[Историческая правда]

http://www.istpravda.ru/research/8504/

Нападение было подготовлено заранее – как только в Порт-Артуре стали отмечать Пасху, японский флот снова атаковал русские корабли. И на этот раз разыгралась настоящая трагедия. «Историческая правда» продолжает следить за событиями на фронтах Русско-японской войны.

31 МАРТА 1904 ГОДА

Телеграмма от командира порта Порт-Артура контр-адмирала И.К. Григоровича: «Броненосец «Петропавловск» наскочил на мину, взорвался, опрокинулся. Наша эскадра под Золотой горой, японская приближается.

Адмирал Макаров, по-видимому, погиб.

Великий князь Кирилл Владимирович спасен, легко ранен.

Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что пока подобраны с «Петропавловска», кроме Великого Князя, тяжело раненый капитан 1-го ранга Яковлев, лейтенанты: Иениш, Унковский, мичманы: ІІІмидт, Яковлев, Шлипгие и 32 нижних чина тяжело и легко ранеными. Найдены тела: капитана 2-го ранга Васильева, лейтенанта Кнорринга 1-го, мичмана Екимова, Бурачка, старшего врача Волковича, 12 нижних чинов. Японский флот скрылся. Дальнейшие подробности будут донесены вступившим во временное командование флотом контр-адмиралом князем Ухтомским».

Газета «Новый край»: «Произошло жестокое сражение. Во время боя надвинулся отряд японцев, состоявший из двух броненосцев и четырех крейсеров и, поддерживая свои миноносцы, начал окружать наших, громя их страшным огнем с целью их истребить. Но спешил уже на помощь "Баян" и, приблизившись на расстояние выстрела к японской эскадре, вступил один в бой, спасая расстреливаемые миноносцы. Миноносец "Страшный" уже погибал; спущенные с "Баяна" вельботы могли и успели подобрать под дождем снарядов лишь пять человек. Неприятель, открыв убийственный огонь по "Баяну", осыпал миноносцы из пулеметов. Все спасенные сильно изранены.

"Баян", приняв на себя всю силу огня противника и продолжая наступать, отвлекал этим внимание противника от наших миноносцев и тем дал возможность благополучно им уйти. Опасность же для "Баяна" с каждой минутой увеличивалась; огонь шести больших судов и отряда миноносцев сосредоточился на нем одном.

Эскадра наша спешила на помощь. "Петропавловск", а за ним в кильватере вытянувшиеся суда летели на подмогу. Выстроившись в боевой порядок и приняв в строй "Баяна" эскадра погнала противника, открыв по нем огонь. Когда она скрылась за видимостью горизонта Артура - на "Петропавловске" заметили на С.-В. надвигающуюся неприятельскую эскадру в числе 12 вымпелов; обе эскадры противника шли на соединение по направлению Ляотэшана.

Повернув обратно и став под защиту наших батарей, эскадра начала разворачиваться, строясь в боевой порядок; в это время выходили на внешний рейд последние суда. Вдруг у носа "Петропавловска" показывается огромный столб воды, слышится мягкий звук взрыва мины, непосредственно за ним второй взрыв более интенсивный - вся средняя часть огромного броненосца объята пламенем и тучей желто-бурого дыма, корма поднялась кверху, винты беспомощно вертятся в воздухе и через 2 минуты броненосца не стало, на его месте плескались волны, да подоспевшие миноносцы и шлюпки спасали выгребавших в ледяной воде людей».



Из воспоминаний контр-адмирала К. В. Шевелева: «Около 4 часов 30 минут 31 марта, мы на «Баяне» получили приказание: «Немедленно выйти на помощь нашим миноносцам, так как в море слышна канонада».

И 21-узловым ходом мы помчались по направлению канонады. Погода была тихая, мглистая. Через некоторое время мы начали разбирать силуэты нескольких миноносцев. Шедший навстречу миноносец «Смелый» сообщил нам, что ему удалось вырваться из окружения неприятельских крейсеров и миноносцев, а подбитый «Страшный», по-видимому, погибает. Вскоре в бинокль можно было разобрать, что «Страшного» окружили четыре японских миноносца и расстреливают его на близкой дистанции, он же не отвечает на огонь и тонет. Когда мы приблизились к нему на 5 миль, неприятельские миноносцы отошли к показавшимся из мглы четырем крейсерам. Па наших глазах «Страшный» потонул.

