Владимир Маяковский
Огонек № 17 (3118) 25 апреля-2 мая 1987 года
ПОЭТИЧЕСКАЯ
АНТОЛОГИЯ
РУССКАЯ
МУЗА XX
ВЕКА
Мальчиком Маяковский забирался в огромные
глиняные винные кувшины и читал оттуда чужие
стихи, пробуя нараставшую мощь эха собственного
голоса. Горы, перекатывавшие это эхо,
были его поэтическими учителями. Маяковский
это не только он сам, но и мощное эхо его голоса.
Ораторская интонация была не его стилем,
а его характером. Ранняя тетрадь стихов
Маяковского потерялась — по его собственному
свидетельству, она была подражательной. Но
он, интуитивно уловив, что «улица корчится безъязыкая
— ей нечем кричать и разговаривать»,
революционно реформировал русский стих, дав
слово улице. Его гениальные поэмы «Облако в
штанах», «Флейта-позвоночник» возвышались
над стихами его поэтического окружения,
как величественные горные вершины родного
ему Кавказа над лепящимися к ним домиками.
Призывая сбросить Пушкина с парохода современности,
Маяковский на самом деле был продолжателем
классических традиций. Продолжать
— не означает имитировать. Иногда взрывать
— это тоже означает продолжать. Перечитайте
пушкинский «Памятник», затем строки
«Слушайте, товарищи потомки...», и вы поразитесь
непохожему сходству, этой мощной перекличке
через века. Горький был прав, сказав,
что никакого футуризма вообще не существует,
а есть большой поэт — Маяковский. Маяковский
был первым русским поэтом-урбанистом. Он
был первым и в том, что ощутил себя не только
гражданином своей страны, но и гражданином
земного шара — «председатель земшара»
В. Хлебников в этом следовал Маяковскому.
Для Маяковского не было вопроса — принимать
или не принимать революцию. Он сам был ею —
со всей ее мощью, со всеми ее перехлестами, со
всеми ее заблуждениями и трагедиями. Личный
революционный героизм Маяковского был в
том, что он, великий любовный лирик, поставил
стихи на службу ежедневности, плакатности,
пропагандистского модернизированного лубка.
Но в этом была одновременно и его трагедия,
потому что он сознательно становился «на горло
собственной песне» и даже вычеркнул однажды
такие гениальные строки, как «Я хочу
быть понят моей страной, а не буду понят, —
что ж, по родной стране пройду стороной, как
проходит косой дождь». Ленин, воспитанный на
Пушкине, Тютчеве, не все принимал в Маяковском,
но он поддержал его за антибюрократическую
направленность стихотворения «Прозаседавшиеся
», к сожалению, актуального и по
сей день. Гениальность Маяковского понимали
его великие современники, выбравшие собственные
пути, — Пастернак, Цветаева, Ахматова. Но
Пастернак был прав, с печалью сказав о посмертной
трагедии Маяковского, когда его начали
«насаждать, как картошку». В этой фразе
не было ничего оскорбительного для самого
Маяковского. Действительно, в течение стольких
лет после смерти великого поэта, столь
ненавидевшего «хрестоматийный глянец», этот
глянец начали наводить вульгаризаторским
преподаванием, отсекавшим лирику Маяковского
и вдалбливавшим лишь его газетно-плакатные
стихи. Но ведь сам Маяковский признавал,
что эти стихи временны. «Умри, мой стих, умри,
как рядовой, как безымянные на штурмах мерли
наши!». Нам по сей день недостает не слишком
многотомного, но зато тщательно составленного
собрания Маяковского, куда бы вошли все
его — и любовные, и гражданские шедевры без
всего того временного, что осталось лишь как
часть истории литературной борьбы и как свидетельство
самых искренних заблуждений этого
величайшего поэта-революционера. Влияние
Маяковского сказалось не только на последующих
поколениях советских поэтов. Оно, безусловно,
изменило развитие поэзии во всем мире,
несмотря на труднопереводимость Маяковского.
Он подарил нам осознание того, что сила поэтического
эха может быть всемирной.
|