[Больная совесть либерализма]

Ряд осуществленных Гайдаром действий носил открыто антилиберальный и интервенционистский характер. Разрушительные последствия для производственного сектора имело введение им налога на добавленную стоимость с запредельно высокой ставкой в 28%. В августе 1992 года по инициативе и поручению Гайдара был проведен взаимозачет долгов предприятий, сорвавший и без того слабые усилия по финансовой стабилизации. В декабре 1992 года по его поручению было подготовлено скандальное постановление об установлении административного контроля над ценами путем регулирования рентабельности товаров. В июне 1992 года вопреки предложению Ельцина назначить на пост руководителя Центробанка Бориса Федорова Гайдар настоял на кандидатуре Виктора Геращенко, многолетнего руководителя ряда советских загранбанков, созданных коммунистическими властями для финансирования спецопераций за рубежом.

После первых пяти месяцев бурной работы гайдаровского правительства темп проведения реформ резко замедлился, а с июня 1992 года они фактически остановились. Последняя заметная реформаторская мера — унификация валютного курса — была осуществлена 1 июля Петром Авеном без заметного участия Гайдара. Вместо этого с каждым месяцем нарастали размеры бюджетного дефицита, требования правительства к Центробанку о кредитовании его расходов, и, как результат, — темпы роста денежной эмиссии и идущей вслед за ней инфляции.

Егор Гайдар и Борис Федоров

О том, как Гайдар принимал важные решения в бытность своей работы в правительстве, он рассказал сам через несколько месяцев после своей первой отставки. Дело происходило на одном из последних полуофициальных семинаров московско-ленинградской группы экономистов, проходившем в марте 1993 года в санатории “Белые ночи” под Санкт-Петербургом. Естественно, разговор зашел об уроках “хождения во власть”, о том, что не было сделано, о допущенных ошибках и провалах. На заданный ему вопрос:

“Почему же после стольких обсуждений, при понимании исключительной важности успеха в достижении максимально быстрой финансовой стабилизации он не стал проводить жесткую бюджетную и денежную политику, а вместо нее им была развязана инфляционная волна?” —

Гайдар ответил так:

“Если к вам приходит один лоббист и просит денег, вы можете ему отказать. Если к вам приходят второй, третий, пятый лоббист, вы им тоже можете отказать. Но когда к вам приходят пятнадцатый двадцатый, вы отказать не можете и даете им денег”.

Сказать, что я был потрясен услышанным, — это не сказать ничего. Легкость, с какой Гайдар своими действиями и рассказом о своих действиях опровергал то, что неоднократно публично провозглашал и во что, казалось, верил сам, уверенная беззаботность, с какой он об этом повествовал, ошеломляли. Безостановочный поток правительственных постановлений, распоряжений, поручений, раздававших государственные средства, а также сухие данные статистики, свидетельствовавшие о развертывавшейся бюджетной катастрофе и надвигавшемся денежном цунами, и раньше убедительно говорили сами за себя. Однако до того вечера мне трудно было поверить, что их главным автором является не кто иной, как сам Гайдар, и что этот суицидальный процесс — как для всего реформаторского проекта, так и лично для него — происходил столь банально.

К этому времени у меня уже было некоторое представление о том, как работает Борис Федоров. Когда же вскоре он стал министром финансов, то смог полнее продемонстрировать свои незаурядные качества — умение охватить всю макроэкономическую картину в целом, идентифицировать в ней самые острые проблемы, предложить неожиданные решения. Из него просто фонтанировали идеи. Он излучал неуемную энергию, демонстрировал фантастическую работоспособность и совершенно железную неспособность отступать и сдаваться. Федоров бился за каждую бюджетную копейку, сокращая неэффективные расходы, срезая субсидии, отменяя льготы. На него давили промышленники, аграрии, угольщики, сахарные лоббисты, импортеры. Давили из правительства, из Верховного Совета, из Администрации Президента. Его просили, умоляли, пытались купить, ему угрожали. Для обеспечения финансовой стабилизации он пользовался любой политической возможностью — результатами апрельского референдума, июльской денежной реформой, октябрьской победой над сторонниками Верховного Совета. Федоров сражался, как былинный богатырь, последовательно отрубая головы инфляционному дракону. Он отстаивал свою позицию, убеждал, приводил аргументы, взывал к разуму, к совести, уговаривал, ругался, кричал, наступал, совершал маневры, формировал союзы, изворачивался, скрывался, уходил в несознанку, притворялся больным, болел по-настоящему.

И продолжал делать свое дело.

И никогда не сдавался.

