Буридан пытался выяснить, каким образом создан-
ные Господом небесные тела могли начать и продол-
жать свое движение в отсутствие постоянной двигаю-
щей их силы. Его ответ состоял в том, что Бог сообщил
небесным телам движение в момент творения и что
это движение не остановилось потому, что, двигаясь
в космосе, небесные тела не встречают сопротивления.
Поскольку движущиеся тела не встречаются с проти-
водействующей силой, которая могла бы замедлить
или остановить их движение, они продолжают дви-
гаться. Таким образом, Буридан предвосхитил идеи
импульса и инерционного движения32. Хотя Буридан
32 О Буридане и инерции см.: Stanley L. Jaki, “Science:
Western or What?” in Patterns or Principles and Other
Essays, 169—171.
Глава 5
96
так и не смог окончательно вырваться из рамок арис-
тотелевой физики и на его представление об импету-
се (количестве движения) продолжали влиять ложные
идеи античных авторов, он совершил важный теоре-
тический прорыв33.
Важно не забывать теологический контекст и рели-
гиозную среду, которые позволили Буридану сделать
этот вывод, поскольку именно отсутствие такого кон-
текста в великих древних культурах помогает объ-
яснить то, почему им так и не удалось прийти к идее
инерционного движения. Как отмечал Яки, все эти
культуры были языческими; соответственно они счи-
тали Вселенную и ее движение вечными, не имеющи-
ми ни начала, ни конца. Однако, говорит Яки, после
того, как вера в творение ex nihilo превратилась в эле-
мент «культурного консенсуса христианского Средне-
вековья, возникновение идеи инерционного движения
стало практически неизбежным»34.
Эти вопросы продолжали обсуждаться в течение
многих веков, но если взять огромный корпус текстов
на эту тему — от Буридана до Декарта, — то выяснит-
ся, что большинство ученых разделяли точку зрения
Буридана. Это позволило Яки утверждать: «В силу
того, что этот широкий религиозный, или теологи-
ческий, консенсус — заслуга христианства, феномен
науки является не западным, а христианским»35.
Наследники Буридана и Никола Орема не очень
стремились признавать свои интеллектуальные долги.
Например, Исаак Ньютон в старости потратил кучу
времени на вымарывание из своих записных книжек
имени Декарта, чтобы скрыть его влияние на свои
идеи. В свою очередь, Декарт умолчал о том, сколь-
ким он обязан средневековой теории импетуса (коли-
чества движения)36. Коперник упоминал о ней в своих
33 Crombie, vol. 2, 72—73; о разнице между теорией Бури-
дана и современными представлениями об инерции см.:
Butterfield, 25.
34 Jaki, “Science: Western or What?” 170—171.
35 Ibid, 171.
36 Jaki, “Medieval Creativity in Science and Technology”, 76.
Церковь и наука
97
работах, но на конкретные источники не ссылался.
Вполне возможно, что он познакомился с ней, ког-
да учился в Краковском университете, где ему было
нетрудно получить доступ к рукописным копиям работ
Буридана и Орема37.
Как бы то ни было, сегодня очевидно, что этот
важнейший прорыв Буридана, который был прямым
следствием его католической веры, оказал глубокое
влияние на западную науку. Он получил завершен-
ное воплощение в первом законе Ньютона. Яки писал:
«В той степени, в которой наука представляет собой
количественное исследование движущихся предметов,
а первый закон Ньютона является фундаментом про-
чих законов, мы имеем полное право говорить о сред-
невековом происхождении современной науки»38.
Разработанное Буриданом понятие импетуса пред-
ставляет собой серьезную попытку объяснить движе-
ние на Земле и в небесах посредством универсальной
системы механики39. Со времен античности считалось,
что законы движения небесных тел фундаментально
отличаются от законов движения на Земле. Незапад-
ные культуры пантеистического толка, а также куль-
туры, верившие в божественность небесных тел в том
или ином варианте, тоже исходили из того, что движе-
ние небесных тел должно описываться иначе, чем дви-
жение на земле. Исаак Ньютон в конце концов дока-
зал, что существуют общие законы движения для всей
Вселенной: и для Земли, и для неба. Но начало этому
пути положил Буридан.
