[Центр защиты прав СМИ]

47. 25 июля 2000 года Верховный Суд РФ отклонил кассационную жалобу и постановил о возвращении на новое судебное рассмотрение в тот же суд в ином составе судей приговора в отношении г-на Моисеева – бывшего сотрудника Министерства Иностранных Дел РФ, обвиняемого в совершении преступления по статье 275 УК РФ. Суд установил:

«Признавая Моисеева виновным, в совершении преступления, предусмотренного ст.275 УК РФ, суд [первой инстанции] указал, что [заявитель] в период ... с начала 1994 года по 3 июля 1998 года ... систематически занимался сбором, хранением и передачей южнокорейской разведке сведений и документов, содержащих секретный характер, составляющих государственную тайну. При этом суд [первой инстанции] ограничился лишь общим перечислением сведений и документов ... и не указал, какие сведения и документы когда именно были переданы [заявителем]. Поскольку инкриминируемые [заявителю] деяния носят продолжаемый по времени характер и охватываются периодом времени с 1992-1993г.г. по июль 1998 года, в течение которого имело место изменение законодательства РФ, то установление таких данных судом имеет существенное значение для дела.

Согласно положениям ч.4 ст.29 Конституции ... перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом. Такой перечень был определен федеральным законом “О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации «О государственной тайне» от 6 октября 1997 г. Таким образом, до указанного времени отсутствовал соответствующий требованиям Конституции РФ перечень сведений, составляющий государственную тайну.

Отсутствие в приговоре данных о времени передачи [заявителем] сведений и документов не позволяет сделать правильный вывод о том, какие именно из инкриминируемых [заявителю] действий совершены им в период действия федерального закона, соответствующего требованиям Конституции РФ, содержащего перечень сведений, составляющих государственную тайну».

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статей 7 и 10 Конвенции

48. Заявитель обратился с жалобой по статье 7 Конвенции в связи с тем, что в его деле национальными судами был ретроспективно применен и широко трактован Закон огосударственной тайне. Далее он подал жалобу по статье 10 Конвенции на нарушение его права на свободу выражения мнения. Заявитель утверждал, что подвергся чрезмерно широкому и политическимотивированномууголовномупреследованиюв качестве возмездия за свои критические публикации. В частности, он никогда не передавал сведения, составляющие государственную тайну, г-ну T.O. - японскому журналисту. Однако был осужден за предположительное намерение передать г-ну T.O. свои рукописные записи, которые, как было установлено, содержали сведения, отнесенные к государственной тайне. Единственным обоснованием такого вывода стал тот факт, что он прежде неоднократно предоставлял информацию японскому журналисту на законных основаниях. Далее заявитель настаивал на том, что хотя судом было установлено, что в его рукописных записях содержалисьдействительные наименования военных соединений и частей,исведения о деятельности частей радиоэлектронной борьбы, этисведениябылидоступныизмножестваоткрытыхисточник ов, включаясайты, ичтоонне могпредвидеть, что эти сведения составляли государственную тайну, поскольку данный вывод был основан на неопубликованном – и поэтому недоступном – приказе № 055 Министерства обороны. Соответствующие пункты статей Конвенции предусматривают:

Статья 7
«1. Никто не может быть осужден за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое согласно действовавшему на момент его совершения национальному или международному праву не являлось уголовным преступлением. Не может налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое подлежало применению в момент совершения уголовного преступления ...

2. Настоящая статья не препятствует осуждению и наказанию любого лица за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое в момент его совершения являлось уголовным преступлением в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами».

Статья 10
«1. Каждый имеет право свободно выражать свое мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны публичных властей...

2. Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определенными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия».

A. Объяснения сторон

1. Заявитель

49. Что касается жалобы по статье 7 Конвенции, заявитель настаивал, что был осужден на основе ретроспективного применения Закона «О государственной тайне». Он утверждал, в частности, что в период между 11 сентября 1997 года - датой, когда он собрал указанные сведения, и 9 октября 1997 года - датой, когда поправка к Закону «О государственной тайне», включающая перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, вступила в силу, не было никакого перечня, установленного каким-либо федеральным законом, и поэтому на тот момент не было никакого правового основания для его осуждения за предполагаемое преступление. Заявитель утверждал, что Указ Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года, утверждающий перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, не мог рассматриваться как надлежащее правовое основание для его осуждения, учитывая, что в ч. 4 ст. 29 Конституции РФ четко сказано, что «перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом». Он также настаивал, что в отсутствие такого перечня он не мог предвидеть, что за его действия была предусмотрена уголовная ответственность.

