*2749. Pax Romana

[Хронос]

Древняя Италия в VIII - VI вв. до н.э.

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/countries_about/121.html

На расстоянии почти трех немецких миль от устьев Тибра тянутся по обоим берегам реки вверх по ее течению небольшие холмы, более высокие на правом берегу, чем на левом; с этими последними возвышенностями связано имя римлян в течение по меньшей мере двух с половиной тысячелетий. Конечно, нет никакой возможности определить, когда и откуда оно взялось; достоверно только то, что при известной нам самой древней форме этого имени члены общины назывались рамнами (Ramnes), но не римлянами, а этот переход звуков, часто встречающийся в первом периоде развития языков, но рано прекратившийся в латинском языке, служит ясным доказательством незапамятной древности самого имени. О происхождении названия нельзя сказать ничего достоверного, но весьма возможно, что рамны то же, что приречные жители.

Но не одни они жили на холмах по берегам Тибра. В древнейшем делении римского гражданства сохранились следы его происхождения из слияния трех, по-видимому первоначально самостоятельных округов — рамнов, тициев и луцеров, стало быть, из такого же синойкизма, из какого возникли в Аттике Афины. О глубокой древности такого тройного состава общины всего яснее свидетельствует тот факт, что римляне, в особенности в том, что касалось государственного права, постоянно употребляли вместо слов «делить» и «часть» слова «троить» (tribuere) и «треть» (tribus), а эти выражения подобно нашему слову «квартал» рано утратили свое первоначальное числовое значение. Еще после своего соединения в одно целое каждая из этих трех когда-то самостоятельных общин, а теперь отделов, владела одной третью общин земельной собственности и в том же размере участвовала как в ополчении граждан, так и в совете старшин. Точно так же, вероятно, таким разделением на три объясняется делимое на три число членов почти всех древнейших жреческих коллегий, как-то: коллегий святых девственниц, плясунов, земледельческого братства, волчьей гильдии и птицегадателей. Эти три элемента, на которые распадалось древнейшее римское гражданство, послужили поводом для самых нелепых догадок; неосновательное предположение, будто римская нация была смесью различных народов, находится в связи с такими догадками; оно старается прийти различными путями к заключению, что три великих италийских расы были составными частями древнего Рима, и превращает в массу этрусских, сабинских, эллинских и даже, к сожалению пеласгийских обломков такой народ, у которого язык, государственные учреждения и религия развились в таком чисто национальном духе, который редко встречается у других народов. Откладывая в сторону частью нелепые, частью необоснованные гипотезы, мы скажем в немногих словах все, что может быть сказано о национальности составных элементов самого древнего римского общинного устройства. Что рамны были одним из латинских племен, не подлежит сомнению, так как, давая новому римскому объединению свое имя, они вместе с тем определяли и национальность объединившихся отдельных общин. О происхождении луцеров можно сказать только то, что ничто не мешает и их отнести, подобно рамнам, к латинскому племени. Напротив того, второй из этих общин единогласно приписывается сабинское происхождение, а для этого мнения может служить подтверждением по меньшей мере сохранявшееся в братстве тициев предание, что при вступлении тициев в объединившуюся общину эта священническая коллегия была учреждена для охранения особых обрядов сабинского богослужения. Возможно, стало быть, что в очень отдаленные времена, когда племена латинское и сабельское еще не отличались одно от другого по языку и нравам так резко, как впоследствии отличались римляне от самнитов, какая-нибудь са-бельская община вступила в латинский окружной союз; это правдоподобно потому, что, по самым древним и достоверным преданиям, тиции постоянно удерживали первенство над рамнами, и стало быть, вступившие в общину тиции могли заставить древних рамнов подчиниться требованиям синойкизма. Во всяком случае тут также происходило смешение различных национальностей, но оно едва ли имело более глубокое влияние, чем, например, происшедшее несколькими столетиями позже переселение в Рим сабинского уроженца Атта Клауза или Аппия Клавдия вместе с его товарищами и клиентами. Как это принятие рода Клавдиев в среду римлян, так и более древнее принятие тициев в среду рамнов не дают права относить общину рамнов к числу таких, которые состояли из смеси различных народностей. За исключением, быть может, некоторых национальных установлений, перешедших в богослужебные обряды, в Риме незаметны никакие сабельские элементы. Для догадок этого рода нельзя найти решительно никаких подтверждений в латинском языке. Действительно, было бы более чем удивительно, если бы от включения только одной общины из племени, находившегося в самом близком племенном родстве с латинским, сколько-нибудь заметным образом нарушилось единство латинской национальности; при этом прежде всего не следует забывать того факта, что, в то время когда тиции получили постоянную оседлость рядом с рам-нами, не Рим, а Лациум служил основой для латинской национальности. Если новая трехчленная римская община и заключала в себе первоначально некоторую примесь сабельских элементов, она все-таки была тем же, чем была община рамнов, — частью латинской нации.

Задолго до того времени, когда на берегах Тибра возникло поселение, вышеупомянутые рамны, тиции и луцеры, вероятно, имели сначала порознь, а потом совокупно укрепленные убежища на римских холмах, а свои поля обрабатывали живя в окрестных деревнях. Дошедшим от этих древнейших времен преданием может считаться тот «волчий праздник», который справлялся на Па-латинском холме родом Квинктиев; это был праздник крестьян и пастухов, отличавшийся, как никакой другой, патриархальным простодушием своих незатейливых забав и, что замечательно, сохранившийся даже в христианском Риме долее всех других языческих празднеств. Из этих поселений впоследствии возник Рим. Об основании города в том собственном смысле этого слова, который усвоен народными сказаниями, конечно не может быть и речи: Рим был построен не в один день. Но стоит внимательного рассмотрения вопрос, каким путем Рим так рано достиг в Лациуме выдающегося политического значения, между тем как, судя по его географическому положению, следовало бы скорее ожидать противного. Местность, в которой находится Рим, и менее здорова и менее плодородна, чем местность большинства древних латинских городов. В ближайших окрестностях Рима плохо растут виноград и смоковница, и в них мало обильных источников, так как ни превосходный в других отношениях родник Камен, находившийся перед Капенскими воротами, ни тот Капитолийский источник, который был впоследствии открыт в Туллиануме, не отличались изобилием воды. К этому присоединяются частые разливы реки, у которой русло недостаточно покато, так что она не успевает изливать в море массы воды, стремительно ниспадающие с гор в дождливую пору, и потому затопляет и обращает в болота лежащие между холмами долины и низменности. Для поселенцев такая местность не имеет ничего привлекательного; еще в древние времена высказывалось мнение, что первые переселенцы не могли выбрать в столь благодатном краю такую нездоровую и неплодородную местность и что только необходимость или какая-нибудь другая особая причина должны были побудить их к основанию там города. Уже легенда сознавала странность такого предприятия: сказание об основании Рима аль-банскими выходцами под предводительством альбанских княжеских сыновей Ромула и Рема есть не что иное, как наивная попытка со стороны древней квазиистории объяснить странное возникновение города в столь неудобном месте и вместе с тем связать происхождение Рима с общей метрополией Лациума. История должна прежде всего отбросить такие басни, выдаваемые за настоящую историю, а в действительности принадлежащие к разряду не очень остроумных выдумок; но ей, быть может, удастся сделать еще один шаг вперед и, взвесив особые местные условия, высказать определенную догадку не об основании города, а о причинах его быстрого и поразительного развития и его исключительного положения в Лациуме.