Кафедральная школа в Шартре
Кафедральная школа в Шартре, учебное заведе-
ние, расцвет которого пришелся на XII век, — это
особая глава и в интеллектуальной истории Запада,
и в истории западной науки. В XI веке школа успешно
37 Ibid., 76—77.
38 Ibid., 79.
39 Crombie, vol. 2, 73.
Глава 5
98
развивалась под руководством Фульберта, ученика
Герберта Орильякского, светоча конца X века, кото-
рый впоследствии стал папой Сильвестром II. В это
время практически все, кто внес сколько‑нибудь
существенный вклад в развитие науки, были так или
иначе связаны с Шартрской школой40.
Сам Фульберт служил примером интеллектуаль-
ного любопытства и разносторонности. Он был зна-
ком с последними достижениями в логике, математи-
ке и астрономии и находился в курсе тех исследований,
которые велись в мусульманской Испании. Кроме того,
он был прекрасным врачом и сочинил много гимнов.
Фульберт — яркий пример ученого‑католика; ему
и в голову не могла прийти мысль о том, что к мир-
ским наукам и к трудам древних язычников можно
относиться с презрением.
Кое‑что о подходе Шартрской школы можно
узнать, приглядевшись к западному фасаду Шартр-
ского собора. Каждому из семи традиционных сво-
бодных искусств соответствует отдельная скульптура,
каждую дисциплину представляет античный мысли-
тель. Это Аристотель, Боэций, Цицерон, Донат (или,
возможно, Присциан), Эвклид, Птолемей и Пифа-
гор41. Работы над западным фасадом собора велись
в 40‑е годы XII века под личным наблюдением тог-
дашнего канцлера школы Тьерри (Теодорика) Шарт-
рского. Тьерри был глубоко предан свободным искус-
ствам, и при нем Шартрская школа стала лучшим
и наиболее престижным учебным заведением в Е вро-
пе, обучающим этим предметам.
Страсть Тьерри к свободным искусствам объяс-
нялась его религиозными убеждениями. С его точ-
ки зрения, которую разделяли многие средневеко-
вые умы, дисциплины квадривиума — арифметика,
40 E. J. Dijksterhuis, The Mechanization of the World Picture,
trans. C. Dikshoorn (London: Oxford University Press,
1961), 106.
41 Thomas Goldstein, Dawn of Modern Science: From the
Ancient Greeks to the Renaissance (New York: Da Capo
Press, 1995 [1980]), 71, 74.
Церковь и наука
99
геометрия, музыка и астрономия — побуждали сту-
дентов к созерцанию созданного Богом упорядочен-
ного мироустройства и красоты Творения. Благо-
даря изучению тривиума — грамматики, риторики
и логики — люди получали возможность убедительно
и понятно выразить то, что открылось им в результате
созерцания. Наконец, выражаясь словами одного со-
временного ученого, свободные искусства открывали
человеку «его место во вселенной и учили его ценить
красоту созданного Господом мира»42.
Одной из особенностей натурфилософии XII века
было представление о природе как о чем‑то автоном-
ном, действующем в рамках доступных разуму неиз-
менных законов. Именно в этом ярче всего сказалось
влияние Шартрской школы. Интеллектуалы, которых
интересовало то, как устроена природа, с энтузиаз-
мом предлагали объяснения, основанные на естест-
венной причинности43. Аделард из Бата (ок. 1080—
1142), который учился в Шартре, писал: «Именно
разум делает нас людьми. И если бы мы повернулись
спиной к потрясающей разумной красоте мира, где
мы живем, нас надлежало бы изгнать из него, подобно
неблагодарному гостю, не ценящему дом, где ему дали
приют»44. Из этого он делал следующий вывод: «Я не
умаляю Бога, ибо все, что есть, исходит от Него. Но
сначала мы должны дойти до самых границ человече-
ского знания и только если человеческого знания не
хватит, следует обращаться за объяснением к Богу»45.