50. В этой связи заявитель сослался на практику российских судов по делу Никитин против России (№ 50178/99, ECHR 2004-VIII) и Моисеев против России (№ 62936/00, 9 октября 2008 года). В частности, он указал на то, что Верховный Суд РФ в своем постановлении от 17 апреля 2000 года, вынесенного по делу Никитина, и в постановлении от 25 июля 2000 года, вынесенного по делу Моисеева, единообразно постановил, что перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен определяться федеральным законом, и что этот перечень был впервые установлен федеральным законом от 6 октября 1997 года, «О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации «О государственной тайне».

51. Далее заявитель утверждал, что в основу решения национальных судов был положен неопубликованный приказ №055 Министерства обороны, что, по его мнению, привело к широкой трактовке и чрезмерно обширному применению Закона «О государственной тайне». Несмотря на то, что заявитель признавал, что суд первой инстанции открыто не ссылался на приказ №055, он полагал, что в своем решении суд косвенно опирался на него, используя экспертное заключение от 14 сентября 2001 года. По словам заявителя, указанное заключение установило секретных характер его рукописных записей на основе вышеупомянутого неопубликованного приказа. По его мнению, это подтверждалось формулировкой “деятельности частей радиоэлектронной борьбы в ходе учений”, используемой судом первой инстанции при осуждении заявителя и дословно взятой из приказа №055, а не из ст. 5 Закона «О государственной тайне». Позиция заявителя сводилась к тому, что формулировка, используемая в законе, была более узкой и охватывала только один вид деятельности частей радиоэлектронной борьбы, а именно, сведения о “средствах и методах защиты секретной информации”. Заявитель также указал на то, что использование приказа №055 в его деле было признано судом кассационной инстанции, постановившим в своем решении от 25 июня 2002 года, что экспертное заключение от 14 сентября 2001 года было основано на Законе «О государственной тайне», Указе Президента РФ №1203 и приказе Минобороны №055.

52. Таким образом, заявитель считал, что как бы там ни было, он не мог предвидеть, что сведения, которые он собрал на разборе учений 11 сентября 1997 года, имели секретный характер, поскольку ни один из участников указанного разбора не предупредил остальных о секретном характере информации, озвученной на разборе. Он также настаивал, что сведения, которые он собрал и хранил дома, имели незначительное значение.

53. Далее заявитель сослался в своей жалобе на статью 10 Конвенции. Он настаивал, что власти преследовали его в связи с его журналистской деятельностью и опубликованием статей на серьезные проблемы, связанные с охраной окружающей среды. Он также утверждал, что оспариваемые сведения можно было найти в открытых источниках, и в особенности в докладах различных экологических организаций, что они имели второстепенное значение и, соответственно, не могли составлять государственную тайну.

2. Правительство

54. Правительство настаивало, что в деле заявителя национальные суды не применяли закон ретроспективно, и не трактовали его слишком широко.

55. Правительство утверждало, что оценка действий заявителя, данная судами и, следовательно, осуждение заявителя были основано на статье 275 УК РФ, Законе «О государственной тайне», в редакции от 6 октября 1997 года и Указе Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года, утверждающем Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне. Правительство сослалось на решение от 25 июня 2002 года, в котором суд кассационной инстанции постановил, что по делу заявителя суд первой инстанции законно применил вышеуказанные правовые документы, учитывая, что преступление, инкриминируемое заявителю, носило продолжаемый по времени характер: началось 11 сентября 1997 года, когда заявитель собрал инкриминируемые ему сведения, и было прекращено 20 ноября 1997 года, когда рукописные записи были изъяты у заявителя. Согласно комментариям Правительства, в ситуации, когда имело место уголовное преступление продолжаемого характера, было применено именно законодательство, действующее на тот момент, когда преступление было прекращено. Правительство утверждало, что заявитель не мог не предвидеть применение вышеуказанных правовых документов, поскольку все они были должным образом опубликованы, и поэтому он имел к ним доступ.

56. Правительство оспаривало довод заявителя, что на момент совершения инкриминуемого ему преступления, сведения, составляющие государственную тайну, не были определены законом. Согласно комментариям Правительства, Конституционный суд РФ в постановлении от 20 декабря 1995 года постановил, что требования ч. 4 ст. 29 Конституции РФ были выполнены в связи с принятием Закона «О государственной тайне» от 21 июля 1993 года, определяющего понятие государственной тайны и включающего Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне. Правительство также утверждало, что, впоследствии, Указом Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года был утвержден Перечень сведений, составляющих государственную тайну. Правительство указало, что, в любом случае, поправка от 6 октября 1997 не изменила пункты статьи 5 Закона «О государственной тайне», которая послужила основанием осуждения заявителя.

