[А. П. Медведев]

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1352390836
Текст приводится по изданию: «Античный мир и археология». Вып. 12. Саратов, 2006. С. 17—32.
Используется греческий шрифт.

с. 17 В современной гуманитарной науке идет интенсивный процесс познания фундаментальных основ эволюции человека и общества, в котором определяющую роль играет поиск и разработка новых научных парадигм. Особую интенсивность он приобрел в отечественной исторической науке после отказа от марксистской концепции теории общественно-экономических формаций. Здесь свою роль сыграла и явная неудовлетворенность исследователей официальной методологией истории, в которую никак не укладывались не просто факты, а целые их блоки. Кроме того, нельзя сбрасывать со счета идеологические установки «свыше» начала 90-х годов, в той или иной форме призывавшие историков к замене традиционного формационного подхода на цивилизационный, и бурный поток новой исторической информации, в том числе концептуального характера, хлынувший в нашу страну через переводные книги, Интернет и прямые контакты с учеными Запада.

В результате массового отказа от «единственно правильной методологии», но и не обретения желанной новой, в нашей науке создалось весьма неустойчивое интеллектуальное поле, благоприятствующее распространению и сосуществованию не только противоречащих друг другу, но и подчас просто взаимоисключающих концепций. При этом диапазон исторических оценок настолько широк, что иногда поражает и не дилетантов. Все эти тенденции в полной мере проявились в такой «вечной» теме, как проблема происхождения государства и его сущности. В исторических исследованиях последнего времени здесь обозначились два крайних подхода — тенденция к максимальному удревнению государственности, с одной стороны, и радикальному ее омоложению, с другой.

Первый подход активно прокладывает себе дорогу в отечественной археологической науке, где можно встретить утверждения о появлении ранних признаков государственности уже у пастушеских племен степной и лесостепной Евразии в эпоху средней бронзы1 или далее еще в энеолите у скотоводов древнеямной культуры III тыс. до н. э.2. Правда, проверка историкоархеологических оснований этих с. 18 гипотез показывает их шаткость для степных культур II тыс. до н. э., которые по комплексу признаков явно еще имели догосударственный характер, или их полную безосновательность для III тыс. до н. э. преж*де все*го из-за отсутствия прямых исторических и археологических свидетельств существования столь ранней государственности на просторах будущей России3.

С другой стороны, на рубеже 80—90-х годов на страницах журнала «Вестник древней истории» развернулась инициированная статьей Е. М. Штаерман4 острая и обстоятельная дискуссия о времени возникновения государства в Древнем Риме. Исходя из традиционного марксистского определения государства как аппарата насилия и имеющихся в распоряжении исследовательницы исторических фактов, она при*шла к заключению о позднем появлении государственности в Риме — не ранее I в. до н. э., то есть по существу лишь с эпохи принципата Августа. Парадоксальность этого вывода заключалась еще и в том, что, исходя из определения государства и его важнейших атрибутов у Ф. Энгельса, Е. М. Штаерман радикально разошлась с классиком в вопросе о времени его возникновения в Риме, которое он относил к концу царской эпохи (реформа Сервия Туллия)5. Хотя большинство участников спора не поддержали основную идею Е. М. Штаерман, начатая ею дискуссия оказалась весьма плодотворной и полезной не только для одних антиковедов, так как она высветила многие слабые стороны марксистской концепции государства, которая не в последнюю очередь создавалась на материалах истории античных Афин и Рима.

Как известно, исследование ранней государственности имеет не только чисто историческое, но и важное методологическое значение, так как именно в древности впервые в истории формировался «архетип» государства вообще. Поэтому вполне понятен постоянный интерес историков и политологов к антично*му греческомуполису и римской цивитас, которые от Аристотеля до Маркса рассматривались как своего рода эталон ранней государственности.