Его удивительная твердость и невероятная изобретательность в достижении своей цели постепенно стали приносить результаты. Инфляция, грозившая сорваться в гиперинфляцию в конце 1992-го — начале 1993 года, постепенно стала стабилизироваться, а к концу 1993-го медленно пошла на спад.

Наряду с финансовой стабилизацией и в рамках нее Борис Федоров провел ликвидацию субсидий на импорт и сахар, осуществил радикальное сокращение субсидий угольной отрасли и кредитов странам СНГ, добился повышения до реально положительного уровня процентных ставок Центробанком и Сбербанком, включил полтора десятка внебюджетных фондов в госбюджет, прекратил предоставление субсидированных кредитов, установил жесткие лимиты на предоставление правительственных кредитов, отменил обязательную продажу экспортерами валютной выручки, провел либерализацию цен на зерно и хлеб, начал неинфляционное финансирование бюджетного дефицита — всего и не упомнишь. При этом он, работавший по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, любил начинать деловые совещания с ехидным прищуром и веселой присказкой: “Ну, так сколько можно отдыхать? Когда, наконец, реформы будем делать?”

В сентябре 1993 года Ельцин вернул Гайдара в правительство на пост первого вице-премьера — на позицию, более высокую, чем федоровский пост “простого” вице-премьера. Надо сказать, что беспрерывная борьба за финансовую стабилизацию сильно измотала Бориса Федорова, и он с нескрываемым облегчением воспринял новость о возвращении Гайдара. “Наконец, будет хоть какое то прикрытие. Теперь вместе с Гайдаром и Чубайсом мы все сможем сделать”, — услышал я от него. Но довольно скоро его отношение изменилось на прямо противоположное. В ноябре 1993 года он чуть ли не зубами скрежетал от разочарования и боли: “Без Гайдара было тяжело, а с Гайдаром еще хуже. От него и Чубайса только вред”, — говорил он.

Вскоре жизнь предоставила мне пояснения, что именно имел в виду Федоров. Через несколько дней я оказался в кабинете Гайдара на Старой площади. Во время разговора дверь открылась, и в кабинет с папкой документов вошел один из ближайших помощников Гайдара. Тот оторвался от нашего разговора, подошел к своему столу, просмотрел принесенные бумаги и подписал их. Из короткого обмена репликами с помощником стало ясно, что речь в них идет о выделении просителям бюджетных средств. Отработанность и будничность действий обоих говорили о многократной повторяемости, совершенной рутинности происходившего перед моими глазами. Помощник забрал документы и ушел. И лишь тогда, повернувшись ко мне и, похоже, вспомнив, что у меня, ставшего невольным свидетелем произошедшего, неплохие отношения с Федоровым, Гайдар сказал: “Да, Андрей, не говори, пожалуйста, об этом Борису”.

Почти пять лет спустя на подобную же просьбу Гайдара — не говорить журналистам о предстоящей девальвации — я ответил отказом. Но тогда, в ноябре 1993 года, я сидел совершенно ошеломленный, своими глазами увидев, как именно это делается, получивший зримое подтверждение тому, что услышал за восемь месяцев до этого в “Белых ночах”. Мое потрясение было сильнее брезгливости, когда Черномырдин забирал у меня просительное письмо от начальника Ульяновского авиаотряда. Оно было сильнее отвращения, когда на моих глазах передавали взятку сотруднику квасовского аппарата правительства. Оно было сильнее чувства отвращения, когда дорогие охотничьи ружья привозили в подарок Черномырдину18 .

Причина моего потрясения была одна — Гайдар. От него я такого не ожидал. Я просто не мог себе этого представить. Тогда я лишь еле слышно ответил ему: “Да, конечно”.

Просьбу Гайдара я выполнил. Я ничего не сказал Борису Федорову о том, как за его спиной человек, которому он доверял, на помощь и защиту которого в общем деле он так надеялся, должностной уровень и политический вес которого был выше, чем у него, столь легко и столь беззаботно уничтожает результаты его, Федорова, труда, добытые им в столь жестокой борьбе, дававшиеся ему такой болью и стоившие ему такой крови.

Борису Федорову не надо было об этом говорить. О главном он знал сам.

Обратившись к этому, личностному, фактору реформ, мы вынуждены прийти к неутешительному для нас выводу: провести экономические реформы так, как это сделали в своих странах Бальцерович, Клаус, Лаар, Рёпше, Жандосов, Марченко, Оравец, Бендукидзе, Егор Гайдар не мог. Но вовсе не из-за внешних, якобы ограничивавших его действия, условий. Он не мог это сделать из-за внутренних причин. Главным ограничителем реформ был он сам, его собственные представления, его собственные правила поведения.

