*3094. Публикации Владислава Иноземцева

[Владислав Иноземцев]

http://daily.rbc.ru/opinions/economi...79472ad2d31d2a

07.07.2015, 06:57
Катастрофы и откаты: как разваливается Россия
Директор Центра исследований постиндустриального общества
Небрежность и воровство сегодня проникают в самые критически важные отрасли российской экономики, где они чреваты огромными рисками, — авиация, энергетика, дороги. Как мы будем выживать в таких условиях?

Считается, что российская экономика во многом паразитирует на советском наследии и со временем этот потенциал будет исчерпываться. Однако следует заметить, что и новые объекты порой оказываются не лучше прежних, а о повышении качества инфраструктурного строительства никто не задумывается. Происходит это, с одной стороны, из-за стремления чиновников и близких к ним предпринимателей увеличить собственные доходы (откаты выросли за последние годы в разы), а с другой стороны, из-за массы посредников и операторов, не несущих ответственности за результат. Примеров этому масса, но в последнее время такое «скольжение вниз» охватывает все более опасные отрасли.

Дороги

Обычно, когда заводят разговор о том, что в России плохо, вспоминают о дорогах. Не будем касаться стоимости производимых в России работ, отметим лишь, что в большинстве европейских стран средний срок службы дорожного покрытия составляет 10–15 лет для местных дорог и более 20 лет — для скоростных автострад. Это позволяет в сопоставимой по степени развитости с Россией Турции (планирующей за 15 лет увеличить сеть автострад в 4,5 раза) ежегодно тратить на ремонт существующих дорог в 9,5 раза меньше, чем на строительство новых. В России на ремонт существующей дорожной сети тратится в два с лишним раза больше, чем на новое строительство. Дороги у нас «долго не живут».

И понятно почему. Почти 18% от стоимости строительства к сегодняшнему дню потрачено на ремонт окончательно сданной в 1999 году МКАД. До 10% от стоимости строительства потребовали только в первый год ремонт и доделки трассы, спешно построенной в 2011–2012 годах между городом и аэропортом Владивостока, 40 км которой обошлись в 29 млрд руб. Полностью разрушилась за один-два года дорога к олимпийским стрельбищам в Ханты-Мансийске, требует ремонта трасса между той же МКАД и Сколково (5-километровый участок которой обошелся в 2011 году в 6 млрд руб.).

При том что коррупционная составляющая в дорожном строительстве доходит до 70%, штраф за «неисполнение требований по обеспечению транспортной безопасности, не связанным с гибелью людей», составляет до 80 тыс. руб. и мотивировать на повышение качества не может. Недавняя катастрофа в Сочи в очередной раз показала, во что обходится отсутствие водоотводных сооружений вдоль автомобильных и железных дорог.

Причин происходящему несколько, но все они сводимы в две группы. С одной стороны, российские стандарты дорожного строительства отстали от европейских на 20–40 лет. В стране не применяется доминирующая в той же Германии технология покрытия дорожного полотна преднапряженными бетонными плитами вместо асфальта, давно устарели нормы по обочинам, отбойникам и дренажу и т.д. С другой стороны, в отрасли практически отсутствует конкуренция: на рынке доминируют «Стройгазмонтаж» и «Мостотрест», «Стройгазконсалтинг», «Трансинжиниринг» и ряд других всем известных компаний; в регионах подряды выполняются почти исключительно фирмами, близкими к местным руководителям.

Ужасная логистика приводит к тому, что издержки на транспорт составляют у нас до 20% ВВП при показателе США в 8,2%. Около половины жертв на дорогах (15–17 тыс. жизней в год) также могут быть отнесены на ужасное качество дорожного покрытия — и оно продолжает снижаться, а количество недоделок — расти.

Авиация и космос

Серия катастроф российских ракет-носителей в 2014–2015 годах вновь привлекла внимание к космической отрасли — тем более что причины аварий оказались по сути повторяющимися. Власти заговорили чуть ли не о саботаже и вредительстве — но вряд ли дело именно в этом. Крупнейшие отечественные производственные центры (тот же ГКНПЦ им. Хруничева) не обеспечивают полный цикл производства. Более половины деталей поступают от смежников — и опять-таки через цепочку посредников. Злосчастные подшипники, которые раз за разом разрушаются в двигателях третьей ступени «Протонов», — откуда они? Пока мы так и не услышали ответа на этот вопрос, но известно, что монополизация в производстве подшипников сейчас превышает 90%, а более половины используемых в их производстве компонентов завозятся из Китая.

То же самое касается всех элементов космической промышленности: сегодня в компонентах наших спутников приборы и модули российского производства составляют около 30% — но из-за них случается 95% поломок и отказов. Из 48 спутников системы ГЛОНАСС, запущенных с 2004 года, шесть были потеряны на старте, а 18 уже вышли из строя. Старейший из действующих аппаратов американской GPS работает на орбите с 1993 года, а старейший из российских — с 2006-го. Сейчас мы делаем ставку на импортозамещение — и что? Никакие госприемки не остановят вала низкокачественной продукции и откровенного контрафакта.

Или возьмем авиацию. Только в 2014 году в России потерпели катастрофу 22 летательных аппарата. Традиционно комиссии называют их причинами «человеческий фактор». Но вряд ли все объясняется только им — например, в течение последних 12 месяцев самолеты SSJ-100 компании «Аэрофлот» несколько раз возвращались в аэропорты вылета с пассажирами, в том числе из-за разрушения центрального тела соплового аппарата двигателя. И ничего — предприятие работает в условиях крайней убыточности, разобраться бы с более чем 150-миллиардным долгом, а самолеты как-нибудь долетят. Как делаются у нас ремонты авиатехники, также известно: по официальным данным Росавиации, не менее 6% устанавливаемых деталей не отвечают требованиям безопасности, а до 10% — оказываются бывшими в употреблении.

Энергетика

В этой сфере положение, на мой взгляд, самое тревожное. Я даже не буду вспоминать, сколько гибнет в России шахтеров-угольщиков (за 2000–2010 годы показатели смертности на 1 т добытого топлива в России в 3,4 раза выше, чем в США и в 9,7 раза — чем в ЕС). Достаточно упомянуть проблему ремонта и эксплуатации силовых агрегатов на электростанциях. Сейчас более 80% мощности ГЭС и ТЭЦ вырабатывается на турбинах постройки до 1980 года.

Ремонты проводятся либо формально, либо «по сговору»: все помнят, что всего через пять месяцев после одного из них произошла катастрофа на Саяно-Шушенской ГЭС в августе 2009 года, унесшая жизни 75 человек. При этом экспертиза фиксировала запредельные отклонения в параметрах работы оборудования практически постоянно на протяжении этого периода (неудивительно, что ремонтировала станцию компания, учредителями которой были представители руководства станции).

Есть вопросы и к «Росатому». С 2000 года в стране были сданы в эксплуатацию пять ядерных реакторов и строятся еще 10; есть контракты на возведение станций в Белоруссии, Венгрии и Индии. Но не все проходит гладко: еще в 2011 году на Ленинградской АЭС-2 разрушилась 12-метровая несущая стена корпуса строившегося энергоблока. Не получив в свое время контроля над петербургскими «Ижорскими заводами», «Росатом» переключил заказы на силовое оборудование на «Петрозаводскмаш», не обладавший многими критически важными технологиями. Не договорившись с чеховским «Энергомашем» — одним из своих традиционных поставщиков, он перестал покупать у него продукцию. Но при этом ее поставки (например, на Кольскую АЭС) по документам не останавливаются. Что именно монтируется на этих объектах? И кто контролирует посредников, через которых идут закупки «Росатома»?

Еще один вопрос — сети. Их изношенность достигает в среднем по стране 70%, а в некоторых регионах она намного выше. В Калининградской области, например, где планируется строить новую АЭС, электроэнергию с нее просто невозможно будет принять в систему энергоснабжения.

При этом, как и везде, у чиновников есть ответ: продление ресурса. Это универсальное средство позволяет в России работать сетям, построенным, как в той же Калининградской области, еще при рейхе, летать бомбардировщикам, выпущенным вскоре после разоблачения культа личности, и использовать на транспорте подвижной состав 1970-х годов.

Как сегодня уже очевидно, России не удалась заявленная в 2008 году технологическая модернизация. В условиях западных технологических санкций, низкого курса рубля и ограниченности кредитных ресурсов наивно надеяться на то, что сейчас обновление основных фондов будет идти быстрыми темпами. Но в такой ситуации особенно важно не допускать создания искусственных проблем, которые способны нарушить ход развития целых отраслей.

Содержание темы:
01 страница
#01. Владислав Иноземцев. Публикации Владислава Иноземцева
02 страница
#19. Владислав Иноземцев. Новая ненормальность

[Владислав Иноземцев]

http://daily.rbc.ru/opinions/economi...79478f6fee4c6f
17.08.2015, 15:39

Директор Центра исследований постиндустриального общества
Инвестировать в развитие Северного морского пути — словно жить в параллельной миру экономической реальности, ведь торговые перевозки не только ежегодно дешевеют, но и требуют тесных отношений с европейскими перевозчиками

Золотое русло

6 августа в присутствии представителей 90 государств в Исмаилии прош*ла торжественная церемония открытия дополнительного русла Суэцкого канала — на сегодняшний день крупнейшей рукотворной транспортной ар*терии в мире. Проект строительства 35-километровой водной магистрали, рассчитанный на пять лет, был реализован всего за один год без превышения сметы в $4,2 млрд. Финансировалось строительство в основном из средств размещенного правительством на внутреннем рынке «народного займа», самые дешевые сертификаты которого имеют номинал ₤10.

Новое русло канала шириной 317 м и глубиной 24 м обошлось в расчете на 1 км всего в три раза дороже, чем четырехполосная автодорога между МКАД и Сколково, построенная в 2010 году и уже успевшая прийти в негодность.
Но куда важнее не цена, а эффективность проекта. По расчетам египетских властей, сократив время ожидания на вход в канал в три раза, время транзита — на 40% и увеличив число проводимых в сутки кораблей почти вдвое, доходы египетской казны от канала повысятся с нынешних $5,3 млрд до $13,2 млрд к 2023 году. Последняя цифра кажется слишком оптимистичной, но можно не сомневаться, что затраты окупятся не более чем за три-четыре года.

Можно поздравить египтян с тем, что после нескольких лет «нестабильно*сти» в политической жизни страны новая страница ее истории начинает писаться со столь впечатляющего достижения. Но хотелось бы поговорить не о них, а о нас.

Ледоколы не спущены на воду

Четыре года назад президент РФ В. Путин заявил на II Арктическом форуме в Архангельске, что Россия «видит будущее Севморпути как международной транспортной артерии, способной составить конкуренцию традиционным морским линиям и по стоимости услуг, и по безопасности, и по качеству». Незадолго до этого секретарь Со*вета безопасности России Н. Патрушев сообщил, что в 2012 году по Северному морскому пути будет перевезено 5 млн т грузов, а в 2020-м — до 64 млн т.

