[Лидия Либединская]

Трудно найти в России другого исторического деятеля, чья судьба исполнена была бы событий столь ярких и необычайных, как судьба Александра Герцена. Началось все еще до его рождения...Луиза Генриетта Гааг, дочь мелкого штутгартского чиновника, влюбившись в русского гвардии капитана в отставке Ивана Яковлева, переодевшись в мужское платье, перебралась вместе с ним через границу из Германии в Россию. Чем не начало для традиционного приключенческого романа? Было это осенью 1811 года, а когда сыну ее не минуло еще и по- лугода, Наполеон вступил в Москву, пожары добрались до дома, где жил Яковлев со своим семейством, и пришлось им перебраться на площадь к Страстному монастырю и прожить некоторое время под открытым небом, пока не удалось покинуть Москву вместе с многочисленной родней и дворней,— ибо именно Яковлеву, едва ли не единственному из московской знати не успевшему выехать из города, доверил Наполеон отвезти письмо императору Александру I. Рассказы о пожаре Москвы и наполеоновском нашествии назовет Герцен колыбельной песней своего детства.Рано осознал мальчик «ложное» положение, не сына — воспитанника, хоть и рос в довольстве и баловстве. Уязвленное детское самолюбие брюзгливое самодурство отца сыграли немаловажную роль в становлении независимого характера, заставив остро сопереживать несправедливость по отношению к людям зависимым, а отсюда вырастало и крепло инстинктивное стремление к свободе, поначалу личной, а потом и всех тех, кого можно продавать и покупать, сечь и унижать.Роковой и святой день 14 декабря 1825 года довершил его развитие. Мальчиком четырнадцати лет, затерянный в толпе, присутствовал Герцен в Кремле при «благодарственном» и «очистительном» молебствии за избавление царской фамилии от врагов Отечества и поклялся вступить в непримиримый бой с этими пушками, с этим троном, с кровавыми этими молитвами...И не символично ли, что именно в дни, когда тон российского общества, потрясенного'залпами на Петровской (ныне Сенатской) площади, менялся наглазно и от тех, кого вчера за честь почитали именовать друзьями, отрекались и предавали их имена анафеме, именно в эти дни, трагические для России, зарождается дружба Герцена и Огарева, которой суждено было стать символом содружества идейного, выдержавшего самые тяжелейшие житейские испытания и пронесенного через всю жизнь: последнее имя, которое произнесет Герцен умирая, будет имя Огарева, а когда через семь лет пробьет последний час Огарева, он позовет Герцена!Но как быстро наступила расплата за это горенье свободы в юношеских сердцах! Еще студентами попали Герцен и Огарев под всевидящее око российской полиции, а едва окончив университет, подверглись аресту, суду и ссылке.Ссылка в Вятку не сломит его, именно там, соприкоснувшись с народной жизнью, обретет он отношение к народу, о котором позже напишет: «сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство... без граничной, охватывающей все существование любви к русскому народу. русскому быту, к русскому складу ума».В ссылке начинается переписка Герцена с Натальей Александровной Захарьиной, которой суждено было впоследствии стать его женой. Эта переписка — поэма высочайшей любви — к сожалению, мало знакома широкому читателю. А жаль, письма эти не только шедевр литературный, но и важнейший нравственный документ, могущий служить воспитанию чувств молодых людей всех времен. А потом короткие месяцы в Москве по возвращении из ссылки и столь же краткая служба в Петербурге, где в одно далеко не прекрасное утро явятся на квартиру Герцена жандармы и уведут его к Цепному мосту, в III отделение, только лишь за то, что посмел он в письме н отцу сообщить слух, распространившийся по Петербургу, об убийстве купца будочником, то есть полицейским солдатом. Наталья Аленсандровна, ожидавшая ребенка, тяжело заболела, так и не оправившись от болезни до конца дней своих. И снова ссылка, на этот раз в Новгород. Там встретит Герцен свое тридцатилетие: «Тридцать лет! Половина жизни. Двенадцать лет ребячества, четыре школьничества, шесть юности и восемь лет гонений, преследований, ссылок. И хорошо и грустно смотреть назад».А через полгода, возвращенный в Москву (под надзор полиции!) 11 сентября 1842-го, он с горечью напишет в дневнике: «Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования,— а между тем наши страдания — почка, из которой разовьется их счастие...»