И это означает, что сам факт назначения Гайдара вице-премьером российского правительства, ответственным за экономические реформы, во многом предопределил последующее развитие событий в стране, включая финансовую дестабилизацию, внесшую свою лепту в усугубление национального политического кризиса, что постепенно, шаг за шагом, год за годом, решение за решением привело нас к нынешнему политическому режиму.

Конечно, было бы неверным и несправедливым винить в том, что произошло, только одного Гайдара. Свой вклад внес и Борис Ельцин, начавший российско чеченскую войну. Не обошлось и без Черномырдина, на несколько лет успешно воссоздавшего атмосферу бюрократического и коррупционного застоя. Сыграл свою роль и Чубайс, фактически бесплатно раздавший колоссальные экономические активы советской номенклатуре. Было несомненно и жесткое противодействие со стороны противников любых, пусть и весьма половинчатых, реформ. Наконец, главную вину за разрушение полудемократической системы, существовавшей в стране большую часть 1990-х годов, за создание авторитарного режима и агрессивного беззакония несет группа сотрудников спецслужб, прорвавшаяся к политической власти в России на рубеже нового столетия.

Но все же мне кажется, что если бы экономические реформы, столь ожидавшиеся российским обществом, столь поддерживаемые им в конце 1980-х — начале 1990-х годов, были проведены хотя бы так, как это было сделано тогда же в Польше, Чехии, Эстонии, Латвии, Литве, если финансовая стабилизация была бы проведена сразу, если инфляция была бы подавлена в течение года, то устойчивый экономический рост возобновился бы не осенью 1998 года (как это фактически произошло), а, возможно, осенью 1993 года или уж точно осенью 1994-го (когда он начался на самом деле, но продолжался всего лишь несколько месяцев — до тех пор, пока не был раздавлен чубайсовской политикой “валютного коридора”). Тогда, скорее всего, не произошло бы дефолта и девальвации в августе 1998 года, не было бы экономического и политического кризиса, уничтоживших практически все сколько нибудь заметные достижения полудемократического режима, тогда Борису Ельцину не угрожал бы импичмент, у него не было бы острейшей необходимости радикально менять сферу поиска своего преемника, и тогда, возможно, он не принял бы фатальных для страны решений, распахнувших сотрудникам спецслужб ворота к политической власти в стране. А, может быть, начавшееся в 1993 – 1994 годах восстановление производства настолько способствовало бы нормализации экономической, общественной, политической жизни в стране, что спроса не возникло бы не только на преемника из силовиков, но и вообще на любого преемника? И тогда на президентских выборах 1996 года обошлось бы вообще без каких-либо манипуляций?

Конечно, нет никаких гарантий, что в случае, если реформы, начатые в 1991 году, были бы проведены в России по центрально-европейскому или балтийскому вариантам, то в отечественной политической жизни не появились бы другие развилки, угрожавшие другими кризисами, а участники политического процесса не принимали бы иные, в том числе и ошибочные, решения.

Но даже если бы не состоялся европейско-балтийский вариант реформирования (какой еще в самом конце 1991-го — начале 1992-го казался для России вполне естественным), даже если реформы пошли бы по менее эффективному, более медленному и более затратному болгарско румынскому варианту, то и тогда российские полудемократические власти 1990-х годов, пусть и не полностью свободные от ударов различных кризисов, все-таки смогли бы избежать катаклизмов, подобных августу 1998 года, и не предъявили бы столь безальтернативный спрос на силовиков.

Конечно, всякое (или почти всякое) могло произойти в нашей стране. Но все же мне кажется, что многие последующие экономические и политические события оказались в значительной степени предопределены решением Бориса Ельцина от 4 ноября 1991 года.

— Но ведь предложение Ельцина войти в правительство было сделано двоим. И Явлинскому раньше, чем Гайдару. А Явлинский вполне мог согласиться, и реформы в этом случае, вероятно, были бы другими…


10. Последняя развилка


Если бы Явлинский согласился, то, по меньшей мере, стиль реформ точно был бы другим. Были ли бы другими результаты реформ, — неизвестно. Но, похоже, скорее да, чем нет. Тем не менее мне кажется маловероятным, что ответ Григория Явлинского мог бы быть принципиально иным, чем тот, что он дал тогда. Дело в том, что поведение состоявшегося человека в немалой степени определяется не только и не столько внешними обстоятельствами, не только тем, насколько привлекательными выглядят сделанные ему предложения, насколько интересны перспективы, открывающиеся при этом, но и его собственными представлениями о том, что должно, что можно и как нужно.

