следний из удэге», «Молодая гвардия
»—это героические трагедии и одновременно
«педагогические поэмы».
Приближать должное, мечту, завтрашний
день значило для Фадеева
слышать внутренний голос своей совести,
поступать, как подсказывает
совесть. Он любил прямоту и ясность
во всем. Терпеть не мог так
называемую тактику «побочных соображений
», оглядку на мнения
«сильных мира сего». Доходить до
истины своим путем, своим умом.
Только так.
В начале письма к Лидин Ефимовне
Сидоренно (Апряткиной) в июле 1953
года Фадеев сообщает вдове своего
товарища юности, что никогда не сомневался
в политической честности
Ивана Апряткина. В том не сомневался,
сообщает он, и их общий друг, сокурсник
по академии, а затем и непосредственный
«начальник» И. С. Апряткина,
министр черной металлургии
Иван Федорович Тевосян. Было время,
когда помочь честному человеку было
за пределами возможного, свыше вся-
них человеческих сил, даже людям у
власти:
«До войны еще Тевосян сказал мне,
что случилось с Ваней Апряткиным в
период «ежовщины». Сам он, Тевосян,
убежден в глубокой личной и политической
честности Вани и писал о нем
в самые высшие инстанции, но не добился
результата,— так он мне рассказывал
тогда. Нечего и говорить о
том, что я совершенно разделял и разделяю
мнение Тевосяна, тем более
что по свойствам характера своего я
еще ближе знал Ваню с какой-то его
душевной стороны. Удалось ли тебе
хоть когда-нибудь узнать о его дальнейшей
судьбе? Дорого стоила народу
и партии эта страшная пора, когда
враг действовал такими иезуитскими
способами и сам проникал в учреждения
и органы, могущие решать человеческую
судьбу! Пока выбили его,
этого множественного врага, с его
позиций и поняли его формы борьбы,
многих честных люден удалось ему
погубить. А теперь, с разоблачением
Берии, становится понятным, что онто
и не был заинтересован в выправлении
этих вражеских действий по отношению
к честным людям...»
Фадеев знает, что борьба за восстановление
доброго имени И. С. Апряткина,
даже после падения Берии, будет
непростой, потребуется немало
усилий и времени. И вот, чтобы как-
то утешить, дать надежду своему адресату,
он подробно, подчеркнуто
фактографично рассказывает о том,
к а к сложилась судьба их общих друзей
по академии. Делается это сознательно.
Фадееву важно убедить Лидию
Ефимовну, что он по-прежнему свой
человек среди металлургов, его там
знают, к его мнению прислушиваются.
И еще: он помнит годы их прекрасной,
неповторимой юности, словом,
помнит все. Столь подробный
рассказ был нужен ему и к а к подготовка
весомых аргументов в защиту
своего друга в «инстанциях».
А спустя какое-то время в Главную
военную прокуратуру уходит фадеев-
ское письмо:
«Ко мне обратилась Л. Е. Сидоренно
с просьбой ускорить вопрос о рассмотрении
дела ее мужа Апряткина
Ивана Семеновича.
Я знал Апряткина в период учебы в
Московской Горной академии...
Я знал Апряткина довольно близно
и к а к один из руководителей партийной
организации Московской Горной
академии, и кан человек, живший с
Апряткиным в одном общежитии, а с
1924 г., когда я ушел из академии на
партийную работу, продолжавший
поддерживать с ним товарищескую
связь.
И. Апряткин был активным борцом
за линию партии в период борьбы с
троцкистами и правыми, был идейно
целеустремленным человеком в своей
учебе и был настолько честным и чистым
человеком во всех отношениях,
что трудно себе представить, чтобы
он впоследствии вступил на путь враждебный.
К а к мне сказала Л. Е. Сидоренко,
дело И. Апряткина находится у
Вас на рассмотрении. Я думаю, что в
прояснении личности Апряткина Вам
может дать ценные сведения и
И. Ф. Тевосян...»
По ходатайству А. Фадеева И. С. Апряткин
был посмертно реабилитирован.