Мы подошли к месту гибели его около 6 час. утра. Море было спокойное и на обломках держались шесть матросов. Немедленно были спущены спасательный вельбот и шестерка, которые подобрали пять матросов. Шестому я с мостика бросил конец со спасательным кругом и крикнул: «Держись, голубчик», но он не имел сил протянуть к нему руку. Лежал он на спине на решетчатом люке; у него был разворочен живот и все внутренности вывалились и были в воде. Он мне ответил: «Нет сил — всё равно умру». Его не удалось спасти, так как в это время неприятельские крейсера приблизились к нам и открыли огонь из восьми 8-дюймовых орудий и 16-ти 6-дюймовых. (Их было два броненосных крейсера и два — типа «Читозы»).

Мы еще не могли дать хода, ибо поднимали наши шлюпки и отвечали из одного 8-дюймового и двух 6-дюймовых орудий. Минут через пять шлюпки были подняты, спасенные снесены в лазарет. Мы дали полный ход и, сражаясь, направились к Ляотишану, чтобы прикрыть наш миноносец, возвращавшийся в Артур. Командир искусно маневрировал, держа неприятеля на выгодном для нас курсовом угле, и прикрывал наш миноносец. Когда мы дали полный ход, команда во всех помещениях закричала «ура», как бы высказывая восхищение командиру за его лихой маневр.

В это время адмирал Макаров на «Петропавловске» с крейсерами шел к нам на помощь. Неприятель, увидев нашу эскадру, начал удаляться и скрылся во мгле. Бой наш продолжался около 20 минут. Море кишело от взрывов крупных снарядов вокруг «Баяна», палуба была засыпана осколками. Бог нас миловал — прямых попаданий не было.

Приблизившись к нам на видимость сигнала, командующий флотом приказал нам: «Приблизиться». Полным ходом подошел командир «Баяна» к эскадре, лихо развернулся и, подойдя на параллельном курсе к «Петропавловску», доложил о спасении пяти матросов. Адмирал поздоровался с командой, поблагодарил за лихое дело и приказал полным ходом идти к месту гибели «Страшного». Как сейчас помню стоящего на мостике адмирала Макарова и его ласковые слова благодарности. Мы все знали, что он имеет нравственное право посылать нас в самые опасные операции, и шли совершенно спокойно, ибо знали, что в нужный момент он поможет и ни на минуту не забудет нас.

На корме «Петропавловска» около башни с 12-дюймовыми орудиями стоял в шубе и меховой шапке художник В. В. Верещагин и что-то зарисовывал. Через три часа он погиб. Эскадра следовала за нами, но, конечно, значительно отстала от нас, когда мы подошли к месту гибели «Страшного». В тот же самый момент из мглы показались четыре неприятельских броненосных крейсера и немедленно открыли по нас огонь с расстояния 45-50 кабельтовых. Как и в первом бою, море вокруг нас кипело от взрывов.

Вторично Бог миловал — прямых попаданий не было. Лишь от взрыва 8-дюймового снаряда под выступом мостика были контужены два офицера и четыре матроса с прободением ушных барабанных перепонок, да несколько человек были легко ранены осколками на палубе. Увидев нашу эскадру, японцы начали медленно удаляться, точно желая завлечь наши суда подальше от Порт-Артура. Мгла начала расходиться, и на юго-востоке мы увидели много неприятельских судов. Не прекращая боя, мы старались определить количество их и сообщили об этом сигналом командующему флотом. С «Петропавловска» было произведено несколько выстрелов из 12-дюймовых орудий, но за дальностью расстояния огонь был прекращён. Адмирал, разобрав наш сигнал, повернул в Порт-Артур.

Японская эскадра в составе 6 броненосцев, 6 броненосных крейсеров (в числе их были новые, недавно купленные крейсера «Ниссин» и «Касуга»), легкие крейсера и очень много миноносцев, медленно приближалась к Артуру. Подойдя на внешний рейд, адмирал Макаров повернул на восток. Броненосцы находились мористей, крейсера во второй линии — ближе к берегу. На флагманском корабле подняли сигнал: «Миноносцам войти в гавань». Почти одновременно с этим сигналом раздался взрыв на «Петропавловске». Облако черного дыма поднялось над его носом и вырвалось пламя; затем раздался второй взрыв с облаком белого пара (по-видимому, взорвались огнетрубочные коробчатые котлы). Нос броненосца с креном на правый борт стал быстро погружаться в воду, корма поднялась над морем и винты продолжали работать в воздухе. Наконец раздался третий ужасный взрыв — поднялось желтое пламя и облако желтовато-бурого дыма. Корабль исчез под водой. Без сомнения, взорвались снаряды в погребе 12-дюймовых орудий под кормовой башней. Немедленно были спущены шлюпки для спасения утопающих. Я был старшим штурманом «Баяна» и записывал моменты различных боевых событий или диктовал их моему помощнику. По моим записям, с момента первого взрыва на «Петропавловске» до его исчезновения под водой прошло 1 минута 43 секунды. Неприятель продолжал медленно приближаться к нам и был ясно виден. Через очень короткий промежуток времени после гибели «Петропавловска» взорвалась «Победа», и с большим креном стала входить на внутренний рейд. В то время раздалась стрельба со всех наших судов из 75-миллиметровых и ниже калибром орудий. Видимо, на всех судах явилась мысль, что неприятельские подводные лодки взорвали наши суда. Паника овладела кораблями, и все суда направились к входу на внутренний рейд.