В то время программа «Развитие транспортной системы России на 2010–2015 годы» предполагала строительство одного атомного ледокола мощностью 60 МВт и трех линейных ледоколов мощностью по 25 МВт. Общие затраты на развитие арктических коммуникаций должны были до 2018 года составить 1 трлн руб. ($34 млрд).

На гипотетическую проводку по Севморпути 60 млн т грузов российское правительство намеревалось выделить в восемь раз больше средств, чем потребовалось египетскому для увеличения транзита как минимум на 400 млн т в год.

При этом ни од*но из предусмотренных программой ледокольных судов на воду пока не спущено, а по итогам 2014 года транзит по Севморпути составил лишь 274 тыс. т, сократившись по сравнению с показателем 2013-го в 4,3 раза (при общем траф*ике, куда включается и внутрироссийский, в 3,7 млн т).

Стоимость важнее сроков

Открытие нового русла Суэцкого канала — это важный звоночек российским «стратегам». Мечтать сегодня о транзитном потенциале Северного морского пути — значит уповать на совершенно неадекватную концепцию, причем сразу по нескольким причинам.

Во-первых, СМП ни при каких условиях не станет значимым маркетмей*кером на мировом рынке фрахта. Для того чтобы стать таковым, следует контролировать хотя бы 2–4% транзита между основными связанными этой линией рынками, то есть Европой и Юго-Восточной Азией. Рынок уже сейчас со*ставляет около 2 млрд т в год и вряд ли будет стагнировать в ближайшие десятилетия. Вывести же транзитные мощности СМП хотя бы на 50–70 млн т ежегодно означает увеличить их в 200 раз по сравнению с прошлогод*ним показателем. Такая задача в нынешней ситуации выглядит нереалистичной.

Во-вторых, для наращивания евроазиатского океанического транзита не*обходимы тесные и доверительные отношения России как с Азией, так и с Европой, так как именно компании этих регионов доминируют сейчас на рынке перевозок по указанным направлениям. Пока же мы видим лишь рост международной напряженности и экономическую маргинализацию России.

В-третьих, СМП не сможет конкурировать с «южным» маршрутом еще и потому, что вдоль последнего находятся 14 из 20 крупнейших портов мира, каждый из которых переваливает от 200 до 700 млн т грузов в год. И более половины трафика обеспечивается перевозками груза не по всему маршруту, а внутри его отдельных сегментов. Вдоль же трассы СМП из 71 формаль*но работающего порта 66 имеют грузооборот менее 100 тыс. т в год или просто не функционируют. При этом большинство глобальных шипинговых компаний имеют более чем в 20 портах «южного» маршрута собственные причальные стенки и ремон*тные мощности, которые иностранцам в России построить вряд ли дадут.

В-четвертых, нужно учитывать китайский фактор. В последние годы КНР активно осваивает Индийский океан как стратегически важный для себя ре*гион. Китай, обеспечивающий половину европейско-азиатской торго*вли, практически полностью контролирует порты Читтагонга, Коломбо, Гвадара, Джибути и Даммама. Но, что еще важнее, имеет свой вариант сокращения расстояния до Европы. Это скорост*ные авто- и железные дороги из Юннаня, Сычуаня и Гуйчжоу в Мьянму к строящимся глубоководным портам в Давее и Калар*готе. Такой коридор позволяет сократить маршрут на 3–3,5 тыс. морских миль и окупиться за 10–12 лет.

В-пятых, важно учитывать и стоимость транзита, которая в совре*менной глобальной экономике намного важнее сроков доставки. Крупные шипинговые компании намерены снизить скорость своих судов на 30–40%, так как более медленный ход позволяет сэкономить до 50% топ*лива. В случае с СМП транзит ни из портов Восточной Азии в порты Север*ной Европы, ни из портов северо-запада США в ЕС не может конкурировать по цене с перевозками через Суэцкий и Панамский каналы без полного отказа России от транзитного или ледокольного сборов, что сделало бы само освоение северного пути бессмысленным.

И это лишь самые значимые контрдоводы.

Параллельная экономическая реальность

Современный мир представляет собой экономику, отдельные части которой тесно связаны тем, что относительно недавно их разделяло, — океаном. Морские перевозки — не только самый дешевый, но и постоянно дешевеющий вид транспорта, стоимость которого чутко реагирует на любые колебания хозяйственной конъюнктуры. Основной ин*дикатор цены перевозок, Baltic Dry Index, достигавший накануне кризиса 2008 года 11 тыс. пунктов, закрылся в пятницу на уровне в 1,055 пункта. Рассчитывать на заметный рост стоимости фрахта в ближайшем будущем не приходится.

В таких условиях инвестировать в экзотические морские транзитные пути типа СМП, как и в крупные сухопутные проекты наподобие БАМа и Транссиба, — значит «жить в параллельной реальности». Не то*лько политической, но также экономической и финансовой.

Конечно, постройка нового рус*ла Суэца, как и готовящаяся модернизация Панамского канала, — это зво*ночек российскому руководству. Усилия по организации «евразийского» транзита могут оказаться бесперспективными.

Но важнее другое: даже в Египте нынешние доходы от эксплуатации канала равняются лишь трети поступлений от туристической отрасли и составляют около одной пятой тех средств, которые приносит стране промышленный экспорт. Если предположить, что Россия когда-то получит сопоставимые до*ходы от транзитных перевозок по СМП, Транссибу или Среднеазиатскому коридору, сумма не превысит 1,5% от стоимости нашего экспорта и составит 0,4–0,5% ВВП страны.

Время, когда транзитная тор*говля могла «кормить» страну, ушло вместе со средневековыми Хорезмом и Венецией. Мы все — от Америки до Африки, от Азии до Европы — живем в индустриальном (или постиндустриальном) мире, в котором богатства создаются руками или головой, но никак не размерами территории.

[Владислав Иноземцев]

http://daily.rbc.ru/opinions/economi...79473f60fcbbfa

Убедить самого себя

На протяжении большинства последних лет «Газпром» преследуют неудачи: «тотальный» просчет со Штокманом, сокращение доли на внутреннем рынке России, провал сначала «Южного», а потом и «Турецкого потока», «сделка века» с Китаем, истинные параметры которой стыдно даже обнародовать, сокращение добычи до исторических минимумов — огромные бессмысленные траты, о которых не пишет сегодня лишь ленивый. Однако интереснее разобраться не в масштабах «нецелевого использования» средств и последствиях эпических неудач (это в нормальной стране должно быть занятием прокуратуры и правительства), а в их причинах. Среди таковых можно выделить как минимум пять.

Первая из причин — неэффективная и не предполагающая соревновательности система управления компанией. В те годы, когда ее главой был выдающийся газовик Рем Вяхирев, решения принимались на основе постоянного сравнения имеющихся опций. Будучи в конце 1990-х и начале 2000-х руководителем Московско-Парижского банка, активно работавшего с «Газпромом», я вспоминаю, как банки и финансовые компании предлагали те или иные варианты кредитования, клиринга, вексельных расчетов и многого другого. Эти предложения стекались в одну из двух параллельных систем принятия финансовых решений, возглавлявшихся двумя первыми зампредами. Окончательное решение принималось на самом верху, причем всегда на основе его выгодности для компании.

В 2000 году «Газпром» добыл 523 млрд куб. м газа при операционных издержках в 254 млрд руб. ($9,02 млрд). При нынешних «эффективных» менеджерах в 2014 году добыча упала до 444 млрд куб. м при издержках 2,029 трлн руб. ($52,5 млрд).

Вторая причина — нежелание нынешней команды слушать независимых экспертов и доверять внешним источникам информации. Столкнувшись со справедливой критикой со стороны большинства компетентных исследователей, газпромовцы создали в 2004 году сервильный Институт энергетики и финансов, который на протяжении многих лет в кооперации с Советом по внешней и оборонной политике и Валдайским клубом тиражировал иллюзии о бесперспективности «сланцевого газа» и неспособности Европы сократить зависимость от российского газового монополиста.

Чем более очевидным становилась для специалистов по всему миру роль «сланцевой революции», тем больше тратил «Газпром», чтобы убедить всех (и самого себя), что ничего не изменится. Итог известен: если в 2000 году концерн добывал газа на 3,5% меньше, чем все газодобывающие компании в США, то в 2014 году — на 39,1% меньше.

Зарабатывать как коммерсант — тратить как чиновник

Третья причина состоит в том, что «Газпром», который в 2000-е годы был воссоздан как напрямую контролируемая государством компания, стал позиционировать себя, по сути, как поставщик «общественных благ», то есть выполнять государственные функции. Это касается и программы газификации российских регионов, и отношений с Украиной, и вовлеченности компании в гигантские стройки, главным назначением которых было повышение престижа страны.

«Газпром» стал странным симбиозом: с одной стороны, его расходы определялись логикой государственных нужд, редко ориентированных на экономический результат, с другой — его финансовые поступления складывались из доходов, которые он получал как обычная международная энергетическая компания. Нынешние результаты лишь подтверждение того, что зарабатывать как коммерсант, а тратить как чиновник невозможно.

Четвертая причина — «Газпром» усвоил основной принцип российской бюрократии: превращение службы обществу в самый доходный вид бизнеса. Описываемые сегодня «непроизводительные» расходы, составившие 2,4 трлн руб. за последние десять лет, не столь уж непроизводительны, если учесть появление за это время среди подрядчиков «Газпрома» не менее десяти официальных и, вероятно, еще больше неофициальных долларовых миллиардеров.

«Газпром» ничего не изобрел в этом отношении — он лишь повторил практику российского государства, в котором бюджет тратит миллиарды рублей, чтобы чиновники и аффилированные с ними лица могли украсть 10–20% от этих сумм.

Пятая причина заключается в нежелании проявлять минимальную гибкость. Компании потребовалось более десяти лет, чтобы впервые объявить о назначенном на сентябрь «аукционе» на поставку газа в Европу, который должен был бы давно оказаться повседневной практикой сбыта. Несмотря на то что спрос в Европе неминуемо должен был сократиться, а инфраструктура поставок из Норвегии и Катара стать более совершенной, «Газпром» делал все возможное, чтобы не замечать не только «сланцевой революции», но и расширения рынка СПГ. Вместо того чтобы организовать поставки газа с полученных у Shell и Mitsui месторождений на Сахалине во Владивосток, построив там регазификационный терминал за $600–800 млн, «Газпром» лихо просадил 467 млрд руб. (более $12 млрд) на трубу Сахалин — Хабаровск — Владивосток, которая используется сейчас менее чем на 20%.

«Газпром»: мечты срываются

Описание причин нынешней ситуации можно продолжать. Главный вопрос: как после стольких лет неразвития не допустить перехода госкомпании в фазу полномасштабного упадка?

Прежде всего уволить действующую команду и инициировать независимый аудит «Газпрома» для расследования обстоятельств, приведших к неэффективным тратам и сокращению производственных показателей.

Следующей мерой должно стать уравнивание позиций «Газпрома» с другими производителями газа в России. На внутреннем рынке необходимо отменить запрет, не позволяющий компании продавать газ дешевле тарифа, что позволит ей стабилизировать долю во внутрироссийских поставках, на внешнем — ликвидировать монополию на экспорт и выделять экспортные квоты пропорционально добытому газу теми или иными компаниями. Это заставит «Газпром» стать более рыночно ориентированным.

