[Иван Жуков]

поручение! Вот как это оценивалось
тогда. Единственное, что облегчало
его душу, так это то, что писатели на
своем пленуме избрали его своим
руководителем единогласно. Его любили.
Его прямоту, честность ценили
друзья и противники. Он ошибался,
но никогда не перекладывал свои
ошибки на других. Никогда не уходил
от ответственности. Он был человеком
долга — вот и все его властолюбие.
Разве не хотел он наполнить
жизнь писательского Союза духом
творчества?! Сколько невосполнимого
— сил и времени — ушло на это.
Может быть, где-то и напрасных усилий.
В том не вина Фадеева, а беда.
Силы не восполняются, и время не
вернешь.
Когда-то молодой Шолохов писал
молодому Фадееву: «Завидую тебе,
ведь ни одно ослиное копыто тебя не
лягнуло». Оказалось, ослиные копыта
«лягали» не только автора «Тихого
Дона». В послевоенные годы критиковать
Фадеева стало чуть ли нормой
каждого писательского заседания.
Фадеев почти никогда не обижался.
Он считал, что это и есть форма
демократизма. Но когда читаешь
отчеты этих заседаний, видишь, какой
порой уныло-педсоветовской, тупопроработочной
была эта критика. Когда
же он видел, что его пытаются обстругать,
засушить, сделать исполнительным
регулировщиком шумного
литературного движения, вся его бунтарская,
необыкновенно талантливая
натура восставала, он выходил на трибуну,
и, будто после взрыва гранаты,
от этих воинствующих назиданий
оставались лишь дым и клочья.
Он был храбрым человеком.
К. М. Симонов рассказал о том, как
Сталин предложил повысить уровень
премии одной модной в то время писательнице.
Литературные премии
были тогда трех степеней, первая —
самая престижная, высшая. Предлагалось
дать ей премию «третьей степени
». Сталин настаивал на второй.
Фадеев возражал с максимально доступной
в этой специфической ситуации
настойчивостью. Сталин повторил
свои доводы и спросил: «Так какую
ж е премию все-таки дадим?» —
«Воля ваша,— у грю м о сказал, по словам
Симонова, Фадеев,— но пишет
она плохо».
, Так было не один раз.
Фадеев завидовал своему другу
М. А. Шолохову. Считал, что он живет
так, кан нужно, и там, где нужно,— на
своей родине. И его жену, станичную
учительницу Марию Петровну устраивает
такая жизнь. А он обречен обитать
в пределах Москва— Переделкино.
У него хорошая жена, но она знаменитая
актриса МХАТа, Ангелина
Иосифовна Степанова. И этим все сказано.
Он говорил совсем по-молодому:
«Очевидно, надо иногда плюнуть на
все обжитое и, взяв котомну за плечи,
выражаясь фигурально, а может
быть, и буквально, пойти в «люди».
В то же время его радовало, когда
Шолохов называл его «коренным москвичом
». Он любил Моснву Сокольников,
Переделкина, он был своим чело-
веном на многих заводах и в театрах,
в детсних домах, которым помогал,
отчисляя деньги с гонораров, в библиотеках
и клубах. На улицах его узнавали
сразу же, как будто Москва
не миллионный город.
«Властолюбивый генсек»?! Но тот
же Шолохов в свое время наотрез
отказался «от этой власти». Твердо
решил для себя, что от должности
руководителя писательского Союза
проку никакого, остается лишь длинная
очередь обид, жалоб, претензий.
В те месяцы, когда Фадеев работал
над «Молодой гвардией», Шолохова
вызвали в ЦК ВКП(б), к Анд р ею Александровичу
Жданову.
Разговор был недолгим и закончился
благоприятно для Шолохова, о
чем он, хитровато прищуриваясь, поблескивая
синевой глаз, рассказывал
с большой охотой и Фадееву, и многим
другим литераторам, в том числе
и автору этого очерка.
