[«Сутяжник»]

Извлечение из седьмого Oбщего доклада [СРТ/Inf (97) 10]

«13. Как указывал ЕКПП в своем втором Oбщем докладе (cм. CPT/Inf (92) 3, параграф 46), переполненность тюрем является вопросом, имеющим прямое отношение к компетенции Комитета.

Когда тюрьма переполнена, заключенные содержатся в тесных и негигиеничных помещениях; пребывание в ней xарактеризуется постоянным отсутствием возможности уединиться (даже при отправлении такиx насущныx потребностей как пользование туалетом); сокращением числа мероприятий, связанныx с пребыванием вне камеры, что объясняется неxваткой персонала и необxодимого оборудования; загруженностью работой медицинскиx служб; всевозрастающей напряженностью и проявлениями насилия в отношенияx между заключенными, а также между заключенными и персоналом. Данный перечень далеко не полон. ЕКПП многократно был вынужден заявлять, что следствием пагубного воздействия переполненности тюрем являются бесчеловечные и унижающие достоинство условия содержания...»

Извлечение из одиннадцатого Общего доклада [CPT/Inf (2001) 16]

28. Явление переполненности тюрем продолжает негативно сказывается на исправительных системах по всей Европе и серьезно подрывает попытки исправить условия содержания. Отрицательное влияние переполненности тюрем уже освещалось в предыдущих Общих докладах...

29. В ряде стран, которые посетил ЕКПП, особенно в Центральной и Восточной Европе, здание для заключенных часто состоит из помещений большой вместимости, которые содержат все или большинство оборудований, используемых заключенными ежедневно, такие как спальные и жилые зоны, а также санитарные узлы. ЕКПП имеет возражения против самого принципа такой планировки зданий в закрытых тюрьмах, и эти возражения усиливаются, когда зачастую оказывается, что заключенные содержатся в данных помещениях в чрезвычайно стесненных и нездоровых условиях…Камеры большой вместимости неизбежно предполагают недостаток условий для уединения заключенных в их повседневной жизни… Все эти проблемы усиливаются, когда численность заключенных выходит за разумные пределы, более того, в подобной ситуации дополнительная нагрузка на коммунальные системы, такие как умывальники и туалеты, а также недостаточная вентиляция для такого количества людей также приводят к неприемлемым условиям содержания.

30. ЕКПП часто сталкивается с приспособлениями, такими как металлические ставни, перекладины или пластины, которые закреплены к окнам и препятствуют доступу заключенных к естественному свету и попаданию свежего воздуха в помещение. Это особенно характерно для учреждений содержания под стражей до суда. ЕКПП полностью признает, что особые меры безопасности, разработанные для предотвращения риска тайного сговора и/или преступной деятельности, вполне могут оказаться необходимыми по отношению к отдельным заключенным…Даже если подобные меры необходимы, они не должны лишать заключенных естественного света и свежего воздуха. Последние являются базовыми элементами жизни, которыми каждый заключенный имеет право пользоваться…»

ПРАВО

I. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 3 КОНВЕНЦИИ

67. Заявитель жаловался на условия содержания в психиатрическом отделении следственного изолятора ИЗ-48/2 «Бутырский». Он ссылался на статью 3 Конвенции, которая гласит:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию»

68. Правительство признало, что следственный изолятор был переполнен. Оно утверждало, что ряд законодательных, финансовых и других мер было принято, чтобы привести условия содержания в соответствие с национальными и международными стандартами. В результате в настоящее время количество лиц, содержащихся в следственном изоляторе ИЗ-48/2, сократилось в два раза по сравнению с 1998 годом. К 11 мая 2004 г. в психиатрическом отделении следственного изолятора содержалось 308 лиц, хотя был рассчитан максимально на 275 лиц.

69. Правительство указывало, что у органов власти не было намерения подвергать заявителя бесчеловечному или унижающему достоинства обращению или причинять вред его здоровью.

70. Заявитель поддержал свою первоначальную жалобу.