Вернувшись из ссылки, Герцен сразу становится деятельным участником кружка, во главе которого еще недавно стоял Николай Станкевич, скончавшийся в 1840 году от туберкулеза на 27-м году жизни. Теперь кружок этот группировался вокруг историка Тимофея Грановского. Кроме Герцена и Грановского, в него входили ближайший друг Белинского В. П. Боткин, автор знаменитых «Писем об Испании», переводчик Шекспира Н. X. Кетчер, товарищ Грановского по петербургскому университету Е. Корш, И. С. Тургенев. Кружок этот вошел в историю русской мысли под названием западников. В те годы жил в Москве П. Я. Чаадаев. Человек крупного и независимого ума, хоть и ославленный царским правительством сумасшедшим за его сочинения, он пользовался в передовом московском обществе почтительным уважением. «Моя школа!»— не без гордости говорил Чаадаев о Герцене и Грановском. А рядом < кружок славянофилов, тоже людей блестящих, талантливых и своеобычных: Константин Аксаков, братья Киреевские, Юрий Самарин, Хомяков. «В лице Грановского,— напишет Герцен,— московское общество приветствовало рвущуюся к свободе мысль Запада, мысль умственной независимости и борьбы за нее. В лице славянофилов оно протестовало против оскорбленного чувства народности». Страстная борьба славянофилов и западников послужила темой многих литературных исследований, написанных как сторонниками первых, так и последователями их противников. Но, пожалуй, самое точное определение дал сам Герцен: «Киреевские, Хомяков, Аксаков сделали свое дело; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывая глаза, они могли сказать себе с полным сознанием, что они сделали то, что хотели сделать... С них начинается перелом русской мысли. И когда мы это говорим, кажется, нас нельзя заподозрить в пристрастии. Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинокая... И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время В сороковые годы имя Герцена-
писателя становится широко известным
среди мыслящих людей России.
Прочитав новые главы романа
«Кто виноват?», Белинский написал
Герцену поистине пророческие строки:
«Если ты лет в десять напишешь
три-четыре томика, поплотнее и порядочного
размера,— ты — большое
имя в нашей литературе и попадешь
не только в историю русской литературы,
но и в историю Карамзина
(то есть в историю государства росси
й с к о го !— Л. Л.) Ты можешь оказать
сильное и благодетельное влияние
на современность».
Литера тур ное признание, д р уж е с
ки й к р у г , феерический у сп е х лекций
любимого Грановского, яр остная полемика
со славянофил ами,— казалось
бы, ж и знь , что называется, бьет к лю чом.
Но еще в январе 1844 года чи та ем
мы в дневн ике Герцена т р а ги ч е ски
е стр о ки :
«Движенье умственное, беспоко й ное,
ищущее разрешений, говор ящее
в Москве, усили вается очевидно.
Страшно думать, что, к о г да
э т у деятельность хор ош е н ь ко разглядят,
развеют оп ять по л и ц у России
всех п о ряд оч ны х людей. Террор.
Каная-то страшн ая т у ч а собирается
над головами людей, вышедших
из толпы. Страшно подумать; люди
совершенно невинные, не имеющие
ни п р а к ти че с ко й прямой цели, не п р и надлежащие
ни к како й ассоциации,
могут быть у н и ч тож е ны , раздавлены,
казнены за како й-то образ мысли...»
Ни колае вский гнет чувствовался
буквально на каждом ша гу. Это было
невыносимо для деятельной на туры
Герцена: «Действительного деяния, на
которое мы бы были призва ны, нет;
выдыхаться в вечном плаче, в сосредоточенной
скор би не есть дело...»
В мае 1846 года скон чался Иван
Алексеевич Яковлев, оставив Герцену
довольно большое наследство. Пол
учив матери альн ую независимость,
Герцен подает пр ошен ие о разрешении
на поездку за гр а н и ц у для поправления
здоровья жены. Но для
этого н уж н о прежде всего добиться
сня ти я по лиц ей ского надзора, и начи
наются длительные и ун и зи те л ьные
сношения с I I I отделением... Но он не
помышляет о том, чтобы п о ки н у ть
р оди ну навсегда.
19 января 1847 гора :;а ::а г : : :р ь к л х
I ро й ка х провожали Герцена друзья
до первой почтовой ста н ц и и Черная
Грязь.
«...возок д в и н ул ся; я смотрел назад,
шлагбаум о п у с ти л ся, ветер мел
снег из России на д оро гу , поднимая
как-то вкось хвост и гр и в у казацкой
лошади... Вот столб и на нем обсыпа
нный снегом о д н о г л а в ы й и х у дой
орел с р а с топыре нными кры л ь я ми.