Рассмотрим прежде всего древнейшие границы римской области. К востоку от нее находились города Антемны, Фидены, Цэнина, Габии, частью удаленные от ворот сервиева Рима менее чем на одну немецкую милю; стало быть, границы округов должны были находиться подле самых городских ворот. С южной стороны мы находим на расстоянии трех немецких миль от Рима могущественные общины Тускула и Альбы, поэтому римская городская область, как кажется, не могла заходить в этом направлении далее Клуилиева рва, находившегося в одной немецкой миле от Рима. Точно так же и в юго-западном направлении граница между Римом и Лавинием находилась у шестого милевого камня. Между тем как римская территория была заключена в самые тесные границы со стороны континента, она, напротив того, исстари свободно тянулась по обоим берегам Тибра в направлении к морю, не встречая на всем протяжении от Рима до морского берега ни какого-либо старинного центра другого округа, ни каких-либо следов старых округовых границ. Правда, народные сказания, которым известно происхождение чего бы то ни было, объясняют нам, что принадлежавшие римлянам на правом берегу Тибра «семь деревень» (septem pagi) и значительные соляные копи, находившиеся близ устьев реки, были отняты царем Ромулом у жителей города Вейи и что царь Анк возвел предмостное укрепление на правом берегу Тибра, на так называемом Янусовом холме (Janiculum), а на левом берегу построил римский Пирей — портовый город при «устье» (Ostia). Но тому, что владения на этрусском берегу уже в глубокой древности входили в состав римской области, служит более веским доказательством находившаяся у четвертого милевого камня впоследствии проложенной к гавани дороги роща богини плодородия (Dea Dia), где в древности справлялся праздник римских земледельцев и где издавна же находился центр римского земледельческого братства; действительно, именно там с незапамятных времен жил род Ромилиев, бесспорно самый знатный среди всех римских родов; в то время Яникул был частью самого города, а Остия была колонией граждан, т. е. городским предместьем. И это не могло быть простой случайностью. Тибр был природным торговым путем Лациума, а его устье у бедного удобными гаванями прибрежья неизбежно должно было служить якорной стоянкой для мореплавателей. Сверх того, Тибр с древнейших времен служил для латинского племени оборонительной линией для защиты от нападений северных соседей. В качестве складочного места для занимавшихся речною и морскою торговлею латинов и в качестве приморской пограничной крепости Лациума Рим представлял такие выгоды, каких нельзя было найти ни в каком другом месте: он соединял в себе преимущества крепкой позиции и непосредственной близости к реке, господствовал над обоими берегами этой реки вплоть до ее устья, занимал положение одинаково удобное и для лодочников, спускавшихся вниз по Тибру или по Анио, и для мореплавателей (так как морские суда были в ту пору небольших размеров), а от морских разбойников доставлял более надежное убежище, чем города, расположенные непосредственно на берегу моря. Что Рим был обязан если не своим возникновением, то своим значением этим торговым и стратегическим преимуществам, ясно видно по многим другим указаниями, гораздо более веским, чем данные сказаний, которым придан вид исторической истины. Отсюда происходят очень древние сношения с городом Цере, который был для Этрурии тем же, чем был Рим для Лациума, а впоследствии сделался ближайшим соседом Рима и его собратом по торговле; отсюда объясняются и необыкновенное значение моста через Тибр и вообще та важность, которую придавали в римской общине постройке мостов; отсюда же понятно, почему галера была городским гербом. Отсюда вела свое начало старинная римская портовая пошлина, которая исстари взималась в Остийской гавани только с того, что привозилось для продажи (promercale), а не с того, что привозилось собственниками груза для его личного потребления (usuarium), и которая, стало быть, в сущности была налогом на торговлю. Отсюда, если мы заглянем вперед, объясняется сравнительно раннее появление в Риме чеканной монеты и торговых договоров с заморскими государствами. В этом смысле Рим действительно мог быть тем, за что его выдают народные сказания, — скорее искусственно созданным, чем возникшим сам собою городом и скорее самым юным, чем самым старым из латинских городов. Не подлежит сомнению, что местность уже была отчасти обработана, и как на Альбанских горах, так и на многих других возвышенностях Кампании уже стояли укрепленные замки в то время, когда на берегах Тибра возник пограничный рынок латинов. О том, чем было вызвано основание Рима — решением ли латинской федерации, гениальной ли прозорливостью всеми забытого основателя города, или естественным развитием торговых сношений, — мы не в состоянии высказать даже простой догадки. Но к этому взгляду на Рим как на рынок Лациума примыкает другое соображение. На заре истории Рим противопоставляется союзу латинских общин как единый замкнутый город. Латинское обыкновение жить в незащищенных селениях и пользоваться общим укрепленным замком только для празднеств или для собраний или в случае опасности стало исчезать в римском округе, по всей вероятности, гораздо ранее, чем в каком-либо другом месте Лациума. Причиной этого было не то, что римлянин перестал сам заниматься своим крестьянским двором или считать свою усадьбу за свой родимый кров, а то, что нездоровый воздух Кампании заставлял его переселяться на городские холмы, где он находил больше прохлады и более здоровый воздух; рядом с этими крестьянами там, должно быть, исстари часто селилось также многочисленное неземледельческое население, состоявшее и из пришельцев, и из туземцев. Этим объясняется густота населения древней римской территории, которая заключала в себе самое большое 5,5 квадратных миль частью болотистой и песчаной почвы, а между тем уже по древнейшим городским уставам выставляла гражданское ополчение из 3 300 свободных мужчин и, стало быть, насчитывала по меньшей мере 10 тыс. свободных жителей. Но этого еще мало. Кто знает римлян и их историю, тому известно, что своеобразный характер их общественной и частной деятельности объясняется их городским и торговым бытом и что их противоположность остальным латинам и вообще италикам была преимущественно противоположностью горожан и крестьян. Впрочем, Рим не был таким же торговым городом, как Коринф или Карфаген, потому что Лациум, в сущности, земледельческая страна, а Рим и был и оставался прежде всего латинским городом. Но то, чем отличался Рим от множества других латинских городов, должно быть, без сомнения, приписано его торговому положению и обусловленному этим положением духу его гражданских учреждений. Так как Рим служил для латинских общин торговым складочным местом, понятно, что наряду с латинским сельским хозяйством и даже преимущественно перед ним там сильно и быстро развивалась городская жизнь, чем и была заложена основа для его особого положения. Гораздо интереснее и гораздо легче проследить это торговое и стратегическое развитие города Рима, чем браться за бесплодный химический анализ древних общин, которые и сами по себе незначительны и мало отличаются одна от другой. Это городское развитие мы можем распознать в некоторой мере по указаниям предания о постепенно возникавших вокруг Рима валах и укреплениях, сооружение которых, очевидно, шло рука об руку с превращением римского общинного быта в городской.