Тогда мы, старшие специалисты, находившиеся по боевому расписанию на мостике, обратились к командиру «Баяна» с просьбой поднять сигнал: «Входить по порядку номеров, указанному в приказе адмирала Макарова. Сначала капитан 1 ранга Вирен не соглашался, будучи младшим из командиров судов 1 ранга, но, видя беспорядок, всё же поднял сигнал. Мачта на Золотой Горе отрепетовала его, а затем все суда. Сразу восстановился порядок, и корабли благополучно вошли в гавань и на внутренний рейд. «Баяну» же приказано было остаться и наблюдать за неприятелем. Японцы два или три раза подходили на очень близкое расстояние, но почему-то не открывали огня. Господь Бог продолжал быть милостивым к нам, «Баяну» — ведь мы сколько раз про-ходили совсем рядом с поставленными на рейде минами и не взорвались. На следующий день тральщиками были обнаружены еще несколько японских мин. Только в пятом часу мы вошли на внутренний рейд.

Весь личный состав флота был удручен гибелью адмирала Макарова. Такого другого у нас не было. Тяжело было у всех нас на душе. Нам не везло. Блестящая подготовка к войне, счастье и удача были на стороне японцев».

Из воспоминаний лейтенанта Н. В. Иениш: "После утомительного раннего утра, полного тревоги, вызванной гибелью «Страшного» и боем «Баяна» и в ожидании возможного боя, несколько офицеров спустились в кают-компанию перекусить и влить в себя горячего. За длинным столом у минного аппарата напротив меня сидел вечно веселый Сейпель (мл. инж. мех.), неподалеку — озабоченный Перковский (старш. инж. мех.), в стороне еще три офицера, лиц которых я не видел. Я держал пред собою на столе мой Фолдинг и переменял израсходованную утром катушку. Через иллюминаторы, открытые для разгона возможных ядовитых газов шимозы, прохладный сквознячок прогуливался по помещению. Вдруг, характерный звук минного взрыва, сопровождаемый страшным вертикальным толчком, как бы подбросившим наш массивный стол и вырвавшим у меня из рук мой аппарат, заставил нас вскочить на ноги. У всех впечатление взрыва — непосредственно под нами.

Одновременно продолжительная вибрация броневой палубы и легкий крен на нос. Кто-то крикнул: «Задраивайте иллюминаторы!» Мы бросились было к ним, но их было слишком много, а продолжающиеся вибрации и какой-то странный шум, проникавший через открытую дверь, вынудил нас побежать к ней (другая была задраена снаружи). Впереди меня Сейпель, нахлобучив фуражку, устремился по коридору в машину. Всё еще находясь под впечатлением взрыва под кормой и считая себя последним, я остановился за дверью и начал ее задраивать. Только я набросил один болт, а со вторым не успел справиться, ибо кто-то сильно давил на дверь изнутри, как раздался второй взрыв, ясно где-то в носу, и корабль задрожал еще сильнее. Бросив дверь, побежал по трапу. Едва достиг половины — взрыв где-то под соседней башней. Палуба, прилегающая к ее кожуху, раскрылась, стена огня пронеслась сбоку, спалив ворс правой стороны моей меховой тужурки, и исчезла. Но трапа не тронуло. Во второй палубе поднималась по трапу бегом сплошная струя матросов. У подножия образовалась пробка. Но никаких признаков паники не было. Я приостановился, чтобы пропустить эту толпу и бросился к находившейся рядом моей каюте, желая — курьезная в такой момент идея — взять висевший там на стенке портрет моей тетки, артистки Заньковецкой. Но у самой двери, услыша раскат нового взрыва, где-то в центре и почувствовав усиление крена, повернул к трапу. Он был уже свободен. В этот момент заметил часового у денежного ящика, прикрепленного у кожуха башни. На мой приказ: «бросай всё и беги», ответ: «Никак нет, ваше благородие, не могу». Больше я его уже не видел, ибо был последним, поднявшимся по вздыбленному уже трапу.