Вот о чем шла речь в ЦК (в пересказе
Шолохова).
А. А. Жданов сказал примерно так:
— Михаил Александрович, у нас к
вам серьезная просьба. Фадеев пишет
роман о Краснодоне. Судя по
всему, работает с большим настроением.
Так вот. Не могли бы вы, хотя
ненадолго, возглавить писательский
Союз?
Человек не из робко го десятка,
Шолохов, как он говорил, растерялся,
но лишь на один миг. Нужно было
найти веский аргумент для того, чтобы
отказ от почетной и канительной
должности выглядел хотя бы на первый
случай убедительным. Его выручил
природный дар — юмор. Он сказал:
— Андрей Александрович, за предложение
спасибо. Но дело вот в чем.
Через три часа отходит поезд на Ростов,
и я уже взял билет.
Сумрачный Жданов не выдержал,
засмеялся и махнул рукой:
— Все ясно. Понял вашу хитрость.
Езжайте, ежели билет на руках.
А с ним, Фадеевым, разговаривали
жестче, не делая никаких скидок, скажем,
на казачью хитрость и недостаточную
«сознательность», как в случае
с Шолоховым.
«Что насается выступления М. Шолохова,—
читаем в одном из последних
фадеевсних писем,— то главный
его недостаток не в оценке той или
иной персоны, а в том, что он огульно
обвинил большинство писателей,
среди которых, кан и в любой другой
среде, есть и такие, что подходят под
его характеристику, но гораздо больше
таких, которые являются хорошими,
честными тружениками.
Думаю, что известные недостатки
литературы наших дней объясняются
не теми причинами, которые выдвинул
Шолохов. Последние два-три года
нашей жизни поставили перед писателями
так много нового, мы живем
в период таких глубоких перемен, что
все это не может быть сразу художественно
осмыслено и отображено.
Да ведь это и в жизни еще не все
«уложилось». Нужно некоторое время,
чтобы снова появились хорошие книги
о наших днях.
Я уверен, что они будут еще лучше
прежних. Болезнь не дала мне возможности
присутствовать на съезде и
выступить. Надеюсь теперь выступить
не с новой речью, а с новой книгой».
И потом. Разве не он, Фадеев, обращался
и не один раз в ЦК КПСС, к
И. В. Сталину, в Союз писателей с
просьбой освободить его от всяческих
дел, бесконечных добавочных
нагрузок с тем, чтобы работать творчески,
писать?
Как не понять всю горечь его слов,
когда он пишет И. В. Сталину (март
1951 года), что, имея много замыслов
новых повестей, романов и рассказов,
он не имеет времени на их осуществление:
они «заполняют меня и умирают
во мне неосуществленные. Я
могу только рассказывать эти темы и
сюжеты своим друзьям, превратившись
из писателя в акына или в ашуга...
».
В ожидании обещанного отпуска
писатель буквально ликует: «Целый
год чувствовать себя свободным от
посторонних дел, профессиональным
литератором! Ведь это такое счастье!..
»
Разве не он в письме к А. А. Суркову
в апреле 1953 года скажет с
болью в душе истину, верную на все
времена:
«До тех пор, пока не будет понято
абсолютно всеми, что основное занятие
писателя (особенно писателя хорошего,
ибо без хорошего писателя
не может быть хорошей литературы
и молодежи не на чем учиться), что
основное занятие писателя — это его
творчество, а все остальное есть добавочное
и второстепенное,— без тако
го понимания хорошей литературы
создать невозможно».
Наконец, разве это не он писал о
себе: «Если бы в 1943 году я не был
освобожден решительно от всего, не
было бы на свете романа «Молодая
гвардия». Он смог появиться на свет,
этот роман, только потому, что мне
дали возможность отдать роману всю
мою творческую душу.
Вот почему я нуждаюсь в абсолютном
и полном освобождении от
всех обязанностей, кроме этой главной
своей писательснои обязанности —
дать народу, партии, советской литературе
произведение, которое потом
стало бы служить хотя бы относительным
образцом.