Первоначальная городская основа, из которой в течение столетий вырастал Рим, обнимала, по достоверным свидетельствам, только Палатин, который в более позднюю пору назывался также четырехугольным Римом (Roma quadrata), потому что Палатинский холм имеет форму правильного четырехугольника. Ворота и стены этого первоначального городского кольца были видны еще во времена империи; даже нам хорошо известно, где находились двое из этих ворот — Porta Roinana подле S.Giorgio in Velabro и Porta Mugionis подле арки Тита, а палатинскую стену описал по личному осмотру Тацит по крайней мере с тех ее сторон, которые обращены к Авентину и к Целию. Многочисленные следы указывают на то, что именно здесь находились центр и первоначальная основа городского поселения. На Палатине находился священный символ этой основы — так называемая «священная яма» (mundus), куда каждый из первых поселенцев клал запасы всего, что нужно в домашней жизни, и, сверх того, комок дорогой ему родной земли. Кроме того, там находилось здание, в котором собирались все курии — каждая у своего собственного очага — для богослужения и для других целей (curiae veteres). Там же находилось здание, в котором собирались «скакуны» (curia salioruin) и в котором хранились в то же время священные щиты Марса, святилище «волков» (lupercal) и жилище юпитерова жреца. На этом холме и подле него сосредоточивались все народные сказания об основании города; там представлялись взорам верующих в эти сказания: покрытое соломой жилище Ромула, пастушья хижина его приемного отца Фаустула, священная смоковница, к которой был прибит волнами короб с двумя близнецами, кизиловое дерево, которое выросло из древка копья, брошенного в городскую стену основателем города с Авентинского холма через лощину цирка, и другие такого же рода святыни. О храмах в настоящем смысле этого слова еще не имели понятия в ту пору, а потому и на Палатине не могло быть остатков от таких памятников древности. Но центры общинных сборищ не оставили после себя никаких следов по той причине, что были рано перенесены оттуда в другие места; можно только догадываться, что открытое место вокруг священной ямы (mundus), впоследствии названное площадью Аполлона, было самым древним сборным пунктом граждан и сената, а на поставленных над ним подмостках устраивались древнейшие пиршества римской общины. Напротив того, в «празднестве семи холмов» (septimontium) сохранилось воспоминание о более обширном поселении, постепенно образовавшемся вокруг Палатина; там появились одни вслед за другими новые предместья, из которых каждое было обнесено особой, хотя и не очень крепкой, оградой и примыкало к первоначальной городской стене Палатина точно так, как в топях к главной плотине примыкают другие, второстепенные. В число «семи холмов» входили: сам Палатин; Цермал — склон Палатина к той низменности (velabrum), которая тянется по направлению к реке между Палатином и Капитолием; Велия — хребет холма, соединяющий Палатин с Эсквилином и впоследствии почти совершенно застроенный императорами; Фагутал, Оппий и Циспий — три возвышенности Эсквилина; наконец Сукуза, или Субура, — крепость, заложенная ниже S. Pietro in Vincolis, на седловине между Эсквилином и Квириналом и вне земляного вала, защищавшего новый город на Каринах. По этим, очевидно, постепенно возникавшим пристройкам можно до некоторой степени ясно проследить самую древнюю историю палатинского Рима, в особенности если иметь при этом в виду сервиево разделение Рима на кварталы, основанное на этом более древнем разделении города на части. Палатин был первоначальным центром римской общины — самой древней и первоначально единственной ее оградой; городское поселение возникло в Риме, как и повсюду, не внутри замка, а под его стенами; оттого-то самые древние из известных нам поселений, впоследствии составлявшие в сервиевом разделении города кварталы первый и второй, были расположены вокруг Палатина. Примером этого могут служить поселение, образовавшееся на склоне Цермала к Тускской дороге (в названии которой, вероятно, сохранилось воспоминание об оживленных торговых сношениях между церитами и римлянами, существовавших еще в ту пору, когда город занимал один Палатинский холм), и поселение на Велии; эти два пригорода впоследствии образовали в сервиевом городе вместе с крепостным холмом один квартал. В состав позднейшего второго квартала входили: предместье на Делийском холме, вероятно занимавшее лишь самый внешний выступ этого холма над Колизеем; предместье на Каринах, т. е. на том возвышении, которое образует склон Эсквилина к Палатину; наконец долина и передовое укрепление Субуры, от которой и весь квартал получил свое название. Эти два квартала и составляли первоначальный город, а его Субуранский квартал, тянувшийся под крепостным холмом примерно от арки Константина до S. Pietro in Vincolis и по лежащей внизу долине, был, как кажется, более значительным и, быть может, более древним, чем поселения, включенные Сервием в Палатинский округ, так как первый предшествует второму в списке кварталов. Замечательным памятником противоположности этих двух частей города служит один из самых древних священных обычаев позднейшего Рима, заключавшийся в том, что на Марсовом поле ежегодно приносили в жертву октябрьского коня: жители Субуры до очень поздней поры состязались на этом празднике с жителями священной улицы из-за лошадиной головы, и, смотря по тому, на какой стороне оставалась победа, эту голову прибивали гвоздями или к Мамилиевой башне (местонахождение которой неизвестно) в Субуре, или к царскому дому у подножья Палатина. В этом случае обе половины древнего города состязались между собою на равных правах. Стало быть, Эсквилии, название которых в сущности делало излишним употребление слова Карины, были на самом деле тем, чем назывались, т. е. внешними постройками (exquiliae подобно inquilinus от colere), или городским предместьем; при позднейшем разделении города они вошли в состав третьего квартала, который всегда считался менее значительным, чем субуранский и палатинский. Быть может, и другие соседние высоты, как например Капитолий и Авентин, были также заняты общиной семи холмов; это видно главным образом из того, что уже в ту пору существовал (чему служит вполне достаточным доказательством одно существование понтификальной коллегии) тот «мост на сваях» (pons sublicius), для которого служил естественным мостовым устоем тибрский остров; не следует оставлять без внимания и тот факт, что мостовое укрепление находилось на этрусском берегу, на возвышении Яникула; но община не включала этих мест в кольцо своих укреплений. Сохранившееся до поздней поры в богослужебном уставе правило, что мост должен быть сложен без железа, из одного дерева, очевидно имело первоначально ту практическую цель, что требовался летучий мост, который можно было во всякое время легко сломать или сжечь; отсюда видно, как долго римская община не могла рассчитывать на вполне обеспеченное и непрерывное обладание речной переправой. Мы не имеем никаких указаний на какую-либо связь между этими постепенно выраставшими городскими поселениями и теми тремя общинами, на которые римская община в государственно-правовом отношении распадалась с незапамятных времен. Так как рамны, тиции и луцеры, по-видимому, первоначально были самостоятельными общинами, то следует полагать, что каждая из них первоначально селилась самостоятельно. Но на семи холмах они конечно не отделялись одна от другой особыми оградами, а все, что было на этот счет выдумано в старину или в новое время, должно быть отвергнуто разумным исследователем наряду с забавными сказками о Тарпейской скале и о битве на Палатинском холме. Скорее можно предположить, что оба квартала древнейшего города — Субура и Палатин, равно как тот квартал, который состоял из предместий, были разделены на три части между рамнами, тициями и луцерами; с этим можно было бы поставить в связь и тот факт, что в субуранской и палатинской частях города, равно как во всех позже образовавшихся его кварталах, находилось по три пары Аргейских храмов. Палатинский семихолмный город, быть может, имел свою историю, но до нас не дошло о нем никаких других сведений, кроме только того, что он действительно существовал. Но подобно тому как падающие с деревьев листья подготовляют почву к новой весне, хотя за их падением и не следит человеческий глаз, так и этот исчезнувший семихолмный город подготовил почву для исторического Рима.