Наверху картина полной катастрофы. Направо, — среди взвивающихся на бесконечную, казалось, высоту столбов пламени и клубов дыма, вырывающихся впереди задней трубы из спардека во всю его ширину, взметываются огромные осколки чего-то. Корабль уходит носом в воду, кренясь на правый борт.

Предо мною быстро вздымающийся левый борт, на котором несколько матросов и Перковский в белом кителе бросаются один за другим за борт. Чуть слева от них доктор Волкович в расстегнутом пальто поднимается с трудом, на четвереньках, по палубе, к борту. Куски исковерканного железа падают кругом. Вдруг мозг пронизывают слова моего покойного отца: «Когда корабль гибнет, никогда не бросайся с наветренного борта» (Выражение, понятное для людей парусной эпохи, когда «наветренный» борт означал, нормально, борт поднимающийся.).

Я остался на месте, опираясь на раму люка. Несколько секунд, и поваленная по тревоге шлюпбалка поворачивается на оси и скользя по палубе, скашивает Волковича. Навзничь, на своем раскинутом пальто, с раскинутыми руками, бескровным лицом и закрытыми глазами, он проскальзывает по склону палубы. Протягиваю руку, чтобы удержать его за пальто, но могу только коснуться сукна. Повернувшись для этого, вижу на вздымающемся крайнем юте группу — человек в 30 матросов и благородную голову Верещагина, окаймленную барашком высокой шапки и воротника, как бы прикованных к борту звуком вращающегося винта.

Еще несколько мгновений — и новый взрыв выбрасывает, как пробку, правую кормовую 6-дюймовую башню. Соседняя с нею стрела Темберлея срывается с места, с басистым ревом вихрем проносится над моей головой и сметает всю группу Верещагина.

Хороший (в то время) пловец и незаурядный ныряла, я жду только удобного момента, чтобы покинуть судно. Вода быстро подходит по палубе с правого борта. Под впечатлением, что корабль переворачивается, я отрываюсь от люка, пробегаю несколько шагов по наклону, бросаюсь в воду и ныряю вкось на глубину, уходя от массы броненосца, проходящего надо мной, унося видение сектора голубого неба между накрывающей палубой и морем. Только на мгновение чувствую тянущую в сторону силу и ухожу еще глубже до полного истощения запаса воздуха. Открыв рот, как пробка возвращаюсь на поверхность.

Корабль уже исчез. Море черно вокруг от угольной пыли и между траурными волнами ныряют какие-то обломки и головы людей. И над всем этим носится страшный протяжный вой. Кажется, что всё море стонет. Это сливающиеся непрерывные крики людей. А на горизонте всё тот же сияющий под солнцем берег.

Впервые с момента взрыва чувство ужаса влилось в меня с этим стоном и, одновременно, мысль о судьбе адмирала. Неудержимо тянуло удалиться от этой черной пелены. Перевернулся на спину, чтобы отдышаться, снял ботинки. Вдруг находящая волна наваливает сверху и с ног какую-то массу. Взглянул, — спина бушлата матроса, нелепо работающего руками, и его затылок, заливаемый водой, на моей груди. Первое побуждение — поддержать. Вдруг рука матроса захватывает сверху мою тужурку. Явно, он не владеет собой. Расстегиваю тужурку, чтобы оставить ее ему, но руки держат за обе полы. Остается погрузиться горизонтально в глубину. Он оставляет меня и я выныриваю в стороне.

За волнами ничего не видно. Плыву дальше. Еще два раза кто-то хватается за меня. И каждый раз я ныряю, чувствуя слабость от холода охватывающего ноги, — напрасно скинул ботинки! Застегнул тужурку. Наконец, вижу группу из четырех матросов, курьезно спаянную на волнах. Кричат: «Сюда, ваше благородие!» Приближаюсь и натыкаюсь на что-то под водой. Оказывается, шлюпочная мачта, за которую они дер-жатся руками и которая под этим давлением находится под водой. Первые их слова: «Видели адмирала?» И в следующие минуты одна тема: «Что броненосец! Только бы адмирал жив остался!»