Разумеется, я буду просить об этом
ЦК партии».
Его участи талантливого организа-
тора-политика в литературе можно
сочувствовать, удивляться, но не
осуждать. В партийных инстанциях
отлично знали, что в то время любое
серьезное дело, касающееся общественно-
литературных проблем, Фадеев
исполнит оперативнее и лучше
других, разумно и точно, словом, так,
как надо, как требовалось.
«Был и честолюбив,— вспоминал о
Фадееве писатель Лев Вениаминович
Никулин, тем самым будто бы соглашаясь
с версией о «властолюбивом
генсеке», но тут ж е добавит очень существенное,—
впрочем, кто ж е из нас
не честолюбив?!»
Его так называемые творческие отпуска
могли быть прерваны в любой
час, что чем дальше, тем больше вызывало
у него отчаяние, крик души:
«Несколько слов о себе. Я не могу
делать доклада на пленуме, я не могу
работать ни в Союзе писателей, ни
в каном угодно другом органе до того,
как мне не дадут закончить мои новый
роман «Черная металлургия»... Мне давали
на 1 год «отпуск». Что же это был
за «отпуск»? Шесть раз в течение этого
года меня посылали за границу.
Меня беспощадно вытаскивали из
Магнитогорска, Челябинска, Днепропетровска
еще недели за две до заграничной
поездки, чтобы участвовать
в подготовке документов, которые отлично
могли быть подготовлены и без
меня, при том примерно столько же
уходило на поездку, потом неделя на
то, чтобы отчитаться. 2 месяца ушло
на работу в Комитете по Сталинским
премиям, в проведении Всесоюзной
конференции сторонников мира 1951
года. В условиях этого так называемого
«отпусна» я имел для своих
творческих дел вдвое меньше времени,
чем для всего остального».
Но вот его мольбу наконец услышали
и предоставили возможность (это
уже после XX съезда партии) так изменить
характер его работы, чтобы
она не была связана со служебными
часами в Союзе и частыми поездками.
Казалось бы, теперь только писать
и писать. И опять его совесть
человека, чутко реагирующая на людские
беды, работает неистово, напористо,
в борьбе за правду. Он шлет
в различные инстанции — Президиум
Верховного Совета СССР, в Главную
военную прокуратуру письма с четкими,
глубоко аргументированными
характеристиками разных людей —
писателей, ученых, своих боевых товарищей,
людей горьких судеб, пострадавших
во время ежовских и бериевских
репрессий:
«Но что возросло до геркулесовых
столбов — так это — многосторонняя
деловая переписка с самыми разными
людьми, помощь им в самых различных
жизненных просьбах! Я уже не
говорю, насколько выросло количество
депутатских дел, поскольку я уже
третий раз избран от одного и того
же округа и меня уже хорошо узнали
в этих местах Чкаловской области.
Но — видно, такова судьба всех людей
«на виду», когда они уже «вошли
в возраст»,— сотни и тысячи граждан,
с которыми по роду работы судьба
сводила меня на всем протяжении моей
сознательной жизни, теперь обращаются
ко мне во всех трудных случаях
жизни своей. Если я и вообще-то
был и остался отзывчивым человеком,
чувствуешь особенную невозможность
отказать этим людям. Тем более я был
так общителен смолоду, так со многими
дружил, пользовался гостеприимством,
встречал сам поддержку в
трудные минуты жизни!..
Подтверждается старая истина: количество
работы, занятость зависят не
от должности, а от характера человека
и отношения к своему долгу».
В его характере всегда было сильно
выражено стремление говорить
правду не только в своих произведениях,
но и также страстно бороться
за нее в жизни.