Но не один палатинский город издревле занимал то пространство, которое было впоследствии обнесено сервиевыми стенами; в непосредственном с ним соседстве стоял насупротив другой город — на Квиринале. «Древний замок» (Capitolium vetus) со святилищами Юпитера, Юноны и Минервы и с тем храмом богини «верного слова», в котором публично выставлялись государственные договоры, был ясным прототипом позднейшего Капитолия с его храмами в честь Юпитера, Юноны и Минервы и с его храмом римской «Верности», также игравшим роль дипломатического архива; этот замок служил бесспорным доказательством того, что и Квиринал когда-то был центром самостоятельной общины. То же видно из поклонения Марсу и на Палатине и на Квиринале, так как Марс был первообразом воина и самым древним высшим божеством италийских гражданских общин. С этим находится в связи и то, что служившие Марсу два очень древних братства — «скакунов» (Salii) и «волков» (Luperci) — существовали в позднейшем Риме в двойном комплекте так, что рядом с палатинскими скакунами существовали скакуны квиринальские, а рядом с квинктийскими волками Палатина — фабиева волчья гильдия, святилище которой находилось, по всей вероятности, на Квиринале. Все эти указания вески сами по себе, но приобретают еще более важное значение, если мы припомним, что в точности известная нам окружность палатинского семихолмного города не вмещала в себе Квиринала и что в сервиевом Риме, который состоял из трех первых кварталов, соответствовавших прежнему объему палатинского города, был впоследствии сформирован четвертый квартал из Квиринала и из соседнего с ним Виминала. Отсюда объясняется и цель, для которой было возведено внешнее укрепление Су буры за городской стеной, в долине между Эсквилином и Квириналом: тут соприкасались границы двух территорий, и поселившиеся на этой низменности палатинцы нашли нужным построить тут крепость для защиты от обитателей Квиринала. Наконец не исчезло также и то название, которым жители Квиринала отличались от своих палатинских соседей. Палатинский город назывался городом «семи гор», и название его жителей происходило от слова гора (montani), под которым разумели преимущественно Палатин, но также и другие принадлежавшие к нему высоты; напротив того, вершина Квиринала (которая была не только не ниже вершины Палатина, но даже немного выше) вместе с принадлежавшим к ней Виминалом никогда не называлась иначе как холмом (collis); даже в актах, относящихся к религиозной области, Квиринал нередко называется просто «холмом», без прибавления какого-либо объяснительного слова. Точно так же и ворота при спуске с этой возвышенности обыкновенно называются воротами у холма (porta collina), живущие там священнослужители Марса — священнослужителями с холма (salii collini) в отличие от палатинских (salii Palatini), а образовавшийся из этого округа четвертый сервиев квартал — кварталом на холме (tribus collina). Название «римляне», под которым первоначально разумели всех жителей той местности, могло быть усвоено как жителями холмов, так и обитателями горы, и первые из них могли называться римлянами на холмах (Roman! collini). Нет ничего невозможного в том, что между жителями двух соседних городов существовало и племенное различие; но мы не имеем достаточных оснований, для того чтобы признать основанную на Квиринале общину за иноплеменную, точно так же как не имеем основания признать иноплеменной какую-либо из общин, основанных на латинской территории.

