[Va-78]

Aequitas как важнейший принцип римского права /

Аксенова, О. В.
2005
--------------------------------------------------------------------------------
Аннотация: Опубликовано : Вестник ТИСБИ. - 2005. - № 3.
--------------------------------------------------------------------------------
Материал(ы):
Aequitas как важнейший принцип римского права.
Аксенова, О. В.
О.В. Аксенова, соискатель кафедры теории и истории государства и права КГУ

Aequitas (справедливость) – один из самых значительных творческих принципов создания и толкования римского права, игравший существенную роль в правопонимании римских юристов. «Во всех делах, в наибольшей же степени в праве, необходимо руководствоваться справедливостью». («In omnibus, maxime tamen in iure aequitas spectanda est» Paul., D. 50, 17, 90.)

Римский принцип аequitas сформировался под влиянием греческой и римской философии. И хотя римские юристы теоретически его не разработали и даже не дали определения, они часто на него опирались. Этимологически латинское слово «aequitas» означало «равномерность, соразмерность, равенство». В приложении к правовым явлениям в римской юриспруденции это понятие приобрело значение «справедливость» и явилось конкретизацией понятия справедливости, обозначаемого словом «justitia». Это объясняется тем, что «justitia» как общий принцип римского права вообще, и естественного в особенности, включал в себя, согласно воззрениям Платона, Аристотеля, Цицерона, философов стоицизма, оказавших влияние на римских юристов, момент равенства, соразмерности (то, что именуется в русском языке латинизмом «эквивалентность») в человеческих взаимоотношениях.

Так, Цицерон подчеркивал, что в основе права лежит присущая природе справедливость, которая является вечным, неизменным и неотъемлемым свойством природы в целом. Всей природе, которая тождественна всему космосу, всему окружающему человека физическому и социальному миру, а также всему человеческому бытию, охватывающему тело и душу, в силу ее божественного начала присущи разум и определенный порядок. Именно данное духовное свойство природы и является подлинным источником и носителем естественного права.

Естественное право (высший, истинный закон) возникло, утверждает Цицерон, «раньше, чем какой бы то ни было писаный закон, раньше, чем какое-либо государство». Поэтому «человеческие установления» (политические учреждения, писаные законы и т.п.) должны соответствовать справедливости и праву, «ибо справедливость и право не зависят от мнения и усмотрения людей». Право устанавливается природой, а не человеческими решениями и постановлениями. «Если бы права устанавливались повелениями народов, решениями первенствующих людей, приговорами судей, то существовало бы право разбойничать, предъявлять подложные завещания, если бы эти права могли получать одобрение голосованием или решением толпы»[1].

Первое требование справедливости, как указывал Цицерон, состоит в том, чтобы никто никому не вредил, если только не будет спровоцирован на это несправедливостью, а во-вторых, чтобы все пользовались общей собственностью как общей, а частной – как своей[2]. Подобным образом Ульпиан определял справедливость (justitia) как «постоянное и неизменное стремление предоставлять каждому свое право». Из такого общего понимания правовой справедливости Ульпиан выводил частные «предписания права»: «жить честно, не чинить вреда другому, каждому предоставлять то, что ему принадлежит».

Понятие «aequitas» использовалось римскими юристами для противопоставления iniquitas (несправедливости) – правовой ситуации, противоречащей справедливости. «Aequitas» была выражением естественно-правовой справедливости, которая существенным образом определяла и оценивала действовавшее право, служащее руководящим ориентиром, моральным эталоном в правотворчестве преторов, сената и юристов, при толковании и применении права. По верному замечанию М. Бартошека, «аequitas становится рядом с правом, контролирует его и по мере возможности смягчает его суровость»[3].(«Право относится с уважением к справедливости» – «Jus respicit аequitatem».)

«Aequitas» в римском праве – утверждение превосходства вечного морального начала над земными и потому несовершенными устремлениями людей. Это и нравственный императив для законодателя («Для закона важно то, что важно с точки зрения справедливости» – «Tantumhabentdelege, quantumhabentde аequitate») и указание правоприменителю («Естественная справедливость должна быть предпочтительнее строгости права» – «Aequitas naturalis praeferenda est rigori est», Пав. D. 4, 22.4), особенно необходимое для судьи («Судья всегда должен иметь перед глазами справедливость» – «Judex аequitatem semper spectare debet»).

