http://www.chaskor.ru/article/rasstrel_kolchaka_22143
13.04.2014, 04:11
понедельник, 7 февраля 2011 года, 12.53
Александр Колчак
7 февраля 1920 года в Иркутске по постановлению местного военно-революционного комитета был расстрелян Верховный правитель России адмирал Колчак
«Частный корреспондент» публикует главу из романа «По царскому счёту, или Уметь профессионально жить и умереть»
Впервые о «белом» адмирале я услышала в нежном возрасте от одного из асов колчаковской контрразведки, служившего ещё в контрразведывательном отделении Главного Штаба старой армии. После поражения остатков Восточной армии в Приморье осенью 1922-го он остался в «совдепии» и последние сорок с лишним лет жил по «легенде».
Фигура Александра Васильевича Колчака не лишена определённого обаяния, острее всего чувствующегося именно сегодня. Случайных блокбастеров не бывает — появление фильма, подобного «Адмиралу», всегда свидетельствует о глубинном социальном запросе на подобный тип героизма. Образ «хорошего человека», волею судьбы и в силу собственного чувства долга оказавшегося на «плохом месте», вынужденного проводить непопулярную политику и совершать действия, идущие вразрез с его личными желаниями и целями, сейчас активно эксплуатируется, в частности, применительно к фигуре нынешнего президента
Колчак: хороший человек не на своём месте
В своё время, будучи офицером контрразведывательного отдела при Штабе Верховного Главнокомандующего он читал письменный отчёт друга-коллеги о последнем этапе проведённой отделом операции и слышал развёрнутый комментарий, а спустя годы рассказал мне.
На мою долю выпало самое лёгкое: вспомнить подробности и, придав литературную форму, заложить в компьютер.
Они хотели провести показательный судебный процесс — не революционную месть, не большевистский самосуд, не расправу язычника над врагом. Чтобы не повторилось, как с царской семьёй!
Не для своих старались — для Запада. Чтоб, как положено, у приличных людей!
Только не получилось: суда над Колчаком не было. А было исполнение приказа Иркутского Временного Революционного Комитета по согласованию с Москвой — о расстреле.
Нервы у местных сдали: «каппелевцы», назвавшие себя так в память погибшего командира, теперь под командованием генерала Войцеховского, выставившего ультиматум освободить Верховного правителя адмирала Колчака и арестованных с ним, обогнув Байкал, наступали с востока, в Иркутске всячески проявляло себя антибольшевистское подполье.
Тогда и произошёл срыв: решение принял местный большевистский военно-революционный комитет при поддержке командующего 5-й армии Смирнова, и, конечно, с одобрения центрального правительства большевиков.
Не удалось одно — постарались другое: устроить показательный расстрел.
С обвинительным заключением, которое прерогатива только суда.
Пока читали слова, адмирал в шинели с поднятым воротником и на морозе в фуражке, как будто всё происходившее его не касалось, — знал приговор, который не мог быть иным, — разглядывал стоявших в оцеплении.
Когда «красный» начальник закончил чтение вслух и назвал «расстрел», Колчак произнёс «я хочу закурить!» и, не дожидаясь разрешения или отказа командовавшего расстрелом, направился к оцеплению.
— Закурить не найдётся? — спросил он у стоявшего неподалёку красноармейца, а тот вместо ответа передал винтовку соседу, полез за пазуху и достал портсигар.
Один из старых портсигаров Колчака.
На помятом, не чищенном серебряном дне лежали несколько самокруток и слева сбоку, убранная под козырёк и прижатая к стенке для надёжной сохранности, как самая большая реликвия, одна папироса.
— Можно? — спросил адмирал, показав на неё, и, не выпуская портсигар из рук, красноармеец кивнул головой.
Замёрзшими пальцами с запёкшейся кровью на разбитых костяшках Александр Васильевич попытался достать из-под загнутого козырька спрятавшуюся папиросу, и солдат, чтобы помочь, на шаг вышел из строя. Низко склонившись над портсигаром, адмирал тихо, чтобы услышал только стоявший рядом, выдохнул:
— Простите меня и прощайте!
В линии оцепления в шинели красноармейца находился Генштаба полковник, офицер контрразведывательного отдела при Штабе Верховного Главнокомандующего Ромадин.
Его, Колчака, Штабе.
Один из тех офицеров, которые вместе с полковником Алмазовым приехали во Владивосток, а потом сопровождали его, Колчака, при переезде в Омск.