Итак, жившие на Палатине нагорные римляне и жившие на Квиринале римляне с холмов стояли в ту пору во главе римского общинного устройства, составляя две отдельных общины, которые без сомнения часто враждовали между собою и в этом отношении имели некоторое сходство с теперешними римскими монтиджанами и трастеверинами. Что семигорная община исстари была могущественнее квиринальской, надежно доказывается и более широкими размерами ее новостроек и предместий и тем второстепенным положением, которым прежние римляне с холмов принуждены были довольствоваться в позднейшем сервиевом городском устройстве. Но и внутри палатинского города едва ли успели вполне объединяться его различные составные части. О том, как Субура и Палатин ежегодно состязались между собою из-за лошадиной головы, уже было упомянуто ранее; но и обитатели каждой возвышенности, даже члены каждой курии (в ту пору еще не было общего городского очага, а очаги у каждой курии были особые, хотя и стояли один подле другого), вероятно, сильнее сознавали свою обособленность, чем свое единство, так что Рим был скорее совокупностью городских поселений, чем цельным городом. По многим следам можно полагать, что даже жилища древних могущественных фамилий были укреплены так, что были способны защищаться от нападений, и, стало быть, нуждались в защите. Величественная стена, постройка которой приписывается царю Сервию Туллию, впервые окружила одной оградой не только два города, стоявшие на Палатине и на Квиринале, но и не входившие в черту этих городов возвышенности Капитолия и Авентина, и таким образом был создан новый Рим, Рим мировой истории. Но прежде чем столь грандиозное предприятие могло быть выполнено, должно было совершенно измениться положение Рима среди всего окрестного населения. В древнейшую эпоху истории латинского племени, когда торговые сношения отсутствуют и не совершается никаких событий, землепашец — житель семи римских холмов — ничем не отличался от землепашца любой другой части территории, занимаемой латинским племенем. Единственным зачатком более прочных поселений являлись тогда укрепленные убежища на вершинах гор, в обычное время пустовавшие. В более позднюю эпоху — эпоху расцвета города, раскинувшегося на Палатине и внутри «семи оград», — происходило освоение римской общиной устьев Тибра. В этот именно период латинское племя выходит на путь оживления торговых сношений и развития городской культуры, особенно в самом Риме. Эта эпоха отмечена также укреплением политических связей как внутри отдельных государств, так и в Латинском союзе в целом. Создание же единого крупного города — появление укреплений царя Сервия — соответствует той эпохе, когда город Рим начал свою борьбу за господство в Латинском союзе и в конце концов вышел из этой борьбы победителем.

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/countries_about/122.html

Как элементами государства служили роды, основанные на семье, так и форма государственного устройства была как в частностях, так и в целом подражанием семейной. Сама природа дает семейству отца, с которым и начинается и кончается его существование. Но в народной общине, существованию которой не предвидится конца, такого естественного главы нет, и по крайней мере его не было в римской общине, которая состояла из свободных и равных между собою земледельцев по божией милости и не могла похвалиться никакою знатью. Поэтому кто-нибудь из ее среды становился ее царем (rex) и господином в доме римской общины. В более позднюю пору в его жилище или поблизости помещались вечно пылавший очаг и плотно запертая кладовая общины, римская Веста и римские Пенаты; таким образом, во всем, что принадлежало к этому высшему дому, наглядно выражалось единство всего Рима. Вступление царя в должность совершалось по закону немедленно вслед за освобождением этой должности и вслед за избранием преемника умершему царю. Но обязанность полного повиновения царю ложилась на общину только с той минуты, как царь созывал способных носить оружие свободных людей и формально принимал их в свое подданство. После того он имел в общине совершенно такую же власть, какая принадлежала в доме отцу семейства, и подобно этому последнему властвовал до конца своей жизни. Он имел дело с богами общины, которых вопрошал и умилостивлял (auspicia publica); он же назначал всех жрецов и жриц. Договоры, которые он заключал от имени общины с иноземцами, были обязательны для всего народа, хотя в других случаях ни для какого члена общины не считался обязательным договор, заключенный с лицом, не принадлежавшим к этой общине. Его власть (imperium) была всемогуща и в мирных делах и в военных; оттого-то повсюду, где он появлялся в своем официальном звании, впереди него шли вестники (lictores от licere — приглашать) с секирами и прутьями. Он один имел право обращаться к гражданам с публичною речью, и в его руках находились ключи от общинного казнохранилища. Ему, точно так же как и отцу семейства, принадлежало право наказывать и отправлять правосудие. Он налагал исправительные наказания, а именно палочные удары, за нарушение обязанностей военной службы. Он был судьею по всем гражданским и уголовным делам и мог безусловно отнимать и жизнь и свободу, так что по его приказанию гражданин мог быть отдан своему согражданину в качестве раба и даже мог быть продан в действительное рабство — стало быть, в чужие края; после того как он постановлял смертный приговор, он мог дозволять обращение к народу с просьбой о помиловании, но не был к тому обязан. Он собирал народ на войну и начальствовал над армией, но он также был обязан лично являться на место пожара, когда били в набат. Как отец семейства был не просто самым властным лицом в доме, но и единственным властелином в нем, так и царь был не просто первым, но и единственным властелином в государстве; он мог составлять коллегии специалистов из лиц, специально изучивших религиозные или общественные узаконения, и обращаться к ним за советами; чтобы облегчить себе бремя верховной власти, он мог возлагать на других некоторые из своих обязанностей, как например сношения правительства с гражданами, командование армией во время войны, разрешение менее важных тяжебных дел, расследование преступлений, а когда он был вынужден отлучиться из городского округа, мог оставлять там градоначальника (praefectus urbi) с неограниченными правами наместника; но всякая должностная власть при царской власти проистекала из этой последней, и каждое должностное лицо находилось при должности только по воле царя и пока это было ему угодно. Вообще должностные лица древнейшей эпохи, как временный градоначальник, так и начальники отрядов (tribuni от tribus — часть) пехоты (milites) и конницы (celeres), были не кем иным, как уполномоченными царя, но ни в коем случае не магистратами в позднейшем смысле этого слова. Царская власть не имела никаких внешних правовых ограничений и не могла их иметь: глава общины так же мало был подсуден суду общины, как и глава дома у себя в доме. Его власть прекращалась только с его смертью. Избрание нового царя зависело от совета старейшин, к которому переходила власть на время междуцарствия (interregnum). Гражданство принимало формальное участие в избрании царя только после того, как он был назначен; юридически царская власть исходила из никогда не умиравшей коллегии отцов (patres), которая возводила нового царя в его пожизненное звание через посредство временного носителя царской власти. Таким образом, “высокое благословение богов, под которым был основан славный Рим”, переходило в непрерывной последовательности от первого носителя царского звания к его преемникам, и единство государства сохранялось неизменным, несмотря на перемену повелителей. Это единство римского народа, наглядно изображавшееся в религиозной области римским Дионисом, юридически олицетворялось в царе, которому даны все атрибуты высшего божества. Колесница даже внутри города, где все обыкновенно ходили пешком, жезл из слоновой кости с орлом, румяна на лице, золотой венок из дубовых листьев — таковы были знаки отличия как римского бога, так и римского царя. Но было бы большой ошибкой считать римское государственное устройство за теократию; понятия о боге и о царе никогда не сливались у италиков так, как они сливались у египтян и у восточных народов. Царь не был для народа богом, а скорее был собственником государства. Поэтому мы и не находим у римлян понятия об особой божьей благодати, ниспосланной на один род, или о какой-либо таинственной волшебной силе, благодаря которой царь считался бы созданным из иного материала, чем другие люди; знатное происхождение и родство с прежними правителями считались рекомендацией, но не были необходимым условием; напротив того, каждый здоровый душой и телом совершеннолетний римлянин мог по праву достигнуть царского звания3. Стало быть, царь был не более как обыкновенный гражданин, поставленный во главе равных ему, как землевладелец над земледельцами или воин над воинами за свои заслуги или благодаря удаче, но главным образом потому, что в каждом доме должен быть только один властелин. Как сын беспрекословно повиновался отцу, хотя и не считал себя ниже своего отца, так и гражданин подчинялся властелину, не считая его за более совершенное существо. В этом и заключалось нравственное и фактическое ограничение царской власти. Конечно, царь мог совершать много несправедливостей без прямого нарушения законов страны; он мог уменьшать ту долю добычи, на которую имели право его соратники, мог налагать слишком тяжелые барщинные работы или посягать на собственность граждан путем разных поборов; но, когда он это делал, он забывал, что его могущество исходит не от бога, а с божьего соизволения от народа, которому он служил представителем, а кто же защитил бы его в том случае, если бы этот народ забыл о принесенной ему присяге? Правовое ограничение царской власти заключалось в том, что царь был уполномочен только применять законы, а не изменять их и что всякое уклонение от закона предварительно должно было быть одобрено народным собранием и советом старшин или же оно считалось таким ничтожным и тираническим с его стороны деянием, которое не могло иметь никаких законных последствий. Стало быть, и в нравственном отношении, и в юридическом римская царская власть была в самом своем основании отлична от теперешнего самодержавия, и в современной жизни нет ничего похожего ни на римский дом, ни на римское государство.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/countries_about/123.html

