[Игорь Ицков, Марина Бабак]

В сердитой иронии Жукова было что-то глубоко солдатское, практическое, неискоренимо враждебное всякому суесловию о войне и особенно суесловию людей, неосновательно считающих себя военными.
-Мне многое приходилось осваивать практически, без достаточных широких и разносторонних знаний. Это имело и свою положительную сторону. Отвечая за дело, стремясь поступить наилучшим образом и чувствуя при этом те или иные проблемы в своей общей подготовке, я стремился решать встававшие передо мной вопросы как можно фундаментальнее, стремился докопаться до корня, не позволить себе принять первое попавшееся, поверхностное решение. Было повышенное чувство ответственности по отношению к порученному делу, ощущение необходимости до всего дойти своим умом, своим опытом, стремясь тут же непосредственно пополнить свои знания всем тем, что было нужно для дела.
При всей трудности положения иногда в этом была и своя положительная сторона. Кстати сказать, некоторые из наших высокообразованных военных, профессоров, оказавшихся в положении командующих на тех или других фронтах войны, не проявили себя с положительной стороны. В их решениях мне случалось замечать как раз элементы поверхности. Порой они предлагали поверхностные решения сложных проблем, не укладывающихся в их профессорскую начитанность. В этом состояла оборотная сторона медали-им иногда казалось простым, само собой разумеющимся то, что на самом деле было трудным и что мне, например, казалось очень трудным для решения. Да так оно и было в действительности.
Слово-маршалу Василевскому:
-Он всегда находился в гуще солдат…. Когда я думаю о своем друге и боевом товарище, то всякий раз прихожу к выводу, что этот человек был огромного личного мужества и самообладания. В самые трудные, даже критические моменты я не видел Жукова растерянным или подавленным. Напротив, в такие часы он был, как никогда деятелен, сосредоточен и целеустремлен.
В архивах лежат ныне документы, писанные рукой Жукова. В них-судьбы людей.
Язык войны-жестокий язык. Когда за каждой ошибкой, за каждой упущенной минутой в конечном итоге всегда зримо или незримо присутствует ее цена-людские потери,-начальники вообще редко хвалят своих подчиненных. Гораздо чаще проверяют, требуют, нажимают. Одобряют коротко, благодарят скупо, требуют постоянно.
А хвалят и награждают потом, когда все, что приказано было сделать, сделано, когда все это уже позади…
«Распекал», «Разносил», «Кричал»-все, эти, безусловно, верные и доподлинные мнения о Жукове неожиданно вызывают ассоциацию с характером друго человека-Сергея Павловича Королева. И сходство это видится не случайным совпадением-небывалыми обстоятельствами жизни, невероятной тяжестью ноши.
Неповторимый жуковский характер…. В нем соединялись черты протеворечивые и, казалось бы, несоединимые. Он был по-жуковски крут, и это всем известно.
Но сотни людей привести сотни примеров его доброжелательства, чуткости, особой душевной деликатности…
Жуков любил солдата, знал и о солдатской любви к себе. Однако он никогда не позволял себе никакой фамильярности в обращении с бойцами, не искал популярности.
Его любили искренне.
К весне 1945-го в народе уже оценили его принципиальность, ясный трезвый ум, смелость, умение глубоко и точно оценить обстановку, сделать верный прогноз событий, определить момент решающего удара.
Жуков не раз повторял:
-Драка будет жестокая….
….Пять минут до начала артподготовки, три минуты. Маршал и генералы заняли свои рабочие места на НП. Жуков взглянул на часы. Большая стрелка разделила пополам надпись «Павел Буре».
И началось сражениеза Берлин.
Поле битвы, словно метафора Твардовского:
Сила везде доказала:
Сила силе-не ровня.
Есть металл прочней металла,
Есть огонь страшней огня!
Зажглись сотни прожекторов…
В «Воспоминаниях и размышлениях» Г.К. Жуков написал: «Это была картина огромной впечатляющей силы, и, пожалуй, за всю свою жизнь я не помню подобного зрелища».
К рассвету наши войска преодолели первую позицию противника, начали атаку второй. Враг был смят, ошеломлен, но не уничтожен. Враг был еще силен, очень силен….
В нашем фильме приводятся слова Г. К. Жукова о «нацисте номер один»:
-Вообще тут есть неверная тенденция. Читал я недавно один роман. Гитлер изображен там начале войны таким, каким он стал в конце. Как известно, в конце войны, когда все стало расползаться по швам, он действительно стал совсем другим, действительно выглядел ничтожеством. Но это был коварный, хитрый враг, сильный военачальник. И если брать немцев, то, конечно же, они к нему не всегда одинаково относились. Наоборот, на первых порах восхищались им. Успех следовал за успехом. Авторитет у него был большой, и отношение к нему внутри Германии, в частности со стороны германского военного командования, было разное на разных этапах. А когда мы его изображаем с самого начала чуть ли не идиотиком-это умаляет наши заслуги. Дескать, кого разбили? Такого дурака! А между тем нам пришлось иметь дело с тяжелым, опасным, страшным врагом. Так это и надо изображать.
….Танковые армии Конева, как и было условлено заранее, повернули на Берлин с юга. Дя Жукова этот момент взаимодействия фронтов был всегда-и в сорок пятом, и после войны-сугубо принципиальным, чрезвычайно важным.