57. Что касается жалобы заявителя, что из-за того, что национальные суды опирались на секретный приказ №055 Минобороны, это, якобы, привело к широкой трактовке и чрезмерно обширному применению Закона «О государственной тайне», Правительство утверждало, что в вышеуказанном приказе определена лишь степень секретности сведений, составляющих государственную тайну в соответствии с федеральным законом, и не были прописаны правила поведения отдельных лиц. Приказ был предназначен только для установления способа и критериев определения степени секретности сведений, составляющих государственную тайну, и поэтому не относился к категории правовых документов, которые должны были быть обнародованы. Таким образом, Правительство настаивало, что приказ № 055 был применен в деле заявителя только потому, что существовала необходимость оценить степень важности и секретности сведений, собранных заявителем, а не для того, чтобы определить, составляли ли данные сведения государственную тайну. Последний вопрос решался на основании Закона «О государственной тайне» и Указе Президента РФ №1203.

58. Далее Правительство утверждало, что дело заявителя отличалось от дела Никитина, на которое ссылался заявитель. Правительство указало, что в первом деле, инкриминируемые Никитину преступления были совершены до 5 октября 1995 года, то есть, прежде, чем был принят Указ Президента РФ №1203, тогда как в настоящем деле деяния, инкриминируемые заявителю, были прекращены 20 ноября 1997 года, когда вышеупомянутый указ уже вступил в силу. Правительство также утверждало, что ссылка заявителя на постановление по делу Моисеева была неправильной, учитывая, что постановление Верховного Суда РФ, на которое ссылался заявитель, было отменено, и Моисеев был признан виновным в шпионаже в ходе нового судебного разбирательства. Правительство указало, что правовые доводы, касающиеся ретроспективного применения Закона «О государственной тайне», использованного судом кассационной инстанции в своем окончательном постановлении по делу Моисеева, были аналогичны доводам суда кассационной инстанции в постановлении от 25 июня 2002 года по делу заявителя, и поэтому в практике национальных судов не усматривалось противоречия в данном вопросе.

59. Правительство также указало на то, что заявитель не мог не понимать, что сведения, записанные им от руки, носили секретный характер, поскольку были озвучены среди ограниченного числа лиц на разборе учений 11 сентября 1997 года на условии, что они будут держаться в секрете. Правительство пришло к выводу, что в деле заявителя не имело место нарушение пунктов статьи 7 Конвенции.

60. Правительство далее оспорило, как необоснованный, довод заявителя о том, что он стал жертвой политического преследования из-за своей журналистской деятельности и критических публикаций, и считал, что он был признан виновным на основании нескольких свидетельских показаниях, на которые опирался Тихоокеанский флотский военный суд при вынесении решения от 25 декабря 2001 года. Правительство утверждало, что вмешательство в осуществление заявителем права на свободу выражения мнения было оправдано п. 2 ст. 10 Конвенции. Оно считало, что в соответствии с российским законодательством о СМИ, обнародование сведений, составляющих государственную тайну, был запрещено, и что информация должна быть получена и сообщена на законных основаниях. Далее Правительство указало на то, что на момент рассмотрения дела заявитель был офицером, проходящим военную службу, и на основании соответствующих правовых норм он был вправе знакомиться с секретными сведениями только в объеме своих служебных обязанностей, производить записи секретного характера только в источники, учтенные в компетентном органе. Кроме того, на него была возложена обязанность хранить в тайне секретные сведения, ставшие известными по службе или иным путем, и не допускать действий, ведущих к утечке этих сведений. При этом было запрещено выносить секретные документы за пределы штаба (учреждения), или хранить их в не установленных для этого местах. Правительство настаивало, что на основании статуса военнослужащего, заявитель был полностью осведомлен обо всех ограничениях и мог четко предвидеть отрицательные последствия нарушения соответствующих инструкций.

61. Правительство признало, что, на самом деле, заявителя осудили не за передачу указанных сведений г-ну T.O., а за намерение передать эти сведения. В этой связи, однако, Правительство указало, что элементы состава преступления, за которое предусмотрена ответственность по статье 275 УК РФ, включали не только непосредственную передачу, но также и сбор, хищение или хранение с целью передачи сведений, составляющих государственную тайну. Намерение заявителя передать вмененные сведения г-ну T.O было подтверждено доказательствами, исследованными судом первой инстанции, а именно сводкой телефонных переговоров заявителя с г-ном T.O.

62. Правительство выразило несогласие с доводом заявителя о том, что сведения, содержавшиеся в его рукописных записях, были доступны из открытых источников. Правительство утверждало, что эти доводы были полностью исследованы российскими судами и отклонены как необоснованные. Правительство указало, что в материалах уголовного дела против заявителя представлено несколько публикаций, включая статьи заявителя, в которых сообщалось о результатах зачетно-тактических учений, но не были обнародованы секретные сведения, в частности, какая-либо информация, касающаяся действительных наименований воинских частей, или средств и методов радио-радиоэлектронной борьбы. Сравнив эти публикации и рукописные записи заявителя, суды пришли к верному выводу, что сведения, содержащиеся в рукописных записях заявителя, не были доступны из открытых источников.