Вильгельм Конхезий (Гийом из Конша) разде-
лял точку зрения Аделарда. «Я ничего не отделяю
от Бога, — писал он. — Он создатель всех вещей, за
42 Raymond Klibansky, “The School of Chartres”, in Twelfth
Century Europe and the Foundations of Modern Society,
eds. Marshall Clagett, Gaines Post, and Robert Reynolds
(Madison: University of Wisconsin Press, 1961), 9—10.
43 Ср.: David C. Lindberg, The Beginnings of Western Science
(Chicago: University of Chicago Press, 1992), 200.
44 Goldstein, 88.
45 Edward Grant, God and Reason in the Middle Ages (Cambridge:
Cambridge University Press, 2001).
Глава 5
100
исключением зла. Но природа, дарованная Им Его
созданиям, явлена в полноте согласных деяний, кои
деяния споспешествуют Его вящей славе, ибо природа
сотворена Им»46. Иными словами, созданная Госпо-
дом структура природы такова, что обычно мы можем
дать объяснение наблюдаемых явлений, не прибе-
гая к сверхъестественному. Те, кто критиковал метод
научного анализа, вызывали у Вильгельма Конхезия
насмешку и презрение: «Они не ведают ничего о силах
природы и желают видеть всех такими же невеждами,
поэтому им не хочется, чтобы силы природы изучали
другие, а хочется, чтобы мы верили, подобно смердам,
и не выясняли [естественных] причин [вещей]. Мы же
говорим, что нужно всегда искать причины… Но такие
люди… когда узнают, что человек занимается иссле-
дованиями, говорят: он еретик»47.
Естественно, подобные взгляды вызывали недове-
рие и порождали вопрос: могут ли католические фило-
софы систематически анализировать природу в терми-
нах вторичной причинности и быть приверженными
представлению о природе как о рациональной системе
без того, чтобы прийти к полному отрицанию сверхъ-
естественного и чудесного как такового? Но на деле
этим мыслителям как раз удавалось сохранить баланс.
Они отвергали представления о том, что рациональный
анализ естественных причин оскорбителен для Госпо-
да, и о том, что это означает ограничение Господа рам-
ками познаваемых законов природы. Они, как мы уже
говорили, полагали, что Бог мог создать любую все-
ленную по Своему желанию, но, после того, как Он
создал нашу, Он позволяет ей существовать в соответ-
ствии с ее собственной природой и, как правило, не
вмешивается в ее фундаментальное строение 48.
Рассуждая о том, как в Библии описано сотво-
рение мира, Тьерри Шартрский четко указывает на
то, что небесные тела никоим образом не являются
божественными, Вселенная не представляет собой
46 Goldstein, 82.
47 Lindberg, The Beginnings of Western Science, 200.
48 Ibid., 201.
Церковь и наука
101
некий огромный живой организм, а небесные тела не
состоят из бессмертной материи, неподвластной зем-
ным законам. Наоборот, Тьерри объясняет, что у всех
вещей «есть Создатель — Господь, потому что все они
способны меняться и не вечны». Тьерри считал, что
звезды и небосвод состоят из воды и воздуха, а не из
полубожественных субстанций, поведение которых
объясняется принципиально иными законами, чем
поведение предметов на земле49. Для развития науки
эта мысль была чрезвычайно важна.