П
р о щ а й т е ! »
Но и под крылом одноглавого о р ла
ждали его испытания, разочарования
и гонения, может быть, куда более
жестокие, чем под сенью орла
двуглавого...
Читая страницу за страницей сочинения
и письма Герцена, написанные
им в первые месяцы пребывания в
Европе, отчетливо видишь, как первые
восторги сменяются поначалу
недоумением, потом раздражением
и наконец негодованием. Он посылает
в «Современник» несколько писем,
которые называет «Письма из
«Avenue Marignye», впоследствии вошедшие
в книгу «Письма из Франции
и Италии». И если в первых из
них еще присутствует оттенок восхищения
не только французским искусством,
но и внешними формами
жизни, то в последующих Герцен не
скрывает того, как поражен он изнанкой
этой жизни, узостью духовных
интересов. На глазах у читателя
словно бы блекнут яркие на первый
взгляд краски и все отчетливее вырисовывается
господство над всем
самой мелкой буржуазности, мещанства.
«Смерть в литературе, смерть
в театре, смерть в политике, смерть
на трибуне...»— таков итог его первого
пребывания в Париже.
Осенью 1847 года Герцен уезжает
в Италию, но уже весной 1848-го он
снова во Франции: Париж «много изменился
с октября месяца.., В воздухе
носилось что-то резкое и возбужденное,
со всех сторон веяло девяностыми
годами...»
Он попадает в самую гущу разворачивающихся
событий: арестован
на улице, но отпущен за неимением
улик, в квартире произведен обыск,
отобраны бумаги. Герцен становится
свидетелем поражения французской
революции 1848 года.
«Вечером 26 июня мы услышали,
после победы «Насионаля» над Парижем,
правильные залпы, с большими
расстановками... «Ведь это расстреливают
»,— сказали мы в один
голос и отвернулись д ру г от друга...
Горе тем, кто прощает такие минуты!
»
Рухнули надежды и упования на
то, что Запад разрешит радикальные
вопросы современности!
«И во всем разгроме и падении сурово
и мрачно вырезывается Россия,
каменистое поле будущего.
Судьба России колоссальна».
Но известия из России приходят
одно тревожнее другого.
В июне 1849-го — письмо от Грановского:
«Положение наше становится
нестерпимее день ото дня. Всякое
движение на Западе отзывается
у нас стеснительною мерою. Доносы
идут тысячами... Деспотизм громко
говорит, что он не может ужиться с
просвещением... Благо Белинскому,
умершему вовремя».
В муках рождается решение о невозвращении
в Россию...
«Месяцы целые взвешивал я, колебался
и, наконец, принес все на
жертву: ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ДОСТОИНСТВУ,
СВОБОДНОЙ РЕЧИ...
Свобода лица — величайшее дело;
на ней и только на ней может вырасти
действительная воля народа.
В себе самом человек должен уважать
свою свободу и чтить ее не менее,
как в ближнем, как в целом народе...
Я остаюсь здесь не только
потому, что мне противно, переезжая
через границу, снова надеть колодки,
но для того, чтоб работать.
Жить сложа руки можно везде; здесь
мне нет д ругого дела кроме нашего
дела».
Надежда на возвращение в Россию
не покинет его до последних
дней...
Думая о судьбе Герцена, я часто
сп р аш и ваю себя: ка ки е же с кры ты е
силы таятся в человеческой натуре,
если она способна выдержать стол ь ко
ж е с то ч а йш и х ударов судьбы, скол ько
пр иш л ос ь и х переж и ть Герцену в
первое пятилетие его пребывания на
чужбине?
Поражение революции, а следовательно,
р у х н у вш и е надежды, и з гн а ние
с родины и потеря состояния,
конф иско ванн ого царем, тяжелейшая
семейная драма, гибель матери и
младшего сына Коли, у т о н у вш и х на
его глазах вместе с пароходом, возвращавшимся
в Ниццу, где ж ил тогда
с семьей Герцен, смерть Натальи
А лександровны и но ворож де нно го
младенца, которо го тол ь ко и успели
наречь Владимиром в честь и х венчального
города и схор они л и вместе
с матерью... Кому под силу пережить
такое?