Однако в самые последние годы вновь появились серьезные основания для научной дискуссии теперь уже о природе античного греческого полиса. В 1994 г. израильский антиковед Майкл Берент защитил в Кембридже докторскую диссертацию, в которой попытался обосновать концепцию о безгосударственном характере античного классического полиса6. Диссертация до сих пор не издана, но ее основные положения опубликованы в периодической печати. В 2000 г. М. Берент с. 19 опубликовал весьма пространную статью на русском языке под говорящим само за себя названием «Безгосударственный полис: раннее государство и древнегреческое общество»7. Для нашей темы особенно показателен ее параграф, названный «Социальная антропология и миф о греческом государстве». Насколько мне известно, среди зарубежных антиковедов взгляды М. Берента не получили особой поддержки. Но в последнее время они нашли сторонников в нашей стране, правда, не среди антиковедов. Из российских исследователей близких взглядов на характер греческой государственности придерживается социальный антрополог А. В. Коротаев. Недавно он смело сопоставил античный полис с так называемыми горскими сообществами типа «вольных сообществ нагорного Дагестана»8. В последнее время вслед за М. Берентом исследователь усматривает в античной гражданской общине историческую альтернативу государству, отличительными признаками которого он считает наличие политической иерархии и централизации. Эти взгляды разделяют и его соавторы Н. Н. Крадин и В. А. Лынша, полагающие уже дооказанным безгосударственный характер античного полиса9.

Поставленная этими исследователями проблема существования безгосударственных, но уже и не первобытных обществ, безусловно, заслуживает самого серьезного внимания, особенно со стороны тех ученых, которые изучают «периферийные» по отношению к поясу цивилизаций общества: от пустынной Аравии и Сахары до степной Евразии. Но весь вопрос в том — следует ли к ним относить и классический полис? Я вижу за всем этим не только игру ученого ума (а она, кажется, в этих работах присутствует), но, прежде всего, поиск нового подхода к проблеме государства, в том числе к феномену античного полиса.

На первый взгляд, сама постановка вопроса о безгосударственности античного полиса покажется странной любому маломальски образованному историку10. Сами эллины считали полис не только наиболее совершенной формой человеческого сообщества, но и наилучшим политическим строем (Arist. Pol. VII. 6. 1 1327b). Многие его граждане, исключительно мобильные в силу античного образа жизни, были хорошо знакомы с другими формами государственности, в том числе такими, с. 20 для которых полисная форма социального бытия не являлась нормой. Греческие историки и философы в лице наиболее глубоко мыслящих представителей, от Геродота до Аристотеля, хотя и хорошо осознавали специфику родных политий, тем не менее, не сомневались, что полисы, несмотря на их очень небольшие размеры, принадлежат к политическим образованиям того же (например, Карфаген на Западе; см.: Arist. Pol. II. 8. 1—9. 1273b) или даже еще более высокого ранга, чем великие «царства» (βασιλείαι) и «державы» (ἀρχαί) Востока (Мидия, Пер*сия)11. Исторические преимущества полисного строя доказаны победами на полях Марафона и Платей, в водах Саламина и у мыса Микале. Нет сомнения, что в массовом сознании греков архаического и клас
сического времени прочно утвердился взгляд на полис как на типично греческую и высшую форму организации государственного бытия12. Но как недавно убедительно показала Клаудиа Танк, у ряда греческих авторов V—IV вв. до н. э. — Эсхила (Pers. 511), Платона (Leg. 697c—d), Ксенофонта (Cyrop. I. 5. 8) — слово «полис», хотя и не часто, но все же использовалось в разных контекстах в отношении Персии, в том числе и для обозначения державы Ахеменидов в целом13. Известно, что полис служил эллинам своего рода наглядной моделью для понимания иных, чуждых эллинам форм государственности, в том чис*ле «восточных деспо*ий». Один из самых наглядных примеров имманентного сопоставления полиса и деспотии приводит Геродот в известной истории мидийца Дейоки (I. 96—101)14.