А. Принципы, установленные прецедентной практикой Суда

71. Как Суд уже устанавливал по многим делам, Статья 3 Конвенции закрепила один из фундаментальных идеалов демократического общества. Она в абсолютных выражениях запрещает пытку либо бесчеловечное или унижающее достоинство человека обращение или наказание вне зависимости от обстоятельств и образа действий жертвы (см. Labita v. Italy [GC], решение от 6 апреля 2000 г., no. 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV). Жестокое обращение, чтобы оно могло квалифицироваться по Статье 3 Конвенции, должно достигнуть минимального уровня жестокости. Оценка этого минимального уровня жестокости относительна; она зависит от всех обстоятельств дела, таких, как длительность жестокого обращения, его физические и психологические последствия и в некоторых случаях от пола, возраста и состояния здоровья жертвы. (see Valašinas v. Lithuania, решение от 24 июля 2001 г., no. 44558/98, §§ 100–101, ECHR 2001-VIII).

72. Суд постоянно отмечал, что степень страдания и унижения как составляющих "унижающее достоинство" обращения, запрещенного Статьей 3, должна в любом случае быть выше степени страдания или унижения как неизбежного элемента той или иной конкретной формы правомерного обращения или законного наказания. В соответствии с этой Статьей государство должно принимать меры к тому, чтобы лицо содержалось бы под стражей в условиях, которые совместимы с уважением к человеческому достоинству. При этом формы и методы реализации этой меры пресечения не должны причинять ему лишения и страдания в более высокой степени, чем тот уровень страданий, который неизбежен при лишении свободы, а его здоровье и благополучие - с учетом практических требований режима лишения свободы - должны быть адекватно гарантированы (см. Valašinas, cited above, § 102). При оценке условий содержания под стражей принимались во внимание совокупный эффект этих условий, а также конкретные утверждения заявителя. (see Dougoz v. Greece, no. 40907/98, § 46, ECHR 2001-II).

В. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

73. В настоящем деле заявитель содержался в психиатрическом отделении следственного изолятора ИЗ-48/2 «Бутырский» в г. Москва, также числившегося как СИЗО-2. Исходя из утверждений сторон, Суд предполагает, что период содержания заявителя в вышеуказанном учреждении с 10 января 1999 г. по 23 мая 2000 г., за исключением одного месяца, с 24 ноября по 24 декабря 1999 г., когда он находился в Институте судебной психиатрии им. Сербского, составил в общей сложности 1 год, 3 месяца и 13 дней (см. выше параграфы 20, 38, 46, 50, 51, 57 и 58).

74. Относительно времени, проведенного в различных камерах, заявитель указывал, что он провел около 11 с половиной месяцев в камерах 404 и 408, площадь каждой составляла свыше 30 кв. м, и около 4 месяцев в камере 415, площадью менее 15 кв. м. Правительство сначала утверждало, что заявитель сначала содержался в меньшей камере, №415, в течение четырех с половиной месяцев и в двух больших камерах, 408 и 404, в течение последующего времени. Однако, не было представлено информации относительно периода с января по апрель 1999 г. (см. выше параграф 57). Позже, Правительство заявило, что в течение всего периода заключения в …., заявитель содержался в камерах 408 и 415. Не было предоставлено информации, в течение какого периода он содержался в каждой камере (см. выше параграф 58).

75. Принимая во внимание информацию, предоставленную сторонами, Суд исходил из того, что заявитель содержался в меньшей камере в течение около четырех с половиной месяцев и в большей камере в течение одиннадцати месяцев.

76. Суд сначала изучит условия содержания в большей камере. Камера высотой 3 на 3,5 кв. м, площадью 32 кв. м по утверждению заявителя, и 34, 9 кв. м или 35, 6 кв. м по утверждению Правительства. Учитывая количество двухъярусных коек, камера была рассчитана на 24 человека, как указывает заявитель, Правительство же утверждает, что на 22 человека. Фактически, по утверждению заявителя, находилось в камере 26 человек, по утверждению Правительства 35 человек (см. выше параграфы 44 и 59). Вышеуказанные цифры указывают, что на одного обитателя камеры, в которой находился заявитель, приходилось пространство размером от 1 до 1, 6 кв. м, и что у него не всегда была отдельная кровать. За исключением 30-40 минут, по утверждению заявителя, или одного часа, по утверждению Правительства, ежедневных прогулок на крыше здания тюрьмы, все время заявитель находился в своей камере.