Творческий характер принципа «aequitas» проявлялся тогда, когда необходимо было разрешать противоречие между устоявшимся применением права и конкретным нестандартным случаем. («Там, где этого явно требует справедливость, нужно помочь» – «Ubi aequitas evidens poscit, subveniendum est» Marcell. D. 4, 1, 7; «…Это желательно – по справедливости, хотя четкое правовое предписание и отсутствует» – «…haec aequitas suggerit, et si iure deficiamur» Paul., D. 39, 3, 2, 5). Таким образом, «аequitas» была для римлян критерием, приспособленным к особенностям спорного случая, который позволял найти новое решение разумным примирением противоположных интересов в духе данного правового института и «aequitas naturalis» («врожденного чувства справедливости»).

Принцип «аequitas» осуществлялся исключительно юридическим методом и с использованием совершенной юридической техники, препятствовавшей произвольному отправлению правосудия. Там, где нового толкования уже было недостаточно, необходимо было изменить норму, правовое состояние. И в этом случае в области правотворчества принцип справедливости помогал реализовать важные экономические, социальные и этические моменты, приспосабливал действующее право к изменяющимся условиям общественной жизни, сохранял его жизненность. «Aequitas» стала символом римского государства, опирающегося на совершенное право: этот символ встречается на римских монетах чаще, чем более нейтральное изображение Правосудия – он представлен на золотых, серебряных и бронзовых монетах и подчеркивает честность правительства при соблюдении веса монет и пробы металла.

Римляне рассматривали право как нормативно закрепленную справедливость («Право есть наука доброго и справедливого» – «Jusestarsboni et aequi», D. 1, 1, 1). И хотя право относится к сфере юридических отношений, однако между ним и идеей справедливости существует тесная связь: по мнению римских юристов, если организация разумных общественных отношений невозможна без правовых норм, то она столь же немыслима без нравственной сферы. Поэтому близким к «аequitas» понятием было понятие «benignitas» (милосердие, благосклонность), которое понималось римлянами как справедливость по нравственным соображениям («Законы следует толковать более милостиво, чтобы сохранялся их смысл» – «Benignius leges interpretandae sunt, quo voluntas earum conservetur», Cel. D. 1, 3, 18). Вenignitas требовала принимать благосклонные решения там, где это необходимо («Не следует упускать случая для более благосклонного толкования – «Rapienda occasio est, quae praebet benignius responsum», Paul. D. 50, 17, 168). «Вenignitas» – не милость и смягчение наказания для виновных: «Не следует быть снисходительным к злодейству» (Д. 6, 1, 38). «Aequitas» как воплощение «соразмерности», принципа «воздать каждому свое» требует, чтобы «судья старался решать дело не строже и не мягче, чем требует данный случай» (Д. 48, 19, 11).

В отношении конкретного рассматриваемого дела судья должен руководствоваться «bonum et aequum» – «добрым и справедливым». «…Из двух возможных решений отдается предпочтение более милостивому, а не более суровому» – «…inter pares enim sententia clementior severiori praefertur»; «Если нельзя найти безупречное решение, надо избрать наименее несправедливое из решений» Iavolenus, D. 50, 17, 200).

Известное римское выражение: «Summum ius, summa iniuria» («Высшее право – высшая несправедливость»), являющееся для юристов классической эпохи важнейшей установкой в деле интерпретации объясняется именно обращением римского права к «aequum et bonum». Цицерон в своем сочинении «Об обязанностях» так разъясняет его возникновение: «Часто возникают несправедливости из некоего крючкотворства и чрезмерно изворотливого, но порочного толкования права»[4]. Известно, что для римского права до Юстиниана, который прямо запретил любое толкование своего законодательства, интерпретация права, то есть установление и объяснение истинного смысла правовой нормы или правового действия, имела особое значение. На первом этапе римского права монополию на его интерпретацию имели жрецы-понтифики. Поскольку Законы XII таблиц имели строго формальный характер, понтифики помогали юридической практике, развивая мысли и принципы, содержащиеся в законах, и этим, собственно, создавали новое право. Затем творческое толкование права перешло к светскому правоведению, и в последующие столетия при существующей недостаточности законов оно подняло толкование на такой уровень, что новый, практически и теоретически наиболее ценный пласт римского права стал именно его творением. Вначале юристы строго придерживались формулировок законов, но затем стали уделять все большее внимание содержанию и назначению закона. В дальнейшем, в период наивысшего расцвета, они толковали право уже совершенно свободно, чтобы оно наилучшим образом выполняло свою функцию, при этом их постоянной целью и главным ориентиром была «аequitas».

