[Александр Абдулов]

То, что после операции, которую Леонов перенес пять лет назад, он вышел на сцену,-это подвиг. Люди с такими диагнозами тихо прогуливаются по аллейкам санаториев. А он вышел к залу и начал рвать сердце заново. Потому что по-другому не мог. Я это видел. Я играл с ним в моем любимом спектакле-«Оптимистической трагедии». Я играл с ним в его последнем спектакле-«Поминальной молитве».
У нас такое страшное совпадение произошло: мы сыграли с ним «Поминальную молитву», и следующий спектакль должен был играть уже не я, а Саша Лазарев. И мы с Евгением Павловичем попрощались. Я говорю: «Все, Евгений Павлович, последний раз с вами сыграю, последний раз»,-и я ушел. И это оказался действительно ПОСЛЕДНИЙ РАЗ…… Представляете? Он прише домой, рассказал жене: мы с Сашей попрощались. Последний раз сыграли с ним «Поминальную молитву».
Какое совпадение сумасшедшее!
Эти две работы, в которых мы были партнерами, были сказкой. Он же был непредсказуемый. Начинал репетировать-это была одна роль, на премьере-уже совсем другая. Насколько я понимаю, играя спектакль за спектаклем, актеры постепенно теряют: нерв уходит, роль становится более усредненной. У него все наоборот. Перед каждым выходом на сцену он с пьесой в руках что-то бубнил. Но текст повторял. Роль выращивал. Спектакль шел 2 часа 50 минут, когда Тевье играл Стеклов. А когда играл Леонов, шел и по 3 часа 40 минут. У нас даже шутка была-мы походили и спрашивали его сына:-Андрюш, вы с папой никуда сегодня не опаздываете? -Нет, никуда. -Ну, значит, главное-на метро успеть. Конечно, эта роль была словно для него написана. Причем он не играл еврея. Он играл историю семьи. Поэтому армяне видели в нем армянина, грузины-грузина, еврея-еврея. Это был удивительно точный образ отца. И образ земли. Ему все верили сразу.
Еще не надо забывать, какой это добрый был человек. Ведь слово «нет» от него никто не слышал. Скольким он помог: квартиры доставал, телефоны, детские садики. Он был как палочка-выручаловка для всех. Как что: «Евгений Павлович, поедемте со мной в ЖЭК». И Евгений Павлович говорил: «Да, да, поехали». Даже после операции.
А после операции у него же глаза изменились абсолютно. Он смотрел, и у меня такое ощущение было, что он все время всех жалел: ну что вы суетитесь….
Ему не надо на концерты ездить, а сидеть и думать, как сыграть Лира, о котором он мечтает. Но на нем было две семьи: своя и сына. Их надо было обеспечивать. А наше государство даже о таких артистах не думает. Оно думает, что очень много Леоновых будет. Да не будет-он один!
Он один, и другого не будет ни-когда.
Это потеря невосполнимая. Я уже не говор о нашем театре-это такая брешь, и из нее такая вьюга. Ее ничем не закроешь.
Я пришел на девять дней на кладбище, и меня просто потрясла картина. У нас маленькие девочки. 8-9 лет, дочек играют в «Поминальной молитве». И вот они стояли втроем на пустом кладбище возле его могилы и ревели. Сами на метро приехали, что-то соврав родителям. К дяде Жене а девять дней. Он для них действительно был отцом-настолько они верили ему.
И самое страшное-сколько он не сыграл. Он же мечтал сыграть Швейка. Мечтал сыграть Лира. И сколько он мог сыграть. И как сыграть.