Падение Берии летом 1953 года было
воспринято Фадеевым примерно с
таким чувством: «Наконец-то!» И
еще: «Как жаль, что путь к правде
так долог, тяжел...» На фадеевском
столе письмо от Лидии Ефимовны
Сидоренко, для Фадеева просто Лиды,
вдовы Вани Апряткина, с которым
Фадеев в юности учился в горной
академии. В тридцатые годы Иван
Семенович Апряткин был известен
как один из ведущих инженеров-ме-
таллургов страны. В 1937 году его постигла
участь тысяч других людей —
жертв клеветы, доносов, злодеяния.
Апряткина арестовывают как «врага
народа» и вскоре расстреливают. Но
о его трагической гибели ни жена, ни
Фадеев долго ничего не знают.
Лидия Ефимовна Сидоренко обратилась
к Фадееву как к другу студенческой
юности с просьбой, чтобы он
возбудил ходатайство перед высокими
инстанциями о реабилитации ее
мужа.
Прямо скажем, у Фадеева было д о статочно
оснований, чтобы не вмешиваться
в это сложное дело. Идет всего
лишь 1953 год. Только что опубликовано
сообщение о преступной деятельности
Берии. Всеобщее ощущение
радости, свободы, нравственной,
душевной «оттепели» в обществе. Но
немало людей, в том числе и в сфере
творческой, живут по старому,
привычному расписанию. Они не были
причастны ко злу во времена про-
изволов. Но у них нет и мужества,
чтобы поднять свой голос в защиту
униженной, оскорбленной чести своих
товарищей. Неискоренима извечная
логика равнодушных: все образуется
само собой.
Не таков Фадеев. Еще до 1956 года, до XX съезда партии, первым в
среде литераторов и почти в одиночку
писатель начнет «атаковать» различные
высокие инстанции настойчивыми,
требовательными просьбами
ускорить рассмотрение дела таких и
таких-то людей. Стиль его писем-документов
диктуется совестью и мужеством
человека героического склада
души. Да, именно героического. Многие
его письма невозможно объяснить
только логикой здравого
смысла, нормами обыденной философии.
Может быть, уместнее сказать
так: «безумство» храброго.
Так было и с делом Ивана Семеновича
Апряткина. Близко Фадеев знал
его всего лишь несколько лет. Да,
они были друзьями, вместе участвовали
в политических диспутах, горячо
осуждали троцкизм... Но потом жизненные
пути фадеева-писателя и Ап-
ряткина-инженера разошлись. С 1924
по 1937 годы они виделись редко,
случайно, на ходу. Не знал Фадеев
Апряткина и, как обычно пишется в
характеристиках, «по совместной работе
». Уже это многие бы использовали
как веский для себя и для
других довод, чтобы не вмешиваться
в такую сложную ситуацию. Всякое
же могло случиться за десять лет...
Тем более в столь бурное время, ко г да
жизненные сюжеты, человеческие
судьбы строились драматично и подчас
непредсказуемо. Жизнь и возвышает,
и она же бросает человека на
самое дно. Нередко по его собственной
вине. Примеров тому предостаточно. М ож но ли поручиться за человека,
пусть даже друга, не видя его
годами?
Такой могла быть система аргументов
у Фадеева в пользу невмешательства.
Могла быть. Но ее не было.
Фадеев— человек особой романтической
возвышенной природы. Что
движет им? Самое лучшее, что может
быть в человеке. Чувство д об роты,
благородства, искреннего сочувствия
в горе, решимость помочь д ру гу,
когда он в беде. Он жил по принципу:
если веришь человеку, то верить
до конца, без всяческих оговорок.
Больше того. Видеть доброе,
даже, может быть, наперекор личным
чувствам, установившемуся мнению.
«Саша ненавидит, когда д урно говорят
о людях,— вспоминала известный
критик Евгения Федоровна Книпо-
вич, дружившая с А. А. Фадеевым.—
Мрачнеет, когда не может опроверг нуть
недобрые слова о ком-нибудь».
Фадеевские романы «Разгром», «По-