Исходя из того, что известно о Григории Явлинском, выражу сомнение в том, что он согласился бы на предлагавшуюся ему тогда должность при тех ограничениях, какие ему устанавливала российская власть. Мне также трудно представить себе, как он мог бы согласиться на нее, не оговорив со своими политическими партнерами важных для себя условий. Немного упрощая, можно сказать, что к предлагавшейся ему работе Явлинский относился как к рабочему контракту между де-факто равными сторонами, в то время как Гайдар — как к благотворительному дару свыше. И прошедшие с тех пор годы убеждают меня в том, что Явлинский, — можно соглашаться с его подходом или нет, — в основном по-прежнему придерживается тех же принципов. То, что в течение этих лет он следовал им даже тогда, когда это обходилось ему и политически и лично довольно дорого, заставляет меня думать, что в ноябре 1991 года он вряд ли бы принял иное решение.

— А если поставить вопрос иначе: если представить себе, что кто то другой стал бы осуществлять эту программу Явлинского. У самой программы — “Пятьсот дней” или “Четыреста дней” — реальный шанс был?

Это интересная тема. Хотя она, как и многое другое в нашем разговоре, имеет весьма выраженное сослагательное наклонение. Все же история показывает, что осуществление программы является делом сугубо индивидуальным. Любой другой человек не следует слепо тексту, написанному до него на скрижалях, он проводит свою собственную политику.

Тем не менее частично программы “Четыреста дней” и “Пятьсот дней” все же были в России осуществлены, причем руками одного из их соавторов. Разделы этих программ, посвященные финансовой стабилизации, денежно кредитной политике, внешнему долгу, созданию финансовых рынков, были написаны Борисом Федоровым. Оказавшись в 1993 году во второй раз во власти, он во многом смог реализовать именно то, о чем писал за несколько лет до этого. Так что, не исключено, что и действия Явлинского, дай ему история его шанс, могли соответствовать его первоначальным планам.

— Возможно ли провести содержательное сравнение программ реформ Явлинского и Гайдара?

Попробуем. Поскольку у Явлинского не было возможностей проводить реформы, то сравнивать планировавшееся Явлинским и сделанное Гайдаром не вполне корректно. Единственное, что можно сделать, это сравнить программы Явлинского и представления Гайдара, высказанные в его предреформенных публикациях. В обоих случаях — написанное ими до того, как судьба дала шанс одному из них реализовать свои представления.

Следует отметить, что такие сравнения приводят наблюдателей к разным заключениям. Например, Евгению Ясину обе программы видятся похожими, чуть ли не одинаковыми: “Если вы возьмете программу “500 дней” и сравните ее с тем, что потом сделал Гайдар, то никаких существенных отличий не найдете... все таки я лично убежден, что это примерно одно и то же... я не видел большой разницы между программой “500 дней”, тем, что предлагалось в Шопроне и что потом делал Гайдар”19 . Действительно, провозглашенный целевой ориентир у обоих авторов один и тот же — создание рыночной экономики. По ряду крупных вопросов и лидеры команд и их члены также обращали внимание на одни и те же блоки проблем, предлагая по ним похожие решения.

Однако внимательный анализ показывает, что между программами Явлинского и взглядами на реформы Гайдара были и серьезные различия. В частности, по ряду немаловажных пунктов позиции двух авторов различались радикально.

— А именно?

Во всех текстах Явлинского центральное место занимают такие понятия, как свобода, собственность, юридическое равенство, свободное предпринимательство. Как в программе “Четыреста дней”, так и во многих устных выступлениях и статьях начальными и по сути дела ключевыми тезисами являлись тезисы о создании “субъектов свободных рыночных отношений”, “системы свободных хозяйствующих субъектов”, “системы свободного предпринимательства”, о необходимости работы с мелкими и средними хозяевами20 . Программа “Пятьсот дней” начинается с провозглашения базовых прав граждан — на собственность, на свободу экономической деятельности, на свободу потребительского выбора21 . Обе эти программы в качестве самых первых шагов реформ требуют предоставления правовых гарантий предпринимателям, провозглашают равенство прав физических и юридических лиц (включая иностранных) на любую хозяйственную деятельность. В обоих документах есть разделы, посвященные и другим элементам экономической реформы, включая, естественно, и финансовую стабилизацию и структурные реформы и преобразования в отдельных секторах. Но главное в них — это создание свободной частной экономики и слоя частных собственников.