Один из тех, кто организовал и совершил военный переворот в Омске и поставил его, Колчака, Верховным правителем.
Тот самый, кто на станции Верхнеудинск проник в адмиральский вагон, окружённый вооружёнными чехами, и предложил ему операцию по освобождению. Тот, которому он, Колчак, отказал: не хотел многочисленных жертв ради лично себя.
Какой-то бывший по соседству с Ромадиным солдатик поднёс огонь, и, затянувшись, чтобы папироса зажглась, и с благодарностью кивнув ему головой, адмирал спокойно пошёл назад — к расстрелу.
Взглянув на команду, которая ждала приказа, сам встал на нужную точку и рукой отдал команду стоящему впереди оцеплению, чтобы вышли из зоны огня.
Вчерашние крестьяне из центральных губерний, силой согнанные в Красную армию, без слов поняли морской сигнал и сами, не дожидаясь команды своего начальства, раздвинулись в стороны, оставив пространство перед адмиралом.
В лёгком морозном тумане за невысокими деревьями явился другой берег Ангары с куполами Знаменского монастыря справа, а ещё намного правее совсем далеко, где после излучины река выпрямляется, закрытая сейчас от взгляда громадным католическим собором колокольня Харлампиевской церкви: там шестнадцать лет назад он венчался, — и адмирал перекрестился.
— Приготовиться! — выкрикнул командовавший расстрелом главный иркутский большевик Ширямов, и за спиной адмирала клацнули затворы.
— Повернись лицом! Я тебе говорю! — нервно закричал вчерашний слесарь, который никогда не командовал воинскими подразделениями, а опыта на расстрелах пока не набрался.
Всё впереди!
Так же выпрямившись, как в строю, адмирал спокойно повернулся на 180 градусов и встал, исполнив распоряжение.
— По врагу революции огонь! — чуть взвизгнув от напряжения, крикнул Ширямов, и в паузу между последним словом и вылетом пули, Колчак быстро развернулся и оказался спиной к стрелявшим.
От выстрела Верховный правитель России покачнулся, по инерции сделал шаг вперёд и опустился на покрытую снегом, как одеялом, землю.
Словно заснул, обнимая её, родную! Которую так любил, и потому выбрал море. Чтобы при возвращении к ней, земля чувствовала его любовь.
Её предатели выстрелили в спину. Как убийцы.
Затем последовало продолжение: чтение приговора и расстрел Председателя Совета Министров Пепеляева и двух чиновников. Сначала те сильно нервничали, но адмирал показал, как нужно вести себя на расстреле, и они повторили, развернувшись и упав лицами в снег.
Потом расстреляли торговца-китайца, которого обвинили в шпионаже в пользу «белых». Фактически за то, что плохо говорил по-русски.
В китайском языке не существует слова «нет», а потому на все вопросы следователя подозреваемый отвечал «да».
Выполнив своё назначение, начальство в сопровождении расстрельной команды покинуло территорию, оставив на месте оцепление и тела.
Потом, как положено, собрали оружие, и, пока не поступила команда «стройся!», солдаты из оцепления сбились в группы на перекур.
Ромадин достал и открыл портсигар, вроде как, собираясь закурить, а стоявший рядом красноармеец протянул руку, и кивком головы хозяин разрешил взять самокрутку. За этой рукой последовали другие, и через минуту старый колчаковский портсигар был пуст.
— Да, уж, эти генералы! — затянувшись дымом от самокрутки, в которой было больше травы, чем табака, сказал один из курильщиков. — Всегда так: последнюю папиросу у солдата заберут!
И остальные товарищи его поддержали.
До расстрела, во время и после Ромадин время от времени ловил на себе взгляды командира роты, стоявшей в оцеплении.
Поздней ночью накануне расстрела к тому в комнату при казарме, преодолев все кордоны, пришли три человека: двое постарше и один — совсем молодой.
Когда разбудили, то, сев на койке, спросонья не мог понять, что происходит, особенно когда сразу потребовали, чтобы сегодня рано утром провёл их на место будущего расстрела, а потому тут же ответил:
— Нет!
Двоих, тех, которые немолодые, знал с детства — выросли на одной улице, а парня видел впервые.
— Как вы здесь оказались? — спросил он и не получил ответа.
Откуда знают, что его рота встанет в оцепление, если в курсе только трое, включая его самого, спрашивать даже не стал. Чтобы не казаться придурком.