Следовало бы максимально быстро остановить все проекты по прокладыванию новых экспортных газопроводов («Турецкого потока» и газовых труб в Китай) и сосредоточиться на развитии мощностей по сжижению газа. Причем не столько в Сабетте и других точках на трассе Севморпути, сколько в акватории Балтийского и Черного морей, разведя на эти предприятия потоки, ныне идущие через Украину и не идущие через Турцию.

Наконец, «Газпрому» нужно максимально быстро адаптироваться к новым энергетическим правилам, установленным в Европе. В ближайшие годы рост потребления газа в Азии будет полностью покрыт вводимыми уже в 2017 году гигантскими месторождениями в Австралии, Индонезии и Новой Гвинее, и никакой «китайской альтернативы» европейскому вектору поставок не существует нигде, кроме как в мозгу мечтателей с улицы Наметкина.

В 2007 году в Минскe замечательный белорусский художник-авангардист Владимир Цеслер подарил мне майку со слоганом «Газпром»: мечты срываются!». И если компания продолжит действовать в рамках стратегии последних лет, то в такие майки можно будет переодеваться всему коллективу газовой монополии.

[КП.ру]

http://www.kp.ru/daily/26440/3311307/
Экономика
Владислав ИНОЗЕМЦЕВ
(2 Октября, 01:00)

Фото: Екатерина МАРТИНОВИЧ
Экономист Владислав Иноземцев: У государства имущества на 100 триллионов, а оно залезает в карман пенсионеровКомментарии: 172
Наш эксперт размышляет, можно ли сэкономить, не уменьшая социальные расходы

Денег в бюджете нет. А кубышки, накопленной в тучные годы, хватит максимум на пару-тройку лет. Надеяться на рост стоимости нефти глупо. А зарабатывать за счет других отраслей мы не можем. Вот и остается резать расходы. На чем сэкономят в первую очередь? Почему крайними оказались пенсионеры? И можно ли найти деньги в других местах? «Комсомолка» попросила директор Центра исследований постиндустриального общества доктора экономических наук Владислава Иноземцева разложить по полочкам все, что происходит сейчас с нашей казной.

ПОЧЕМУ ВДРУГ ВСЕ ПОШЛО НЕ ТАК?

Впервые за многие годы правительство испытывает явные проблемы с деньгами и, похоже, не имеет ясной стратегии действий в новых условиях.

Почему все пошло не так? Формально ответ известен - из-за снизившихся цен на нефть. Действительно, по сравнению с первоначальным проектом бюджета этого года в пересмотренном в апреле варианте доходы упали на 2,5 трлн. рублей - и с тех пор цены на нефть не выросли.

Вроде бы надо было начать экономить. Предполагалось, что в этом году бюджет постигнет секвестр (сокращение всех расходов как минимум на 1,2 трлн. рублей). Но его не случилось. Дефицит по итогам года составит около 2,2 трлн. (а если добавить дыры в региональных бюджетах - то более 4 трлн.).

Тогда же глава Минфина Антон Силуанов требовал сокращения и бюджета следующего года - на 1 - 1,5 трлн. рублей. Но сейчас и это предложение отвергнуто: расходы в 2016-м достигнут 15,8 трлн. рублей. Это даже больше, чем в этом году. И далеко не факт, что цена на нефть хоть сколько-нибудь подрастет.

Сейчас дефицит покрывается из резервных фондов. Но их расходование планируют ограничить. Власть боится их быстрого исчерпания. Соответственно нужно думать об экономии и дополнительных доходах.

ЧТО ПРЕДЛАГАЕТ СЕГОДНЯ ВЛАСТЬ?

У правительства есть две идеи, и обе неоригинальные. Сократить бюджет предлагается через уменьшение трансфертов Пенсионному фонду и изъятие средств накопительной части пенсии. О втором на днях «Белый дом» «уведомил» Думу. И хотя пресс-служба президента потом все опровергла (решение пока не принято), очень вероятно, что власти так и поступят.

И в этом случае выйдет, что правительство в третий раз подряд засунет руку в карман частным вкладчикам пенсионных фондов. Это позволит мобилизовать 350 млрд. рублей, но, думаю, окончательно отучит российское население верить обещаниям государства.

Активно обсуждается также повышение пенсионного возраста и отказ от выплат пенсий работающим пенсионерам. Если возраст будет повышен на 2 года, эта мера сократит траты (хотя звучит это кощунственно) на 600 млрд. рублей в год. Собственно, больше идей в сфере сохранения госденег нет. На себе в правительстве экономить не собираются.

НЕФТЯНИКОВ НЕ ТРОНУТ. ПОКА

Нарастить доходы считается возможным только через поборы с нефтянки. Сначала хотели «изъять девальвационную прибыль» через рост ставки налога на нефть (могло дать 600 млрд. рублей), сейчас говорят о повышении экспортных пошлин (рассчитывая примерно на те же деньги). Но обе эти меры почти вдвое уменьшат инвестиции энергетических компаний, что приведет к потере добычи и сокращению заказов в промышленности.

По подсчетам экспертов, дополнительно полученные в 2016 году деньги обернутся не меньшим сокращением доходов в 2017 - 2018-м. И оно окажется не единомоментным, а затяжным. Власть готова давить неплательщиков налогов по всему фронту, но ожидать роста сбора в экономике, находящейся на спаде, вряд ли следует.

Я рискнул бы предположить следующее. С одной стороны, до лета 2016 года решение о повышении пенсионного возраста будет принято, тем самым расходы частично (на 300 - 400 млрд. руб.) будут сокращены. С другой стороны, у нефтяников так или иначе заберут до 500 млрд. рублей. В результате дефицит бюджета снизится до триллиона и будет покрыт из Резервного фонда.

Фото: Анатолий ЖДАНОВ

Я ЗНАЮ, ГДЕ НАЙТИ ТРИЛЛИОН

Что же можно было предложить, если бы власть в большей мере была готова прислушиваться к голосу разума? Во-первых, нужно пересмотреть статьи расходов по нескольким направлениям. Сейчас принято считать, что государственные инвестиции могут вытянуть экономику из кризиса. Это неправда. В 2008 году они составили 540 млрд. рублей, тогда как в 2013 - 2014 годах в среднем увеличились до 1 трлн. Но в 2008 году экономика росла, а в 2013 - 2014-м -

балансировала около нуля. Существенная доля этих трат рассовывается по карманам, а в результате возникают объекты, которые в будущем не то что не приносят прибыли, а требуют дополнительных трат на свое содержание (олимпийские объекты, мост на остров Русский, космодром Восточный и др.).

Экономия на бессмысленных тратах может принести как минимум 300 - 350 млрд. рублей (если заморозить те проекты, которые пока еще в планах - мост на Сахалин и через Лену в районе Якутска, железная дорога на Чукотку). Кроме того, львиная часть расходов идет как раз не на пенсионеров, а на общегосударственные расходы (читай - госаппарат), национальную оборону и безопасность (6,1 трлн. рублей, или 38,5% трат). Только первая статья требует больше, чем здравоохранение и образование вместе взятые (998 млрд. рублей). Конечно, нужно «спасать рядового Асада», но, может, сократить эти траты хотя бы на 10%? Это принесет еще не менее 600 млрд. экономии. Вот уже как минимум триллион. И можно было бы найти еще - если бы… наш бюджет не был засекречен, как в военное время: 4,2 трлн. руб., или более четверти общих расходов, распределены по закрытым статьям. Не время ли их открыть?

ПРОДАТЬ ГОСАКТИВЫ И ЗЕМЛЮ

Бюджету нужны дополнительные доходы - и взять их можно, вопреки мнению Минфина, не только в Резервном фонде или у нефтяников. Помимо закачки денег в резервы, в 2000-е годы правительство активизировало и другой процесс - скупки активов, который многие откровенно называли деприватизацией. Увеличение доли в Газпроме, выкуп по невообразимым ценам ТНК-ВР, создание тысяч ФГУПов - все это сделало государство владельцем огромных активов.

По данным Минэкономразвития, по состоянию на конец 2013 года государство владело активами более чем на... 100 трлн. рублей (в 21,3 раза больше, чем есть в Резервном фонде). И это не считая одного из главных его богатств, земли. Почему бы не расстаться хотя бы с 4 - 5% нажитого? Ответят: сейчас низкие цены. Но не кощунственно ли говорить собственному народу - мы у вас заберем последнее, но то, что уже хапнули, впарим обратно только втридорога?

Ведь масштабная распродажа активов может не только принести государству необходимые ему средства без повышения налогов, но и «снять инфляционный навес», активизировать предпринимательское сообщество, вернуть капиталы из-за границы! Увы, такая мысль слишком банальна для нашей власти, которая все готова забрать, но ничего не отдает.

РЕЗЮМЕ

На мой взгляд - и, думаю, с этим утверждением согласится даже министр финансов, - нынешний кризис пришел надолго. Экономика должна перестраиваться, ориентируясь на новые условия. Резервного фонда надолго не хватит, и необходимо искать новые пути финансирования дефицита. Они не могут основываться на воровстве из частных пенсионных фондов и демотивировании нефтяников к инвестициям. Нужны новые подходы. И нужна широкая экспертная дискуссия вокруг нового бюджета, а не скудные утечки и сообщения о том, что кулуарно все давно уже решено…

[Владислав Иноземцев]

http://www.rbc.ru/opinions/economics...79473f60fcbbfa

Директор Центра исследований постиндустриального общества
«Газпром» тратит, исходя из государственных нужд, а зарабатывает, как обычная международная энергетическая компания. Но оказывается, что зарабатывать, как коммерсант, а тратить, как чиновник, невозможно

На протяжении большинства последних лет «Газпром» преследуют неудачи: «тотальный» просчет со Штокманом, сокращение доли на внутреннем рынке России, провал сначала «Южного», а потом и «Турецкого потока», «сделка века» с Китаем, истинные параметры которой стыдно даже обнародовать, сокращение добычи до исторических минимумов — огромные бессмысленные траты, о которых не пишет сегодня лишь ленивый. Однако интереснее разобраться не в масштабах «нецелевого использования» средств и последствиях эпических неудач (это в нормальной стране должно быть занятием прокуратуры и правительства), а в их причинах. Среди таковых можно выделить как минимум пять.

Первая из причин — неэффективная и не предполагающая соревновательности система управления компанией. В те годы, когда ее главой был выдающийся газовик Рем Вяхирев, решения принимались на основе постоянного сравнения имеющихся опций. Будучи в конце 1990-х и начале 2000-х руководителем Московско-Парижского банка, активно работавшего с «Газпромом», я вспоминаю, как банки и финансовые компании предлагали те или иные варианты кредитования, клиринга, вексельных расчетов и многого другого. Эти предложения стекались в одну из двух параллельных систем принятия финансовых решений, возглавлявшихся двумя первыми зампредами. Окончательное решение принималось на самом верху, причем всегда на основе его выгодности для компании.