Наш горизонт — нуль. Кое-где возвышаются корпуса кораблей. Вдруг начинается пальба. Несколько снарядов падает в нашем направлении. Должно быть начинается бой с японцами. Просыпается инстинкт начальника: «Ну, теперь не до нас, нужно беречь силы и ждать миноносцев».

Начинаю чувствовать сковывающий холод. Постепенно ощущение тела исчезает, только внутренние органы висят как камни. Но владею дыханием, как хочу. Меховая тужурка и шведская куртка спасают. Показались между волнами шлюпки судов и миноносцы, вызванные из порта. Недалеко вынырнул гребной катер с лейт. Рощаковским на транце. Я крикнул: «Александр Сергеевич!» — но не мог продолжать из-за слабости голоса и обратился к матросам: «Кричите, ребята, я не могу». И вот неожиданное: «Александр Сергеевич, офицер здесь, офицер здесь!» Катер направился к нам, но у нас уже не было сил схватиться за борт или за тянувшиеся к нам руки. Тогда гребцы подвели под нас весла и тут произошел изумивший меня эпизод: ни один из моих изнемогших товарищей не двинулся раньше, чем вытащили меня!

И тут разговоры были только об адмирале. Никто еще не знал, кого приносили в порт другие миноносцы. Тотчас по ошвартовании пришел мой брат Владимир с миноносца «Бесстрашный». Первый вопрос его был тоже: «Видел Макарова?»

Сообщаю три совершенно необычайных случая спасения при гибели «Петропавловска»:

1) Матрос, мирно сидевший в правом носовом гальюне под второй палубой и под которым находилась малярная каюта, оказался при взрыве в месте излома корпуса и был вымыт из него ворвавшимся вихревым потоком моря, получив предварительно в обе ягодицы хороший заряд красок, растатуировавших его на всю жизнь.

2) Помощник комендора, стоявший на крышке 12-дюймовой башни. Эта крышка была сорвана взрывом и брошена на высоту мачты. Спасшийся совершил с ней воздушный полет и упал в воду далеко от корабля.

3) Случай наиболее изумительный, принимая во внимание давление, которое должно было образоваться внутри башни, чтобы сорвать и бросить в пространство ее броневую крышку. Комендор, находившийся в башне между двумя 12-дюймовыми орудиями, услышал взрыв, почувствовал какой-то горячий вихрь и очутился в следующее мгновение в воде».

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Ужасная катастрофа произвела потрясающее впечатление на гарнизон. Многие плакали. Солдатики на батареях набожно крестились. Мой товарищ, подполковник Д., был так потрясен этой картиной, что с ним сделался обморок.

Но этим не окончились беды этого злосчастного дня. Через четверть часа после трагической гибели «Петропавловска» раздался новый взрыв и броненосец «Победа», внезапно получивший минную пробоину, сильно накренился и начал поспешно входить в Восточный бассейн.

На эскадре, под страшным впечатлением неожиданных и непонятных взрывов, возникла паника, которая еще усилилась благодаря внезапно мелькнувшему у всех предположению, что наши броненосцы подверглись нападению подводных лодок. Все орудия, словно по команде, направились в воду вокруг судов, и поднялась отчаянная стрельба по невидимому врагу.

Всю эту картину всеобщей растерянности и паники ясно видела японская эскадра, которая находилась в это время перед нашей крепостью, но огня почему-то не открывала. Это было крупным промахом со стороны японцев, так как, воспользуйся они благоприятным моментом, они могли бы причинить нашей эскадре неисчислимые потери и достигнуть крупного успеха.

Город долго не мог опомниться от ужасных впечатлений только что пережитого дня.

Причины гибели «Петропавловска» долго служили предметом самых горячих споров среди моряков. Мнения по этому вопросу разделялись. Многие из моряков уверяли, что они лично видели подводную лодку, другие, напротив, стояли за то, что подводной лодки не было, а «Петропавловск» просто налетел на мину».

Гибель "Петропавловска", иллюстрация из французского журнала

1 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

«Русский листок»: «Сообщение о смерти вице-адмирала Макарова произвела вчера громадное впечатление во всей Москве. Вечером в театрах во время антрактов публика собиралась группами для чтения горестной телеграммы. В театре Солодовникова по требованию публики был исполнен национальный гимн. Многие уезжали из театров в половине спектакля».

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Тяжелое впечатление, произведенное ужасной картиной гибели броненосца «Петропавловск», до сих пор еще не может рассеяться. Всех волнующий вопрос о причинах загадочной катастрофы все еще остается открытым. Днем прибыла из Петербурга в порт новая партия русских мастеровых, численностью до 850 человек».