Всё равно не ответят.
— Нам нужно, чтобы ты взял нас на расстрел! — твёрдо повторил друг детства, и командир роты отказал, резко качнув головой.
В этот момент сидевший посерёдке молодой издал резкий звук и тут же получил от соседа локтем тычок в бок — чтобы не храпел.
Во время разговора старших он, туповатый деревенский парень, почти всё время спал и посапывал, периодически падая на кого-то из пришедших с ним и получив пробуждающий лёгкий удар, просыпался, чтобы осоловелыми глазами осмотреться, не понимая, куда попал и что здесь делает, и вызывая пренебрежение к себе у «красного».
Зачем нужно было тащить с собой?!
— Начальство, небось, удивится, когда узнает, что твой родной брат служит сотником у генерала Войцеховского! — спокойно высказал предположение другой бывший соучастник по детским играм.
Интервенты пришли в Сибирь к Колчаку, соблазнённые обещанным им золотым запасом России, захваченным белогвардейцами, обещанными территориальными уступками, фактически разделом страны, бесконтрольным доступом к природным богатствам. А когда золотой запас был вывезен за океан, а М.В.Фрунзе нанёс колчаковщине смертельный удар, союзнички бросили адмирала и, захватив всё, что можно было захватить, бежали за океан. Из-за этого и случилась главная трагедия Александра Колчака.
Адмирал с «Титаника»
Действительно, брат служил у «белых», и «красный» командир знал это и скрывал.
Он молчал, потому что лучше других понимал, чем ему грозило оповещение начальства, а в том, что эти сделают, не сомневался.
— Я не могу взять троих! — сквозь зубы выдавил он из себя.
— Двоих! — приказал бывший друг, и командир качнул головой.
— Одного! Вот этого! — процедил он и, показав на соню-засоню, у которого от сладкого сна приоткрылся рот, а в углу собралась слюна, со злостью предупредил:
— Если хоть что-нибудь попытается сделать, тут же застрелю!
От сильного тычка спавший приоткрыл коровьи глаза и, глянув на сидевшего напротив «красного», но, обращаясь ко всем, заспанным голосом спросил:
— Ну, всё порешили?
— Через два часа, … чуть пораньше, до подъёма, … приходи сюда — караульному скажешь: Степашин из 9-й роты отправил ко мне… Форму дам сейчас — приказано в шинелях: чтобы все выглядели одинаково…
Конечно, полушубки у всех разномастные и без нашивок: поди разберись, кто есть кто!
— Запомнишь — «Степашин, 9-я рота»?!
— Запомню! — ответил парень. — Я сам — Игнашин… 99-го…
Выглядел немного постарше, но кто его знает?! Во всяком случае, не отличается от служащих под его началом! Не побеги к «белым», то мобилизовали бы «красные».
И на всякий случай командир повторил:
— Если что-то замечу, застрелю своими руками!
Очевидно, смертельная угроза подействовала, и парень на минуту проснулся, а потому осмысленно и молча кивнул головой, но тут же снова закрыл глаза и задремал.
— В первый и последний раз сделаю! — почти скрежеща от злости зубами, сказал «красный». — А потом хоть убейте!
— По рукам! — отозвался друг детства. — Моё слово знаешь!
— А всё-таки, как вы сюда прошли? — снова поинтересовался хозяин, и на мгновенье ему показалось, что из-под полуприкрытых век сидевшего напротив сверкнула сталь, а потом понял, что ошибся: когда глаза полностью открылись, на него смотрел самый тупой взгляд, какой в жизни видел, — но взявшимся неизвестно откуда животным чутьём ощутил: если б отказал, то убили бы.
Так же тихо, как и прошли сюда.
Красному командиру ни в тот момент, ни позже как-то не пришло в голову, что участвовал в представлении, достойном великих творцов, потому что оно стало продолжением жизни: по пьесе, сочинённой, конечно, талантливым драматургом, в которой, подобно опытному режиссёру, распределил и срепетировал роли, а потом так же, как профессиональный дирижёр управляет оркестром, давая знак инструменту вступать, через падание и храп руководил обыкновенными казаками-станичниками, не имевшими опыта в переговорах, сидевший прямо напротив сонный придурок.