63. В заключение, Правительство оспорило утверждение заявителя о том, что собрав оспариваемые сведения, он выполнял обычные функции журналиста. В этой связи Правительство сослалось на записи телефонных переговоров заявителя с г-ном Т.О., которые четко продемонстрировали, что последний выражал интерес в получении лишь сведений секретного характера.

B. Оценка Суда

64. Суд отмечает, что заявитель был осужден за сбор 11 сентября 1997 года и хранение до 20 ноября 1997 года (дату, когда он был арестован) сведений, составляющих государственную тайну. Заявитель считал, что его осуждение было незаконным, поскольку в период с 11 сентября 1997 года по 8 октября 1997 года, не существовало установленного законом перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, в то время как с 9 октября 1997 года (даты вступления в силу поправки, которая вносила перечень во внутригосударственное право) вплоть до 20 ноября 1997 года, национальными судами было широко истрактовано действующее законодательство, и приговор был основан на неопубликованном приказе Минобороны. Заявитель утверждал, что, в связи с этим, он не мог предвидеть уголовную ответственность за свои действия в течение каждого из периодов.

65. Учитывая обстоятельства в настоящем деле, Суд считает, что главным вопросом является предполагаемое нарушение права заявителя на свободу выражения мнения. Поэтому Суд считает целесообразным изучить жалобы заявителя в рамках статьи 10 Конвенции.

66. Не забывая о том, что заявитель был офицером, проходящим воинскую службу, Суд напоминает, что свобода выражения мнения, гарантированная ст. 10 Конвенции, применима к военнослужащим, как и к другим категориям лиц, в юрисдикции государств-участников. Сведения, разглашение которых инкриминировалось заявителю, также не выходили за рамки действия статьи 10, которая не сводится к конкретным категориям сведений, идей или форм выражения (см. постановление по делу Хадзианастассиу против Греции от 16 декабря 1992 года, § 39, Серия A № 252). Следовательно, Суд убежден в том, что ст. 10 Конвенции применима в настоящем деле, и что приговор, назначенный заявителю, представлял собой вмешательство в осуществление им права на свободу выражения мнения. Подобное вмешательство нарушает с. 10, если оно не «предусмотрено законом», не преследует одну или более законных целей, отмеченных в п. 2 статьи 10, и не является «необходимым в демократическом обществе» для достижения этих целей.

1. Было ли вмешательство законным

67. Суд напоминает, что под фразой «предусмотрено законом», в рамках значения п. 2 ст. 10 Конвенции, понимается, прежде всего, требование, в соответствии с которым все оспариваемые меры должны быть основаны на нормах внутригосударственного права. Однако данная фраза предъявляет требование и к качеству рассматриваемого закона, в том смысле, что он должен быть доступен для рассматриваемого лица, чтобы это лицо могло предвидеть последствия своих действий, и закон должен быть достаточно четким в формулировке.

(a) Правовая основа

68. Что касается первого аспекта, Суд отмечает, что в Конституция РФ от 12 декабря 1993 года в ч. 4 ст. 29 предусматривает, что «Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом». До 9 октября 1997 года, в статье 5 Закона «О государственной тайне» был лишь упомянут перечень сведений, которые «могут быть» отнесены к государственной тайне в соответствии с установленной процедурой. Полномочия относить сведения к государственной тайне были возложены на руководителей государственных органов, а полномочия утверждать этот перечень – на Президента РФ. 30 ноября 1995 года Президент принял соответствующий указ. 6 октября 1997 года в ст. 5 Закона «О государственной тайне» были внесена поправка, включающая перечень сведений, которые составляют государственную тайну, и поправка была опубликована и вступила в силу 9 октября 1997 года (см. пункты 38-43 выше).

69. В свете вышеизложенного заявитель предлагал разграничить два следующих друг за другом периода: период с 11 сентября 1997 года (дата сбора заявителем указанных сведений) по 8 октября 1997 года; и период с 9 октября 1997 года (дата вступления в силу поправки к Закону «О государственной тайне») по 20 ноября 1997 года (дату ареста заявителя). Правительство и национальные суды, напротив, считали это различие несущественным, потому что уголовное преступление, в совершении которого заявитель был признан виновным, было классифицировано как преступление, «носящее продолжаемый характер», за которое была предусмотрена ответственность согласно законодательству, действующему на момент задержания заявителя. Однако, главным доводом Правительства было то, что в любом случае поведение заявителя являлось уголовным преступлением по законодательству, действующему до 9 октября 1997. Соответственно, Суд начнет с исследования правового обоснования осуждения заявителя в эти два периода.