Парадоксальность самой постановки вопроса о «безгосударственном полисе» состоит и в том, что именно сравнительное изучение античного полиса Платоном и Аристотелем заложило основы европейской политологии — многие ее фундаментальные идеи и почти вся современная политическая терминология в конечном итоге восходит к языку греческого полиса или римской цивитас. Начиная с эпохи Возрождения, европейская политическая мысль рассматривала историю Афин и Рима как классические пути становления государственности, с чем сейчас, правда, трудно согласиться. Тем не менее, вопрос о «полисе без государства» (the stateless polis) поставлен. Кажется, его постановка обусловлена как сложностью и многогранностью проблемы государства, трудностями его универсальной дефиниции, так и несомненной исторической спецификой античного полиса как особой с. 21 формы социальности и государственности15. В контексте аутентичных греческих источников полис выступает то как город, то как государство, то как гражданская община.
В этом смысле весьма показательна позиция М. Берента. Он довольно отрицательно относится к марксистскому учению о государстве как орудии господства одного класса над другим и придерживается учения Эрнста Геллнера о «древнем аграрном государстве». Но соответствует ли античный полис основным критериям «аграрного государства», хотя бы потому, что с классической эпохи большинство граждан проживало в городах, в условиях городского социума и городской культуры? Да и определение самого государства у Э. Геллнера отличается некоторой методологической узостью, поскольку, с его точки зрения, «государство существует там, где специализированные органы поддержания порядка, как, например, полиция и суд, отделились от остальных сфер общественной жизни. Они и есть государство»16. Мне кажется, что и в этом определении мы имеем дело с примером научного редукционизма — отождествлением государства только с государственным механизмом. С другой стороны, вряд ли правомерно современный тип государства с развитым бюрократическим аппаратом, сложившийся в Европе лишь в Новое время, выдавать за универсальную модель государственности для всех времен и народов. При внимательном прочтении статьи М. Берента складывается впечатление, что он исходит из старой социологической теории государства как аппарата принуждения. Но уже довольно давно была выдвинута другая концепция, где государство выступает в качестве регулятора социальных отношений. Она восходит к учению Аристотеля о «благой жизни» граждан как основной цели полиса (Pol. I. 1. 1. 1252a)17. Мне представляется, что эта концепция помогает глубже понять двойственную природу античной государственности, которая формально, с точки зрения институализации ее основных органов, кажется менее развитой по сравнению с «восточными деспотиями», но на деле на много веков и даже тысячелетий опередившей свое время. Поэтому необходимо иное, более универсальное определение государства, позволяющее преодолеть узость его новоевропейских и современных форм и в то же время, четко отличающее его от более ранних политий, таких, как племя и вождество. Подходы к такому определению можно найти у Макса Вебера. У него государство выступает как организация политической власти, направленная на поддержание общественного порядка в уже стратифицированном обществе, организованном по территориальному принципу с помощью имеющихся в его распоряжении легитимных средств, включая монополию на легитимное насилие18. Суть этого с. 22 определения государства разделяют и современные теоретики политической науки19.

Рассмотрим основные аргументы М. Берента в пользу его концепции «безгосударственного полиса». Исходный ее тезис сформулирован так: полис не был государством, а скорее тем, что антропологи называют «безгосударственным обществом». Под ним понимается эгалитарное нестратифицированное общество, характеризующееся отсутствием аппарата принуждения20. М. Берент утверждает, что, в отличие от государства, в полисе право на применение насилия не было монополизировано правительством или правящим классом. Возможность использовать силу более или менее равномерно распределена среди вооруженного или потенциально вооруженного населения. Поэтому полис, за исключением Спарты, и не располагал постоянной армией.