Так решалась античной философией и общественным менталитетом актуальная до сегодняшнего времени проблема соответствия «духа закона» и точного следования «букве закона». Современные юристы уверены, что однозначные правовые максимы: «Закон суров, но это закон» («Dura lex, sed lex») и «Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир» (Fiatjustitia, pereatmundus) в назидание и для руководства потомкам оставили древние римляне. Однако следует отметить, что знаменитое «закон суров, но это закон» принадлежит времени постклассического римского права. З. Н. Черниловский прав, считая несправедливым «приписывать этот постулат Ульпиану, державшемуся прямо противоположного, а именно, что «во всех делах справедливость имеет предпочтение перед строгим пониманием права»[5].

Что касается сентенции «Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир», то здесь также нельзя приписывать ее авторство древним римлянам: это выражение, понимаемое иногда как апофеоз – признаться, достаточно мрачный – правосудия, приводится как девиз германского императора Фердинанда I в книге Иоганна Манлиуса «Locicommunes».

Римлянам не был свойственен пиетет по отношению к непродуманным законам, характерный для наших дней, когда господствует мнение, что законы, даже принесшие социально негативные результаты, нельзя изменять и отменять – закон суров, но это закон!.. В Древнем Риме такие законы отменялись, когда их вредность становилась очевидной или как только появлялась властная возможность их отменить. В качестве примера законов, противоречащих справедливости и праву, Цицерон, например, указывал на римский закон 82 г. до н.э., согласно которому одобрялись все действия Суллы как консула и проконсула и ему предоставлялись неограниченные полномочия, включая право жизни и смерти по отношению к римским гражданам. Подобные несправедливые законы, как и многие другие «пагубные постановления народов», по словам Цицерона, «заслуживают названия законов не больше, чем решения, с общего согласия принятые разбойниками»[6].

Наглядным примером, хотя совершенно другого рода, могут служить также законы Августа, названные в романистике lex Iulia 45, внесшие серьезные изменения в область брачного права с благими целями воспрепятствования резкому снижению рождаемости и общему распаду римской семьи. Они содержали, например, предписания, что римляне обязаны жить в браке с 25 до 60 лет, женщины с 20 до 50 лет и иметь не меньше 3-х, а вольноотпущенники – 4-х детей. Вдовцы, вдовы и разведенные должны вступать в новый брак – вдовы в течение 2-х лет, разведенные – в течение 18 месяцев. Санкции этих законов предусматривали для живущих в соответствии с ними различные имущественные льготы и преимущества при занятии должностей, а на их нарушителей налагались различные наказания и ограничения. Например, мужчины и женщины указанных возрастных пределов, не состоящие в браке, лишались права принимать наследство по завещанию; мужчина, состоящий в браке, но не имеющий детей, а также женщина, состоящая в браке и имеющая менее 3-х детей, получали не более половины завещанного. Эти законы Августа встретили неодобрение и серьезное сопротивление уже при его жизни, при Константине они стали постепенно упраздняться, а Юстиниан отменил полностью все названные нормы.

Как указывал Юлий, «законы связывают нас лишь потому, что они были приняты по решению народа» (Д. 3, 32, 1). «Что касается всех, должны одобрить все» («quod omnes tangit, debet ad omnibus adprobari», D. 47, 10, 15, 22). Поэтому когда Модестин писал, что «действие (сила) права: повелевать, запрещать, наказывать», то безоговорочно предполагалось, что это императивы справедливого права. «Что было введено для пользы людей, нельзя под любым предлогом, включая ссылки на право и справедливость, путем жесткого толкования обращать в строгость, идущую вразрез с благополучием людей» (Mod. D. 1, 3, 25). Это принципиальное обстоятельство подчеркивали сами римские юристы. Юлиан утверждал: «Тому, что установлено вопреки смыслу права, мы не можем следовать как юридическому правилу».

Таким образом, в соответствии с воззрениями римлян, «закон, устанавливаемый людьми, не может нарушать порядок в природе и создавать право из бесправия или благо из зла, честное из позорного»[7]. Мерилом справедливости или несправедливости человеческих законов для римских юристов было их соответствие или несоответствие природе и естественному праву.

[1] Цицерон. Избранные сочинения. – М.: Художественная литература, 1975. – С. 65.

[2] Цицерон. Избранные сочинения. – М.: Художественная литература, 1975. – С. 85.

[3] Бартошек М. Римское право: понятия, термины, определения. – М.: Юрид. лит., 1989. – С. 26.

[4] Цицерон. Указ. соч. – С. 175.

[5] См.: Предисловие к книге: Бартошек М. Римское право: понятия, термины, определения. – М.: Юрид. лит., 1989. – С. 11.

[6] Цицерон. Указ. соч. – С. 78-79.

[7] Цицерон. Указ. соч. – С. 78-79.