В 2000 году «Газпром» добыл 523 млрд куб. м газа при операционных издержках в 254 млрд руб. ($9,02 млрд). При нынешних «эффективных» менеджерах в 2014 году добыча упала до 444 млрд куб. м при издержках 2,029 трлн руб. ($52,5 млрд).

Кликните на видео для перехода на сайт рекламодателя
Вторая причина — нежелание нынешней команды слушать независимых экспертов и доверять внешним источникам информации. Столкнувшись со справедливой критикой со стороны большинства компетентных исследователей, газпромовцы создали в 2004 году сервильный Институт энергетики и финансов, который на протяжении многих лет в кооперации с Советом по внешней и оборонной политике и Валдайским клубом тиражировал иллюзии о бесперспективности «сланцевого газа» и неспособности Европы сократить зависимость от российского газового монополиста.

Чем более очевидным становилась для специалистов по всему миру роль «сланцевой революции», тем больше тратил «Газпром», чтобы убедить всех (и самого себя), что ничего не изменится. Итог известен: если в 2000 году концерн добывал газа на 3,5% меньше, чем все газодобывающие компании в США, то в 2014 году — на 39,1% меньше.

Зарабатывать как коммерсант — тратить как чиновник

Третья причина состоит в том, что «Газпром», который в 2000-е годы был воссоздан как напрямую контролируемая государством компания, стал позиционировать себя, по сути, как поставщик «общественных благ», то есть выполнять государственные функции. Это касается и программы газификации российских регионов, и отношений с Украиной, и вовлеченности компании в гигантские стройки, главным назначением которых было повышение престижа страны.

«Газпром» стал странным симбиозом: с одной стороны, его расходы определялись логикой государственных нужд, редко ориентированных на экономический результат, с другой — его финансовые поступления складывались из доходов, которые он получал как обычная международная энергетическая компания. Нынешние результаты лишь подтверждение того, что зарабатывать как коммерсант, а тратить как чиновник невозможно.

Четвертая причина — «Газпром» усвоил основной принцип российской бюрократии: превращение службы обществу в самый доходный вид бизнеса. Описываемые сегодня «непроизводительные» расходы, составившие 2,4 трлн руб. за последние десять лет, не столь уж непроизводительны, если учесть появление за это время среди подрядчиков «Газпрома» не менее десяти официальных и, вероятно, еще больше неофициальных долларовых миллиардеров.

«Газпром» ничего не изобрел в этом отношении — он лишь повторил практику российского государства, в котором бюджет тратит миллиарды рублей, чтобы чиновники и аффилированные с ними лица могли украсть 10–20% от этих сумм.

Пятая причина заключается в нежелании проявлять минимальную гибкость. Компании потребовалось более десяти лет, чтобы впервые объявить о назначенном на сентябрь «аукционе» на поставку газа в Европу, который должен был бы давно оказаться повседневной практикой сбыта. Несмотря на то что спрос в Европе неминуемо должен был сократиться, а инфраструктура поставок из Норвегии и Катара стать более совершенной, «Газпром» делал все возможное, чтобы не замечать не только «сланцевой революции», но и расширения рынка СПГ. Вместо того чтобы организовать поставки газа с полученных у Shell и Mitsui месторождений на Сахалине во Владивосток, построив там регазификационный терминал за $600–800 млн, «Газпром» лихо просадил 467 млрд руб. (более $12 млрд) на трубу Сахалин — Хабаровск — Владивосток, которая используется сейчас менее чем на 20%.

«Газпром»: мечты срываются

Описание причин нынешней ситуации можно продолжать. Главный вопрос: как после стольких лет неразвития не допустить перехода госкомпании в фазу полномасштабного упадка?

Прежде всего уволить действующую команду и инициировать независимый аудит «Газпрома» для расследования обстоятельств, приведших к неэффективным тратам и сокращению производственных показателей.

Следующей мерой должно стать уравнивание позиций «Газпрома» с другими производителями газа в России. На внутреннем рынке необходимо отменить запрет, не позволяющий компании продавать газ дешевле тарифа, что позволит ей стабилизировать долю во внутрироссийских поставках, на внешнем — ликвидировать монополию на экспорт и выделять экспортные квоты пропорционально добытому газу теми или иными компаниями. Это заставит «Газпром» стать более рыночно ориентированным.

Следовало бы максимально быстро остановить все проекты по прокладыванию новых экспортных газопроводов («Турецкого потока» и газовых труб в Китай) и сосредоточиться на развитии мощностей по сжижению газа. Причем не столько в Сабетте и других точках на трассе Севморпути, сколько в акватории Балтийского и Черного морей, разведя на эти предприятия потоки, ныне идущие через Украину и не идущие через Турцию.

Наконец, «Газпрому» нужно максимально быстро адаптироваться к новым энергетическим правилам, установленным в Европе. В ближайшие годы рост потребления газа в Азии будет полностью покрыт вводимыми уже в 2017 году гигантскими месторождениями в Австралии, Индонезии и Новой Гвинее, и никакой «китайской альтернативы» европейскому вектору поставок не существует нигде, кроме как в мозгу мечтателей с улицы Наметкина.

В 2007 году в Минскe замечательный белорусский художник-авангардист Владимир Цеслер подарил мне майку со слоганом «Газпром»: мечты срываются!». И если компания продолжит действовать в рамках стратегии последних лет, то в такие майки можно будет переодеваться всему коллективу газовой монополии.

[Владислав Иноземцев]

https://slon.ru./posts/58399

На днях в центре внимания экспертов оказался очередной «доклад Сергея Глазьева», который наши государственники сочли долгожданной программой развития страны, а либералы привычно раскритиковали. Между тем документ, без ясного авторства опубликованный от имени «Столыпинского клуба», порождает несколько существенных вопросов.

Начну с двух наиболее очевидных.

Во-первых, в прессе документ был назван программой «Глазьева-Титова-Клепача», и двое последних не опровергли либо своего участия в работе над ним, либо солидарности с его тезисами. Это очень показательно: стоило развернуться экономическому кризису, как бизнес (Борис Титов) начал мечтать об «опережающем денежно-кредитном предложении со стороны ЦБ РФ»; стоило либералу (Андрею Клепачу) переместиться из Минэкономики в ВЭБ, как возникло желание «докапитализировать финансовые институты развития до уровней, необходимых для двухкратного повышения инвестиционной активности в производственном секторе». Иначе говоря, «рыночники-реалисты» и «рыночники-прагматики» пришли к общему выводу: нужно допечатать денег, так как иных способов их получения ни у бизнеса, ни у институтов развития нет. Пока такое утверждала только «академическая наука», то была одна ситуация. Сейчас дело, похоже, существенно изменилось.

Во-вторых, авторы новой программы, похоже, переориентировались с немногочисленных академиков и «ответственных предпринимателей» на куда более широкую потенциальную аудиторию, говоря не только о раздаче денег, но и о совершенно правильных шагах – таких, например, как превращение монополий в полноценно рыночные компании, устранение избыточных государственных функций, снижение инвестиций в мегапроекты, упрощение оборота земли, и т.д. Похоже, что сторонники реанимации советской системы хозяйствования начали осознавать, что полное возвращение Госбанка СССР и Госплана невозможно, и определённый политес в адрес современной экономики должен быть соблюдён. В результате зюгановская по своей сути программа пестрит прохоровскими экономическими инициативами, что делает её органично подходящей стране, в которой с логикой, похоже, давно не в порядке практически у всех.

Что же предлагают авторы? Отбросив пустые слова вроде призывов к «снижению издержек, повышению эффективности и масштабов производства за счёт внедрения передовых технологий, подъёму деловой и инвестиционной активности», обнаружим четыре основных пункта.

Во-первых, увеличить «денежное предложение» с 45 до 80–90% ВВП – т.е., в пересчете, на 30–35 трлн рублей. Эти средства предполагается инвестировать «связанным» (т.е. контролируемым чиновниками) образом «в реальное производство» (в России встречается, видимо, и нереальное производство).

Во-вторых, «спроектировать структуру системы» (красиво сказано) государственных институтов развития и накачать их деньгами в упоминавшемся уже объёме, «необходимом для двухкратного повышения инвестиционной активности в производственном секторе» – т.е. на 16–25 трлн руб., после чего «изучить деятельность» этих институтов «с точки зрения реального вклада».

Эти средства предполагается инвестировать «в реальное производство» – в России встречается, видимо, и нереальное

В-третьих, дезогранизовать существующий экспорт за счёт «установления высоких экспортных пошлин на сырьё и продукты первого передела» и отмены НДС на экспортируемые товары этих групп; а заодно и импорт, введя высокие пошлины на ввоз потребительских товаров (многие из которых у нас не производятся) и отменив пошлины «на импорт финансов» (его, правда, благодаря нынешней внешней политике России пока не ожидается).

В-четвёртых, под разговоры о снижении «налогов на производство» вернуть недифференцированный ЕСН, отменить накопительную часть пенсий (след ВЭБа нельзя не заметить), ввести прогрессивный подоходный налог и офшорный коэффициент для компаний с офшорными владельцами. Бизнесу обещают ограничить число плановых проверок тремя (!) в год, а внеплановые организовывать по заявлению граждан (т.е. хоть ежедневно).

Если попытаться найти фразу, в наиболее полной мере характеризующую описываемую программу, вне конкуренции окажется тезис о том, что эмитируемые деньги «должны быть использованы не для роста “потребления” (выплат зарплат бюджетников и увеличения пенсий), а только по целевым, контролируемым каналам…». Стоило бы далее привести список лиц, с которыми такие каналы ассоциируются, и программу уже на этом пункте можно было считать исчерпанной. Пенсионерам – отсутствие накопительной системы, квалифицированным работникам и менеджерам – повышенные ЕСН и НДФЛ, институтам развития – свеженапечатанные деньги. Всё очень понятно, и почти даже без ложной скромности и пустой пропаганды.

Что нереалистичного и вредного содержится в представленном документе?

Основная проблема остаётся той же, что в прочем глазьевском сочинительстве: авторы не хотят понимать специфики российской экономики. Если в тех же США и ЕС «количественное смягчение» принесло свои плоды, то вовсе не потому, что деньги не уходили из страны и не «проедались». Отличие наших экономик состоит в том, что в России тот «производственный сектор», о котором пишут авторы, просто отсутствует. Если в США правительство даст деньги банку, они дойдут до конкурирующих между собой компаний, которые, скорее всего, произведут востребованные рынком товары; если это случится в России, банк отдаст их госкомпании, так как (по словам руководителя одного из главных госбанков – ВТБ), кредитовать мелкий и средний бизнес бессмысленно и контрпродуктивно. Если бюджет в Америке разместит заказ на военную технику у Boeing или General Electric, деньги получат компании, почти на 80% производящие гражданскую продукцию, а если у нас… Почему в мире удаётся «накачивать» экономику, не провоцируя негативных эффектов? Это как полить водой пересохшую землю – вода в неё впитается, появятся ростки. Почему не получится у нас? Потому что вместо земли у нас покрытый лаком паркетный пол, в который ничего не впитается. До какого, например, высокотехнологичного предприятия по производству компьютеров, офисной техники, мобильных устройств связи Сергей Глазьев со товарищи собираются «доводить целевым образом средства», если этих заводов в России просто не существует? В нормально работающих экономиках деньги – это топливо, которое бросают в работающую печь, а у нас вместо неё есть лишь камин-имитация с мигающими огоньками.


