[Иван Жуков]

Огонек № 30 (3131) 25 июля-1 августа 1987 года

НАСЛЕДИЕ
Два эпизода, две встречи,
по-моему, раскрывающие
суть фадеевского
характера. Одна из них—
в блокадном Ленинграде,
в 1942 году.
— Я бы хотел умереть
в бою, под развернутым
знаменем...— сказал Фадеев.
Ничто не предвещало такой фразы.
Фадеев вместе с ленинградским писателем
Александром Германовичем
Розеном уютно сидели в номере
«Астории» и ждали вечера, чтобы идти
в 15-е ремесленное училище. Директор
училища Василий Иванович
Анашкин, приглашая, сказал многозначительно:
«Будем ужинать...» Это
было в сорок втором году.
Александр Розен ответил Фадееву
какой-то шуткой, вроде того что сначала
выпьем по сто граммов анаш-
кинского спирта, но Фадееву шутка
не понравилась, он недовольно поморгал.
Фадеев во время разговора
часто и, кажется, вполне управляемо
моргал, и это создавало особый ритм
речи.
На столе лежал том «Войны и мира
», большой и неудобный, с мелкой,
какой-то расплывчатой печатью.
— «Voila une belle mort!» («Вот
славная смерть!») — сказал Розен,
кивнув на книгу. Эти слова у Толстого
произносит Наполеон. Перед ним
на поле Аустерлица лежит Андрей
Болконский; навзничь, с брошенным
подле него знаменем.
У Фадеева глаза стали оловянными
— первый признак гнева, но он
сдержал себя и, натянуто смеясь,
продолжал игру:
— «Но он слышал эти слова, как
бы он слышал жужжание мухи». Квиты,
голубчик?
Фадеев всю жизнь читал Толстого
и наизусть помнил целые страницы.
Они вышли на улицы блокадного
Ленинграда. Фадеев шел ладный,
красивый и, как всегда, немного торжественный.
Вдруг он остановился.
— Если смерть, то под знаменем.
Старик знал, что делал, когда в первый
раз убил Болконского,— Фадеев
сильно взял своего товарища за плечо,
очевидно, для того, чтобы он не
возражал.— Во второй раз — смерть
от раны, гноящейся в тряском пути.
Аустерлиц еще больше это оттеняет.
Меня мое честолюбие тянет к Аустерлицу,—
закончил он совершенно
толстовской фразой. Взгляд его, чаще
всего суровый, потеплел. А может,
эта суровость была только кажущейся:
Фадеев умел поразительно
прямо глядеть в глаза собеседника.
...Уже после войны Фадеев вместе
с Николаем Тихоновым полетел в Баку.
Их пригласил поэт Самед Вургун.
Извилисты пути-дороги в горах и долинах
республики. Они встречались
со строителями Мингечаурской гидроэлектростанции,
виноградарями и чабанами,
вели романтические и возвышенные
разговоры у ночных костров,
исполненные таинств, невероятных
историй, ногда правда похожа на вымысел
, а вымысел кажется более достоверным,
чем правда.
Они шли по лунным полянам, вдыхая
железистый воздух предгорий.
Фадеев шел молча. И вдруг у Тихонова
возникло желание, чтобы Фадеев
сказал о самом главном и сокровенном,
о том, что жило в нем всегда как
в человеке и писателе.
— Если бы ты, Саша, жил в другое
время, у себя на Дальнем Востоке,
ушел ли бы ты, если бы тебе предложили,
скажем, с Пржевальским, в
уссурийскую тайгу, в экспедицию?..
— Возможно,— сказал он, и его лицо
при луне было как будто вымыто
чистой родниковой водой,— а почему
ты спрашиваешь?
— А ушел бы ты с тем же Пржевальским,
когда он направился в
Центральную Азию.., чтобы идти годами
через пустыни, реки, степи, проходя
сотни верст, далеко от дома.
каждый день видя новое, открывая
новые места, новые пути, ушел бы?..
Он посмотрел на Тихонова очень
внимательными глазами и вдруг сказал
громко:
— Ну конечно, ушел бы!
— Вот и все,— сказал Тихонов. Они
продолжали идти по нраю поляны,
где луна играла причудливыми тенями.
А ночь длилась, и шелковые облака
неудержимо, но тихо уходили над
спящим селением, догоняя друг друга...
Февраль 1956 года. В Москве работает
XX съезд партии. Его идеи сравнят
с очистительным шквалом, который
позволяет с надеждой посмотреть
в будущее. Мощный замах преобразований...
Фадеев был избран делегатом
на партийный съезд, но в
его работе из-за болезни не участвовал.
Почти всю зиму пролежал в
больнице.
Материалы съезда читал внимательно,
радуясь, скорбя. Переживал
за жизнь партии. Когда-то в юности
даже подумать не мог, что путь к будущему,
на который он — и тысячи
других таких, как он,— вступит без
страха и сомнений, окажется таким
жестоким, болезненным. Все эти дни
и ночи (он спит по два-три часа в
сутки) ему не дает покоя поэтическая
строка из Николая Тихонова: «Неправда
с нами ела и пила».
В больницу ему передали письмо
Анны Андреевны Ахматовой с просьбой
«ускорить рассмотрение дела ее
сына» и помочь «восстановить справедливость
». Анна Андреевна обра-
щается к Фадееву нак «большому писателю
и доброму человеку». В это
время Фадеев не руководит писательским
Союзом, что для Ахматовой не
меняет дела. Она знает цену фадеев-
скому слову. В 1953 году именно он,
Фадеев, дал положительный отзыв на
ее поэтическую рукопись, подготовленную
для издательства «Советский
писатель». Не будь этого отзыва, вряд
ли кто из издателей решился бы в то
время выпустить стихи Ахматовой.