77. Ситуацию заявителя можно сравнить с ситуацией в деле Калашникова, в котором заявитель находился в условиях ограниченного пространства размером менее 2 кв.м. В том деле Суд признал, что сам факт перенаселения поднимает вопрос о нарушении Статьи 3 Конвенции (см. Kalashnikov v. Russia, no. 47095/99, §§ 96–97, ECHR 2002-VI). В деле Peers даже камера, намного превышающая по размерам, - 7 кв. м. на двух сокамерников – была признана как противоречащая Статьи 3, хотя в том деле фактор ограниченного пространства был совмещен с ограничением вентиляции и освещения (см. Peers v. Greece, no. 28524/95, §§ 70–72, ECHR 2001-III). В отличие от этих дел, по некоторым другим делам нарушение Статьи 3 не было признано, поскольку ограниченное пространство в помещениях для сна компенсировалось свободой передвижения, которой заключенные пользовались в дневное время (см. Valašinas, cited above, §§ 103, 107; Nurmagomedov v. Russia (dec.), no. 30138/02, от 16 сентября 2004).

78. Следовательно, как в тех делах, Суд считает, что чрезмерное ограничение пространства является основным вопросом для анализа соответствия условий заключения заявителя Статье 3.

79. Далее Суд отмечает, что относительно медицинского наблюдения и других условий его содержания, включая отопление, искусственное освещение и вентиляцию, в большей части ни одна из сторон не представила доказательства, чтобы установить «вне разумных сомнений», были ли они неприемлемыми с точки зрения статьи 2. Однако во внимание может быть принято тот факт, что предполагается, что заявителю разрешали принимать душ один раз в неделю (см. выше параграф 42 и 64) и что он заразился чесоткой (см. выше параграф 52). Суд также отмечает, что утверждение заявителя о том, что кроме обычной решетки, на окнах были установлены металлические ставни, которые были так установлены, что обитатели не могли смотреть через них, мало света попадало вовнутрь (см. выше параграфы 39 и 50). Сначала Правительство не оспаривало это утверждение. После вынесения решения о приемлемости по делу оно заявило, что на окнах металлические ставни не были установлены со ссылкой на отчет инспекции камер представителями от 11 мая 2004 г. и следующее заявление администрации СИЗО-2 от 11 мая 2004 г.:

«ни на одном из окон вышеуказанных камер [камеры 404, 408 и 415] не установлены ставни”

Заявитель утверждал, что эти металлические ставни были сняты в следственном изоляторе «Бутырский» в конце 2002 г. и что информация Правительства отражает ситуацию на 2004 г. Правительство не возражало в ответ.

80. Суд принимает, что в настоящем деле нет свидетельств позитивного намерения оскорбить или унизить достоинство заявителя. Однако хотя вопрос о том, преследовалась ли цель унизить или оскорбить жертву, нужно учитывать, отсутствие такой цели не может исключить признание нарушения статьи 3 (см. вышеуказанное Peers).

81. Суд считает, что условия содержания, в которых заявителю пришлось выживать в течение, по крайней мере, 11 месяцев, должно быть подорвали человеческое достоинство заявителя и вызвали в нем чувства оскорбления и унижения достоинства. В то время как Суд отмечает с удовлетворением, что в настоящее время количество лиц, содержащихся в следственном изоляторе «Бутырский», в два раза меньше, чем было в 1998 году в результате различных мер, направленных на приведение условий содержания в соответствие с национальными и международными стандартами, это не приуменьшает в целом неприемлемые условия, которые заявителю пришлось перенести в то время.

82. Суд не считает необходимым исследовать далее условия содержания заявителя в камере 415, поскольку вышеуказанных доводов достаточно, чтобы признать нарушение статьи 3 Конвенции.