Вместо земли у нас покрытый лаком паркетный пол, в который ничего не впитается

Это – самая большая проблема, но не единственная. Авторы раз за разом повторяют свою главную мантру: «целевые ассигнования», «проектное финансирование», «жёсткий контроль», и т.д. Эти слова мы слышим с первых дней российской государственности. 13 сентября 1991 г. указом Президента было образовано ОАО «ВСМ», которое должно было при полном контроле государства за счёт выпуска «инфраструктурных облигаций» под гарантии Минфина построить скоростную железную дорогу «Москва-Петербург». Итогом стала знаменитая яма у Московского вокзала в Питере, а Минфин погасил долги компании в самые тяжёлые времена конца 1990-х годов. У нас с тех пор улучшилась ситуация с контролем? Где именно? На «Восточном»? В Центре им. Хруничева? В том же РЖД? Если мне расскажут, что целевое финансирование будут отслеживать банки, то я отвечу, что именно они в последнее время становятся главными инструментами хищений – в результате ЦБ постоянно докапитализирует не «институты развития», а АСВ, сталкивающееся с результатами работы банковской системы. При Дмитрие Медведеве говорилось, что на госзакупках воруется до 1 трлн рублей из 7 трлн, которые на них выделялись – и если запустить в систему не меньше 30 трлн, то какая же будет радость контролирующим инстанциям!

При этом поражает неконкретность программного документа, а также некоторые особо выдающиеся формулировки. Постоянные упоминания «технологичных современных производств» вызывают непреодолимое желание увидеть в тексте хотя бы пример такого производства, позволяющий понять, о чём идёт речь. Странно слышать, что сначала нужно «отделить управление стратегическим развитием от управления текущим состоянием экономики», и только потом «разработать и утвердить национальную стратегию экономического развития страны». Наконец, поражает предложение «разрешить прокуратуре возбуждать уголовные дела по ст. 169 УК РФ» (о воспрепятствовании законной предпринимательской или иной деятельности): неужели авторы полагают, что прокуратура имеет право возбуждать дела только по части статей УК?

Закончить хотелось бы очень простым предложением. Как правило, наши великие реформаторы не размениваются на мелочь. И потому уверены, что их программа «будет эффективна только при комплексном её исполнении». Однако мне не вполне понятно, например, какова связь между усиленным кредитованием новых высокотехнологичных производств со стороны ЦБ и той же земельной реформой: «проведением межевания и кадастрирования за счёт бюджета», «упрощением процедуры изменения вида разрешённого использования земель», продажей неиспользуемых по назначению земель? Почему бы не начать преобразования как раз с земельных отношений – к тому же такой шаг больше украсил бы авторов, ассоциирующих себя с Петром Столыпиным, чем рассуждения о carry trade? Или с «преобразования естественных монополий в полноценные рыночные инфраструктурные компании»? Хорошее дело: и «Газпром» можно разделить, и частные трубопроводы и железные дороги разрешить (кстати, последние такими и были по большей части в России во времена незабвенного Петра Аркадьевича). Почему же все начинать надо с печатного станка? Кстати, замечу, что во многом столыпинские реформы были успешными потому, что предварялись финансовой реформой Сергея Витте – которая, с её золотым стандартом, уж чего-чего, а «докапитализаций» и «целевых эмиссий» ну никак не предполагала. И если уж авторы и поминают всуе «толковый тариф» Сергея Витте и Дмитрия Менделеева, то пусть и финансовую реформу не забывают… Иначе говоря, если есть такая жажда реформировать, начните с малого – а большое приложится.

В общем, мы в очередной раз – с новыми соавторами и дополнительными мерами – услышали старую сказку о том, что нужно просто напечатать больше денег и не пустить их на валютный рынок в долларизированной стране; что в насквозь поражённой коррупцией системе вдруг родятся честные контролёры (что особенно важно, отделённые от надзорных органов); что за счёт повышения налогов можно снизить налоговое бремя, и, наконец, что не представляет интереса делать что-то одно, если можно всё и сразу.

[Владислав Иноземцев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/art...i-tretego-puti
Статья опубликована в № 4089 от 06.06.2016 под заголовком: Стратегия: Пройти посередине

Экономист предлагает компромиссный вариант новой модели роста
05.06.1623:13

Государству следовало бы отказаться от всех налогов на фермеров и переработчиков отечественного продовольственного сырья
Д. Абрамов / Ведомости

В ходе проведенного в Кремле 25 мая заседания Экономического совета президент Владимир Путин отметил необходимость поиска новых источников хозяйственного развития, указав, что «сам по себе экономический рост не возобновится». Первого июня первый зампред Банка России Ксения Юдаева развила эту мысль, признав «необходимость найти новую модель роста в условиях изменившихся цен на нефть», которая (судя по контексту ее высказываний) не обязательно должна основываться на полярных точках зрения, представленных в кремлевской дискуссии; их можно условно назвать «стратегией Кудрина» и «стратегией Глазьева». Даже при поверхностной оценке состояния современных экономических дебатов в стране можно согласиться с тем, что попытка найти некий срединный путь – единственно верное на сегодняшний день решение.

Экономическое совещание не принесло заметных результатов (обещание разработать принципы борьбы с кризисом во второй половине 2017 г. результатом считаться не может) не только потому, что «стратегия Кудрина» и «стратегия Глазьева» полярно противоположны, но и потому, что каждая из них в случае ее одобрения требует от властей довольно радикальных решений и действий. В первом случае речь идет об оживлении предпринимательства и ограничении власти чиновников; судебной реформе; пересмотре внешнеполитической линии на автаркию и «самость», допуске иностранных инвесторов в стратегические отрасли. Во втором – о весьма вероятном скачке инфляции и провале курса рубля; о необходимости еще более жесткого «ручного управления», чем сейчас; о существенном ограничении действий рыночных механизмов и о почти полном оттеснении «либералов» от принятия решений. Иначе говоря, президенту на совещании в Кремле предложили четкий выбор, который, как известно, дается ему с трудом – и который в очередной раз сделан не был.

Я исхожу из того, что этот выбор не будет сделан ни сейчас, ни в 2017-м, ни, вероятно, в 2018 г. – и потому вопрос о поиске компромиссного пути (не предполагающего при этом топтания на месте и ничегонеделания, как это практикует Минэкономразвития) сегодня действительно обретает исключительно важное значение.

На мой взгляд, сложившаяся экономическая (в целом приемлемые цены на нефть, наличие резервов, временная стабилизация курса рубля) и политическая (высокий уровень поддержки президента и четко действующая вертикаль власти) ситуация подталкивают именно к частным решениям, а не к резкой смене курса. Предложение начать медленные и частичные реформы, которые бы позволили экономике выйти из рецессии, отложив самые существенные и сложные решения на потом, выглядит рациональным.

Не претендуя на изложение целостной стратегии, я позволю себе отметить пять шагов, которые можно было бы предпринять в ближайшее время и которые не угрожали бы никаким фундаментальным основам сложившейся в России экономической и политической системы.

Во-первых, необходимо резко снизить налоги на малый и средний бизнес, параллельно сократив оказываемое на него административное давление. Следовало бы начать относиться к этому типу бизнеса не как к налогоплательщику, а как к создателю рабочих мест, платежеспособного спроса и источнику социальных и пенсионных накоплений. Налог на прибыль в сфере услуг для предприятий с определенным объемом выручки можно было бы отменить, а для торговых компаний – существенно снизить (отмечу – речь не идет о крупных сетях, а лишь о мелком бизнесе, который обеспечивает наличие конкуренции в данных сферах). Лицензирование, как и бесконечные проверки, могли бы быть заменены системой страхования, возмещающей ущерб потребителям, сталкивающимся с некачественными услугами. При этом любые попытки ограничить конкуренцию под лозунгом «унификации правил» или «облагораживания городского пространства» должны жестко и решительно пресекаться. Стимулирование малого предпринимательства (не через создание комиссий, а посредством снижения налогов и масштаба регулирования) могло бы прибавить к ВВП 0,5–0,7% в год – ведь в сфере торговли и услуг в стране создается, напомню, 41,4% ВВП, тогда как в добыче полезных ископаемых – всего 9,5%.

Во-вторых, в стране нужно создать отрасли и сферы, в порядке эксперимента полностью свободные от налогообложения (кроме страховых платежей) и излишнего бюрократического контроля. Самым очевидным выбором является сельское хозяйство и в целом все, что связано с землей. С одной стороны, государству следовало бы отказаться от всех налогов на фермеров и переработчиков отечественного продовольственного сырья (вклад этих секторов не превышает 1,5% доходов консолидированного бюджета), что спровоцировало бы резкий рост инвестиций в сектор, критически важный для «продовольственной независимости». С другой стороны, не используемые по назначению сельскохозяйственные земли, а также часть земель обороны и лесного фонда в центральных регионах страны можно оперативно перевести в земли поселений или разрешить на них индивидуальное строительство, реализовав участки с голландских аукционов конечным покупателям. Купив участок земли (а в оборот можно было бы ввести не менее 2 млн га) по неожиданно доступной цене, люди начали бы строиться – что вызвало бы бум на рынке стройматериалов и оживило частное предпринимательство в строительном секторе. Обе меры могли бы добавить к ВВП 0,8–1,2% в год.

В-третьих, снижение налогов для малого бизнеса можно дополнить реформой НДС, затрагивающей большинство отраслей обрабатывающей промышленности. В 2012 году, достаточно благополучном с точки зрения экспорта, общие сборы НДС были лишь на треть больше сумм, возмещенных по этому виду налога экспортерам (1,89 трлн против 1,34 трлн руб.). Отказ от практики возврата экспортного НДС снизит прибыли крупных нефтегазовых и металлургических компаний (что сегодня не страшно – ведь нужно скорее сокращать, чем наращивать производство сырья, если мы стремимся к стабилизации мировых цен на него) – но зато в обрабатывающих отраслях и сфере услуг можно будет снизить НДС до 6–8%, что вызовет активный приток инвестиций в отрасли, создающие рабочие места и работающие на потребительский рынок. Можно сразу указать, что такая практика является антикризисной мерой и вводится, например, на 6–10 лет до того времени, когда экономика страны станет более диверсифицированной и возврата НДС будут требовать не только компании, занятые в добыче сырья и его первичной переработке. Приток инвестиций и спровоцированный им рост перерабатывающих отраслей сможет добавить к ВВП еще около 1% в год.

