Жизнь без вранья
службы. Не всегда он мог уклониться
от таких фальшивых объятий. Иногда
они заставали его врасплох. И воспитанность
ограничивала возможность
выразить отношение. В доме Высоцкого
встречаю однажды известного
киноактера, повествующего о себе в
обычной для «кинозвезд» самоуверенной
манере. Володя больше молчит,
отвечает вяло и неохотно. Чувствуется,
визит его тяготит, но законы
гостеприимства связывают. После
ухода визитера вздыхает: «Талантливый
и умный негодяй опаснее б е здарного.
Есть люди, после общения
с которыми хочется сразу вымыться».
У Володи бы/ja масса знакомых, что
неудивительно при его популярности.
Но по-настоящему близок был он с
очень немногими, во что трудно поверить,
слушая и читая воспоминания
о нем. И буквально единицы могли
прийти в его дом совершенно свободно.
Известно, что гости — воры
времени. Незваные воруют со взломом.
За ними Высоцкий стремился
поскорее закрыть дверь. Столь же
неохотно раскрывал он д ушу . Д р у з
ь я м — пожалуй. При этом не любил
пускаться в долгие излияния. Был
обычно сдержан и молчалив. Но каким
интересным рассказчиком становился
в минуты особой откровенности,
открытости, находясь в кругу
людей, ему приятных! Как целиком
предавался хорошему настроению,
др ужеском у веселью! Потом солнечные
дни сменялись пасмурными.
Бесконечные беседы и споры с ним
незабываемы. Никогда не хватало
времени. Часто начинали на кухне,
я — обычно сидя на окне, Володя —
стоя у плиты. Потом спохватывались:
уже утро, скоро на репетицию. Из
людей, с которыми я встречался в
жизни, Высоцкий д ля меня остался
самым интересным.
Болезненно переживал творческие
неудачи. И особенно когда повинен в
них не был. Прошел кинопробы на
роль Пугачева. Потом пришлось
сбрить бород у , отпущенную для съемок:
вмешалась неизвестно чья ру ка.
Пригласили сниматься в фильме
«Земля Санникова», для которого
уже написал много прекрасных песен.
«Снег без грязи, как долгая
жизнь без вранья» — одна из них. Но
на «Мосфильме» сказали: «Что у нас,
кроме Высоцкого, играть некому?»
К творчеству относился не просто
серьезно — истово. Хотя и опаздывал
частенько на репетиции в театр, с которым
у него, кстати, в последние годы
сложились не лучшие отношения.
Он ушел в годичный творческий отпуск.
Мечтал написать сценарий и поставить
фильм о Колыме, сыграть в
нем главную роль. Начал собирать
материал. При этом отказался от
участия в зарубежном фильме, хотя
его и прельщали очень высокими гонорарами.
Как-то я рассказывал ему об А л е к сее
Ивановиче, некогда меня поразившем.
Представьте человека со
всеми внешними признаками интеллигентности,
в расхожем, конечно,
представлении: с тонкими чертами
лица, вежливого, культурного, спокойного,
со вкусом одетого. На Колыме
он выигрышно смотрелся на весьма
контрастном фоне. Сидя рядом
с ним в президиуме совещания передовиков
проходческих бригад, я нечаянно
увидел, как он прекрасно рисует.
О нем говорили, что любит и
знает м у зы ку , сам музицирует... (Мои
описания внешности людей иногда
веселили Высоцкого: «У тебя почему-
то получается хороший человек
всегда с голубыми глазами, а какая-
нибудь гадость — непременно р я бой
».) Так вот, Алексей Иванович рябым
не был. Элегантно носил свои
костюмы сдержанных тонов. Предпочитал
серые. Короче, хорошо смотрелся.
Но однажды, за много лет до
встречи в почетном президиуме, я видел,
как он ударил нагнувшегося человека
ногой в лицо. Должность у
Алексея Ивановича, нелишне заметить,
была грозная, так что ответного
удара он не опасался.
Высоцкий неоднократно возвращал
меня к этому случаю, уточнял подробности,
детали внешности колымского
начальника. Рассуждал: «Как
это получается? Значит, человек м е няется
в зависимости от обстоятельств?
От должности? Озабочены
ли эти люди репутацией в глазах собственных
детей? Вдруг тем будет
стыдно за своих отцов?» Так родилось
стихотворение «Мой черный человек
в костюме сером».
Черные люди его жизни представали
в разных обличьях. Но он их
безошибочно опознавал. Во Франции
его поразили анархисты и крикливые
«леваки».