83. В свете вышеуказанного Суд признает, что условия содержания заявителя, в частности, большая переполненность и оказываемый на здоровье вред в сочетании с длительностью периода, в течение которого заявитель содержался в таких условиях, составляет унижающее достоинство обращение.

84. Соответственно, имело место нарушение статьи 3 Конвенции.

II. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 5 §3 КОНВЕНЦИИ

85. Заявитель жаловался, что его содержание в заключении было чрезмерным. Он жаловался на нарушение статьи 5 §3 Конвенции, приемлемая часть которой гласит:

«Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом "c" пункта 1 настоящей статьи …. имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд».

86. Правительство отрицало данное нарушение.

А. Период, принятый для рассмотрения

87. Суд напоминает, что при определении длительности задержания по ст. 5.3 Конвенции, период, который должен приниматься во внимание, начинается с даты, когда обвиняемый был взят под стражу, и заканчивается днем, когда лицо признано виновным, хотя бы только судом первой инстанции (см. решение по делу Wemhoff v. Germany от 27 июня 1968 года, Сер. А. N 7 p.23 п.9, и вышеуказанное решение Labita v. Italy).

88. Соответственно Суд признает, что период, который нужно учитывать в настоящем деле, начался 13 октября 1998 г., когда заявитель был задержан по подозрению в совершении преступления, закончился 4 апреля 2000 г., когда Гагаринский районный суд г. Москвы предъявил ему обвинение. Следовательно, период составил один год, пять месяцев и двадцать три дня.

В. Обоснованность (разумность) длительности содержания под стражей

I. Принципы, установленные практикой Суда

89. Суд напоминает, что вопрос о том, являлся или нет период заключения обоснованным, не может оцениваться абстрактно. Был ли этот период обоснованным для обвиняемого, должно решаться в каждом деле в зависимости от конкретных обстоятельств. Продление заключения может быть оправдано в данном деле, только если были определенные элементы общественного интереса, которые, несмотря на презумпцию невиновности, превосходит принцип свободы личности, предусмотренный ст. 5 Конвенции (см. помимо прочего вышеуказанное решение по делу Kudla v. Poland).

90. В первую очередь, на национальных властях лежит обязательство обеспечить обвиняемому, чтобы предварительное следствие не превышало по сроку обоснованного и разумного периода. К концу предварительного следствия они должны, уделяя должное внимание принципу презумпции невиновности, исследовать все факты за и против наличия указанного общественного интереса и положить их в основу решений по жалобам об освобождении из-под стражи. Основываясь на причинах, приведенных властями в решениях по жалобам и достаточно хорошо доказанных документально утверждениях заявителя, суд призван решить вопрос, было ли нарушение п. 3 ст. 5 (см. например, вышеуказанное дело Labita, cited above, § 152). Аргументы «за» и «против» не должны быть «общими и абстрактными» (см. Clooth v. Belgium, решение от 12 декабря 1991, Series A no. 225, p. 16, § 44).

91. Убеждение в обоснованности подозрения, что заключенное под стражу лицо совершило преступление, является непременным условием для законности длительного содержания под стражей, но по прошествии определенного периода времени оно перестает иметь решающее значение. Суд тогда должен установить, есть другие основания, представленные властями, оправдывающие длительность заключения. Там, где такие основания являются надлежащими и существенными, Суд также может быть удовлетворен тем, что национальные власти демонстрировали “особую осмотрительность, осторожность” в проведении следствия. Сложность и специфика следствия - это факторы, которые должны приниматься во внимание в этом отношении (см., например, решение по делу Scott v. Spain от 18 декабря 1996 года и I.A v. France от 23 сентября 1998).

2. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

(а) Основания для задержания

92. Суд отмечает, что в настоящем деле основаниями для задержания заявителя 13 октября 1998 г., представленными властями, были возможность продолжения заниматься преступной деятельностью и наличие риска, что заявитель скроется (см. выше параграф 10). Последний фактор, вместе с личностью заявителя и опасностью, которую преступление, в котором заявитель обвинялся, представляет для общества, подкрепил решение о помещении заявителя под стражу 15 октября 1998 г. (см. выше параграф 12). Впоследствии Гагаринский районный суд г. Москвы при отказе в удовлетворении ходатайства об освобождении заявителя, сослался на «характер совершенного им преступления» (см. выше параграф 22), что предполагается, что районным судом означало серьезность обвинения, предъявленного ему.

