из старой еврейской семьи,
а настоящая фамилия его Эпштейн.
— У нас в Ярославской области
и евреев-то почти не было,— окал он
по-волжски и подхохатывал над
всей этой шушерой.— И что еще интересно:
в дни Пленумов на Старую
площадь и кошки проходят по пропускам.
а тут — листовки, и хоть бы
что...