Гибель "Петропавловска", иллюстрация из американского журнала LIFE.

2 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

Хроника: Русские войска (22 и 24 Восточно-Сибирские стрелковые полки, 2 и 3 батареи 6 Восточно-Сибирской артиллерийские бригады) вышедшие из г.Ляоян достигли поселка Фенхуангченг, откуда двинулись на реку Ялу.

Газета «Новости дня»: «Сегодня в 6 ч. утра с востока стала надвигаться неприятельская эскадра, в составе шести броненосцев, пяти крейсеров и 12 миноносцев, всего 23 судна. Произведя маневрирование вне огня крепости, флот стал удаляться к западу, около 9 ч. неприятель начал вновь приближаться, действую орудиями большого калибра со стороны Ляотешана. Наша эскадра, находящаяся в гавани, отвечала перекидным огнем. После 1 ч. дня неприятель удалился за линию горизонта».

Газета «Русь»: «Английские газеты единодушно высказывают сожаление о трагической смерти Макарова. Даже японцы, торжествуя по случаю гибели "Петропавловска", сожалеют о Макарове. Общи голос, что гибель Макарова для России печальнее гибели многих броненосцев (…) Весть о катастрофе с броненосцем "Петропавловском" произвела тяжелое впечатление в Париже и в остальной Франции. Все газеты поместили статьи, в которых оплакивают злой рок, преследующий русский флот с начала войны».

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Японская эскадра с раннего утра начала в море никому не понятную стрельбу. Шутники в городе говорили, что японцы до того смелы, что устроили у нас перед крепостью двухсторонние маневры. Пожалуй, это была правда...

Около 10 часов утра японская эскадра опять зашла за Ляотешань и начала перекидную стрельбу. Наша эскадра, стоя в порту, стала отвечать тоже перекидной стрельбой. Батарея, построенная на Ляотешане под командой вновь назначенного подпоручика Малинникова, на этот раз не молчала, а поддержала нашу эскадру, чем и привлекла на себя страшный огонь противника. Кроме того, японцы сильно обстреливали и другую, вновь строящуюся батарею для пушек Канэ.

К часу дня бомбардировка прекратилась и японцы ушли в море в южном направлении. На этот раз перекидная стрельба японцев оказалась далеко не столь удачной. Никаких серьезных повреждений в крепости не было произведено. Одним снарядом только был разбит сарай на Тигровом Хвосте, построенный из волнистого железа и предназначенный для хранения бонного имущества. Взрывом другого, упавшего у Перепелиной горы, убито 7 китайцев, ранено 2 солдата и 3 китайца, легко ранена м-ль Гейст.

По нашим батареям на Ляотешане японцы выпустили до 150 снарядов. Из всех их только один попал в траверс батареи, но не произвел никакого разрушения. Потерь на батареях тоже не было.

Сегодня в 8 часов утра неожиданно приехал в Порт-Артур наместник генерал-адъютант Алексеев и поднял свой флаг на броненосце «Севастополь».

Гибель "Петропавловска", японская иллюстрация.

3 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

Хроника: Командующий 1 Армией генерал Куроки сообщил Императорской ставке в Токио планируемую дату форсирования реки Ялу и вторжения в Манчжурию – 2 мая 1904 года. Из Японии прибыли 30 транспортов с передовыми частями 2 Армии генерала Оку.

Газета Vossische Zeitung (Германия): "Император Вильгельм из своего морского путешествия отправил Государю Императору телеграмму с глубоким соболезнованием по поводу катастрофы под Порт-Артуром, высказывая, что траур России есть в то же время траур Германии».

Газета New-York Herald (США): «Японцам удалось поднять затопленный русскими в Чемульпо крейсер "Варяг". Приобретение этого судна, хоть и поврежденного, вполне вознаграждает японцев за потерю своих пароходов, потопленных у Порт-Артура, стоимость которых оценивается в 1 250 000 рублей».

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Погода прекрасная. По городу разнесся слух о покушении переодетого японца на жизнь генерал-адъютанта Куропаткина в Ляояне».

4 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

Хроника: Генерал Куроки получил директиву от Императорской ставки о необходимости начать операцию по форсированию реки Ялу: "Вторая армия начнет высадку в устье Та-ша Хо 1-го мая. Выгрузка займет около 45 дней. Первой армии следует наступать до Танг-шан-ченг, где укрепиться и ждать, пока Вторая армия не закончит выгрузку. После этого, обе армии будут взаимодействовать".