Отец и мать, сыновья и дочери, двор и жилища, слуги и утварь - вот те естественные элементы, из которых слагается домашний быт повсюду, где полигамия не уничтожила настоящего значения матери семейства. Способные к более высокой культуре народы расходятся между собой в том, что сознают и регулируют эти естественные различия то поверхностнее, то глубже, то преимущественно с их нравственной стороны, то преимущественно с их юридической стороны, но ни один из них не может равняться с римлянами в ясном и неумолимо строгом проведении тех юридических основ, которые намечены самой природой.

Семья, т.е. достигший за смертью отца полноправности свободный мужчина вместе с женой, которую торжественно сочетали с ним священнослужители для совместного пользования водой и огнем путем принесения в жертву хлеба с солью (confarreatio), также их сыновья и сыновья их сыновей вместе со своими законными женами, их незамужние дочери и дочери их сыновей, равно как все принадлежащее кому-либо из них имущество, - было одним нераздельным целым, в которое не входили только дети дочерей, так как если эти дети были прижиты в браке, то принадлежали к семейству мужа, если же были прижиты вне брака, то не принадлежали ни к какому семейству. Собственный дом и дети являлись для римского гражданина целью и сутью жизни. Смерть не считалась несчастьем, потому что она неизбежна, но вымирание семейства или тем более вымирание целого рода считалось бедствием даже для общины, которая поэтому исстари доставляла бездетным людям возможность избегать такого горя посредством законного усыновления чужих детей. Римская семья исстари носила в себе условия высшей культуры благодаря тому, что взаимное положение ее членов было основано на нравственных началах. Главой семьи мог быть только мужчина; хотя женщина и не отставала от мужчины в том, что касалось приобретения собственности и денег (дочь получала одинаковую долю наследства с братьями, мать - одинаковую долю наследства с детьми), но она всегда и неизбежно принадлежала дому, а не общине и в этом доме также неизбежно находилась в подчинении: дочь подчинялась отцу, жена - мужу1, лишившаяся отца незамужняя женщина - своим ближайшим родственникам мужского пола и этим родственникам, а не царю была при случае подсудна. Но внутри дома жена была не служанкой, а госпожой. Освобожденная от перемалывания зернового хлеба и кухонной стряпни, которые, по римским понятиям, были делом челяди, она посвящала себя только надзору за служанками и своему веретену, которое было для женщины тем же, чем был плуг для мужчины2. Римский народ так же цельно и глубоко сознавал нравственные обязанности родителей к детям и считал преступным того отца, который не заботился о своих детях или развращал их, или даже только растрачивал им во вред свое состояние. Но в правовом отношении семьей безусловно руководила и управляла всемогущая воля отца семейства (pater familias). Перед ним было бесправно все, что входит в сферу домашнего быта: вол и невольник и нисколько не менее жена и дети. Как девушка становится законною женою мужчины по его свободному выбору, так точно от его свободной воли зависит воспитывать или не воспитывать детей, которых родит ему жена. Это воззрение не вытекает из равнодушия к семейству, напротив того, римский народ был проникнут глубоким и искренним убеждением, что обзаводиться своим домом и производить на свет детей - нравственная обязанность и гражданский долг. Едва ли не единственным примером пособия, выдававшегося в Риме на общинный счет, было то постановление, что отец, у которого родилась тройня, имел право на вспомоществование; а как смотрели римляне на тех, кто бросал своих детей немедленно после их рождения, видно из того, что было запрещено бросать сыновей, за исключением родившихся уродами, и в крайнем случае лишь первую дочь. Но как бы ни казалось вредным для общества бросание только что родившихся детей, это запрещение скоро превратилось из угрозы наказания в угрозу религиозного проклятия, так как прежде всего существовало правило, что отец - неограниченный властелин в своем доме. Отец семейства не только держал всех домашних в самом строгом повиновении, но также имел право и был обязан чинить над ними суд и расправу и по своему усмотрению подвергать их телесным наказаниям и смертной казни. Взрослый сын мог завести свое особое хозяйство или, как выражались римляне, получить от отца в собственность “свой скот” (peculium), но по закону все, что приобреталось членами семьи, собственным ли трудом или в виде подарка от постороннего лица, в отцовском доме или в своем собственном, составляло собственность отца, и, пока отец был жив, подчиненное ему лицо не могло приобретать собственности и потому не могло ничего отчуждать иначе как по поручению отца и никогда не могло получать никакого наследства. В этом отношении жена и дети стояли совершенно в одном ряду с рабами, которым также нередко дозволялось обзаводиться собственным хозяйством и которые также могли отчуждать по поручению господина. Отец даже мог передавать постороннему лицу в собственность как своего раба, так и своего сына; если покупатель был чужеземец, то проданный ему сын становился его рабом, если же он был римлянин, то этот сын по крайней мере заменял ему раба, так как римлянин не мог быть рабом другого римлянина. Власть отца и мужа была ограничена только тем, что некоторые из самых возмутительных ее злоупотреблений подвергались