Томас Голдстин, современный историк науки, оце-
нивал значение Шартрской школы следующими сло-
вами: «Формулировка философских предпосылок;
выделение базового понятия космоса, из которо-
го позже вырастут специализированные дисциплины;
систематическая реконструкция научных знаний про-
шлого, т.е. обеспечение твердого фундамента в виде
научной традиции для будущего развития западной
науки — каждый из этих шагов имел огромное значе-
ние, а в совокупности они свидетельствуют о том, что
в середине XII века небольшая группа людей в тече-
ние 15—20 лет сознательно стремилась дать толчок
развитию западной науки и осуществила для этого все
самые необходимые шаги»50. Голдстин предсказы-
вает, что в будущем «Тьерри будут считать одним из
отцов‑основателей западной науки»51.
Век расцвета Шартрской школы был временем
важных событий в интеллектуальной жизни. Когда
в конце XI века христиане начали изгонять исламских
завоевателей из Испании и одержали над ними побе-
ду в Сицилии, католическим ученым достались в на-
следство крупные арабские научные и учебные цен-
тры. В свое время, завоевав Александрию и Сирию,
мусульмане вступили в контакт с греческой наукой
и стали заниматься изучением и комментировани-
ем античных источников. Древнегреческие тексты,
остававшиеся неизвестными Европе в течение многих
49 Jaki, Science and Creation, 220—221.
50 Goldstein, 77.
51 Ibid., 82.
Глава 5
102
столетий, но переведенные мусульманами на арабский
язык, теперь вернулись в европейский культур-
ный оборот и были переведены на латынь. В Ита-
лии переводы делались непосредственно с греческих
оригиналов. В числе этих текстов были важнейшие
натурфилософские трактаты Аристотеля, в частности
«Физика», «О небе и о мире»* и «О возникновении
и уничтожении».
Многие ученые‑католики просто‑напросто исхо-
дили из того, что между истинами веры и вершинами
античной философии не может быть противоречия.
Но противоречия на самом деле существовали, и это
становилось все яснее и яснее по мере введения в обо-
рот новых текстов. Для Аристотеля Вселенная была
вечной, в то время как Церковь учила, что Бог создал
мир из ничего в какой‑то определенный момент вре-
мени. Кроме того, Аристотель отрицал возможность
существования вакуума. Сегодняшним читателям,
вероятно, сложно осознать теологические следствия
из этого, но многие католики, особенно в XIII веке,
видели их сразу. Отрицать возможность существова-
ния вакуума означает отрицать творческое могущест-
во Господа, потому что для всемогущего Бога воз-
можно все. В трудах Аристотеля можно было найти
и другие сомнительные идеи, с которыми надо было
разбираться.
Один подход к этой проблеме был представлен груп-
пой так называемых латинских аверроистов, название
которых происходит от имени Аверроэса (Ибн Руш-
да), который был одним из самых знаменитых и почи-
таемых арабских толкователей текстов Аристотеля.
Часто ошибочно утверждается, что они исповедова-
ли учение о «двойной истине» и считали, что теоло-
гически ложные утверждения могут быть истинны-
ми с философской точки зрения, и наоборот. Из этого
они якобы делали вывод о том, что два противореча-
щих друг другу утверждения могут быть истинными,
* «О мире» — псевдо‑Аристотелев трактат, который
в средневековой традиции было принято соединять
с трактатом Аристотеля «О небе». — Прим. перев.
Церковь и наука
103
одно — с точки зрения теологии, а другое — с точки
зрения философии.
На самом деле их взгляды были не так прими-
тивны. Они считали, что представления Аристоте-
ля, в частности представление о вечности Вселенной,
были результатом логически обоснованных рассужде-
ний и что в самом процессе их вывода не содержится
ошибки. Однако эти представления, безусловно, про-
тиворечили божественному откровению. Латинские
аверроисты решали эту проблему следующим обра-
зом. Они утверждали, что, будучи философами, обя-
заны доводить рассуждения до логического конца, но
если выводы противоречат Откровению, то они не
могут быть истинными в каком бы то ни было абсо-
лютном смысле. В конце концов, восклицали они, что
такое слабый человеческий разум перед всемогущест-
вом Бога, выходящего за пределы этого разума? 52
Консервативным ученым этот выход из положения
казался не менее спорным и неубедительным, чем нам.