93. Суд напоминает, что опасность побега нельзя оценивать только на основании тяжести наказания; она должна оцениваться на основании совокупности дополнительных данных, которые могут либо подтвердить ее наличие, либо показать, что она настолько невелика, что не может оправдывать длительность предварительного заключения (см. Tomasi v. France, решение от 27 августа 1992, Series A no. 241‑A, p. 37, § 98). В данном деле в решениях следственных органов не содержится мотивов, которые могли бы объяснить, почему они сочли определяющим элементом опасность побега. В решении не было доводов относительно того, какие особенности личности заявителя, по мнению суда, предопределили его содержание под стражей.

94. Что касается опасности для общества преступления, в совершении которого заявителя обвиняли, а именно приобретение наркотиков для личного пользования и хранение, даже учитывая, что существовал риск влияния на общественный порядок в начале, который сам по себе не являлся убедительным доводом, со временем такой риск должно быть исчез (см. вышеуказанное дело Tomasi, p. 36, § 91). Без сомнений этого основания недостаточно, чтобы оправдать содержание заявителя под стражей в течение более одного года.

95. Далее Суд считает, что ссылка районного суда на подозрение в существовании обоснованной причастности лица к серьезным правонарушениям, как основную причину продолжительного содержания заявителя после того, как он провел 1 год и почти 5 месяцев в заключении, не могло само по себе оправдать столь длительного периода досудебного содержания под стражей (см., например, вышеуказанное дело Scott, p. 2401, § 78).

96. Соответственно, Суд делает вывод, что основания, которые приведены следственными органами и судом в их решениях не являются достаточными, чтобы оправдать пребывание заявителя в заключении в течение рассматриваемого периода.

(b) Проведение судебного разбирательства

97. По утверждению заявителя, дело не было сложным, касалось только одного обвинения против него. Таким образом, расследование дела закончилось 10 февраля 1999 года. Два стационарных психиатрических обследования продолжались в течение не более двух месяцев. Отложение судебного заседания по делу не было связано с представителями заявителя, поскольку их не проинформировали о назначенных судебных заседаниях. Что касается судебного заседания, отложенного на основании того, что свидетели не появились на судебном заседании, то никаких соответствующих мер не было принято для исполнения определений суда о доставке свидетелей в суд.

98. Правительство признало, что при назначении второго психиатрического обследования 28 июня 1999 г., суд не привел доводов для такого решения. Далее Правительство утверждало, что длительность содержания заявителя под стражей было частично связано с проведением психиатрических обследований. Правительство также признало, что судебные заседания по делу постоянно откладывались в связи с неявкой представителей заявителей и свидетелей.

99. Суд отмечает, что следственным органам понадобилось четыре месяца, чтобы расследовать дело. В течение этого периода заявитель прошел психиатрическое обследование, которое признало, что он совершил преступление в состоянии невменяемости, и что нет необходимости помещать его в психиатрическую больницу, амбулаторное психиатрическое лечение было достаточным при его диагнозе. Суд далее отмечает, что 28 июня 1999 г., через четыре месяца после того, как дело было направлено в суд, Гагаринский районный суд г. Москвы, без вызова заявителя, и, не дав защите шанс возражать, решил назначить дальнейшее психиатрическое обследование заявителя. Не было приведено каких-либо доводов для такого решения. Второе стационарное психиатрическое обследование было проведено через четыре месяца после вступления решения в законную силу и проходило в течение одного месяца. Еще три месяца прошло перед тем, как суд исследовал дело. Суд отмечает, что Правительством не представлены доказательства, которые оспаривали утверждение заявителя, что его представители не были проинформированы о судебных заседаниях, которые были отложены в связи с неявкой свидетелей и что не было принято никаких мер, чтобы обеспечить явку свидетелей в суд, которые постоянно не появлялись на судебных заседаниях, тем самым, затягивая судебное разбирательство.