В-четвертых, правительство может прибегнуть к жесткому регулированию тарифов на услуги естественных монополий. Это сократит прибыли госкомпаний – но опять-таки в условиях кризиса инвестиции в мегапроекты (от труб «Газпрома» до больших нефтеперерабатывающих заводов «Роснефти» и новых железных дорог) обеспечивают наименьшие возможные мультипликаторы, тогда как сокращение издержек из-за замораживания тарифов не только оживит многие отрасли и создаст сотни тысяч новых рабочих мест, но и станет важным фактором в снижении инфляции (которая сегодня имеет в большей мере регулятивный, чем монетарный характер). Вместо того чтобы пытаться изъять в виде дивидендов прибыль госкомпаний в бюджет, правительство смогло бы получать налоги от эффективного бизнеса и при этом сокращать свои обязательства перед бюджетниками и пенсионерами, так как более низкая инфляция требовала бы более ограниченной индексации пенсий и пособий. Такой «тарифный маневр» также обеспечил бы заметную прибавку к ВВП.

Наконец, в-пятых, дискуссию о пенсионной реформе также можно повернуть иначе. Проблема, на мой взгляд, состоит не столько в повышении пенсионного возраста как таковом, сколько в необходимости сокращения объема средств, которые бюджету приходится выделять для покрытия дефицита Пенсионного фонда. В качестве адекватной меры я предложил бы отказ от практики выплаты пенсий работающим пенсионерам (сегодня их более трети от общего числа) – например, всей пенсии в первые три года после достижения пенсионного возраста, половины – с трех до пяти лет и 25% – в течение всего остального срока. В этом случае формально сохранится право выхода на пенсию в нынешние сроки, но, если человек готов работать и дальше, он может реализовать свое право, только ограничивая свой пенсионный доход. Такая мера имела бы схожий с повышением пенсионного возраста эффект, но не была бы столь же неизбежной и унифицирующей правила для всех граждан.

В чем, на мой взгляд, выгоды данной «промежуточной» стратегии?

С одной стороны, в том, что она обеспечивает толчок развитию предпринимательства, не создавая никаких угроз политическим основам режима. По сути, предлагается наконец пойти по китайскому пути, которым на словах столь восхищаются в России, и дать свободу среднему и малому бизнесу наряду с созданием сфер, в которые государство почти не вмешивается, сохраняя при этом контроль за командными высотами в экономике. Доходы нужно получать не от продажи крупных компаний, а от работы появляющихся в результате предпринимательской активности мелких – без этого Россия не станет нормальной экономикой, и сейчас для начала этих реформ самое время. Что касается госкомпаний и сырьевиков, которые лишатся части средств из-за тарифной и налоговой реформы, то сейчас вряд ли стоит наращивать объем добываемых природных ресурсов, и далее обрушивая цены на них.

С другой стороны, все предлагаемые меры обеспечат, как это ни странно, намного более благоприятные условия для совершения в будущем поистине судьбоносного выбора между двумя ныне конфликтующими концепциями. Изменив пенсионную систему, создав более активный средний бизнес, обуздав низовую административную коррупцию, государство сформирует условия для менее болезненной имплементации «стратегии Кудрина», если в 2020 или 2024 гг. президент остановит выбор на ней. В то же время замораживание тарифов и сопутствующее подавление инфляции вместе с развитием конкурентной среды и ростом предложения товаров и услуг создадут условия для расширения кредитования экономики, средства от которого не обязательно выйдут на валютный рынок и спровоцируют финансовые проблемы, если выбор первого лица в государстве будет сделан в пользу «стратегии Глазьева».

Иначе говоря, если сейчас власти не готовы решиться на что-то серьезное, нужно как можно скорее заняться разработкой программы, реализация которой двигала бы экономику вперед, не устраняя в будущем возможность снова вернуться к альтернативе, которая стоит сегодня перед страной. Потому что любая стоящая перед нами альтернатива не должна порождать буриданову остановку в развитии страны.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

http://www.gazeta.ru/column/vladisla...10177625.shtml
07.09.2016, 08:24
Владислав Иноземцев о том, почему сегодня экономика уже не зависит ни от численности, ни от возраста населения

Александр Куров/ТАСС

На прошлой неделе, выступая на Восточном экономическом форуме, президент поставил перед правительством задачу «в ближайшие три года выйти на устойчивый прирост численности населения на Дальнем Востоке».

В те же дни специалисты Росстата обнародовали цифры, свидетельствующие, что доля экономически активного населения страны достигла максимума с 1992 года — сегодня в России работают 70,1% трудоспособных граждан в возрасте от 15 до 72 лет. Значит ли это, что страна испытывает усугубляющиеся демографические проблемы, требующие повышения пенсионного возраста, более активного вовлечения в производственную деятельность трудовых резервов, плановой работы по стимулированию переезда в депрессивные регионы, и, наконец, поощрения иммиграции? Лично я в этом не уверен.

Большинство расхожих суждений на демографические темы восходят еще к временам, когда численность жителей была основным показателем мощи и успешности государства. Это было понятно в эпоху аграрного и чуть менее, но все же индустриального общества, когда производство росло пропорционально числу занятых, правителям нужны были массовые армии, а количество детей определяло саму возможность выживания старшего поколения в условиях отсутствия социального обеспечения.

Однако те времена прошли, и подходы следовало бы поменять.

Начать можно с общей численности населения. Сегодня не похоже, чтобы этот показатель существенно влиял на экономическую мощь страны или на уровень жизни. 36-миллионная Канада превышает по своему ВВП (рассчитанному по паритету покупательной способности валют, про номинальные показатели я не говорю) индустриальную Турцию и богатый нефтью Иран — две страны с 79-миллионным населением, а 17-миллионная Голландия — 100-миллионные Филиппины.

Не существует как таковой и оптимальной плотности населения: если сравнить формально успешные и быстро наращивающие число своих жителей США с Италией, чье население стагнирует в последние тридцать лет, окажется, что в Америке на 1 кв. км приходится 35 человек, тогда как в Италии — 202 человека.

До недавних пор значимым показателем считался средний возраст граждан страны: существенное увеличение числа пенсионеров и лиц старшего возраста представлялось угрозой для экономической активности, так как поддержание баланса пенсионной системы требовало увеличения налогов. Но даже это перестает быть проблемой, по мере того как, с одной стороны, увеличение продолжительности активной жизни позволяет пересматривать порог пенсионного возраста и, с другой стороны, медицина и personal care становятся одной из важнейших отраслей современной экономики.

Экономически старение населения еще не «завело в тупик» ни одну страну.

А исходящие от него угрозы, на мой взгляд, напоминают примитивные «ужастики» 1970-х годов: исчерпание ископаемых ресурсов, неспособность человечества себя прокормить, рассказы об автоматизации и роботизации, которые сделают безработными бóльшую часть населения любой развитой страны.

Я убежден: в XXI веке успешным может быть государство с любой численностью и любой плотностью населения, безотносительно к его медианному возрасту и уровню рождаемости. В той же мере справедливо и утверждение, что государство, чье население имеет самые «благоприятные» характеристики, может идти от одного провала к другому.

Все вопросы, так или иначе касающиеся населения, имеют в нашем мире не демографическую, а экономическую природу. Если обратиться к России, то у нас в данной сфере существуют очевидные проблемы, не касающиеся ни численности населения, ни его территориального распределения, а порожденные исключительно примитивизмом и убогостью нашего государственного управления.

Перед Россией не стоит вызова, обусловленного численностью ее граждан.

Страна вполне способна прокормить и дать работу и 200 млн, и 300 млн человек, но в то же время она может быть куда более обжитой и ухоженной, даже если ее население сократится и в полтора, и в два раза.

Перед Россией не стоит вызова, связанного со старением населения. Более трети пенсионеров (14,2 млн из 35,5 млн человек, по состоянию на 1 января 2016 года) продолжают работать, и пенсионную систему нужно, с одной стороны, привести в соответствие с изменившимися экономическими и социальными реалиями, о чем я уже писал, а с другой — перестать изымать из нее накопительный компонент, затыкая ими дыры, появляющиеся в бюджете из-за безумных финансовых аппетитов силовиков.

Перед Россией не стоит и вызова территориального размещения населения: в мире хорошо известны случаи, когда малонаселенные и не приспособленные для проживания территории вносят значительный вклад в благосостояние страны, а уровень жизни в них существенно превосходит средние показатели.

На мой взгляд, российскому руководству и народу следует осознать несколько важных обстоятельств.

Во-первых, то, что занятость занятости рознь. Хотя, казалось бы, все работники получают зарплату, тратят средства на покупку товаров и услуг и тем самым умножают ВВП страны, ситуация не столь проста.

Значительная часть «экономически активных» людей выполняют бессмысленные и даже вредные функции, сдерживая экономический рост.

При этом в России их число в последние десятилетия выросло до неимоверных величин. Я имею в виду полицейских (более 1 млн человек), охранников (около 900 тыс.), представителей разного рода контролирующих и проверяющих органов (около 700 тыс.), а также водителей и низшего обслуживающего персонала государственных и окологосударственных контор.

Вместе с военными и представителями органов безопасности эти категории граждан насчитывают до 7 млн человек, или около 10% экономически активного населения.

Эти люди в большинстве своем либо дублируют функции, по сути, с ними не справляясь (в нормальном обществе численность полицейских и охранников не может расти одновременно), либо создают искусственные препоны на пути экономического роста. Здесь — если Россия станет в будущем нормальнее — скрыт самый большой резерв пополнения числа производительных работников и преодоления «демографических» проблем.

Во-вторых, нужно осознать, что стремление сэкономить на оплате труда — глубоко порочная с экономической точки зрения практика. Прежде всего, в данном случае искусственно сдерживается потребительский спрос (в России сейчас зарплаты составляют менее 40% ВВП, тогда как в США — почти 70%) в конкурентных секторах, что поддерживает огосударствление экономики и сохранение ее устаревшей структуры.

Кроме того, низкие зарплаты препятствуют технологической модернизации (если у вас есть практически дармовая рабочая сила, зачем вкладываться к новые машины и оборудование), и в России это видно как мало где еще.

Наконец, низкие зарплаты порождают в ряде секторов искусственный дефицит работников, что стимулирует миграцию, еще более давящую зарплаты вниз и воспроизводящую этот порочный круг.

Иначе говоря, необходимо существенное повышение уровня минимальной зарплаты, это поможет как сократить излишнюю занятость, так и запустить процессы технологического обновления.

Превышение минимальной зарплаты прожиточного минимума трудоспособного гражданина хотя бы в 1,5 раза (что логично, учитывая необходимость содержать детей и лиц старшего поколения) быстро покажет отсутствие какого-либо дефицита кадров на российском рынке труда.

В-третьих, не следует, воскрешая советские мифы, удерживать население в регионах, непригодных для жизни.

С Курил и других отдаленных территорий уезжают не потому, что там мало платят, а потому что там нечего делать.

Вопреки расхожим представлениям, российский Дальний Восток изрядно перенаселен. Средняя плотность населения в Дальневосточном федеральном округе — 1,05 человека на 1 кв. км, тогда как на Аляске — 0,48 человека, а в Канадских Северных территориях — 0,07 человека. При этом региональный валовый продукт той же Аляски превышает ВРП Дальневосточного округа на 15%, а средние доходы населения в этом американском штате выше в 11 раз. И такая ситуация не делает экономику Аляски менее конкурентоспособной. Для сведения: главный ее экспортный продукт вовсе не нефть, а переработанные рыба и другие морские биоресурсы.