В результате некоторые из них отвернулись от фило-
софии. Св. Фома Аквинский, питавший к Аристоте-
лю глубокое уважение, опасался, что реакция кон-
серваторов на ошибки аверроистов может привести
к тому, что тексты Философа (так он называл Ари-
стотеля) могут вообще выпасть из научного оборо-
та. Своим знаменитым синтезом св. Фома проде-
монстрировал, что разум и вера дополняют друг дру-
га и не могут противоречить друг другу. Если же нам
кажется, что мы имеем дело с противоречиями, то на
самом деле мы имеем дело с ошибкой в понимании
либо религии, либо философии.
Несмотря на блестящее решение Аквината, новые
тексты продолжали вызывать опасения и отрицатель-
ную реакцию со стороны некоторых ученых. Вско-
ре после смерти св. Фомы епископ Парижа обна-
родовал список из 219 тезисов, которые профессо-
рам Парижского университета запрещалось излагать;
52 О латинских аверроистах см. Etienne Gilson, Reason and
Revelation in the Middle Ages (New York. Charles Scribner’s
Sons, 1938), 54—66.
Глава 5
104
в историю это событие вошло под названием Осуж-
дения 1277 года. Осуждены были те идеи Аристо-
теля (а в некоторых случаях даже потенциальные
выводы из них), которые противоречили католи-
ческому пониманию Бога и мира. Хотя формально
запрет действовал только в Париже, есть убедитель-
ные свидетельства, что его последствия ощущались
даже в Оксфорде. Папа не имел к этому отношения;
он всего лишь просил выяснить, в чем причина интел-
лектуального брожения в Парижском университете.
(Один из исследователей этого вопроса писал, что
папа «отнесся к действиям епископа Парижского без
энтузиазма»53.)
Но даже Осуждение 1277 года тоже сыграло поло-
жительную роль в развитии науки. По мнению вели-
кого историка науки Пьера Дюгема, именно этот
запрет стал моментом рождения современной науки.
Дюгем, а вслед за ним Алистер Кромби и Эдвард
Грант, считали, что это осуждение вынудило ученых
выйти за пределы границ, установленных аристоте-
левскими посылками, и по‑новому подойти к мышле-
нию о физическом мире. Осуждение некоторых аспек-
тов физической доктрины Аристотеля привело к тому,
что западные ученые начали отходить от обычая слиш-
ком сильно полагаться на нее, и дало им возможность
отхода от доставшихся им от античности аксиом. Хотя
среди историков имеются разные мнения об относи-
тельном влиянии этого запрета, все они сходятся на
том, что он заставил западных ученых освободиться
от оков аристотелианства и открыл перед ними новые
возможности, которые никогда не приходили в голо-
ву великому древнегреческому философу54.
53 Dales, Intellectual Life, 254.
54 Похожую точку зрения можно найти у следующих авто-
ров: A. C. Crombie, Medieval and Early Modern Science,
vol. 1, 64 and vol. 2, 35—36; Grant, God and Reason in the
Middle Ages, 213ff., 220—221; idem, The Foundations
of Modern Science in the Middle Ages: Their Religious,
Institutional, and Intellectual Contexts (Cambridge:
Cambridge University Press, 1996), 78—83, 147—148.
Церковь и наука
105
Приведем пример. Мы уже упоминали о том,
что Аристотель отрицал возможность существова-
ния вакуума и мыслители периода Высокого Сред-
невековья обычно соглашались с ним. После осужде-
ния 219 тезисов ученые были вынуждены признать,
что всемогущий Бог в состоянии создать вакуум. Это
открыло перед ними новые, невиданные возможности.
Разумеется, некоторые ученые, по‑видимому, при-
знавали возможность существования вакуума лишь
формально. Безусловно признавая, что Господь все-
могущ и, следовательно, способен создать даже ваку-
ум, они были убеждены, что Он не станет этого делать.