100. Суд делает вывод, что длительность судебного разбирательства не связана ни со сложностью дела, ни с поведением заявителя, а с отсутствием внимательного отношения и быстроты со стороны Гагаринского районного суда г. Москвы.

(с) Заключение

101. Принимая во внимание вышесказанное, Суд признает, что имело место нарушение статьи 5 §3 Конвенции.

II. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ 6 КОНВЕНЦИИ

102. Заявитель жаловался, что, несмотря на многочисленные запросы, он никогда не присутствовал на заседаниях в Гагаринском районном суде г. Москвы. Он заявлял о нарушении статьи 6 §1 Конвенции.

103. Суд считает, что эта жалоба должна быть исследована на соответствие статьи 6 § 1 и 3 (с), которая в применимой части гласит:

«1. Каждый … при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела … судом …

…

3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

…

c) защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника или, при недостатке у него средств для оплаты услуг защитника, пользоваться услугами назначенного ему защитника бесплатно, когда того требуют интересы правосудия;…»

А. Оценка сторон

104. Заявитель утверждал, что ссылка суда на отказ следственного изолятора доставлять его в суд не была основана на правдивых фактах. Другая причина, представленная судом, отказа в удовлетворении его ходатайства, заключалась в том, что он был признан недееспособным, в связи с чем якобы его показания не могли быть приняты в качестве доказательств. Заявитель аргументировал, что эта причина противоречит национальному законодательству и что до вынесения решения Гагаринским районным судом г. Москвы 4 апреля 2000 г. о признании его невменяемым и что он не может быть привлечен к уголовной ответственности в связи с психическим заболеванием, этого не было установлено. Он утверждал, что районный суд должен был, среди прочего, решить о его умственном состоянии на основании всех доказательств по делу, а не только мнения эксперта. Далее заявитель указал, что справки, выданные следственным изолятором ИЗ-48/2, содержали позитивную оценку его поведения, в них было указано, что физическое и умственное состояние его здоровья удовлетворительное.

105. Правительство утверждало, что решение Гагаринского районного суда г. Москвы не вызывать заявителя было связано с заключением эксперта, в соответствии с которым заявитель не осознавал и не мог контролировать свои действия или понимать обстоятельства по делу и давать по нему показания. Правительство заявило, что вышеуказанное решение районного суда было вынесено в соответствие со статьей 407 УПК, которое оставляло решение вопроса о явки обвиняемого с психическим расстройством в суд на усмотрение последнего. Такое лицо имело меньше процессуальных прав, чем обычный обвиняемый. Далее Правительство аргументировало, что отсутствие заявителя на судебных заседаниях не оказало неблагоприятного влияния на его права, поскольку присутствовал его юрист.

В. Оценка Суда

106. Суд напоминает, что из самого понятия справедливого судебного разбирательства очевидно, что лицу, обвиненному в совершении преступления, нужно предоставить право присутствовать и участвовать эффективно в судебном заседании первой инстанции (см. Colozza v. Italy, решение от 12 февраля 1985 г., Series A no. 89, pp. 14-15, §§ 27 и 29). В настоящем деле это требование не было удовлетворено, поскольку районный суд рассмотрел дело в отсутствие заявителя. Нужно отметить, что он отсутствовал и в кассационной инстанции. Суду нужно решить, есть ли по делу обстоятельства, которые могут оправдать полную и непоправимую потерю права на участие в судебном заседании.

107. Суд напоминает, что в этом случае речь идет не о лице, который отказывается от права предстать перед судом. Наоборот, заявитель, который находился в заключении, и его представители подали ходатайства в районный суд об участии в судебном заседании. Ходатайства были отклонены, потому что, во-первых, следственный изолятор, в котором находился заявитель, якобы не доставляет больных заключенных в суд, а во-вторых, потому что показания лица с психическим расстройством не могут быть приняты как доказательства (см. выше параграфы 23 и 24).