После постановления ЦК партии от 14
августа 1946 года за Ахматовой закрепилась
репутация «рафинированной
поэтессы уходящего мира». Фадеев,
как и все его писатели-современники,
говорил о важности этого
партийного документа, направленного,
думалось тогда, против «упадничества
», «бескрылости» в литературе. Но
в отличие от многих своих коллег по
аппарату в Союзе писателей в отношениях
к М. М. Зощенко и А. А. Ахматовой
он проявил максимум человечности,
порядочности. Словом, не
менялся в главном — уважительном
отношении к их писательским судьбам,
прежде всего думая о том, чтобы
к ним вернулась былая вера в
свои творческие возможности.
В середине 50-х годов Ахматова работала
очень напряженно. Много переводила.
Терзала ее душу тяжкая
участь сына — Льва Николаевича Гумилёва.
Много яет он находится под
арестом. У него несомненные научные
способности, о чем говорят отзывы
ученых-востоковедов. Судьба матери,
а тем более отца — поэта Николая Гумилева,
имя ноторого, казалось тогда,
навечно втиснуто в список «чуждых
» нам людей, определила во многом
и трудную биографию сына. Фадеев
это почувствовал сразу. В письме
от 2 марта 1956 года в Главную
военную прокуратуру писатель счел
необходимым подчеркнуть именно это
обстоятельство:
«При разбирательстве дела Л. Н. Гумилева
необходимо также учесть, что
(несмотря на то, что ему было всего
9 лет, когда его отца Н. Гумилева уже
не стало) он, Лев Гумилев, как сын
Н. Гумилева и А. Ахматовой всегда
мог представить «удобный» материал
для всех карьеристских и враждебных
элементов для возведения на него любых
обвинений. Думаю, что есть полная
возможность разобраться в его
деле объективно».
Как уже знают читатели «Огонька»,
вскоре Л. Н. Гумилев был освобожден.
Он стал работать в Азиатском отделе
Эрмитажа. В 1960 году Институт востоковедения
Академии наук СССР
опубликовал его большой труд «Хуину:
Средняя Азия и древние времена».
Это история ранних гуннов. Он доктор
исторических наук, профессор, ведет
большую научную и педагогическую
работу. Автор многих научных трудов
и книг.
...17 февраля 1956 года «Литературная
газета» напечатала статью старого
мастера русской литературы Сергея
Николаевича Сергеева-Ценского.
Многие суждения писателя были
близки Фадееву, и в особенности основной
мотив статьи— о писателе как
мыслящем человеке, самом умном и
требовательном читателе своей рукописи.
Он был признателен автору «Преображения
России», что тот в своих
размышлениях опирался и на его,
фадеевское, творчество. И особенно
хорошо, что упомянул его книгу вместе
с «Тихим Доном», В последние годы
Фадеев и Шолохов стали редко
встречаться. А ведь были друзьями.
Настоящими друзьями. Поддерживали
друг друга в трудные минуты. В
чем-то и ошибались, что естественно
на таком трудном пути...
Нет, какой все-таки молодец этот
старый и неувядающий Сергеев-Цен-
ский, как верно ведет свою мысль:
«Встреченный в жизни человек не
представляется писателю готовым
«образом» — художник, рисуя этого
человека, обогащает его. Люди и
факты проходят в уме художника через
«обогатительную фабрику». Когда
эта «обогатительная фабрика» работает
плохо, начинают валить вину
на прототипов: дескать, не тех героев
выбрал автор. Но разве в центре
«Тихого Дона» или «Молодой гвардии
» стоят какие-то необыкновенные
фигуры?.. Нужна высота творческого
духа, нужны широкие горизонты».
Выступление на партийном съезде
Михаила Александровича Шолохова
вызвало у Фадеева смешанное чувство.
Ему по душе резкая шолоховская
критика «мутного потока» серости,
ремесленничества в искусстве. В суждениях
о современной литературе (во
всяком случае, «в принципе») Фадеев
стоял за предельную прямоту и резкость.
Еще весной 1953 года Фадеев с
яростью и болью писал А. А. Суркову:
«Проза художественная пала так
низко, как никогда за время существования
советской власти. Растут невыносимо
нудные, скучные до того,
что скулы набок сворачивает, романы,
написанные без души, без мысли...
»
В своей речи Шолохов и о «Разгроме
» и «Молодой гвардии» сказал не-
затертые, яркие слова. «Пожалуй, как
никто из нас — прозаиков,— говорил
он,— Фадеев обладает чудесной особенностью
глубоко и взволнованно
писать о молодежи, и в «Молодой
гвардии» в полную меру раскрылась
эта черта его большого таланта».
Но что теперь скрывать— шолоховская
оценка его работы как руководителя
творческого Союза была воспринята
Фадеевым мучительно, с
болью. Особенно то место, где Шолохов
называет его «властолюбивым
генсеком» в литературе, добровольно
отдавшим себя в плен административной
должности. Не так все было.
У Фадеева не было никаких альтернатив,
права на выбор. Написав
«Молодую гвардию», он тут же переключился
на завершение романа «Последний
из удэге». Нет же! Его, как
гвоздь, выдернули из писательского
уединения. Ответственное партийное