— Пригласили меня спеть на их
митинге. Увидел их лица, вызывающий
облик, услышал их сум асбродные
речи, прочитал лозунги — ужаснулся.
Наркотизированная толпа,
жаждущая насилия и разрушения.
Социальную браваду они подчеркивали
даже своей одеждой. И напрасно
уговаривала меня растерянная переводчица,
удивленная моим отказом
спеть перед готовыми бить «под дых,
внезапно, без причины».
Через некоторое время он прочитал
мне только что написанное стихотворение
«Новые левые, мальчики
бравые».
...Не суетитесь, мадам переводчица,
Я не спою, мне сегодня не хочется.
И не надеюсь, что я переспорю их.
Могу подарить лишь учебник
истории.
Он настолько отвергал насилие, что
подозрительно относился к людям,
накачивающим мышцы:
— Мне кажется, они готовятся кого-
то бить. Скорее всего слабых.
Это перекликается с его известными
строчками: «Бить человека по лицу
я с детства не могу». Тут уместно
вспомнить, что Володя одно время
занимался боксом. В уже упоминавшемся
пятигорском интервью так определял
человеческий недостаток, к
которому относился снисходительно:
«Физическая слабость». Сам же был
спортивным, сильным. И к спорту относился
положительно, ценил его. Но
физическую силу ставил неизмеримо
ниже нравственной.
Он сделал себя сам, самостоятельно
выстроил свою личность, свой д у ховный
мир. Натерпевшись в ранней
молодости от агрессивного хамства, в
зрелом возрасте не выносил даже
эпизодических проявлений его, не выносил
пренебрежительного отношения
к людям, кто бы они ни были.
О себе он мог сказать словами
Гамлета: «Вы можете расстроить м е ня.
Но играть на мне нельзя».
Нередко слышу: «Высоцкого попросили,
и он спел. Его пригласили в
компанию, на банкет, на светский раут,
и он пришел». На самом деле он
был очень избирателен в личных
знакомствах. И уж, во всяком случае,
пел, когда хотел петь. Не иначе.
Звонят Высоцкому:
— В субботу или воскресенье вас
хотели бы слышать и видеть у себя
такие-то.
— Я не располагаю для этого временем,—
сдержанно ответил Володя.
— Как?!— не поверил своим ушам
звонивший, к отказам не привыкший.—
Вы и им так же ответите?
(В этом многозначительном «им» звучало
почтительное придыхание.)
— Повторяю: я не располагаю для
этого временем. Так и передайте.
В песне это выглядит несколько
иначе: «Меня зовут к себе большие
люди, чтоб я им пел «Охоту на волков
».
Очень развито в нем было чувство
собственного достоинства. В Иркутске
молча и хмуро слушал тосты в
свою честь. Вскоре ушел, сославшись
на недомогание. Объяснил потом:
— Боялся взорваться. Там было несколько
абсолютно чуждых мне по
д у х у людей, не мог я для них петь.
Однотипные жизненные впечатления
прессуются в стихи:
...Не надо подходить к чужим столам
и отзываться, если окликают.
В Сибири он всю ночь проговорил
с седенькой старушкой из деревни
Большая Глубокая на Култукском
тракте, у Байкала. З десь , восторгаясь
чистым воздухом, он сказал: «Хорошо
бы у озера пожить Алле Демидовой
»,— вспомнил, что она неважно
себя чувствовала.
Он любил путешествовать не один.
И люди, близкие ему по д ух у, неизменно
жили в его душе.
...Как-то, опаздывая в театр, Высоцкий
отказал в автографе двум солдатам,
подбежавшим к его машине. Мы
поссорились, за минуты высказав друг
д р у гу уйму неприятных слов. Володя
резко тормозит, выскакивает из машины,
бежит догонять солдат. Возвращается
расстроенный: «Как сквозь
землю провалились!» Расстались молча,
а среди ночи — звонок в дверь
моей квартиры. Открываю — Володя.
«Иу, чего дуешься?— улыбается он.—
Я сегодня уже сорок автографов
дал».
В Пятигорске я познакомил его со
старой армянкой, тетей Надей. Всю
жизнь она тяжко работала, редко отдыхала.
В свои семьдеся т еще и
взрослым детям помогала. Однажды
говорит: «Смотрела кино «Индюшки-
на голова». По-русски говорила плохо.
Оказалось: «Иудушка Головлев».
Старушка сидела возле дома на лавочке,
и мы с Володей присели р я дом.
— Вот и тетя Надя, которая смотрела
кино «Индюшкина голова».
А это Высоцкий. Знаешь его песни?
Нравятся?
— Знаешь. Нравятся. Со всех сторон
поют. Наверное, хороший. Только
хрипит очень.