(i) 11 сентября - 8 октября 1997 года

70. Что касается первого периода, то у сторон возникли разногласия по поводу наличия формальной основы осуждения заявителя за инкриминируемое ему преступление во внутригосударственном праве, и ответственности за действия заявителя по действующему на тот момент российскому законодательству. Заявитель утверждал, что в указанный период такого основания не было, поскольку Закон «О государственной тайне» содержал только перечень сведений, которые «могли быть отнесены», а не «составляли» государственную тайну, тогда как утверждение этого перечня Указом Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года противоречило ч. 4 ст. 29 Конституции РФ, в котором четко предусмотрено, что такой перечень должен быть определен федеральным законом. Правительство настаивало, что Закон «О государственной тайне» от 21 июля 1993 года, вместе с Указом Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года, представляли собой достаточное правовое основание для осуждения заявителя за совершение инкриминируемого ему преступления в указанный период, учитывая, что оба документа были опубликованы надлежащим образом и были доступны.

71. Суд отмечает, что согласно ч. 4 ст. 29 Конституции РФ перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом. Указанная конституционная норма подразумевает, что в отсутствие такого закона правового основания для уголовного преследования какого-либо лица за разглашение государственной тайны не было. Однако в Законе «О государственной тайне», действующем на тот момент, содержался лишь перечень сведений, которые могли быть отнесены — а не составляли — государственную тайну, и, поэтому нельзя сказать, что он четко предусматривал перечень таких сведений. С другой стороны, в указанный период соответствующий перечень был утвержден Указом Президента РФ № 1203 от 30 октября 1995 года. Национальные суды при осуждении заявителя опирались на эти два правовых документа. Вопрос, ответ на который необходимо найти в настоящем деле, заключается в следующем: было ли возможно, ввиду соответствующих требований Конституции РФ, установить достаточное правовое основание для вмешательства в права заявителя, предусмотренные статьей 10 Конвенции в ситуации, когда в федеральном законе содержится ссылка на перечень сведений, которые «могли быть» отнесены к государственной тайне, а подробный перечень утвержден указом Президента – правовым документом более низкой юридической силы, чем федеральный закон.

72. В этой связи Правительство-ответчик сослалось на то, что Конституционный суд РФ (далее - «Конституционный суд») в своем постановлении от 20 декабря 1995 года постановил, что требования ч. 4 ст. 29 Конституции РФ соблюдены в Законе «О государственной тайне» от 21 июля 1993 года. Принимая во внимание обстоятельства настоящего дела, Суд не видит необходимости рассматривать вопрос о том, давал ли Закон «О государственной тайне», взятый отдельно, достаточное правовое основание для осуждения заявителя в рассматриваемый период, поскольку в любом случае, он был применен лишь в совокупности с Указом Президента РФ от 30 ноября 1995 года.

73. Далее Суд напоминает, что в соответствии с установившейся практикой Суда, концепция «закона» должна быть понятна «по существу», а не «формально». Таким образом, сюда включено все, что составляет статутное право, в том числе нормативные акты более низкой категории, чем законы, и судебные решения, разъясняющие их (см. постановление по делу Association Ekin v. France, № 39288/98, § 46, 2001-VIII ECHR). В настоящем деле, как отмечает Суд, Конституция РФ установила принцип, согласно которому перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, определяется федеральным законом, и что впоследствии в Закон «О государственной тайне» были внесены поправки, приводящие его в соответствие с указанным требованием Конституции. Очевидно, что в период между 12 декабря 1993 года (дата, когда Конституция РФ вступила в силу), и 9 октября 1997 года (дата, когда вступили в силу поправки к Закону «О государственной тайне) существовала острая потребность в правовом инструменте, дающем правоохранительным органам правовое основание «для выполнения ими своих обязанностей по обеспечению безопасности государства, общества и отдельных граждан» (см. пункт 41 выше). Суд склонен полагать, что со стороны российских властей было правомерно разрешить эту потребность путем принятия президентского указа, поскольку процедура принятия подобного правового документа менее сложная и более скорая, чем процедура принятия федерального закона, особенно учитывая границы свободы усмотрения в регулировании защиты государственной тайны (см. постановление по делу Stoll v. Switzerland [GC], № 69698/01, § 107, ECHR 2007-...) . В указе были четко перечислены категории сведений, отнесенных к государственной тайне, он был доступен для общественности, и любой человек, включая заявителя, мог соответствующим образом регулировать свое поведение.