Но некоторых других заинтересовали новые возмож-
ности, связанные с существованием вакуума, и это
привело к важным научным дискуссиям. Таким обра-
зом, как писал историк науки Ричард Дейлс, осужде-
ние «определенно породило новый, более свободный
и творческий тип научных исследований»55.
Об этом убедительно свидетельствует история дру-
гого осужденного тезиса, а именно идеи Аристотеля
о том, что «причиной небесных движений является
разумная душа»56. Осуждение этой идеи имело важ-
ное значение. Что отрицалось таким образом? Отри-
цалось то, что небесные тела обладают душой и явля-
ются в каком‑то смысле живыми. Это стандартное
космологическое верование имело широкое хождение
со времен античности. Хотя некоторые отцы Церкви
осуждали его и указывали на его несовместимость
с христианством, очень многие христианские мысли-
тели встали на позицию Аристотеля и полагали, что
планетарные сферы приводятся в движение некими
разумными сущностями.
Осуждение этой идеи породило новые подходы
к решению ключевого вопроса об источнике движения
Линдберг относится к этой идее более скептически, хотя
разделяет ее по существу, см.: Lindberg, The Beginnings
of Western Science, 238, 365.
55 Dales, “The De‑Animation of the Heavens in the Middle
Ages”, 550.
56 Ibid., 546.
Глава 5
106
небесных тел. Жан Буридан, развивая мысли Робер-
та Гроссетеста, полагал, что в Писании нет указа-
ний на наличие движущих планетами разумных
существ, а Никола Орем продвинулся на этом пути
еще дальше57.
Еще в патристическую эпоху христианские мыс-
лители, часто косвенным образом, начали процесс
деанимации природы, т.е. отказа от одушевления
природных предметов. Частью этого процесса явля-
лось изгнание из картины Вселенной всякого пред-
ставления о том, что небесные тела являются живы-
ми существами или разумными сущностями, а также
о том, что они не способны двигаться без воздейст-
вия некой духовной движущей силы. Упоминания об
этом разбросаны по текстам св. Августина, св. Васи-
лия Великого, св. Григория Нисского, св. Иеронима
и св. Иоанна Дамаскина. Однако лишь тогда, когда
исследователи стали изучать природу более последо-
вательно и упорно, появились люди, которые явным
образом представляли себе Вселенную как некий
механизм, доступный в силу этого для человеческого
понимания58. Дейлс писал: «В XII веке в латинской
Европе те аспекты иудеохристианской
мысли, кото-
рые были связаны с представлениями о сотворении
мира из ничего и об удаленности Бога от сотворенно-
го Им мира, привели к тому, что некоторым людям
в некоторых контекстах удалось изгнать из царст-
ва природы все полубожественные сущности»59.
А Стенли Яки констатировал, что для того, чтобы
наука могла возникнуть, нужно было «лишить при-
роду души»60.
Спустя долгое время после того, как все забыли об
осуждении тезисов Аристотеля, споры, которые оно
породило, по‑прежнему влияли на интеллектуаль-
ную историю Европы, и это влияние продолжалось на
57 Ibid.
58 Richard C. Dales, “A Twelfth Century Concept of the Natural
Order”, Viator 9 (1978), 179.
59 Ibid., 191.
60 Haffner, 41.
Церковь и наука
107
протяжении всего XVII века, ознаменовавшего нача-
ло научной революции61.
Ученые‑священники
Нетрудно продемонстрировать, что многие вели-
кие ученые, такие как Луи Пастер, были католика-
ми. Но гораздо более показательно то, что значитель-
ный вклад в развитие науки внесло огромное коли-
чество духовных лиц, в том числе священников. Речь
идет в основном о людях, которые были посвящены
в духовный сан, т.е. навсегда связали себя с Католи-
ческой церковью самыми прочными узами из всех,
какие только существуют. Их неутолимая любозна-
тельность по отношению к созданной Богом Вселен-
ной и их преданность науке показывает, что естест-
венные взаимоотношения Католической церкви
и науки — дружественные и им вовсе не свойственны
враждебность и подозрительность.