108. Суд напоминает, что государство обязано обеспечить присутствие обвиняемого, который находится в заключении (см. Goddi v. Italy, решение от 9 апреля 1984 г., Series A no. 76, p. 11, §29). Далее Суд повторяет, что суд может в исключительных случаях отложить судебное заседание, если обвиняемый отсутствует по причине болезни, при условии, что его или ее интересы достаточно защищены (см. Ninn-Hansen v. Denmark, no. 28972/95, p. 351, ECHR 1999-V). Однако, если судебное разбирательство предполагает оценку личности и характера обвиняемого и его умственное состояние в момент совершения преступления и если их результат может причинить вред заявитель, то важно для справедливого судебного разбирательства, чтобы он присутствовал на судебном разбирательстве и имел возможность поучаствовать в нем вместе с юристом (см. Kremzov v. Austria, решение от 21 сентября 1993 г., Series A no. 268-B, p. 45, §67; Pobornikoff v. Austria, no. 28501/95, §31, решение от 3 октября 2000 г.; и Zana v. Turkey, решение от 25 ноября 1997 г., Reports 1997- VII, p. 2551, §71-73).

109. В настоящем деле администрация не предприняла никаких мер, чтобы обеспечить присутствие заявителя на судебных заседаниях. Нет свидетельств, что заявитель демонстрировал неадекватное поведение или что его физическое или умственное состояние здоровья так или иначе препятствовало его появлению в суде. Довод районного суда, что присутствие на судебном заседании не требовалось, что показания заявителя как человека с психическим расстройством не могло быть принято как доказательства, сильно удивляет, принимая во внимание тот факт, что именно районный суд должен был решить, совершил ли заявитель преступление в невменяемом состоянии и оценить, необходимо ли проведение принудительного лечение.

110. Что касается пределов полномочий суда в этом деле, Суд далее заявляет, что районный суд вынес обвинение против заявителя, признал, что он не может нести уголовную ответственность, потому что страдает психическим заболеванием и постановил поместить его в психиатрическую больницу.

111. Что касается последнего, Суд отмечает, что у районного суда было заключения двух психиатров одного и того же института судебной психиатрии. Хотя в основном мнения экспертов сошлись относительно диагноза заявителя, они отличались в части выбора мер, которые было необходимо принять. В своем заключении первый эксперт утверждал, что нет необходимости помещать заявителя в психиатрическую больницу и что достаточно проведение амбулаторного лечения, в то время как второй эксперт заявлял, что содержание заявителя в психиатрической больнице необходимо. Суд считает, что такое расхождение, оказавшее влияние на исход судебного разбирательства, и, в конечном счете, на свободу заявителя, сделало вопрос участия заявителя в судебном заседании особенно важным.

112. С точки зрения того, что было поставлено для заявителя на карту, районный суд не мог, если бы разбирательство было справедливым, вынести решение без непосредственной оценки показаний заявителя, и присутствие юриста заявителя не могло компенсировать отсутствие самого заявителя.

113. Учитывая вышесказанное, Суд признает нарушение статьи 6 §§1 и 3 (с) Конвенции.

IV. ПРИМЕНЕНИЕ СТАТЬИ 41 КОНВЕНЦИИ

114. Статья 41 Конвенции устанавливает:

“Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

А. Моральный вред

115. Заявитель требовал 100 000 евро в качестве морального вреда. Он подчеркнул, что он провел длительное время в бесчеловечных условиях следственного изолятора СИЗО-2, и затем в результате несправедливого судебного разбирательства его поместили в психиатрическую больницу, хотя он не нуждался в таком медицинском лечении. В течение того периода состояние его здоровья ухудшилось, он не мог работать и содержать свою семью, его родственники понесли существенные расходы, чтобы обеспечить его продуктами и другими предметами первой необходимости для существования в течение нескольких лет. Он переживал эмоциональный стресс в результате нарушений национального и международного права в процессе судебного разбирательства по его делу.

116. Правительство сначала заявило, сам факт признания настоящим постановлением нарушения является справедливым возмещением за предполагаемый моральный вред. Далее оно утверждало, что в любом случае его требование является чрезмерным, необоснованным и недоказанным.