74. Далее Суд отмечает, что в подтверждение своего довода о том, что Закон «О государственной тайне» в его оригинальной версии и Указ Президента № 1203 от 30 ноября 1995 года не могли являться надлежащим правовым основанием для осуждения заявителя, он сослался на два решения Верховного Суда России по двум другим уголовным делам, связанным с разглашением государственной тайны, а именно, Никитина и Моисеева, в которых Верховный Суд постановил, что перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен определяться федеральным законом, и что такой перечень был сначала определен Федеральном Законом «О внесении изменений и дополнений в Закон РФ «О государственной тайне» от 6 октября 1997 года.

75. Что касается ссылки заявителя на постановление по делу Никитина, Суд обращает внимание на довод Правительства о том, что преступления, инкриминируемые Никитину, были совершены в августе и сентябре 1995 года, когда Указ Президента №1203 еще не вступил в силу. В своем решении от 29 декабря 1999 года суд первой инстанции прямо сослался на это обстоятельство как на основание для оправдания Никитина, установив, что отнесение сведений к государственной тайне до 30 ноября 1995 года было произвольным и не основанным на законе. Тем не менее, у суда первой инстанции не возникало сомнений, что в последующем, после указанной даты, имело место достаточное правовое основание для уголовного преследования за разглашение государственной тайны. Правда, следует отметить, что суд первой инстанции заявил, что соответствующее требование ч.4 ст. 29 Конституции РФ было полностью выполнено только после вступления в силу поправки от 6 октября 1997 года, но впоследствии указал, что Закон «О государственной тайне» в его изначальной версии, примененный в совокупности с Указом Президента от 30 ноября 1995 года мог послужить должным правовым основанием для предъявления обвинения за разглашение государственной тайны (см. пункт 45 выше).

76. При вынесении постановления по кассационной жалобе Верховный Суд подтвердил, что в период совершения Никитиным инкриминируемых ему деяний, перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, не существовало, и поэтому сведения, которые он собрал и разгласил, не могли быть отнесены к сведениям, составляющим государственную тайну. Действительно, суд кассационной инстанции постановил, что такой перечень был впервые утвержден после вступления в силу поправки от 6 октября 1997 года к Закону «О государственной тайне». Тем не менее, суд не выразил мнения относительно того, могло ли применение Закона «О государственной тайне» в совокупности с Указом Президента РФ от 30 ноября 1995 года быть достаточным для уголовного преследования за разглашение государственной тайны (см. пункт 46 выше).

77 Во-вторых, что касается дела Моисеева, то последнему было предъявлено обвинение в преступлениях, совершенных в период с 1992-1993 года до июля 1998 года. В постановлении Верховного Суда от 25 июля 2000 года по делу Моисеева, на которое ссылался заявитель, говорилось, что суду первой инстанции не удалось установить точную дату совершения преступлений, и что, в связи с этим, было неясно, какое из этих преступлений было совершено в период, когда Закон «О государственных тайне» был приведен в соответствии с требованиями ч.4 ст.29 Конституции РФ. Как и в деле Никитина, Верховный Суд ничего не сказал по поводу Указа Президента от 30 ноября 1995 года (см. пункт 47 выше). Поэтому Суд не может с уверенностью сказать, что решения суда, на которые ссылается заявитель, имеют прямое отношение к его ситуации, или, что они должны трактоваться так, как это предлагает заявитель, особенно в той части, что они доказывают, что Закон «О государственной тайне» в его изначальной версии и Указ Президента РФ от 30 ноября 1995 года не могли служить достаточным правовым основанием для его осуждения.

78. В заключение, Суд отмечает, что в деле заявителя национальные суды единообразно ссылались на Закон «О государственной тайне» и Указ Президента РФ от 30 ноября 1995 года как на основание для осуждения заявителя. В этой связи Суд напоминает, что, прежде всего, национальные власти, в особенности суды, должны трактовать и применять внутригосударственное право, и что мнение Суда не будет отличаться от их мнения, если трактовка, данная ими, не покажется Суду произвольной или очевидно необоснованной. В свете вышеизложенного Суд не видит причин отступать от трактовки, данной национальными судами. Поэтому Суд считает, что Закон «О государственной тайне от 21 июля 1993 года, предусматривающий перечень категорий сведений, отнесенных к государственной тайне, и дополненный Указом Президента РФ №1203 от 30 ноября 1995 года, содержащий перечень сведений, составляющих государственную тайну с достаточной точностью. Оба документа, будучи доступны в открытых источниках и позволяющие заявителю предвидеть последствия своих действий, представляли собой достаточное правовое основание для вмешательства в права заявителя по статье 10 Конвенции в период между 11 сентября и по 8 октября 1997 года.

(ii) 9 октября -20 ноября 1997 года

79. Что касается второго периода, Суд отмечает, что у сторон не возникло разногласий по поводу того, что Закон «О государственной тайне» в новой редакции служил правовым основанием для осуждения заявителя.