Конечно, до и после расстрела белогвардейской вражины «красный» командир не знал, что Ромадин ни на минуту не выпускал его из поля зрения: если что-нибудь в действиях того покажется подозрительным, то, подскочив сзади, почти вплотную, нанесёт в определённую точку без замаха короткий закрученный удар по восходящей. Мгновенное кровоизлияние в мозг. А убивать и не стоит: зачем брать грех на душу?! — всё равно не выживет! А если выживет — пусть много и часто благодарит Бога!
Главное, чтобы молчал и не показал на Ромадина!
Преподаватель-японец, один из трёх десятков учителей, которые работали с их группой, очевидно, догадываясь, кто его ученики, не тратил время на восточную философию, а все два года, пока они обучались под его руководством, основное внимание уделял отработке смертельных ударов в точки тела врага, доведя действия учеников до автоматизма.
Он учил их драться одному против нескольких и побеждать. И ещё обучал, как оказать помощь раненному напарнику и привести его в рабочее состояние, чтобы мог передвигаться. Чтобы не оставлять раненого.
Он много чему их научил и готов был заниматься и дальше, даже бесплатно, о чём заявил на экзамене по окончании своего учебного курса представительной комиссии, когда они демонстрировали, чему научились.
— Достаточно! У них всегда при себе будет огнестрельное оружие! — ответил зампредседателя комиссии, и японец понял.
Он повернулся к группе и сказал:
— Вы — мой лучший ученик!
И, сложив по-японски руки, поклонился им. В ответ они, как один, наклонили головы. В благодарность.
Их преподаватели были разными как по возрасту, так и по специальностям, и никто из них не знал, кого и для чего готовил.
Специалист-токсиколог считал, что читает курс военным фельдшерам, и был удивлён, когда начальство попросило уделять больше внимания приготовлению ядов. Профессор — специалист по радиотехнике, рассказывая о беспроволочном телеграфе и новейших достижениях в своей области, полагал, что преподаёт военным, которые повышают квалификацию в области связи, и удивился малочисленной группе, но потом, очевидно, объяснил себе интеллектуальной ограниченностью военного командования.
Только кадровые военные понимали, кого и чему они учат: стрелять из револьвера из любого положения, попадая точно в «яблочко», или наездничать, применяя джигитовку со стрельбой, — необходимо в первую очередь их же коллегам. Для нападения и для обороны.
После вручения их группе дипломов об окончании Николаевской академии начальник академии на прощание им сказал:
— Вы — золотой запас русской армии... Не резерв, а ежедневно сражающийся!
Ромадин любил своё ремесло, и оно ему шло.
Только сейчас он об этом не думал. Как и о том, что сделает после падения «красного» на снег: отбиться от шестерых для него не проблема! Тоже натренировали — пять сокурсников плюс учитель. Если же не удастся уйти, выдернет из металлического цилиндра притёртую пробку и быстро закинет в рот облатку с цианистым калием, — одну из двух, спрятанных там.
Сейчас ни о чём не думал: мозг сам перерабатывал фиксированные глазами, ушами и каждой клеткой ромадинского тела сведения, чтобы потом отдать приказ ремеслу, которое, выбрав оптимальное решение, направляло доведённые до автоматизма действия.
Команда на построение для отвода почему-то задерживалась.
Тела оставались лежать — похоронная команда всё не приступала к обязанностям.
Стоявший с краю группы красноармейцев, Ромадин спиной почувствовал взгляд на себе, но оборачиваться не стал.
— Подойди сюда! — позвал кто-то, очевидно, его, но Ромадин не обернулся: мало ли кого зовут!
— Нужно помочь! — обратился к нему тот же голос, подойдя ближе и встав прямо перед ним. — Я — начальник похоронной команды, и мне не хватает людей! С твоим командиром договорюсь! А пока хожу, распорядись, чтобы начали выносить тела — возы слева, за деревьями!
Парень производил впечатление шустрого, в отличие от медленно соображающих крестьянских детей, — наверно, помощник приказчика. И в организации дела поможет.
У начпохкома действительно возникли большие сложности: сначала, рано утром, начальство приказало тела расстрелянных отправить под лёд на Ангаре, и выделило людей рубить полыньи, и полыньи подготовили, а часть людей забрали, оставив шесть человек, чтобы утоплять, — больше-то и не требуется!
Перед самым расстрелом начальство передумало, и поступил новый приказ: закопать подальше от города, чтобы никто не знал место, и, в первую очередь, чтобы случайно не всплыли и не возбудили местное население. Только к этому времени все рубщики были уже распределены на другие работы, и копать промёрзшую землю для пяти шестерым будет трудно.