Газета «Московский листок»: «Японская императрица, подавая пример другим, отдала на нужды войны большую часть своих драгоценностей. Но оказывается, что ее патриотическая жертва не даст ожидаемых результатов: вместо миллионов, которые надеялись выручить от продажи вещей императрицы, получено только несколько сот тысяч франков. Эксперты, которым предъявили вещи для оценки, нашли, что бриллианты роскошной нитки и большинство бриллиантов императорской короны - французской подделки».

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Крейсер «Паллада» починился и наконец вышел из дока. Таким образом, починка его продолжалась ни много ни мало 69 дней. По этой продолжительности починки можно было смело сказать, что она была далеко не успешна, и в этом можно было смело упрекнуть наше портовое начальство. На этом еще не окончились несчастья с крейсером «Паллада».

При выходе из дока крейсер наткнулся на бочку, служащую для привязывания судов, и попортил себе винт. Слыхал, что сегодня для осмотра этого повреждения спускали водолаза. В этом новом несчастье, конечно, нельзя было уже винить порт, а кое-кого другого...»

5 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

Телеграмма ген.-адъют. А.Н. Куропаткина, командующего Маньчжурской армией: «Генерал Кашталинский доносит: 4 апреля на р. Ялу перемен нет. На островах наши передовые посты стоят на шагов 600 от японских, но на ночь японцы отодвигаются».

Газета «Русь»: «В Михайловском манеже была впервые поставлена новая пьеса "Порт-Артур". Ни на афишах, ни на программах не был обозначен автор малограмотной окрошки, названной "пьесы из последних событий на Дальнем Востоке".

Из дневника полковника М.И. Лилье: «Погода стоит отличная. Новостей никаких нет».

6 АПРЕЛЯ 1904 ГОДА

Хроника: в Хиросиме полностью завершена погрузка на транспорта частей 1 и 3 пехотных дивизий, а также 1 артиллерийской бригады 2 Армии генерала Оку. В Корею прибывает контр-адмирал Инуе, личный адъютант Императора, который привез высочайший подарок для вице-адмирала Того – самурайский меч работы мастера Ешифуса.

Газета «Русь»: «В Императорском обществе поощрения художеств была отслужена 5-го апреля панихида по погибшем на броненосце "Петропавловск" художнике В.В. Верещагине, в присутствии Августейшей председательницы общества принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской. На панихиде присутствовали: старший брат, многие художники и знакомые покойного».

Газета «Новости дня»: «Вчера в училище живописи ваяния и зодчества служили панихиду по В.В. Верещагине. Семья его, однако, до сих пор не объявляла о его смерти и не созывала знакомых и почитателей его на панихиду, потому что вдова его все еще живет надеждой, что известие о гибели знаменитого художника будет опровергнуто. Л.В.Верещагина обратилась с телеграммой к А.Н.Куропаткину, с которым В.В.Верещагин был связан узами многолетней службы. В телеграмме Л.В. спрашивает, здоров ли В.В. Но от А.Н.Куропаткина до сих пор нет ответа. Как полагают окружающие, А.Н.Куропаткин не отвечает, боясь категоричным ответом поразить вдову художника, тогда как окружающие, вероятно, могут ее подготовить к этому. Но вчера вечером пришло известие, не оставляющее мест сомнениям: В.В.Верещагина, телеграфировавший в день катастрофы своему отцу, вчера прислал телеграмму Л.В. Верещагиной, бесспорно устанавливающую безвременную кончину славного художника».

Из дневника В.Г. Короленко: « Я видел Верещагина два раза. Помню, с каким чувством я, еще юношей-студентом, смотрел его портрет в «Ниве»: огромный лоб, несколько жесткие черты, умные глаза, огромная борода, — все крупно, сильно, значительно. Да, думалось мне: таков именно должен быть этот художник, беспощадно бичующий «завоевателей», оставляющих за собой груды черепов, современную войну с ее славой, прикрывающей эффектными складками знамен страдание и смерть… Наконец — таков должен быть художник, отказавшийся от почетного звания, так как «отличия вредны в искусстве…»

В 1895 году я увидел его в редакции «Русской Мысли»… Я узнал его сразу, но… узнал с сильным разочарованием: красивое лицо, несколько полное, с мягкотелыми очертаниями, ничего того — строгого, сурового, что виделось мне прежде на портрете. Манера, с которой он заговаривал с Гольцевым, была сладковата и будто немного вкрадчива: он пришел говорить о своей повести, очень плохой (кажется, «Литератор»), печатавшейся в «Русской Мысли».