Потерявши й все — и личное и общественное,
в а вгусте 1852 года п р и езжает
Герцен в Лондон. И здесь он
начинает тр уд и ть с я над главной к н и гой
своей «Былое и думы», где личная
судьба автора переплетается с событиями
общественными, гор ь ка я и р о ния
чередуется с забавным анекдотом,
насмешка сменяется гневным
обличением. «Былое и думы» принадлежат
к тем немногим кни гам в и с то рии
мировой л и те р а т уры , которы е
можно и н уж н о перечитывать всю
ж и зн ь , и кажды й раз открыва ется в
ней нечто дотоле неведомое, и снова
и снова д ивишь ся современному ее
зв уча нию.
В беде есть одно утешение, утверждает
Герцен: труд и деятельность.
Не это ли урок мужества?
22 июня 1853 года заработали
станки Вольной русской типографии.
Первым был отпечатан листок «Юрьев
день! Юрьев день! Русскому дворянству
». Ставился самый острый
для России в о п р о с — отмена крепостного
права.
Герцен задумывает издавать периодическое
обозрение.
«Полярная звезда» — так назывался
альманах, издаваемый декабристами
Александром Бестужевым и Конд-
ратием Рылеевым. Через тридцать
лет подхватит Герцен эстафету первенцев
свободы. Первый номер гер-
ценовской «Полярной звезды» вышел
20 августа 1855 года. На обложке
портреты пяти повешенных: Пестель,
Рылеев, Каховский, Муравьев-Апо-
стол, Бестужев-Рюмин. Так воплотилась
в жизнь клятва мальчика, затерянного
в толпе на кремлевской площади
во время «очистительного» молебна!
Лондонский дом Герцена становится
местом собраний революционной
эмиграции — единомышленников, посвятивших
жизнь борьбе за свободу
своих народов.
Посетителей было множество, и потому,
когда однажды утром, услышав
в кабинете, расположенном на втором
этаже, как слуга-итальянец на
ломаном русском языке говорит кому-
то, что господина Герцена нет
дома, он не удивился — порой приходилось
прибегать к невинной лжи,
чтобы не лишиться возможности работать.
Но на этот раз посетители
оказались настойчивы: снизу д оносился
шум, говор, похоже, что вносили
вещи.
— А где же его дети?
Ошибки быть не могло, этот голос
он узнал бы из тысячи других. Легко,
как в юности, сбежал Герцен по ступенькам
и бросился в объятия д ру га
— ОГАРЕВ!
Оживало прошлое, рождались планы
на будущее. Возникла идея «Колокола
». Он печатался на тонкой бумаге,
небольшого, так называемого
«альбомного» формата, чтобы его
можно было легко переправлять
тайным образом в Россию.
Первый номер «Колокола» вышел
1 июля 1857 года. Программа газеты:
Освобождение слова от цензуры!
Освобождение крестьян от помещиков!
Освобождение податного сословия
от побоев!
Десять лет звучал «Колокол» Герцена
и Огарева над просторами России.
Газета проникала в самые глухие
углы империи, ее читал сам государь,
и царские чиновники, которых
безжалостно обличал «Колокол»,
тряслись при мысли, что могут попасть
на его страницы. В газете печатались
секретные материалы царского
следствия над революционерами,
тайные донесения царю.
Заговорила Россия...
Последние годы Герцен ведет сни-
та л ь че с к ую ж и знь . Множество названий
евр о п е й с ки х городов — и больш
и х , и мале нь ки х — уп ом и н аю т ся в
его пи сьмах и в н а звани ях последних
глав к н и ги «Былое и думы». Тяжелая
болезнь (диабет) делала свое р а з р уш и тельное
дело. Герцен заметно п о х у дел,
постарел, цвет лица пр ин ял болезненный
ж е л ты й о т те нок. Лечил его
знаменитый д октор Ботки н, он на хо дил
положение очень серьезным, однако
говорил: «Еще поживем-с!» Ум
Герцена сохр анял былую ясность, наблюдательность,
в разговоре он был
по -прежнему темпераментен, о с тр о умен,
очаровывая всех, кто имел сча стье
встречаться с ним.
О смерти он думает без страха:
«Я все п р и н им аю к а к фатум — и ж е лал
бы сп о ко й н о провести немного
времени, зап иса ть еще кое-что людям
на память и п о т у х н у т ь без особой боли
» (Огареву. 31. V II. 1869 г.).