Но, если подумать, это так и не так. Действительно, принято считать, что в мирное время в классическом полисе постоянной армии как таковой не было — на случай войны собиралось ополчение (гоплития) из всех боеспособных граждан. Однако посмотрим на фактическую сторону дела на примере Афин эпохи классики, когда у них были постоянные армия и флот. На рубеже VI—V вв. до н. э. Афины находились в состоянии войны с Эгиной, а через несколько лет начались пятидесятилетние Греко-персидские войны. После реализации «морской программы» Фемистокла, с начала 470-х гг. до н. э., афиняне имели большой постоянный флот (в отдельные годы в нем служило до 30 тысяч человек) и сухопутную армию. Они не были распущены после Каллиева мира 449 г. до н. э. Наоборот, были созданы постоянные военно-морские силы Афинской архэ, в состав которых входило от 100 до 300 триер и до 12000 гоплитов. В 431 г. до н. э. вспыхнула печально известная Пелопоннесская война. Афинская армия и флот воевали долгих 27 лет. Таким образом, в течение V в. до н. э. мы не наберем и десятилетия, когда все афинские граждане находились дома. К тому же, армия и флот в Афинах использовались не только для обороны страны, но и в качестве репрессивного аппарата против непокорных союзников (подавление восстаний на Самосе в 440—439 гг. до н. э. и почти одновременно в Византии, в 428 г. на Митилене, в 427 г. до н. э. на Керкире и др.). С этой же целью на земли союзников выводились афинские клерухии, являвшиеся одновременно военными гарнизонами. При Перикле общее число клерухов достигло 12000 человек. Известна и неудачная попытка Кимона в 464—462 гг. до н. э. использовать афинских гоплитов для подавления восстания спартанских илотов. Когда речь идет о вооруженных силах Афин, не следует сбрасывать со счетов и афинскую эфебию. В ней сочетались и институт возрастных инициаций, и обязательная военная подготовка, и служба юношей 18—20 лет по охране рубежей родного полиса21.

с. 23 М. Берент утверждает, что в полисах так и не была разработана полицейская система, за исключением небольшого числа общественно используемых рабов, которыми распоряжались магистраты22. Но тут же он вынужден сделать оговорку, потому что в Афинах существовал отряд скифских лучников, по его оценке «вероятно, более декоративный, чем полезный, особенно для поддержания порядка в судах и собраниях».

Судя по вазописи, какие-то скифские лучники появились в Афинах еще при Писистрате. Известно, что не ранее 476 г. до н. э. афинские власти закупили большой отряд скифов-рабов для несения городской полицейской службы23. Первоначально было куплено 300 скифов-рабов (Andoc. De pace. 5). Затем, по свидетельствам схолий к Аристофану (Schol in Achar. 54) и словаря Суды (s. v. τοξόται), их число будто бы возросло до 1000. Вместе с тем не следует забывать, что с конца V в. до н. э. в контингент «скифских стрелков» входили свободные афиняне, получавшие за службу приличное ежедневное денежное жалование. На это прямо указывает проделанный Ф. Лиссарагом анализ имен погибших лучников по спискам24. Присутствие скифов-полицейских на афинских улицах было настолько обычным делом, что в 425 г. до н. э. Аристофан ввел образ одного из них в комедию «Ахарняне». Скиф-полицейский внешне разительно отличался от афинских граждан. Он был одет в непривычную для эллинов одежду, состоящую из куртки и штанов, у него была нагайка — орудие и символ его власти, он говорил на ломаном полуварварском языке. Вопреки утверждению М. Берента, источники свидетельствуют, что скифский полицейский отряд в Афинах не был таким уж декоративным и социально бесполезным. Он насчитывал несколько сот человек, то есть один скиф-полицейский приходился примерно на сотню граждан. Кроме «скифских лучников» в полицейские отряды из числа афинян избирались астиномы, агораномы и прочие городские магистраты, которые присматривали за порядком в общественных местах, в том числе и на городских рынках (Arist. Ath. pol. 50—51). Они имели право налагать на нарушителей денежные штрафы в размере до 50 серебряных драхм. Что касается Спарты, то хорошо известно, что там для постоянного подавления свободолюбивых илотов, кроме всегда готовых к бою «равных», была специальная тайная полиция. Она регулярно привлекала к работе «спартанских содмильцев» — юношей, которые были обязаны участвовать в кровавых «криптиях» — целенаправленных убийствах наиболее сильных и непокорных илотов.