Я уже знал, что Верещагин к славе художника хочет непременно прибавить славу писателя. Он печатал свои очерки из записной книжки в «Русских Ведомостях». Тут были небезынтересные наблюдения человека, много видевшего, но не было даже искры таланта и, кроме того, — проглядывало что-то, отдававшее шаблонной газетностью и таким же патриотизмом. Впоследствии он перенес эти заметки в «Новости», где им было настоящее место.

Об его отношении к войне тоже явилось много противоречивых отзывов. В газетах появилось «интервью», в котором художник говорил, что его совершенно напрасно считают противником войны. В собственных очерках он говорил, что очень жалел, когда Скобелев не пожелал повесить двух албанцев-шпионов, так как ему хотелось посмотреть и зарисовать картину казни. К чести Верещагина, — я думаю, ему этого вовсе не хотелось. Но… это была полоса «откровенности» и откровенно-циничные рассказы его брата о собственных подлостях на войне — доставили известность его книге…

Итак, — я вижу тут не кровожадность, а лишь мелочность большого, огромного художника, выбивающегося из сил в посредственном писательстве…

Теперь, в вагоне второго класса, 30 января утром мы столкнулись с ним лицом к лицу… Он знал меня и прошел в купе, где я ехал вместе с братом. Заговорили, конечно, о войне. Он недавно был в Маньчжурии и, кажется, в Порт-Артуре. Возмущался «ротозейством» моряков, уверял, что офицеры были у г-жи Старк на именинах и перепились и т. д. Потом стал говорить о положении дел на Дальнем Востоке. Он «предвидел войну» и писал Государю: «посылайте 8 дивизий, японцы будут непременно воевать».

Он говорил очень живо, жестикулируя и постоянно двигаясь, с большим одушевлением, постоянно прибавляя: «Я и об этом писал Государю… Да, как же, как же: писал. А о том-то я писал в «Новостях». Вы «Новостей» не читаете?»

Мой брат задает ему вопрос:

— Скажите, Василий Васильевич, — а как Вы думаете: нужна ли нам эта Маньчжурия и Порт-Артур. У нас столько работы дома?

— А, если вы ставите вопрос на эту почву, тогда я вам скажу: не нужна, ни к чорту… Ничего, кроме вреда… Но уже это дело решенное: Порт-Артура не отдадут: это еще завет Петра Великого…

— А 8 дивизий послали?

— Какой чорт! И не подумали. Я сколько писал…

— Так не лучше ли было писать уже все, что вы думаете?..

Он так же живо, как прежде о 8 дивизиях, стал говорить о нашем невежестве, бездорожьи наших северных губерний, отсутствии школ и больниц, то и дело прерывая рассказы замечаниями:

— Вот вы, Владимир Галактионович, не читаете «Новостей»… Я обо всем этом писал.

... Газеты не пощадили беднягу Верещагина: теперь одна за другой перепечатывают его «посмертную заметку» (заимствованную из «Нового края» и подписанную В.Ве.). В ней сообщается о разговоре Верещагина с одним лучшим и гуманнейшим представителем японского общества.

— Что же в таком случае Россия, — спросил японец, — как понимать ее?

Автор отвечает известным тютчевским четверостишием:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать:
В Россию можно только верить…

«Тогда японец ничего не ответил». Но теперь Верещагин задается вопросом: «Что бы сказал он, если бы на его глазах разыгрался этот честный ажиотаж (!) русского духа. К сожалению, он умер незадолго до войны. А он многое мог бы сказать своим соотечественникам», так как «проповедывал любовь в самом широком смысле слова. Между тем можно ли искать больше той любви, какая теперь совершается у нас на родине? Преклонился ли бы он перед ней или, ядовито хихикнув, стал бы умалять ее, — не знаю»… (Заимствую эту заметку Верещагина из «Южного Обозрения».) И все это по тому поводу, что в России собираются пожертвования (надо прибавить, довольно скудные) и на театр военных действий шлют приветствия, письма и телеграммы… Но, во 1-х, японец мог бы, конечно, ответить, что и у них собираются пожертвования. А что касается до «особенной стати», то, без сомнения, у Японии стать еще особеннее, чем у России, и, значит, он мог бы, в свою очередь, предложить своему русскому собеседнику «поверить в Японию»…

Бедный знаменитый художник, всемирно известный и гоняющийся за лаврами плохого газетного репортера, отзывающегося на «злобу дня»…

Продолжение следует.

Одна из последних работ В. Верещагина на "японскую" тему: "Храм в Никко".