как установленному законом наказанию, так и религиозному проклятию; так, например, кроме упомянутого ранее ограничения отцовского права бросать новорожденных детей наказание угрожало тому, кто продавал свою законную жену или своего женатого сына, а семейным обычаем было установлено, что при отправлении домашнего правосудия отец и в особенности муж не могли выносить обвинительного приговора над своими детьми и над своей женой, не посоветовавшись предварительно как со своим ближайшими кровными родственниками, так и с родственниками своей жены. Но этот обычай не был правовым ограничением отцовской власти, так как призванные к участию в домашнем суде кровные родственники не разделяли судейских прав отца семейства, а только служили ему советниками. Власть главы семейства не только была по своей сущности неограниченной и неответственной ни перед кем на земле, но пока этот владыка дома был жив, она также была неизменной и несокрушимой. По греческим законам, точно так же как и по германским, взрослый и фактически самостоятельный сын считался и юридически независимым от своего отца; но власть римского отца семейства при его жизни не могли уничтожить ни его преклонные лета, ни его безумие, ни даже его собственная свободная воля. Могла только произойти замена одного властелина другим, так как ребенок мог перейти путем усыновления под власть другого отца, а вступившая в законный брак дочь переходила из-под власти отца под власть мужа, переходила от отцовского рода и из-под охраны богов отца в род мужа и под охрану его богов, поступая в такую же зависимость от мужа, в какой прежде находилась от отца. По римскому праву, рабу было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну из-под власти отца. Освобождение первого было дозволено еще в раннюю пору и сопровождалось исполнением несложных формальностей, а освобождение второго сделалось возможным лишь гораздо позднее и притом далеким окольным путем. Даже в случае, если господин продал своего раба или отец своего сына, а покупатель отпустил того или другого на волю, раб получал свободу, а сын снова поступал под отцовскую власть. Таким образом, вследствие неумолимой последовательности, с которою римляне обставили власть отца и мужа, эта власть превратилась в настоящее право собственности. Однако, несмотря на то, что власть отца семейства над женою и детьми имела большое сходство с его властью над рабами и над домашним скотом, члены семьи все-таки резко отличались от семейной собственности не только фактически, но и юридически. Кроме того что власть главы семейства была действительной только внутри дома, она была сама по себе преходящей и имела в некоторой мере представительный характер. Жена и дети существовали не исключительно для отца семейства, как собственность существует только для собственника и как в деспотическом государстве подданные существуют только для монарха; они, правда, также были предметом права, но они вместе с тем имели и свои собственные права — были лицами, а не вещами. Только их права оставались без практического применения, потому что для единства семьи было необходимо, чтобы она управлялась только одним представителем. Но, когда глава семейства умирал, сыновья становились само собой во главе своих семейств и в свою очередь получали над женами, детьми и имуществом такие же права, какие имел над ними самими их отец. Юридическое же положение раба нисколько не изменялось вследствие смерти его господина.

Единство семьи было так крепко, что даже смерть главы не вполне его уничтожала. Потомки, сделавшиеся самостоятельными вследствие этой смерти, все-таки считали себя во многих отношениях за одно целое; это обнаруживалось в порядке наследования и во многих других случаях, в особенности при установлении положения вдовы и незамужних дочерей. Так как по самым древним римским понятиям женщина была неспособна пользоваться властью ни над другими, ни над самой собою, то власть над нею или — по более мягкому выражению — опека (tutela) над нею по-прежнему принадлежала ее семье и переходила от умершего главы семейства к ближайшим членам семьи мужского пола, т.е. власть над матерью переходила к ее сыновьям, власть над сестрами — к их братьям. Таким образом, раз основанная семья не переставала существовать до тех пор, пока не вымирало мужское потомство ее основателя. Но связь одного поколения с другим конечно мало-помалу ослабевала, и в конце концов даже становилось невозможным доказать первоначальное единство их происхождения. На этом и только на этом основано отличие семьи от рода или, по римскому выражению, агнатов от родичей. Под этими обоими выражениями разумеется мужская линия. Но семья заключает в себе тех только индивидов, которые в состоянии доказать свое происхождение от одного общего родоначальника, восходя от одного поколения к другому, а род заключает в себе и тех, кто в состоянии доказать только свое происхождение от одного общего предка, но не в состоянии в точности указать всех промежуточных членов рода и, стало быть, степени родства. Это очень ясно выражается в римских именах, как например когда говорится: “Квинт, сын Квинта, внук Квинта и так далее... Квинтиев”; здесь семейная связь сохраняется, пока каждый из восходящих членов семейства обозначается отдельно, а с той минуты, как она прерывается, ее дополняет род, т.е. происхождение от одного общего предка, оставившего всем своим потомкам в наследство название детей Квинта.