Упомянем в этой связи о некоторых выдающих-
ся ученых XIII века. Роджер Бэкон, францисканец,
преподававший в Оксфорде, прославился своими
трудами по математике и оптике; его считают пред-
течей современного научного метода. Бэкон писал
о философии науки, подчеркивая важность опы-
та и эксперимента. В своем «Большом сочинении»
(Opus Maius) Бэкон отмечал: «…Без опыта ничто не
может быть познано достаточным образом. В самом
деле, имеются два вида познания: с помощью аргу-
ментации и с помощью опыта. Аргумент дает заклю-
чение и вынуждает нас соглашаться с заключением,
но он не дает твердой уверенности и не устраняет
сомнения так, чтобы разум успокоился в созерца-
нии истины». В «Третьем сочинении» (Opus Tertium)
Бэкон предупреждал, «что самые сильные аргу-
менты ничего не доказывают, если выводы из них
61 Edward Grant, “The Condemnation of 1277, God’s
Absolute Power, and Physical Thought in the Late Middle
Ages”, Viator 10 (1979): 242—244.
Глава 5
108
не подтверждены опытом»62. Он выделял несколь-
ко препятствий для распространения истины, в том
числе невежество публики и ошибочные, но укоре-
нившиеся представления63.
Св. Альберт Великий (ок. 1200—1280), или Albertus
Magnus, учился в Падуе, а позже вступил в доми-
никанский орден. Он преподавал в различных немец-
ких монастырях, а потом в университете в Париже,
где вырастил плеяду блестящих ученых (его учеником
был, например, св. Фома Аквинский). Кроме того,
св. Альберт занимал важные церковные должности.
В течение нескольких лет он был провинциалом доми-
никанского ордена в Германии и два года — еписко-
пом Регенсбурга. В Биографическом словаре науки
(Dictionary of Scientific Biography) читаем: «Он был
чрезвычайно разносторонне одарен и по праву счи-
тается одним из предтеч современной науки в Высо-
ком Средневековье». Св. Альберт был канонизиро-
ван папой Пием XI в 1931 году, а спустя десять лет
Пий XII объявил его святым покровителем всех, кто
занимается естественными науками64.
Св. Альберт был знаменитым исследователем при-
роды и очень много написал об окружающем мире.
Ему принадлежат работы по физике, логике, мета-
физике, биологии, психологии и различным наукам
о З емле. Как и Роджер Бэкон, св. Альберт подчерки-
вал важность непосредственных наблюдений для поз-
нания физического мира. В трактате «О минералах»
(De Mineralibus) он писал, что цель естественных
наук состоит «не просто в том, чтобы принимать мне-
ния других, т.е. то, о чем повествуют люди, но и в том,
чтобы самостоятельно исследовать сами действующие
62 Walsh, 292—293. [Русск. пер.: Бэкон Р. Избранное. М.:
Издательство Францисканцев, 2005. С. 337.]
63 A. C. Crombie and J. D. North, “Bacon, Roger”, in Dictionary
of Scientific Biography, ed. Charles C. Gillispie
(New York: Charles Scribner’s Sons, 1970), 378. В даль-
нейшем Dictionary обозначается аббревиатурой DSB.
64 William A. Wallace, O. P., “Albertus Magnus, Saint”, DSB,
99.
Церковь и наука
109
в природе причины»65. Он настаивал на важности
непосредственного наблюдения и, хотя и восхищал-
ся Аристотелем, его отказ принимать на веру утверж-
дения научных авторитетов послужил существенным
вкладом в развитие научного образа мышления.