Если б ему дали побольше саней, то стал бы просить ещё копателей, но возов не хватало, а на имеющиеся два вместе с ним и возчиками помещались не больше одиннадцати живых и пять трупов.
В ответ Ромадин молча кивнул головой, согласившись заняться неприятным делом, а начальник направился к комроты просить двоих человек. Кроме «помощника приказчика» он выбрал высокого и крепкого красноармейца, очевидно, крестьянского сына, и для успокоения командира, что потом не разбегутся, добавил:
— Верну прямо в казарму!
— Забирай! — с облегчением, что избавился от навязанного: пусть теперь за его действия отвечает другой — сам захотел! — ответил «начальник» Ромадина и в придачу, чтобы не выглядело странным, что отдаёт лишь одного, предоставил непосредственного подчинённого.
Возвращаясь к своим могильщикам, начпохком увидел, как организованные новым прытким помощником его подчинённые тащат где-то сворованную рогожу, чтобы завёртывать тела.
Быстро обшарив на одежде Колчака карманы в поисках возможных оставленных записей, в одном из них Ромадин обнаружил только немного помятую коробку с единственной папиросой и, смяв её до конца, чтобы раскрошить до табака, тут же вернул на прежнее место.
Глаза бывшего Верховного правителя были полузакрыты, и бывший подчинённый закрыл их полностью. Пока тело не окоченело, Ромадин сложил руки адмирала на груди и увидел, что на него с изумлением смотрит боец похоронной команды.
— Так у нас, у русских, принято! — строго ответил Ромадин на молчаливый вопрос и приказал: — Неси рогожу!
— Зачем заворачивать?! Рогожа сгодится на другое! — сказал подошедший начпохком своему новому подчинённому.
— Да чтобы солома в санях не пропиталась кровью, и запах не привлёк голодных волков! — ответил тот, проявив не городскую смётку, и объяснил начальнику: — Я служил в мясной лавке, и приходилось из деревень перевозить туши...
На самом деле, крови из тел вытекло мало — она замёрзла на выходе, и только отдельные красные пятна на белом, пустые гильзы и затоптанный снег свидетельствовали о расстреле.
Ещё раньше, так, чтобы никто не видел, Ромадин поднял одну гильзу и положил в карман.
Как доказательство.
Тело расстрелянного адмирала он бережно завернул в рогожу и, держа за плечи и поддерживая голову, чтобы не болталась, вместе с красноармейцем, который нёс за ноги, погрузил на сани.
Ромадину и его «товарищу» по роте как чужим пришлось ехать на возу с телами — лицом к ним, а тот от суеверного страха мелко и часто крестился, но, к радости спутника, всю дорогу молчал.
Зимний день короток, а потому смеркаться собиралось рано, и начпохком, к удовольствию Ромадина, отмечавшего время и фиксировавшего путь, после пяти с небольшим вёрст решил дальше не ехать, а закопать где-то поблизости, но в стороне от дороги.
Землю пришлось рубить топорами, и Ромадин начал готовить могилу для Колчака.
— Зачем?! Всех в одну! — сказал начпохком, а подчинённый, показав свой опыт в захоронении покойников, ему ответил:
— Одна для четырёх — нормально улягутся, а для пятого придётся очень глубоко рубить… И могут пораниться… Легче другую, ближе к поверхности!
Так и захоронили: тело Верховного правителя России адмирала Колчака лежит в отдельной могиле, и среди земли, покрывшей его, есть горсть, которую бросил в могилу офицер контрразведки при Штабе Верховного Главнокомандующего полковник Ромадин.
От своих.
Когда закончили дело, сумерки стали глубокими, а в город въехали почти в темноте.
Как обещано комроты, данных взаймы собирались везти до казармы, но на полпути Ромадин предложил их высадить — недалеко и дойдут пешком. К тому же согреются!
Зайдя за угол ближайшего дома, он вдруг остановился и, помотав головой, сказал спутнику — второму красноармейцу:
— Мне нужно выпить — после всего увиденного я что-то не в себе! Заскочу тут по соседству и тебя догоню!
Аккуратно и крепко свёрнутую шинель вместе с остальной формой через караул вернули «красному» командиру той же ночью, чтобы на рассвете, пока не заметёт, двигаясь по санному следу и обнаружив место захоронения, точно определить координаты.
408+43+23=474