(iii) Общее

80. В свете вышеизложенного Суд находит, что существовало достаточное правовое основание для осуждения заявителя за весь период с 11 сентября до 20 ноября 1997 года. Кроме того, Суд учитывает бесспорное наличие такого основания на 20 ноября 1997 года, что в соответствии с внутригосударственным правом, учитывая продолжаемый характер преступления, было достаточным, чтобы поведение заявителя подпало под нормы Уголовного кодекса, применимые по его делу.

(b) Качество закона

81. В своей жалобе заявитель утверждал, что выводы национальных судов о том, что собранные им сведения составляли государственную тайну, были основаны на приказе № 055 Министерства обороны - секретном и, следовательно, недоступном документе, на который ссылались эксперты в своем заключении от 14 сентября 2001 года. Это привело к широкой трактовке и чрезмерно широкому применению Закона «О государственной тайне» и Указа Президента РФ № 1203. Заявитель настаивал, что при таких обстоятельствах он не мог предвидеть, что сведения, которые он собрал, носили секретный характер, и что за его действия была предусмотрена уголовная ответственность. Правительство признало, что приказ Минобороны, упомянутый заявителем, был применен по его делу, однако утверждало, что он был использован лишь для оценки степени важности и секретности сведений, собранных заявителем, а не для того, чтобы определить, составляли ли эти сведения государственную тайну.

82. Заявитель, по сути, оспаривал, что внутригосударственное право, примененное в его деле, отвечало критериям предсказуемости и доступности, или, другими словами, что его осуждение было «законным» в рамках значения статьи 10 Конвенции. В этой связи Суд отмечает, во-первых, что как установлено выше, Закон «О государственной тайне и Указ Президента РФ № 1203, были достаточно четко сформулированы, чтобы позволить заявителю предвидеть последствия своих действий. Что касается несогласия заявителя с широкой и, поэтому, непредсказуемой трактовкой упомянутых правовых документов, данной национальными судами, которые опирались в своем решении на неопубликованный приказ Минобороны, то из обстоятельств дела следует, что заявитель, в соответствии со служебным обязанностями, имел доступ к приказу № 055, ознакомился с ним, и в этой связи подписал документ осенью 1996 года (см. пункт 19 выше), то есть, до совершения инкриминируемых ему преступлений. Принимая это во внимание, Суд отклоняет довод заявителя о недоступности и непредсказуемости норм внутригосударственного права, примененных в его деле.

83. В целом, Суд убежден, что при обстоятельствах настоящего дела, нормы внутригосударственного права отвечали требованиям доступности и предсказуемости, и что вмешательство в осуществление заявителем его прав в рамках статьи 10 Конвенции было законным.

2. Преследовало ли вмешательство законную цель

84. У Суда не возникает сложностей в том, чтобы признать, что оспариваемая мера преследовала законную цель – защиту интересов национальной безопасности.

3. Было ли вмешательство необходимо в демократическом обществе

85. Что касается пропорциональности рассматриваемого вмешательства, Суд отмечает, прежде всего, что довод заявителя о том, что его намерение передать оспариваемые сведения не было доказано, и что указанные сведения могли быть получены из открытых источников, звучит неубедительно. Национальными судами был тщательно исследован каждый из доводов заявителя, и выводы судов подтверждены рядом доказательств. Суды опирались в своем решении, в частности, на сводки нескольких телефонных переговоров заявителя с гражданином Японии, доказывающие намерение заявителя передать рассматриваемые сведения г-ну T.O. (см. пункты 22 и 32 выше). Национальные суды также надлежащим образом изучили и отклонили как необоснованный, довод заявителя о том, что собранные им сведения были общедоступными. Действительно, судами была дана критическая оценка экспертного заключения от 14 сентября 2001 года после сравнения выводов экспертов с другими материалами дела, и были отклонены те выводы, в которых к секретным сведениям были причислены сведения из общедоступных источников, таких как военный справочник по подводным лодкам или доклады Гринписа (см. пункт 26 выше). По поводу же сведений, собранных заявителем, суды отметили, что их нельзя было найти в открытых источниках (см. пункт 32 выше).

86. К тому же, Суд не может не согласиться с доводами национальных судов и Правительства, что будучи офицером, проходящим воинскую службу, свобода действий заявителя была ограничена служебными обязанностями (см. дело Хадзианастассиу, приведенное выше, § 46). Суд также считает, что разглашение сведений о военных учениях, которые заявитель собрал и хранил, могло нанести значительный урон национальной безопасности. Конечно, заявитель в действительности не передавал указанные сведения иностранному гражданину. С другой стороны, Суд не упустил из виду и тот факт, что его приговор был очень снисходительным, и назначенный срок - намного меньше чем предусмотренный законом минимум, в частности если сравнить лишение свободы сроком на четыре года с лишением свободы сроком на двенадцать — двадцать лет и конфискацией имущества (см. пункты 28 и 37 выше).