Здесь надо сказать, что биография
Фадеева шла строка в строку не
только со своим временем. Людей из
учебников и кн иже к — героев гр аж данской
войны, ведущих «архитекторов
» пятилеток он знал в лицо. Вместе
с ними он шел по таежным партизанским
тропам и на штурм Кронштадта,
как делегат X съезда партии. В
холоде и голоде жил, учился, участвовал
в партийных дискуссиях и в работе
партийных съездов, где принимались
такие решения, от которых
что-то рушилось, разлеталось вдребезги,
чернело от горя, а что-то поднималось
ввысь, входило, нет, лучше
сказать, влетало в ту стремительную
жизнь, когда верилось, что все преодолимо,
любая высота по плечу.
Первым среди тех, кто навсегда
остался в его памяти и был в юности
для него образцом революционера,
надо назвать Сергея Лазо. Он посвятит
ему один из лучших своих очерков.
Из очерка: «Прямо с седла я попал
на большой партизанский митинг, который
происходил перед зданием революционного
штаба во Фроловне.
Митинг был такой, какой сейчас трудно
себе представить. Все было как
будто по правилам: и председатель,
и секретарь,— но вокруг них ревело
и бушевало море. Страсти разгорелись
до того, что люди угрожали друг другу
винтовками, шашками. На протяжении
двух-трех часов шла борьба
между организованным началом и
этой стихией.
Здесь я познакомился с некоторыми
удивительными качествами Лазо... Он
обладал незаурядным ораторским дарованием,
умел находить простые слова,
доходящие до сознания трудящихся
людей... Митинг закончился нашей
победой».
О последней встрече с Лазо:
«...встретился с Лазо в частной обстановке;
не помню, на чьей квартире
собрались друзья по владивостокскому
подполью времен колчаковщины.
Было очень весело, многие из нас не
видели друг друга около года, некоторые
успели уже жениться. Была
исключительно любовная и дружеская
атмосфера. Лазо был центром этого
общества, много смеялся, поблескивая
своими красивыми, темными, умными
глазами. Никто из нас и не думал,
ка к скоро мы лишимся его».
С женой героя гражданской войны
Ольгой Андреевной Лазо писатель будет
дружить, встречаться, и они даже
совместно начнут писать киносценарий
о Сергее Лазо. Отрывок из этого
сценария «На клич Лазо» опубликует
«Литературная газета» перед самой
войной.
В записях к роману «Черная металлургия
» читаем:
«В романе пройдут Дзержи нский ,
Киров, Куйбышев, Орджоникидзе,
Жданов, Микоян, Ворошилов, Сталин
и другие».
«Куйбышев и Губанов (предполагаемый
персонаж романа.— И. Ж.) на
вечеринке молодых инженеров.
— Я ненавижу капитализм,— не допущу!
А потом он, принимая Губанова
в Госплане, извинился. И что ж е он
сказал? Он сказал:
— Извините, это было нескромно!»
В госпитале, после кронштадтского
ранения в записной кн иж ке Фадеева
появляются такие характеристики
Клима Ворошилова и Павла Дыбенко:
« В о р о ш и л о в . Идейный старый
революционер, лет около 35, н и з ко го
роста, полный, остроносый, энергичный,
бывший петроградский рабочий,
решительный, без бороды и
усов, говорит, отчеканивая каждое
слово.
Д ы б е н к о . Высокий, широкоплечий,
грудастый — типичный старый
моряк. Говорит басом и с пафосом,
увлекательно и с подъемом — голос
сильный. Черная бородка и большие
черные усы, загорелый, черные мрачные
глаза...»
31 июля 1946 года он записывает
в свой дневник:
«В гостях у Хрущева. Его обаяние в
цельности народного характера. Ум
его тоже народный — широкий и
практический и полный юмора. Все
это необыкновенно гармонирует с его
внешним обликом. И хотя он русский,
трудно было бы найти д р у го го такого
руководителя для Украины. Колхозники
зовут его «Микита Сергеевич
».
Ясно же, что так писать можно
только о людях, которых видел, знаешь.
Более того, живешь с ними общей
судьбой.