Володя рассмеялся. Немного поговорил
с тетей Надей. На следующий
день, уже под Нальчиком, внезапно
спрашивает:
— А ты заметил, какие у нее руки?
— У кого?— не понял я.
— У тети Нади. Прекрасные, добрые
глаза и такие натруженные руки.
Вообще к старикам Высоцкий относился
трогательно. Любил их слушать
и просто смотреть на них. Психолог,
возможно, скажет: «Предчувствовал,
что самому быть стариком
не доведется». Не берусь судить. Но
знаю со слов Высоцкого, что «Старика
» Ю. Трифонова он ставил выше
други х его произведений.
На Кавказе Володя останавливал
машину и подолгу смотрел на старушку
с коровой, на седовласого
горца. В Сибири, опаздывая на самолет,
все-таки выскочил из машины,
чтобы пожать руку знакомому фрон-
товику-бульдозеристу, попрощаться с
ним. Он потом вспомнит этого фронтовика
на одном из своих концертов
в Москве. Он любил их, меченных
войной простых людей. Это и ответ
на вопрос: «Кто был его кумиром?»
С чувством и пониманием очевидца
писал он о Великой Отечественной
войне. Люди понимающие отнесли
военный цикл песен Высоцкого к вершинам
его поэтического творчества.
Он так умел передать военные реалии,
что д яд я поэта Алексей Владимирович,
бывший командир дивизионной
разведки, был уверен: «Баллада
о пареньке, который не стрелял»
есть слепок его военной судьбы. Как
же был он озадачен и, должно быть,
огорчен, узнав, что племянник все
придумал. «Удивительно,— говорил
другой полковник в отставке,— это
ведь все обо мне».
Его умение проникать в чужие суд ь бы,
как бы переживать их заново так
и осталось для меня загадкой. В свою
творческую лабораторию он никого
не приглашал. «Не знаю, Вадим. С а мо
приходит». Или еще: «Мысль, как
назойливая муха, жужжит, жужжит,
иногда несколько дней... Потом я ее
записываю». Писал не только ночью
и необязательно за столом.
В известном интервью Высоцкий говорит:
«Каждая песня выкручивает
меня».
— И эта тоже?— спросили его после
первого исполнения песни «Про
речку Вачу».
— Она была не самой легкой.
Такая простенькая история незадачливого
старателя, у которого ни
кола ни двора, в кармане последний
«рупь на телеграмму». Но я видел,
как ее слушают те, кто прошел Колыму,
Дж у гдж ур , Приморье, Якутию,
Бодайбо. Слушают с веселым напряжением:
в ней частица их жизни, негазетное
прошлое. Оно было, чего
его стесняться?
Про эту самую речку Вачу Володя
написал на Хомолхо. Есть такой заброшенный
поселок в бодайбинской
тайге. Там четыре часа пел Высоцкий
для тех, кто приехал из далеких таежных
углов. Подходили все новые
люди. В Бодайбо пилоты отложили
рейсы, чтобы иметь возможность послушать
своего любимого певца. Отложили
пассажирские рейсы, Можно
представить дисциплинарные для них
последствия. В столовой не хватило
места. Пришлось выставить оконные
рамы, чтобы все, кто пришел, могли
услышать. И Высоцкий терпеливо
ждал, пока шли все приготовления.
— Эти люди нужны мне больше,
чем я им.
В этой поездке ему нечаянно раздавили
гитару. Он даже бровью не
повел.
— Какой вопрос вы хотели бы задать
самому себе?— спросили его на
пятигорском телевидении.
— Сколько мне еще осталось лет,
месяцев, недель, дней, часов творчества?
25 июля 1980 года, рано утром, на
моей квартире раздался телефонный
звонок. Звонил врач: «Приезжай... Володя
умер».
В тот день мне пришлось ответить
на сотни телефонных звонков в квартире
Высоцкого. Запомнился звонок
космонавта Гречко: «Могу ли я чем-
нибудь помочь?.. Все же запишите
мой те лефо н» ...
Сейчас много пишут о Володе, спорят
о нем. В споры не хочу ввязываться.
Однако об одном все же считаю
необходимым сказать: он был
человеком трагического мироощущения.
Он жить хотел, но смерти не боялся.
Умел, говоря словами его любимого
поэта, «сразу припомнить
всю жестокую, милую жизнь, всю
родную, странную землю». Ум ер во
сне. Приближение смерти предчувствовал,
но не призывал ее. Успел написать
жене в Париж на почтовой
открытке:
...Мне есть что спеть,
представ перед всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед ним.
|