-В воспоминаниях Конева о его разговорах со Сталиным в первый период Берлинской операции есть место, внушающее мне сомнение. Конев написал, что Сталин спросил его о возможности ввода в прорыв на его фронте, через его армии, двух танковых армий Первого Белорусского фронта. Мне трудно поверить, что Сталин мог внести такое предложение, прежде всего потому, что, как это видно из слов самого Конева, в тот момент, когда Сталин спросил о такой возможности обе танковые армии Первого Белорусского фронта-и армия Катукова, и армия Богданова-уже были введены мною в дело. Вынимать их из Первого Белорусского фронта и перебрасывать для дальнейших действий на Первый Украинский фронт в тот момент означало частично вывести их из боя. Сталин понимал, что это значит, и мне трудно представить, что он мог это предложить. Тем более трудно, что как раз в то время он спокойно отнесся к замедлению темпов нашего наступления на Первом Белорусском фронте. Когда я доложил ему, что, как я и опасался, мы застряли, что немцы оказывают ожесточенное сопротивление и мы все еще не можем прорваться в глубину, Сталин отреагировал на это спокойно. «Ну, что же,-сказал он,-пусть подтягивают резервы, пусть цепляются. Больше перебьете здесь, меньше останется в Берлине».
У Жукова, у командующих другими фронтами, бравшими Берлин, есть горькие, пронзительные слова о последних боях Великой Отечественной.
Иван Степанович Конев:
-Мне приходилось встречаться с суждениями о том, что бои в Берлине можно было, дескать, вести с меньшей яростью, ожесточением и поспешностью, а тем самым меньшими потерями.
В этих рассуждениях есть внешняя логика, но они игнорируют самое главное-реальную обстановку, реальное напряжение боев и реальное состояние духа людей. А у людей было страстное, нетерпеливое желание поскорее покончить с войной.
Константин Константинович Рокоссовский:
-Обидно и горько терять солдат в начале войны. Но трижды обидней и горше терять их на пороге Победы, терять героев, которые прошли через страшные испытания, тысячи километров прошагали под огнем, три с половиной года рисковали жизнью, чтобы своими руками завоевать родной стране мир…
В «Истории Великой Отечетвенной войны» сказано:
С 16 апреля по 8 мая наши войска потеряли 2156 танков, 1220 орудий и минометов, 527 самолетов, 1-й и 2-й Белорусские и 1-й Украинский фронты потеряли убитыми и ранеными 300 тысяч человек.
В конце лета 1945 года, будучи личным гостем Жукова в Москве, генерал Дуайт Эйзенхауэр скептически отозвался о «феномене массового героизма»:
-Я не верю в толпы героев. Герой всегда одиночка…..
….Нет, не толпы-батальоны, полки, дивизии,,армии героев брали, штурмовали Берлин.Умирали на руках сестер, лежали на плащ-палатках, во дворах, на лестничных маршах. Истекали кровью, задыхаясь, шептали, последние слова. Гибли молча, внезапно…. Гибли, чтобы на миг-хотя бы на краткий миг-приблизить конец войны, приблизить Победу.
В этот фантастический, адский штурм их вела сознательная, рожденная нашим строем, всеми годами работы партии коммунистов вера в то, что именно они приближают самый последний салют….
В 1945 году впервые встретились Жуков и Эйзенхауэр в Берлине.
По поручению правительства своей страны генерал Эйзенхауэр вручил Жукову высший военный орден США- «Легион почета» степени Главнокомандующего. Великобритания удостоила маршал ордена «Бани» I степени и Большого рыцарского креста.
В свою очередь, Эйзенхауэр и Монтгомери были награждены орденами «Победы», а французский генерал Делаттр де Тассиньи-орденом Суворова I степени…..
*** 12 августа 1945 года в Москве, беседуя со Сталиным, Эйзенхауэр сказал:
-Я убежден, что кадеты Вест-Пойнта, нашего высшего военного учебного заведения, будут изучать Московскую, Сталинградскую и Берлинскую операции подобно тому, как они изучают битву при Каннах. Имена Жукова и других полководцев будут произноситься как имена великих мастеров своего дела….
Став президентом Соединенных Штатов, Эйзенхауэр совершил, сказал и написал много такого, что находится в разительном, невероятном противоречии с этими его словами. Но смысл их не изменищь-в них выражено признание нашей, не ушедшей в прошлое, живой Победы….
….Тогда же, в августе 45-го, на торжественном завтраке в Ленинграде Жуков попросил произнести тост сопровождавшего Эйзенхауэра в поездке его сына-Джона.
Как потом признался молодой офицер, он больше всего боялся именно такого предложения от Жукова.
Между тем тост лейтенанта Джона Эйзенхауэра заслуживает того, чтобы привести его полностью:
-Я нахожусь в России уже несколько дней и услышал много тостов. В этих тостах говорится о мужестве и заслугах каждого союзного руководителя, каждого выдающегося маршала, генерала, адмирала и авиационного командующего. Я же хочу провогласить тост в честь самого важного русского человека во второй мировой войне. Джентльмены! Предлагаю выпить вместе со мной за рядового солдата великой Красной Армии!..
Тост вызвал единодушное одобрение. Особо он понравился Георгию Константиновичу Жукову. Тот даже наклонился к Эйзенхауэру и попросил переводчика точно передать смысл его слов:-Мы, должно быть, стареем, если нам пришлось ожидать, пока молодой лейтенант не напомнил нам, кто же действительно выиграл войну….
….Счета не было-ни боям, ни дорогам, ни ранам. Война соединила все судьбы в одну судьбк Солдата, который дошел до Берлина. Майским, светлым днем Жуков пришел к поверженному рейхстагу. Он был тоже Солдатом, дошедшим до Берлина. И, как все, расписался на стене: Жуков…
В тот год, год Победы, ему еще не сравнялось пятьдесят….