Он не раз будет говорить о том, что
во главе партии стоят лучшие люди,
«цвет народа». Во многом и эта вера
делала его человеком «невероятной
преданности жизни», ка к скажет
о нем поэт Владимир Луговской. Он
страдал, когда узнавал, что это не
всегда, далеко не всегда так, тем более,
если кто-то из людей на высоком
посту пополнял список извечных, неистребимых
тиранов и злодеев от Нерона
до Муссолини. Он страдал не
потому, что разоблачен тот или иной
деятель, утверждавший себя произволом
и насилием, а потому, что это
ведь так или иначе—сколько бы о го во
р о к мы на этот счет ни делали —
бросало тень на те действительно
общечеловеческие (так и говорил Ф а деев
«общечеловеческие») идеи, ко торые
по праву называются ленинскими.
Как-то, будучи у Сталина, свидетельствует
поэт Евгений Аронович
Долматовский со слов писателя Петра
Андреевича Павленко, Фадеев
сказал о несправедливых действиях
Лаврентия Берии, его бесчеловечности.
Павленко присутствовал при этом
разговоре:
«Пользы это не принесло, а Берия
узнал о разговоре и вот уже более
десяти лет выискивает возможность
отомстить, подлавливает и провоцирует
его и Павленко, пытается очернить
их в глазах Сталина».
В «Черной металлургии» находим
знаменательное суждение о «сильных
мира сего» — людях у власти:
«Заслужить, чтобы заговорили о тебе
десятки и сотни тысяч, можно только
в двух случаях: если ты настолько
дурно работал и так этим напортил,
что люди не в силах удержаться от выражения
удовлетворения справедливостью
той власти, которая тебя наконец
убрала; и если ты работал тан
хорошо, что твоя деятельность оставила
реальный след в жизни, ногда к аж дый
участник общего труда понимает,
что без тебя это могло быть и не сделано
или было бы сделано хуже».
Повторю еще раз. Если Фадеев поверил
в человека, то заставить думать
его по-д р у гому было просто невозможно.
И не только в благие времена,
когда повеяло оттепелью, но и во
все годы его жизни. Во все. А чтобы
убедиться в этом, перенесемся из
лета 1953 года в осенние дни со р о к
пятого. Той осенью поэт Николай
Алексеевич Заболоцкий вернулся из
ссылки в Москву. Его жена и дети были
еще в Караганде — они приехали
в шахтерский город, когда его выпустили
из лагеря и разрешили жить в
Казахстане. В то время человек, объявленный
«врагом народа», а потом
все-таки вернувшийся домой, из лагерей,
был опасной редкостью.
Заболоцкий дружил с сыном К о р нея
Ивановича Чуковского, Николаем
Корнеевичем Чуковским, известным
писателем.
Однажды во вторую половину дня
поздней осенью Чуковский-сын с Заболоцким
сидели на даче в Переделкине.
Николай Чуковский хорошо
знал Фадеева, кр е п ко д ружившего с
его отцом. Фадеев останется в его
памяти человеком редкой красоты и
обаяния, в каж д ом слове которого
поблескивали и ум, и талантливость.
Смущали его лишь, как он скажет
после, «жесткие нотки», иногда проскальзывавшие
в речах и смехе Ф а деева.
Когда Фадеев вошел, Чуковский
сразу решил, что он явился ради Заболоцкого.
Так оно и было: Ал е ксандр
Александрович объяснил, что
заходил к Заболоцкому, и, узнав, что
Николай Алексеевич у Чуковских, зашел
к ним. Все уселись в о кр у г стола,
жена Николая Корнеевича поставила
на стол поллитровку и пошла жарить
мясо на закуску. Заболоцкий принял
степенный и важный вид, который у
него всегда был при людях, если он
их мало знал.
Фадеев ж е был весел, шутлив, го ворлив,
но говорил о чем-то незначительном,
случайном, ка к бы нащупывая
почву. Потом, мгновенно перейдя
в серьезное настроение, попросил
Заболоцкого прЬчитать стихи
Николай Алексеевич, все такой же
важный и степенный, охотно согласился.
Читал обдуманно, с выбором.
Н. К. Чуковский запомнил:
«Фадеев слушал внимательно, поворачивая
великолепную седую гол ову,
великолепно сидевшую на великолепной
шее. Стихи ему нравились.
После стихов он стал расспрашивать
З аболоцкого о его жизни. Николай
Алексеевич отвечал скупо, ни на что
не жалуясь и ничего не прося».