Мораль: если в регионе нечего делать, не нужно свозить туда людей и создавать города на вечной мерзлоте ради «освоения пространства», гораздо разумнее добывать полезные ископаемые вахтовым методом, развивать крупные населенные пункты и рассчитывать на то, что потенциального противника с юга сдержит не местное ополчение, а ответственная и рациональная внешняя политика или, на худой конец, самый крупный в мире ядерный арсенал.

Наконец, в-четвертых, государству следует проводить разумную политику в сфере образования и профессиональной подготовки. Сегодня в России формируется всеобщее высшее образование, в котором, учитывая состояние нашей экономики, нет необходимости. Однако, учась в вузе, молодежь теряет от четырех до шести лет потенциально производительного возраста — в условиях, когда работать по полученной «специальности» удается менее чем 35% выпускников.

Сокращение продолжительности избыточного образования, совершенствование системы выбора и продвижения талантливой молодежи и отсечение тех, кто вряд ли сможет воспользоваться преимуществами учебы, — еще один важный ресурс, из которого экономика может «черпать» необходимые ей кадры.

Все зависит не от того, сколько людей живет в том или ином обществе, а от того, живут они в нем или работают, а если работают, то насколько эффективно.

Список можно продолжать, но общий смысл ясен: эпоха, когда численность населения что-либо решала, прошла. Сегодня определяющим фактором экономического роста является качество рабочей силы, а не ее количество.

В «экономике знаний» сотня средненьких программистов не сделает того, чего добьется один талантливый специалист.

Работу, которую раньше делал целый колхоз, могут с помощью качественной техники выполнить три-четыре фермера. Современный мир — это цивилизация, которая давно уже вступила в период, когда среднеквалифицированная рабочая сила является ресурсом, предлагающимся в наибольшем избытке.

А если страна ощущает все больший ее дефицит, проблема не в низкой рождаемости, а в несовременности мышления ее элиты.

[Владислав Иноземцев]

https://www.vedomosti.ru/opinion/art...a-nenormalnost
Статья опубликована в № 4188 от 24.10.2016 под заголовком: Стратегия: Новая ненормальность

Экономист о том, как бизнесу пережить новую экономическую реальность
23 октября 22:34

Консолидация политической власти и финансовых потоков радикально изменила суть российской экономики
Евгений Разумный / Ведомости

Придя в Кремль в 2000 г. как человек, стремящийся вырвать Россию из ужаса 1990-х гг., президент Владимир Путин четко определил в качестве главной своей задачи восстановление доминирующей роли государства в обществе и, соответственно, упразднение тех групп влияния, которые определяли облик российской политики в годы правления Бориса Ельцина. Вначале многим казалось, что речь идет именно о «зачистке» бизнесменов, не скрывавших своего намерения влиять на общество и политику. Собственники масс-медиа попали под удар первыми: Владимир Гусинский и Борис Березовский вынуждены были покинуть страну уже в 2000–2001 гг. С теми, кто имел более амбициозные цели, церемонились еще меньше: Михаил Ходорковский был изолирован от общества на долгие 10 лет. Однако вскоре оказалось, что замысел не ограничивается контролем за политической сферой и утверждением всевластия чиновничества. Бизнес тоже начал реорганизовываться в вертикаль через создание государственных конгломератов и расстановку во главе них «назначенных апостолов» – людей, отличавшихся не предпринимательскими талантами и опытом, а в первую очередь личной преданностью и исполнительностью.

Желаемый результат – максимальное укрепление государства за счет ограничения свобод личности – был достигнут в общих чертах уже к середине 2000-х, а в нынешнем десятилетии оказался зацементирован настолько, что граждане и бизнес перестали даже задумываться о том, чтобы оказывать на власть хоть какое-то влияние. Как следствие, в стране сформировалась система, в которой политика и деньги слились воедино и где державные и коммерческие задачи в деятельности государственных корпораций и банков различимы все меньше. Доля государства в экономике, по подсчетам ФАС, удвоилась с 35% в 2005 г. до 70% сегодня. Государственный капитализм стал реальностью новой России.

С одной стороны, государство действительно восстановило свои позиции и в политике, и в экономике. Олигархов – т. е. людей, представляющих частный бизнес, но критически влияющих на политическую власть, – в стране не осталось. Предприниматели, занимающие верхние строчки списка Forbes, подчеркнуто лояльны к власти, а их бизнес зависит от бюрократии (в части налогов, лицензий, признания прав собственности, режима таможенного регулирования и т. д.). Наиболее высокооплачиваемыми менеджерами являются главы государственных компаний и банков. Даже формально считающиеся частными компании рассматриваются властью как инструменты, подчиненные ее воле и обязанные действовать в строгих рамках установленных правил. Представители Министерства внутренних дел, служб безопасности, прокуратуры, следственных и проверяющих органов (объединенные в емкое понятие «силовики») превратились в главных экономических ньюсмейкеров.

Как наказать монополиста

С другой стороны, такая консолидация политической власти и финансовых потоков радикально изменила саму суть современной российской экономики и обусловила ее новое состояние, ставшее очевидным с начала 2010-х гг. (когда, по тонкому выражению премьер-министра, «включились механизмы торможения, заложенные внутри самой российской модели роста» (Дмитрий Медведев. «Социально-экономическое развитие России: обретение новой динамики». Вопросы экономики, 2016, № 10, с. 9). Это состояние, если говорить кратко, характеризуется практически полным отрицанием всех тех принципов и целей, которыми обладает современная рыночная экономика: конкуренции, эффективности, открытости, развития, технологического обновления. В отличие от Алексея Улюкаева, называющего состояние, наступившее после краха нефтяных цен и маргинализации России в мире, «новой нормальностью», я бы квалифицировал его как новую ненормальность, которая в перспективе не несет стране ничего позитивного.

Стремясь преодолеть диктат крупного частного капитала, власть так качнула маятник, что он ушел далеко в другую сторону. Сформировавшаяся в угаре борьбы с олигархами иррациональная экономика пришла всерьез и надолго, в ближайшие 10 лет наивно ждать перемен. Пора задуматься о формулировании новой модели поведения предпринимателей, учитывающей сложившуюся реальность, – стратегию не столько развития, сколько выживания.

Прежде всего нужно принять как факт, что конкуренция в экономике если и не ушла, то уходит в прошлое. Сломать ее оказалось легко по двум причинам. С одной стороны, доля крупнейших компаний в России сегодня существенно выше (они обеспечивают 77% ВВП), чем в Америке (62%) или Германии (56%). По сути даже не первые 500, а первые 100 компаний, часть из которых являются государственными, а часть – частными, определяют экономику страны; все они включены в единый государственный замысел, целью которого является обеспечение стабильного функционирования системы, или, как обычно говорят, ее «безопасности». С другой стороны, все эти компании не были созданы их нынешними собственниками и менеджерами и поэтому формально или неформально национализировать их не составило большого труда. В России же ренационализация была делом несложным и прошла без особых проблем.

Сегодня крупнейшие предприятия страны удовлетворяют потребности системы в самых разных товарах и услугах, уплачивают львиную долю налогов и иных сборов – и потому бóльшая их часть почти что неприкасаема, по крайней мере в том смысле, что на рынок не будет допущен ни один новый игрок, который может пошатнуть их позиции. Статус и роль подобных корпораций позволяют их менеджерам или собственникам (сами эти статусы становятся всё менее различимыми) относительно тесно общаться с первыми лицами государства. Главной ценностью выступает контроль за экономикой, а не ее развитие – и потому конкурентные стратегии стремительно вымываются. Бизнесу следует учитывать этот фактор и осознавать, что через некоторое время попытки конкурировать будут считаться покушением на святое; важнейшим элементом оптимальной стратегии в такой ситуации станет выявление ниш, выстраивание связей с чиновниками и максимальная включенность в реализацию заявляемой властями повестки. Всё это применимо не только к компаниям федерального значения, но и к более мелким бизнесам, так как система полностью реплицируется на региональном уровне.

Следует начать привыкать к тому, что окажутся полностью обесцененными и самые значимые индикаторы корпоративной успешности – прежде всего показатели прибыли и капитализации. Перестраиваемая на советский лад экономика работает от «освоения» средств, а не от создания новой стоимости. С одной стороны, прибыль в конкурентном частном секторе не является значимым источником налоговых поступлений; с другой стороны, вся бюрократия рассчитывает свои доходы от финансовых потоков, а не от инвестиционного результата. Поэтому прибыль разумнее выводить, чем инвестировать (тем более это и не нужно в условиях вялой конкуренции). Наращивать капитализацию компаний также бессмысленно – причем и государственным, и частным корпорациям (государство не собирается ничего продавать, кроме как самому себе; частным же компаниям бессмысленно надеяться на то, что к ним проявят интерес иностранные или российские частные предприниматели, в то время как внимание со стороны бюрократии приведет скорее не к покупке бизнеса, а к его банальному отъему). Государство, задающее ныне тон, никак не озабочено ни семикратным (в долларах) сокращением капитализации «Газпрома» с 2008 г., ни тем, что «Роснефть», купившая ТНК-ВР, сейчас стóит практически столько же, сколько было потрачено на покупку конкурента, – так что прибыль и рыночная оценка не являются целями, к которым стоит стремиться.

Не стоит проходить и мимо того факта, что экономика стремительно замыкается в себе (оборот внешней торговли с 2013 г. сократился в полтора раза) и на это накладывается насаждаемая идеология самодостаточности. Соответственно, не только офшоризация бизнеса, но и его зависимость от иностранных поставщиков и технологий, а, возможно, даже его ориентированность на западные рынки будет в ближайшей перспективе рассматриваться как существенный минус, способный сделать компанию изгоем. И даже если предприниматели и не считают импортозамещение самым оптимальным из методов обеспечения экономического роста, они должны привыкать к тому, что у власти сегодня совершенно противоположный взгляд на эту проблему и он не изменится в ближайшем будущем, поскольку вектор на обострение отношений с остальным миром выглядит сегодня важнейшим инструментом политического самосохранения режима. Поэтому для выживания независимым предпринимателям следует максимально ограничивать сферу своей деятельности Россией (в особо экстремальных случаях – странами ЕАЭС) и не пытаться вообразить, что они живут в глобализированном мире 1990-х гг.

Суммируя, можно сказать следующее. Оптимальная стратегия для частного бизнеса в современной России складывается из нескольких пунктов. Во-первых, из тотального отказа от любой политизации и, вероятно, из умеренной поддержки провластных инициатив и сбалансированной социальной ответственности. Во-вторых, из встраивания в цепочки, выводящие на системно значимые корпорации федерального или регионального уровня и установления возможно более тесных отношений с представителями правящей бюрократии. В-третьих, из максимального (в рамках легальных схем) снижения прибыли и ограничения инвестиций, ведущих к росту капитализации, – сегодня разумнее создать подушки безопасности вне российской юрисдикции, которые могут быть использованы собственником для своих нужд или поддержки компании в особо сложной ситуации. В-четвертых, из отказа от приобретения новых активов ввиду их возможной «токсичности» и перехода к стратегии органического роста. Наконец, в-пятых, из попыток выстраивания профильных (и даже новых для того или иного предпринимателя) бизнесов в других странах без всяких связей с основной компанией в России.

