Он понимал, скольким стоит поперек
горла, и по-своему был этому
рад. Яковлев дорожил своим достоинством.
но никогда не дергался по
мелочам и не напускал на себя показного
величия, обычного для руководящих
работников ЦК. У себя в кабинете
расхаживал в вязаной кофте
зимой и в белой рубашке с подтяжками
летом. Не прятался, разговаривая
по телефону; я выходил, лишь когда
звонил белый аппарат с надписью
«Горбачев». Впрочем, однажды зазвонил
другой аппарат, взяв трубку,
Яковлев произнес: «Здравствуйте.
Михаил Сергеевич!» Я встал, чтобы
выйти, но Яковлев замахал рукой,
приглашая остаться. Положил трубку
и улыбнулся. «Это Соломенцев. Тоже
Михаил Сергеевич, но совсем другой
».
Впрочем, при всей подчеркнутой
преданности Яковлева Горбачеву отношения
там не раз казались мне неравноправными.
Может быть, потому.
что Горбачев как личность в гораздо
большей степени был сформирован
аппаратом Системы и соблюдал
его правила. Однажды в кабинете
у Яковлева я очень активно атаковал
его, утверждая, что Горбачев ведет
себя таким образом, будто все
угрозы ему исключительно слева, от
либералов. Нельзя игнорировать аппаратные
нападки столь откровенно,
нельзя руководителю страны с таким
небрежением отзываться о потенциальных
либеральных союзниках.
Яковлев слушал-слушал меня,
а затем взорвался;
— Вот идите и говорите Горбачеву
все это! Что вы делаете из меня
единственного посла левых сил при
Политбюро. Что это у меня за роль
такая — пугать его, предостерегать,
отговаривать?! Вот идите к нему
сами и доказывайте...
Я вспомнил, как однажды попробовал
сказать. Дело было часов
в шесть вечера, и Горбачев выглядел
изрядно уставшим. Я тоже устал
и позволил себе сказать то, что. может,
и не сказал бы утром именно
Горбачеву:
— Вы понимаете, как вас не любят
многие в аппарате? А за что им любить
вас? Вы сами не пьете и не
даете другим. Вы орденов ни себе, ни
другим не навешиваете! За что вас
любить людям, которые и Брежнева-
то презирали, но терпели за то, что
он и сам жил, и им жить не мешал?..
— Да что ты! — отмахнулся Горбачев,—
Я ведь каждый день с людьми
общаюсь, по этим вот телефонам
прозваниваю обком за обкомом. Знаешь,
какой подъем сейчас, как люди
воодушевлены! Да что ты!..
Яковлев так не сказал бы. Тоже
отрываемый от жизни, отрезаемый
от нее стенами охранников, подхалимов,
секретарей и помощников, он
удивительным образом умудрялся
сохранять понимание текущих процессов
— с этаким ироническим прищуром.
И никто его не боялся, хотя
не знаю людей, которые не уважали
бы его. Ни у кого я не видел таких
способных шутить секретарей и помощников
— при всей зависимости
и даже раболепии их миссий. Только
у Яковлева, придя к нему на прием,
можно было увидеть весь штат референтов,
смотрящих в рабочее время
по видеомагнитофону американскую
«Индиану Джонс». Но когда их вызывали
к делу — я не видел так хорошо
и весело работающего штаба, как
яковлевский. Сама Система строила
барьеры вокруг него, а он даже барьеры
эти умел подчинить и заставить
работать на пользу делу. У него
было совершенно «нелолитбюров-
ское» чувство юмора. Помню, однажды
Медведев, уже выбившийся
в официальные идеологи, распекал
меня в присутствии Яковлева за то.
что мы издевательски поместили на
обложке журнала портрет армейского
отставника, усеянного значками,
орденскими ленточками, нашивками
за ранения — всей атрибутикой от-
ставницкого великолепия, обращенного
к флагу царской России у него
над головой и книге Сталина, прижатой
к груди. «Как вы посмели,— восклицал
Медведев,— издеваться над
ветераном, на чьей груди нашивки за
боевые ранения?!»
— А может быть, он был в голову
ранен? — угрюмо заметил Яковлев,
и все разрядилось, и стало невозможным
читать мне нотацию за нелюбезное
отношение к сталинисту.
Я вспомнил, как однажды Яковлев
сыронизировал о себе по ветеранскому
поводу:
— Вот ведь являюсь председателем
комиссии по расследованию сталинских
злодеяний и знаю об усатом
бандите больше многих других, а ранили
меня в самом начале войны,
и стал я инвалидом после того, как
стукнула меня немецкая пуля, а я все
орал: «За Сталина!» и порывался бежать
в атаку...
К новой жизни он возвратился через
Нью-Йорк, через Колумбийский
университет, где успел поучиться после
войны; через исследования по
экономике, в которой стал одним из
самых крупных специалистов; через
десятилетнюю посольскую работу
в Канаде.
Возвратившись, он не раз, наверное,
говорил фразу, которую однажды
произнес, склоняя меня принять
редакторство в «Огоньке»:
— Ну довольно, поборолись за чистоту,
а теперь надо взять метлу
и подметать. Хватит бороться за чистоту
— подметать надо.
Он ненавидит шовинизм и, будучи
человеком стопроцентно русским,
давил тех, кто был русским по профессии,
спекулировал на национальности,
унижал другие народы.
Его статья против шовинизма была
в свое время очень болезненным
и точным ударом по визгливым патриотам
— ее Яковлеву не простили
никогда, то объявляя его евреем,
то нападая на каждого, кого русские
шовинисты считали единомышленником
Яковлева. Часть
осколков из снарядов, нацеленных
в него, принял и я. Меня всегда
удивляла и радовала его способность
игнорировать нападки — он
взрывался лишь в крайнем случае,
как было это на XXVIII съезде партии,
где в кулуарах открыто раздавали
пасквили, прямо компрометирующие
его и его дело.
Однажды, устав от бесконечных
потоков грязи в свой адрес, умноженных
догматическими атаками
Медведева и его команды, я искренне
сказал Яковлеву, что в любой момент
готов хлопнуть дверью своего
редакторского кабинета и уйти, потому
что надоедает собственная беззащитность
перед всей этой дрянью.
— Меня ведь не надо будет выволакивать
из моего кабинета за шиворот,
как Софронова,— сказал я.— Когда
я окончательно пойму, что все
в стране возвращается к прежним
догматическим нормам, уйду сам;
я уже готов уйти...
— Я тоже готов,— спокойно сказал
Яковлев.— И, может быть, уйду
раньше вас. Не спешите. Вам должно
быть дорого дело, а не собственные
амбиции. Будет невмоготу — все уйдем.
не оглядываясь...
11 июля 1990 года Яковлев позвонил
мне и сказал, что не хочет больше
быть ни в Политбюро, ни в составе
Центрального Комитета.
— У вас и телефон, наверное, изменится,—
сказал я.
— Наверное,— ответил мне очень
усталый голос.— Я вам позвоню.
21 июля вышел «Огонек», в котором
мы заявили об отказе журнала
выполнять указания любых партий,
существующих или намеренных существовать
в стране. Включая коммунистическую.
поскольку других
пока не было. Собственно, о коммунистической
партии и шла речь.
|