В такие минуты у Фадеева обычно
возникало непреодолимое желание
сделать что-то доброе, хорошее человеку.
Не изменил он себе и в ту
осеннюю встречу.
Узнав, что Н. А. Заболоцкий закончил
перевод «Слова о полку Игоре-
ве» и этот перевод положительно
оценен ленинградским ученым Д м и т рием
Сергеевичем Лихачевым, Ф а д е ев
тут же, без всяких пауз, предлагает
Николаю Алексеевичу начать под готовку
сборника стихов и переводов.
Поэт явно озадачен: возм ожн о ли
это? Фадеев говорит, что согласен
быть рецензентом книги. Говорит р е шительно,
не оставляя сомнений у
поэта, что это предложение реально,
осуществимо.
А немного погодя, встретив Н и ко лая
Корнеевича, Фадеев сказал ему:
— Какой твердый и ясный человек
Заболоцкий. Он не разуверился, не
озлобился. На него м ож н о положиться.
В скором времени Н. А. Заболоцкий
подготовил рукопись для издательства Советский писатель». Фадеев в
кратком отзыве сумел сказать веско
и точно о творчесной индивидуальности
поэта, значении его неповторимого
слова в советской литературе:
«Книга состоит из двух частей,
внутренне связанных единством творческого
отношения к миру. Первая
часть объединяет стихи, уже отмеченные
нашей печатью, передающие
большой пафос созидания нового мира
,— они тематически связаны со
строительством новой пятилетки. Вторая
часть может быть условно названа
«философией природы», но своим
деятельным отношением к природе
она, к а к сказано, перекликается с
первой и философски и эмоционально.
Наконец, в кн и гу входит поэтический
перевод «Слова о полку Игоре-
ве», высокое поэтическое мастерство
которого (перевода) общепризнанно».
Несомненно, отзыв Фадеева о кн и ге
Заболоцкого сыграл свою роль, и видимо,
немалую в том, что кн и га поэта
вышла в то время. В библиотеке
Фадеева среди кн и г с автографами
есть и тоненькая кн и га в бумажной
обложке, похожая на школьную тетрадь,—
Н. Заболоцкий. «Стихотворения
» (М„ «Советский писатель», 1948).
На титульном листе надпись:
«Дорогой Александр Александрович!
Пусть эта маленькая нниж ка изредка
напоминает Вам об авторе, который
глубоко уважает и любит Вас, к а к писателя
и человека. Н. Заболоцкий.
12 сент. 1948. Москва».
Современник, наверное, удивится,
если мы назовем этот шаг Фадеева
очень смелым. Т а к ли необходимо мужество
вступаться за творчество
столь высокого поэтического достоинства Но, что безусловно сегодня,
вчера отрицалось или подвергалось
сомнению. Поэзия Заболоцкого была
окружена предвзятостью, жесткой х у лой.
Поступок Фадеева был смелым,
искованиым еще и потому, что на
аболоцкого легла тень «политических
» подозрений, поставивших его
почти в безвыходную, тупиковую ж и з ненную
ситуацию. Поэт вернулся из
ссылки, но судимость с него не снята,
а в чем суть обвинений, правомерны
ли они, многие и не знают.
...Сборник «Стихотворения» Н. Заболоцкого
был раскритикован в печати,
к а к что-то чуждое, далекое...
Конечно же, это был удар и по «политической
близорукости» Фадеева.
Нравы литературной жизйи той поры
были запрограммированы на удары
исподтишка. Но характер Фадеева отличала
одна особенность: в ситуациях
испытания он никогда не терялся.
Приняв решение, отстаивал его до
конца, чего бы это ему ни стоило.
Так и в этот раз. Он обращается в
различные инстанции с просьбой объективно
разобраться в деле Н. А. Заболоцкого,
характеризуя его к а к настоящего
поэта и патриота своей
страны.
И вот 26 ноября 1951 года Николай
Алексеевич с нескрываемой радостью
сообщает Фадееву, что с него
снята судимость и справка об этом
выдана: «Еще раз сердечно Вас благодарю
за возбуждение ходатайства
по этому делу. В моей жизни — это
большое и важное событие. Уважающий Вас Н. Заболоцкий».
|