В работах Гайдара предреформенного периода о необходимости создания частного собственника, предоставления правовых гарантий предпринимателям, равенства прав частников и государственных предприятий нет ни слова. Его статьи советского периода в журнале “Коммунист” и газете “Правда” посвящены очень важным вопросам — макроэкономической сбалансированности, бюджетной устойчивости, эффективности решений органов государственного управления, критике лоббистских решений, принимаемых министерствами. Он пишет о многих серьезных проблемах — о распределении огромных ресурсов по ошибочным направлениям, о чудовищных решениях по переброске рек, о бездарных мерах по созданию химических комплексов, о фактически коррупционных действиях по созданию нефтеперерабатывающих комбинатов. В работах 1991 года разговор идет о необходимости финансовой стабилизации, в том числе о бюджете, налоговой системе, введении налога на добавленную стоимость. Однако мне не встречался гайдаровский текст предреформенного периода, в котором не то чтобы была провозглашена — хотя бы была упомянута — необходимость создания в стране частного собственника, системы свободного предпринимательства, обеспечения гарантий частной собственности и правового равенства экономических субъектов.

Уже после завершения работы в правительстве, после возвращения в свой институт Егор Тимурович вместе с коллегами пишет книгу “Экономика переходного периода”. Этот капитальный труд был, очевидно, задуман и осуществлен в качестве попытки подведения итогов проведенных реформ, попытки развернутой научной защиты того, что им и его командой было сделано, когда он был во власти. Однако в этой работе отсутствует какойлибо раздел, какая-либо глава или даже какой либо параграф, посвященные созданию свободной экономики, системы свободного предпринимательства, гарантиям частной собственности.

Справедливости ради, следует сказать, что в ней есть разговор о приватизации.

— А простите наше невежество, приватизация и создание частного собственника — это не одно и то же?

Это не совсем одно и то же. Приватизация — более узкое понятие, чем создание частного сектора. Приватизация — это перераспределение уже существующего. Создание частного сектора — это не только смена собственника, это создание нового собственника, это создание класса новых собственников.

Приватизация также может быть разной. Она может быть осуществлена в том числе и в пользу директора предприятия, в пользу вице-премьера, в пользу руководителя правительства, в пользу начальника спецслужбы или президента страны. Участвуя в такой приватизации, эти люди формально становятся “как бы” частными собственниками. Но характер экономического поведения таких граждан сильно отличается от частных собственников, не находящихся во власти, а начавших, например, свой предпринимательский путь с нуля. Говоря о создании частного собственника и формировании структуры частного сектора, Явлинский имел в виду не только передачу государственной собственности в руки граждан. Он имел в виду создание класса частных собственников, не только присваивающих ранее созданное, но и создающих новые проекты, новую стоимость, новую собственность.

Иными словами, в подходах Явлинского и Гайдара обнаруживаются существенные различия: по отношению к предоставлению гражданам экономической свободы, гарантий прав собственности, природе возникновения значительного объема частной собственности, в последовательности эволюции класса частных собственников.

По поводу того, какие методы создания частного сектора являются более эффективными, шла и отчасти продолжает идти интенсивная дискуссия. Весьма удачными считаются польские реформы. Полякам, конечно, сильно помогло то, что частный сектор, пусть и в ограниченных размерах, сохранялся в Польше и при коммунистах (в сельском хозяйстве, услугах, мелком производстве). Кроме того, многие поляки еще при социализме ездили на заработки в Европу и, возвращаясь, создавали на заработанные деньги компании в Польше. Но даже и после того, как начались полномасштабные реформы, после того, как были осуществлены либерализация и финансовая стабилизация, в течение еще ряда лет поляки не торопились приступать к масштабной приватизации крупной государственной собственности.

В бурно развивающемся Китае мы видим нечто похожее: приватизации крупной государственной собственности до сих пор пока не было, зато огромных масштабов достиг выросший с нуля частный сектор. Так что и зарубежный опыт демонстрирует преимущество позиции эволюционного развития частного предпринимательства.

В прошлые годы у экономистов немало сил ушло на дискуссии о том, какие по скорости реформы являются более эффективными — быстрые (шоковые) или постепенные (градуалистские). Опыт показал, что дискуссии такого рода являются малосодержательными, потому что разные реформы требуют разного темпа осуществления и разного временного горизонта. Например, дерегулирование и ценовую либерализацию следует проводить предельно быстро. А вот институциональные реформы, в том числе реформы, нацеленные на создание частного сектора и слоя частных собственников, нуждаются в серьезной подготовке и требуют значительного времени. Для либерализации экономической деятельности и цен не нужно большого времени — ни года, ни месяца, ни недели, это можно сделать подписанием одного Указа — о том, что любая предпринимательская деятельность разрешена, и что все цены свободны.

— То есть то, что и было сделано практически?