История показывает, что колебания маятника, раскачивающегося между либерализацией и огосударствлением, происходят постоянно и чем сильнее он отклоняется в одну сторону, тем более мощным может оказаться обратный ход. И хотя установившийся в России порядок имеет все шансы задержаться на долгие годы, он тем не менее не будет вечным, и поэтому главная задача современного отечественного частного бизнеса – пережить эпоху «новой ненормальности». Это очень важно для будущего страны потому, что основной причиной безумств молодого российского капитализма 1990-х гг. было полное отсутствие какого-либо опыта предпринимательства. Сохранить тех, кто сумел выплыть из его водоворотов, – важнейшая задача ближайшего десятилетия, в случае успешной реализации которой всем россиянам можно будет смотреть в будущее с умеренным оптимизмом.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

[Владислав Иноземцев]

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10812860.shtml
01.08.2017, 10:11
Об упущенном времени для российской экономики

Shutterstock

В последнее время основное внимание экспертов и экономистов привлекает новый пакет американских санкций против России и явно нерешительные ответы на него Кремля, свидетельствующие о том, что Москва исчерпала возможности ответных шагов, однако сегодня хотелось бы обратить внимание на несколько иной тренд, подчеркивающий состояние российской и американской экономик.

Большая часть путинской эпохи ознаменовывалась риторикой о том, что «тектонические сдвиги» в глобальной экономике возвращают к жизни базовые отрасли; что роль сырья и стратегических ресурсов растет; что ставку стоит делать не на «постиндустриальные» экономики с их виртуальной реальностью, а на страны, следующие традиционным хозяйственным парадигмам. Причины для этого были: коллапс рынка Nasdaq в 2000 году; рост цен на сырье, стартовавший в 2001–2003 годах; резкий экономический подъем Китая — всё, казалось бы, свидетельствовало именно об этом.

Однако на наших глазах сейчас набирает силу — а точнее, становится совершенно очевидным — обратный тренд.

Время «сырьевиков» стремительно заканчивается, что подчеркивается не столько смелыми заявлениями тех же американских политиков, сколько динамикой котировок на американских биржах.

Накануне кризиса 2008 года, согласно списку Financial Times 500, среди десяти самых высоко оцениваемых рынком корпораций мира пять представляли энергетический сектор: PetroChina, ExxonMobil, «Газпром», RoyalDutchShell и Sinopec. Капитализация «Газпрома», приближавшаяся к $340 млрд, в феврале-марте 2008 года заметно превышала текущую стоимость компании Microsoft. Из десяти мировых лидеров по выручке, согласно рейтингу Fortune Global 500, четыре компании также представляли энергетический сектор. Сегодня списки выглядят совершенно иначе.

По состоянию на середину текущего года крупнейшая нефтегазовая компания в мире ExxonMobil находится на 10-й строчке среди наиболее оцениваемых рынком и, судя по всему, скоро покинет десятку, так как еще полгода тому назад уверенно занимала 5-е место. Окончательно выпали из первой десятки финансовые институты и банки (на протяжении практически всех 2000-х годов они уверенно занимали две-три строчки среди первой десятки). Список по состоянию на начало 2017 года фактически отсылает нас к концу 1990-х годов: впервые с тех времен в первой десятке присутствуют исключительно американские корпорации и впервые технологические гиганты обладают полным доминированием (причем если в 2000 году акцент всё же делался на hardware — лидерами были General Electriс, Cisco и Intel, cейчас фаворитами определенно выступают компании, оперирующие в сфере производства программного продукта, информационных технологий и сетевой торговли, — Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook).

Ворвавшиеся в топ-10 в прошлом месяце китайские Alibaba и Tencent довели преимущество интернет-экономики над традиционной до 6:4.
Чем может ответить Россия на новые санкции США

За те годы, когда Россия погружалась в беспробудное счастье сначала от свалившегося на нее нефтяного богатства, а затем от неожиданно обретенного Крыма, на Западе поднялась очередная технологическая волна. Как на рубеже 1990-х и 2000-х годов первая группа высокотехнологичных компаний — IBM, Intel, Сisco — была оттеснена с лидерских позиций тем же Microsoft, что ознаменовало доминирование software над hardware, так и сейчас эта вторая группа оттесняется третьей — теми, кто применяет этот software для организации интернет-торговли, социальных сетей, информационных гигантов. Это подтверждается и тем, что на прошлой неделе — пусть и всего на несколько часов — самым богатым человеком в мире стал Джеф Безос, основатель Amazon, а состояние Марка Цукерберга, основателя и президента Facebook, только за первую половину текущего года выросло на сумму, превышающую оценку совокупных активов самого богатого россиянина Леонида Михельсона.

Капитализация того же Amazon за последние 12 месяцев приросла на величину бóльшую, чем текущая стоимость «Газпрома», который только в несбывшихся мечтах его руководителей должен был оцениваться в $1 трлн как раз где-то в 2015–2016 годах, а на деле стоит в 7,5 раза меньше, чем десять лет тому назад.

Сегодня Alphabet (Google), Amazon и Facebook по своей совокупной стоимости превышают ВВП Российской Федерации, рассчитанный по текущему валютному курсу, — и это, на мой взгляд, один из самых впечатляющих итогов посткризисного десятилетия.

И, судя по всему, на этот раз взлет интернет-гигантов имеет совершенно иную природу, чем на рубеже тысячелетий: в то время их выручка была небольшой, большинство dot.com'ов оперировали в убыток, вливая в бизнес средства, привлекаемые с фондового рынка через разрекламированные публичные размещения, — сейчас же они прочно стоят на ногах, имеют многомиллиардный денежный поток и постоянно наращивают присутствие в самых «лакомых» сегментах реальной экономики, скупая относительно недорогие активы в ритейле или производстве того же hardware.

На заре новой технологической эры, в 1991 году, 37-летний американский экономист Пол Зейн Пильцер, к тому времени успевший поработать в Сити-банке и группе экономических советников при президенте Рейгане, а также попреподавать в Нью-Йорском университете, издал книгу «Безграничное богатство: теория и практика экономической алхимии», в которой предсказал, что творческие способности человека и готовность создавать условия для их реализации станут залогом успеха современных корпораций.

В новом мире, утверждал автор, основная ценность окажется сосредоточена не в природных богатствах или в промышленных товарах, а в технологических кодах и символических стоимостях, которые могут продаваться бесконечное число раз, не переставая быть собственностью их владельца.

Сколько бы копий Windows ни продал бы Microsoft, только он способен создать более высокую версию этой программы, и на нее все равно перейдут все те, кто привык работать в данной операционной системе. Многие корпорации типа того же Facebook или Alphabet вообще предлагают свои продукты — социальную сеть, поиск или карты — бесплатно и первыми в мире получают прибыль за счет того, что реализуют вторичные блага, прежде всего рекламу или обработку баз данных. Традиционные формы конкуренции им не страшны, и их доминирование в глобальной экономике будет только усиливаться. Тем странам, которые могут предложить своим партнерам только нефть, газ и уголь, им нечего противопоставить — и именно поэтому Google стоит сегодня в 15 раз дороже, а Facebook — в 6 раз дороже «Роснефти», и отрыв первых от вторых будет только расти.

Стоит также обратить внимание еще на два обстоятельства.

С одной стороны, большинство наиболее успешных компаний сегодня развиваются за счет своего органического роста, увеличения клиентской базы, совершенствования набора предоставляемых услуг и продуктов и, что особенно важно, повышения интенсивности бизнеса и производительности персонала. В России, судя по всему, крупные корпорации решили окончательно от этого отказаться. Многие компании растут за счет скупки — причем далеко не всегда на рыночных условиях — собственных конкурентов. Дополнительные доходы стремятся извлекать не из внедрения новых технологий, а из взыскания миллиардов долларов по судебным искам к корпорациям, которым принадлежали когда-то купленные активы. «Газпром» в 2016 году показал выручку в $58,7 млрд против $237 млрд у ExxonMobil — однако в «Газпроме» работают 467,4 тыс. человек, тогда как в ExxonMobil заняты всего 74,8 тыс. сотрудников, что соответствует разрыву в выручке на одного занятого в… 25 раз.

Отечественные крупные компании ориентированы не на наращивание капитализации, от которой зависят доходы и состояние западных менеджеров и предпринимателей, а на завышение издержек, в которых «зашиты» коррупционные доходы российских управленцев, и в этом состоит, на мой взгляд, то различие, которое и дальше будет «разводить» территории безграничного и «скукоживающегося» богатства.

С другой стороны, не менее важным уроком выглядит и пространственная ориентация традиционных и инновационных корпораций. Практически все компании, которые составляют сегодня элиту мирового бизнеса — и даже те, которые зарегистрированы в самых крупных экономиках, в США и Китае, получают со своих национальных рынков менее половины доходов, ориентируясь на весь мир как зону своих интересов. У 8 из 10 из них больше половины списочного персонала работает за пределами национальных границ.

В России в последние годы четко взят курс в противоположном направлении — на большую замкнутость, ориентированность на собственный рынок, «импортозамещение» и даже на создание условий для отключения отечественных информационных ресурсов от глобальных сетей. Всё это, на мой взгляд, делает успешное экономическое развитие намного менее вероятным, чем коррупция и бюрократия, традиционно считающиеся «бичом» российской экономики, но на деле вполне сопоставимые с теми, которые встречаются в успешно развивающихся «новых индустриальных странах».

Идеология, которой столь увлечена российская политическая элита, в эпоху информационных технологий накладывает даже бóльшую печать на наше экономическое развитие, чем банальное стремление чиновничества к максимальному обогащению.

Президент Путин часто повторяет, что его политика ориентирована на то, чтобы исключить повторение в России ситуации 1990-х годов, которые он считает периодом экономического хаоса и национального унижения. С ним можно не соглашаться, но нельзя не принимать во внимание тот факт, что развал ранее существовавшей системы не мог не оставить в его памяти огромный негативный след. В той же мере значительный позитивный след сохранился от 2000-х годов, которые стали для России крайне удачным временем — эпохой практически того же «неограниченного богатства», к которому Запад впервые прикоснулся в 1990-е.

Именно поэтому сегодня мы не столько не можем забыть о 1990-х, сколько не способны переосмыслить опыт 2000-х — и понять, что тогдашнее процветание было скорее случайным и обусловленным в том числе «болезнями роста» глобальной высокотехнологичной экономики. Сегодня последние выглядят в значительной степени преодоленными — и поэтому та часть мира, которая потратила последние десятилетия на приспособление к новым реалиям, сможет стать конкурентом западной цивилизации, а та, что использовала это время для упражнений в собственной «особости», рискует остаться на обочине.

Вне зависимости от того, будет ли первая вводить против второй какие-то ограничительные меры или нет.