Его мысль обращена не и смерти,
а к ж и зн и : человечество и п у ти его
ра звития занимают Герцена больше,
чем ли чн ос ть , смысл л и чн о го сущ е с т вования
он видит в сл и я н и и с общим
движением человечества, в которое
он стремится вглядеться к а к можно
глубже. Он пытае тся пр едостеречь
людей от во зм ож ны х ош иб ок , и злагая
свои мысли в пи с ьм ах «К с тарому
то варищ у», о к о т о ры х В. И. Ленин с к а зал,
что они явл яю тся доказа те ль ст вом
того, что в идейной эво лю ц и и
Герцена с ке п ти ц и зм был «формой
перехода от и л лю зи й «надклассового»
б урж у а з н о го демократизма к с ур о во й ,
не прекл онн ой , непобедимой кл а ссовой
борьбе пр олетариата».
«Я не только жалею людей, но жалею
и вещи и иные вещи больше
иных людей... Разгулявшаяся сила
истребления уничтожит вместе с межевыми
знаками и те пределы сил
человеческих, до которых люди д о стигали
во всех направлениях... с начала
цивилизации. Довольно христианство
и исламизм наломали д ревнего
мира. Довольно Французская
революция наказнила статуй, картин,
памятников,— нам не приходится играть
в иконоборцев. Я это так живо
чувствовал, стоя с тупою грустью и
чуть не со стыдом... перед каким-
нибудь кустодом, указывающим на
пустую стену, на разбитое изваяние,
на выброшенный гроб, повторяя:
«Все это истреблено во время революции...
»
В. И. Ленин точно понял в этих словах
Герцена не призыв к компромиссам
и постепеновщине, упреки в которых
так и сыпались на него, не
вульгарное откладывание надлежащего
решения в долгий ящик, а сознание
моральной ответственности
за свое слово и дело, не допускающее
сколько-нибудь легкого отношения
к человеческой жизни, крови,
культуре, созданной им.
Полутора лет не дожил Герцен до Парижской коммуны. Видевшие его в
эту последнюю осень в Париже единодушно
свидетельствуют о том, что
он был необычайно оживлен, энергичен.
Он появляется на уличных демонстрациях,
посещает публичные
лекции и сходки. За неделю до смерти
Герцен пишет Огареву: «14 января
1870 года. Пятница. Что будет —
не знаю, я не пророк, но что история
совершает свой акт здесь — и
будет ли решение по + или по — ,
но оно будет здесь, это ясно до
очевидности».
В Париже, взволнованном убийством
журналиста Нуара, совершенным
принцем Пьером Бонапартом, проходили
бурные митинги протеста. Присутствуя
на одном из них, Герцен
простудился, началось воспаление
легких. Развязка наступила стремите
л ь н о — 21 января 1870 года Александра
Ивановича Герцена не стало.
По настоянию близких (таково было
желание самого Герцена) речей
над гробом не произносилось. Лишь
Вырубов выступил с коротким словом.
Через некоторое время прах Герцена
был перевезен в Ниццу и похоронен
рядом с Натальей Александровной
и детьми. Могила Герцена
вдали от родины на долгие годы стала
для русских людей тем же, чем
была в свое время для людей Запада
одинокая могила Жан-Жака Руссо на острове Ив, которую юный Ш и л лер
назвал монументом вечного позора
гонителям свободной мысли.
17 января 1920 года, в холодной и
голодной Москве, пережившей разруху
и гражданскую войну, под председательством
Владимира Ильича Ленина
состоялось заседание Совнаркома
и было принято постановление:
«21 января настоящего года исполняется
50-летие со дня смерти великого
русского писателя-социалиста
Александра Ивановича Герцена. В ознаменование
этого события Совет
Народных Комиссаров постановляет:
1. Поставить в Москве памятник
Герцену перед старым зданием М о сковского
университета...»
Свободная Россия благодарно
склоняла голову перед памятью своего
великого сына!

ДОМ-МУЗЕЙ А. И. ГЕРЦЕНА В МОСКВЕ НА СИВЦЕВОМ ВРАЖКЕ. ФОТОГРАФИЯ А. ГЕРЦЕНА И Н. ОГАРЕВА С АВТОГРАФОМ ГЕРЦЕНА.• БЮСТ А. ГЕРЦЕНА (1858 г.),ПОДАРЕННЫЙ МУЗЕЮ ЕГО ПРАВНУКОМ СЕРЖЕМ ГЕРЦЕНОМ.• В ДОМЕ НА СИВЦЕВОМ ВРАЖКЕ.Фото Сергея ПЕТРУХИНА