М. Берент прав, когда пишет, что в классических полисах тюремное заключение не являлось особой мерой наказания25. Для этого греки, как впрочем, и римляне, не сажали преступников в тюрьму с. 24 «на срок». В отличие от нас, им, скорее всего, это было «не по карману». Да и уровень уголовной преступности в полисах, благодаря высокоразвитому правосознанию, видимо, не требовал содержания в заключении массы сограждан, преступивших закон. Тем не менее, судя по свидетельству Аристотеля (Pol. VI. 5. 5. 1322a), в каждом полисе была своя тюрьма. И в Афинах, и в Риме тюрьма была лишь временным местом заключения арестованных, где их держали только до суда или исполнения смертного приговора. В афинской государственной тюрьме осужденный находился под надзором «Одиннадцати» (ἕνδεκα) — выборных магистратов, следивших за содержанием под стражей и казнями (Arist. Ath. pol. 52. 1). В такой тюрьме сидел великий Сократ, который сам привел в исполнение вынесенный ему судом смертный приговор, приняв чашу с цикутой. В иных слу*ча*ях смерт*ный при*го*вор испол*нял государ*ствен*ный раб-палач (δήμιος).
В классическом полисе постоянный аппарат принуждения по сравнению с современным действительно был мал. Но хорошо известно, что его размеры зависят не столько от зрелости государства (иначе самыми совершенными государствами придется признать деспотии, империи и различного рода диктатуры), сколько от реальной потребности держать общество в жесткой узде. В греческом полисе и римской республике слабость и немногочисленность государственного аппарата компенсировалась другими социальными регуляторами, среди которых исключительно важную роль играли «отеческие установления» и «заветы предков» вроде римского mos maiorum, полисные идеалы и полисная мораль, влиятельное общественное мнение и т. п. И в этом смысле античная государственность, кажется, забежала далеко вперед, намного опередив свою эпоху.

М. Берент специально рассматривает вопрос о налогах как о внешнем универсальном признаке государства. Он приходит к справедливому заключению об отсутствии в полисах регулярного прямого налогообложения граждан. Но почему только последнее может считаться атрибутом государства? В Афинах еще в архаическую эпоху собирался налог по податным округам-навкрариям на строительство государственных судов. Как известно, в середине VI в. до н. э. при Писистрате в Аттике был установлен налог в размере 1∕10 (Arist. Ath. pol. 16. 4), видимо, сниженный при Писистратидах до 1∕20 части доходов с земли (Thuc. VI. 54. 5). В V в. до н. э. афиняне налогов не платили, государству вполне хватало фороса — сначала добровольной, а затем принудительной ежегодной денежной подати союзников — примерно полутора сотен полисов, входивших в архэ. Размер фороса вырос с 460 до 900 талантов в год кануна Пелопоннесской войны и достиг 1200—1300 талантов к 425 г. до н. э. (Plut. Arist. 24. 3). Этих средств афинянам с лихвой хватало не только на содержание силового аппарата в лице постоянной сухопутной армии и флота, сооружения Длинных стен, но и для украшения Акрополя и города. В позднеклассических Афинах налогового обложения всех граждан также не было. Но была выработана весьма оригинальная система изъятия и перераспределения денежных средств у самых богатых граждан в виде чрезвычайных (военных) с. 25 и праздничных литургий. Таким образом, бремя налогов было возложено на наиболее состоятельных граждан числом примерно в 1200 человек. В республиканском Риме постоянные налоги, за исключением военного атрибута с гражданского населения, практически не взимались. Да и последний окончательно был отменен после победы в III Македонской войне в 168 г. до н. э. К этому времени Римское государство имело другие, грубые, но весьма эффективные источники пополнения государственной казны за счет прямого ограбления и налогообложения сначала италиков, затем многомиллионного податного населения провинций.

При анализе финансов греческого полиса М. Берент упустил такую важную сторону деятельности любого государства, как наличие полисных денежных систем. Хорошо известно, что и большие, и малые греческие полисы чеканили собственную монету. А монета была не только средством денежного обращения, но и действенным материалом для пропаганды полисного суверенитета. Выпуск собственной монеты имеет принципиальное значение для определения статуса полисов как суверенных государств26.