У Роберта Гроссетеста, который занимал кресло
канцлера Оксфордского университета и епископскую
кафедру в Л инкольне, самом крупном диоцезе Англии,
были очень широкие научные интересы и достижения,
позволяющие поставить его в один ряд с Роджером
Бэконом и Альбертом Великим. На Гроссетеста ока-
зала огромное влияние Шартрская школа, особенно
Тьерри66. Гроссетест был одним из наиболее образо-
ванных людей своего времени; он считается первым
человеком, который полностью и пошагово опи-
сал процедуру научного эксперимента. В своей кни-
ге «Роберт Гроссетест и рождение экспериментальной
науки» (Robert Grosseteste and the Origins of Experimental
Science) А. Кромби утверждал, что именно
благодаря таким людям, как Гроссетест, в XIII веке
зародились основы научного метода. Несмотря на
то что следует отдать должное достижениям научной
революции XVII века, теоретическое значение наблю-
дения и эксперимента подчеркивалось уже в Высоком
Средневековье.
В учебниках обычно говорится о Роджере Бэконе
и Альберте Великом, а также упоминается о Роберте
Гроссетесте. Другие католики, повлиявшие на развитие
науки, обычно остаются в тени. Например, о. Нико-
лаус Стено (16381686), обратившийся в католи-
чество и ставший католическим священником люте-
ранин, считается «создателем большинства принци-
пов современной геологии»; его часто называют отцом
стратиграфии (науки о слоях горных пород)67. О. Сте-
но был уроженцем Дании; он жил и работал во многих
65 Walsh, 297.
66 Dales, “The De‑Animation of the Heavens”, 540.
67 William B. Ashworth, Jr., “Catholicism and Early Modern
Science”, in Lindberg and Numbers, eds., God and Nature,
146.
Глава 5
110
странах Европы. Одно время он был придворным вра-
чом великого герцога Тосканского. Однако, несмотря
на то что его высоко ценили как врача, главным делом
его жизни было исследование окаменелостей и геоло-
гических страт.
Его работа началась после весьма необычного
эпизода: ему выпало препарировать голову огром-
ной акулы, которую поймали французские рыбаки
в 1666 году. Это была самая крупная акула в мире:
она весила 2800 фунтов (примерно 1270 кг). Имен-
но поэтому препарировать ее позвали Стено, который
был известен как искусный прозектор.
Для нас существенно то, что Стено чрезвычайно
поразили зубы акулы. Они имели странное сходство
с так называемыми глоссопетрами (камнями в фор-
ме языка), тайна происхождения которых занима-
ла людей еще в глубокой древности. На Мальте эти
камни находили в земле; считалось, что они обла-
дают целительной силой. Бытовали многочисленные
объяснения того, откуда они взялись. Гийом Ронде-
ле в XVI веке высказал предположение, что это аку-
льи зубы, но это мнение не получило поддержки. И вот
у Стено возникла возможность сравнить эти объекты —
и он обнаружил между ними поразительное сходство.
Это был очень важный момент в истории науки,
поскольку был связан с гораздо более важным во-
просом, чем сотношение между акульими зубами
и таинственными камнями — с наличием раковин
и морских окаменелостей в камнях, расположенных
далеко от моря. Вслед за разгадкой тайны глоссопетр,
которые почти наверняка были зубами акул, встал во-
прос о происхождении окаменелостей вообще и при-
чин, по которым они приняли ту форму, в которой мы
их наблюдаем. Почему мы находим их в камнях? На
этот вопрос было много ответов, в том числе, что они
спонтанно порождаются камнями, но ни один из них
не устраивал Стено. С его точки зрения, эти объясне-
ния были неубедительными с научной точки зрения
и к тому же оскорбительными для Господа, которому
подобные теории приписывали бесцельные и произ-
вольные действия. На основании целого ряда доводов
Церковь и наука
111
Стено пришел к выводу, что все теории возникнове-
ния окаменелостей противоречат известным фак-
там. Он с головой погрузился в изучение этого во-
проса и через два года закончил труд под названием
«Предварительные замечания к рассуждению о твер-
дом, внутри твердого естественно содержащемся» (De
solido intra solidum naturaliter contento dissertationis
prodromus).
|