87. В целом, Суд отмечает, что заявитель был признан виновным в государственной измене в форме шпионажа как офицер, проходящий воинскую службу, а не как журналист, в связи со сбором и хранением сведений, составляющих государственную тайну с намерением передать их гражданину иностранного государства. Материалы, представленные Суду доказывают, что национальными судами были тщательно исследованы обстоятельства дела заявителя, изучены доводы сторон, и в основу выводов судов лег ряд доказательств. Их решения обоснованны и мотивированны. Взвесив все вышеуказанное, Суд считает, что национальные суды не переступили границы свободы усмотрения, предоставленные национальным властям в вопросах, связанных с национальной безопасностью (см. дело Хадзианастассиу, приведенное выше, § 47). Представленные доказательства говорят о разумной степени пропорциональности использованных средств и преследуемой законной цели. В материалах дела нет ничего, подтверждающего утверждение заявителя о том, что его осуждение было чрезмерным или политически мотивированным, или что его преследовали за его публикации.

88. В свете вышеизложенного, Суд находит, что в настоящем деле не имело место нарушение статьи 10 Конвенции .

89. Далее Суд отмечает, что жалобы заявителя по статье 7 Конвенции затрагивают те же факты, что были изучены в рамках статьи 10 Конвенции. Учитывая выводы по жалобе, поданной по статье 10, Суд не видит необходимости изучать эти жалобы отдельно.

НА ЭТИХ ОСНОВАНИЯХ СУД

1. Постановляет шестью голосами против одного, что не имело место нарушение статьи 10 Конвенции;

2. Постановляет единогласно, что жалобы заявителя по статье 7 Конвенции не поднимают отдельного вопроса.

Выполнено на английском языке, представлено в письменной форме 22 октября 2009 года, в соответствии с пунктами 2 и 3 Правила 77 Регламента Суда.

Кристос Розакис Председатель Суда

Сорен Нильсен Секретарь Суда

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 Правила 74 Регламента Суда, особое мнение судьи Джорджио Малинверни приведено в приложении к настоящему постановлению.

Особое мнение судьи Малинверни

1. В отличие от большинства, я придерживаюсь мнения, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции в период с 11 сентября по 8 октября 1997 года. Суду следовало более жестко трактовать требование ч. 4 ст. 29 Конституции РФ и постановить, что в отсутствие федерального закона, отвечающего данному требованию, надлежащего правового основания во внутригосударственном праве для осуждения заявителя не было.

2. Причины, по которым у меня возникли серьезные сомнения относительно того, что взятый отдельно Закон «О государственной тайне» в его изначальной версии мог послужить правовым основанием для признания заявителя виновным в совершении преступления, заключаются в следующем.

3. Во-первых, Верховный Суд РФ, в своих постановлениях по кассационным жалобам по делам Никитина и Моисеева от 17 апреля и 25 июля 2000 года, соответственно, отметил, что требования ч. 4 ст. 29 Конституции РФ были выполнены только после внесения изменений 6 октября 1997 года в Закон «О государственной тайне» (см. пункты 46 и 47). К тому же, тот факт, что 30 октября 1995 года Президент РФ издал Указ № 1203, утверждающий Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, подразумевает, что российские власти признавали наличие правового пробела в данной области.

4. Что касается Указа Президента РФ № 1203, то, действительно, этот документ, официально опубликованный и общедоступный, устанавливал Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне. Тем не менее, я не уверен, что соответствующие конституционные нормы были соблюдены с принятием этого правового документа, учитывая, что в ч.4 ст.29 Конституции РФ содержится указание на «федеральный закон» – правовой акт, принятый национальным парламентом как следствие зaконодательного процесса, чем на нормативные акты более низкой категории, такие как правительственные или президентские указы. Тот факт, что впоследствии необходимые изменения были внесены в Закон “О государственной тайне” для приведения его в соответствие с ч.4 ст.29 Конституции РФ, указывает, на мой взгляд, на то обстоятельство, что сами российские власти не считали, что соответствующие требования Конституции РФ были выполнены с принятием президентского указа.

5. В свете вышеизложенного, я не могу прийти к выводу, что Закон «О государственной тайне» в его изначальной версии и Указ Президента РФ от 30 ноября 1995 года могли расцениваться как достаточное правовое основание для вмешательства в осуществление заявителем прав, гарантированных статьей 10 Конвенции по отношению к периоду с 11 сентября по 8 октября 1997 года.