117. Суд отмечает, что некоторые формы морального вреда, включая эмоциональный стресс, по самой своей сути не может всегда быть объектом конкретного доказывания (см. Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, Series A no. 94, p. 44, §96). Это не препятствует Суду присудить сумму, если он считает, что есть основание предполагать, что заявитель получил повреждения, за которые требуется финансовая компенсация. В настоящем деле Суд считает, что продолжительное заключение заявителя под стражей в условиях, достигающих унижающего достоинства обращения и неуважения его права участвовать в судебном заседании по уголовному делу, возбужденного против него, должно быть привело к стрессу, фрустрации и неопределенности, поэтому сам факт признания настоящим постановлением нарушения не является достаточной компенсацией

118. Оценивая на справедливой основе, Суд присуждает заявителю 5 000 евро в порядке компенсации морального вреда плюс налог, которым облагается данная сумма.

B. Судебные издержки и расходы

119. Заявитель потребовал расходы на сумму 14 775 американских долларов за его представительство господином А.А. Рекант, членом правозащитной организации «Комитет за гражданские права», в национальных судах и в Европейском Суде и расходы за перевод. Далее заявитель потребовал 644 доллара, 2 694 руб. 60 коп. 791, 34 гривны за расходы на проезд в связи с поездками г-на А.А. Рекант в Одессу, где заявитель был задержан, для встречи с ним. Наконец, он потребовал 3 561 руб. 86 коп. за почтовые расходы и телефонные переговоры.

120. Правительство оспаривало, что расходы не были надлежаще обоснованы: например, в почтовых квитанциях не было фамилии заявителя.

121. Суд напоминает, что только обоснованные судебные издержки и расходы могут быть возмещены в соответствии со статьей 41 Конвенции.

122. Учитывая представленный материал и решая на справедливой основе, Суд присуждает заявителю 1 500 евро в качестве расходов на правовую помощь, за вычетом 872 евро, полученных за правовую помощь от Совета Европы, плюс налог, которым облагается данная сумма. Что касается остальных заявленных требований, Суд признает, что было доказано, что 4 519 руб. 99 коп. и 620, 36 украинских гривен являются обоснованные расходами, поэтому они присуждаются заявителю плюс налог, которым облагается данная сумма.

С. Выплата процентов

123. Согласно информации, имеющейся в распоряжении Суда, установленная законом процентная ставка в день принятия настоящего решения составляла 3% в год.

ПО ЭТИМ ОСНОВАНИЯМ СУД ЕДИНОГЛАСНО

1. Постановил, что нарушение статьи 3 Конвенции имело место;

2. Постановил, что нарушение статьи 5 §3 Конвенции имело место;

3. Постановил, что нарушение статьи 6 §§1 и 3 (с) Конвенции имело место;

4. Постановил

(a) что государство-ответчик обязано выплатить заявителям в течение трех месяцев с момента, когда решение станет окончательным, в соответствии со статьей 44 §2 Конвенции следующие суммы:

(i) 5 000 (пять тысяч евро) в качестве компенсации морального вреда, переведенные в рубли по курсу на день выплаты;

(ii) 628 (шестьсот двадцать восемь евро) в качестве компенсации судебных расходов, переведенные в рубли по курсу на день выплаты;

(iii) 4 519, 99 (четыре тысяч пятьсот девятнадцать российских рублей 99 копеек) и 620, 36 (шестьсот двадцать украинских гривен тридцать шесть копеек) в качестве компенсации других издержек, последняя сумма, переведенная в рубли по курсу на день выплаты;

(iv) суммы налогов, которыми может облагаться данная сумма

(b) что с момента истечения трех месяцев подлежит оплате сумма процентов, равная средней ставке займа Европейского центрального банка плюс три процента.

5. Отклонил оставшуюся часть жалобы заявителя о справедливом возмещении.

Совершено на английском языке и оглашено во Дворце прав человека в Страсбурге 20 октября 2005 г.

Vincent Berger Boštjan M. Zupančič
Секретарь Председатель
Ответить с цитированием Мультицитирование этого сообщения Быстрый ответ на это сообщение Сказать спасибо за это сообщение
227