К этим крепко замкнутым и соединенным под властью одного господина семьям или же к происшедшим от их разложения семейным и родовым единицам также принадлежали и другие люди — не гости, т.е. не члены других однородных обществ, временно пребывавшие в чужом доме, и не рабы, считавшиеся по закону не членами семейства, а его собственностью, но люди не менее зависимые (clientes от cluere), т.е. такие, которые, не будучи свободными гражданами какой-либо общины, тем не менее живут в общине и пользуются свободой благодаря чьему-либо покровительству. Сюда принадлежали частью люди, покинувшие свою родину и нашедшие убежище у какого-нибудь иноземного покровителя, частью те рабы, по отношению к которым их господин временно отказался от пользования своими правами и которым он даровал фактическую свободу. Эти отношения в их своеобразии не были такими же строго юридическими, как отношения к гостю; клиент оставался несвободным человеком, для которого неволя смягчалась данным ему честным словом и обычаями. Оттого-то домашние клиенты и составляли вместе с настоящими рабами домашнюю челядь (familia), зависевшую от произвола гражданина (patronus или patricius), оттого-то самые древние постановления предоставляли гражданину право отбирать имущество клиента частью или сполна, в случае надобности снова обращать клиента в рабство и даже наказывать его смертью; фактическое же различие между рабом и клиентом состояло в том, что этими правами господина не так легко было пользоваться во всем их объеме в отношении клиентов, как в отношении настоящих рабов, и что, с другой стороны, нравственная обязанность господина заботиться о его собственных людях и быть их заступником получила более важное значение по отношению к клиентам (фактически поставленным в положение более свободных людей), нежели по отношению к рабам. Фактическая свобода клиента должна была близко подходить к юридической, в особенности в том случае, когда отношения между клиентом и его патроном не прерывались в течение нескольких поколений: в самом деле, если отпустивший на волю и отпущенник оба умерли, то было бы вопиющей несправедливостью, если бы потомки первого потребовали права собственности над потомками второго. Таким образом, даже в доме римского отца семейства образовался особый круг зависимых свободных людей, которые отличались от рабов так же, как и от равноправных членов рода.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994
________________________________________

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/countries_about/124.html

Разделение гражданского населения было основано на попечительстве (curia конечно одного происхождения с curare — община coerare, koiranow); десять попечительств составляли общину; каждое попечительство выставляло сто пехотинцев (отсюда mil-es, как equ-es — тысячный), десять всадников и десять советников. В соединенных общинах каждая из них естественно являлась частью (tribus) целой общины (на умбрском и оскском языках — tota), и основная цифра внутреннего деления повторялась столько раз, сколько было таких частей. Хотя это деление первоначально относилось к личному составу гражданства, но оно также применялось к поземельной собственности в той мере, в какой эта собственность была вообще раздроблена. Не подлежит сомнению, что кроме такого разделения на части существовали и куриальные участки, так как в числе тех немногих, дошедших до нас по преданию названий курий, которые, по-видимому, были родовыми, как например Faucia, встречаются и местные, как например Veliensis; каждая из последних в эти древнейшие времена общинного землевладения охватывала известное число родовых участков, о которых уже говорилось ранее. Эта организация встречается в самом простом своем виде в тех латинских или гражданских общинах, которые возникли под римским влиянием в более позднюю пору; в каждой из этих общин было по сто советников (centumviri). Те же нормы встречаются и в древнейших преданиях о том, что в разделенном на три части Риме было тридцать курий, триста всадников, триста сенаторов, три тысячи домов и столько же пехотных солдат.

Нет ничего более достоверного, чем то, что эта древнейшая форма государственного устройства возникла не в Риме, а была исконным учреждением у всех латинов, быть может, даже до их разделения на племена. Достойная в подобных вопросах доверия римская конституционная традиция, у которой известно происхождение всех других делений гражданства, считала, что только куриальное деление возникло вместе с возникновением города; вполне согласуется с этим и то, что куриальная организация существовала не в одном Риме, а по открытой недавно схеме латинского общинного устройства была существенною принадлежностью латинского городского права. Основой этой схемы было и оставалось разделение на курии. Что “части” не имели в ней существенного значения, видно уже из того, что как их существование, так и их число были случайными; там, где они встречались, они, конечно, могли иметь только то значение, что в них сохранялось воспоминание о той эпохе, когда каждая из этих частей еще составляла особое целое5. Из преданий вовсе не видно, чтобы отдельная часть имела особое начальство и особые сходки, и очень вероятно, что в интересе единства общины вошедшим в ее состав частям никогда ничего подобного не предоставлялось. Даже в армии, хотя пехота имела столько же пар начальников, сколько было в общине частей, каждая из этих пар военных трибунов не начальствовала над ополчением одной только трибы, но как каждый из этих военных трибунов в отдельности, так и все они вместе взятые начальствовали над всей пехотой. Роды были разделены между отдельными куриями. Границы рода и дома устанавливаются природой. О том, что законодательная власть могла вводить в этой сфере изменения, могла разделять многочисленный род на части и считать его за два рода, или же соединять несколько немногочисленных родов в один и точно таким же образом уменьшать или увеличивать число и самых семейств, — об этом в римском предании не сохранилось никаких известий; во всяком случае это происходило в столь ограниченных формах, что основной родственный характер рода от этого не менялся. Поэтому нельзя считать, что число родов и тем менее число домов было юридически фиксировано. Если курия должна была выставлять сто пехотинцев и десять всадников, то из преданий не видно и само по себе неправдоподобно, чтобы из каждого рода брали по одному всаднику, а из каждого дома по одному пехотинцу. В этом древнейшем государственном организме единственными деятельными членами являются курии, которые были в числе десяти, а там, где община состояла из нескольких частей, в числе десяти на каждую часть. Такое попечительство представляло действительное корпоративное единство, члены которого собирались по меньшей мере на общие торжества; во главе каждого из этих попечительств стоял особый попечитель (curio), и каждое из них имело особого жреца (flamen curialis); без сомнения, также по куриям производились наборы рекрутов и взимание повинностей, на сходках граждане собирались и подавали голоса также по куриям. Однако этот порядок не мог быть введен ради голосования, так как в противном случае наверное установили бы нечетное число частей.

В противоположность резкому различию между гражданами и негражданами внутри самого гражданства существовала полная равноправность. Едва ли найдется какой-либо другой народ, у которого эти два принципа были проведены с такою же беспощадной последовательностью, как у римлян. Резкое различие граждан и неграждан, как кажется, ни в чем не выказалось у римлян так наглядно, как в практическом применении очень древних постановлений о почетном гражданстве, первоначально имевших целью сгладить это различие. Когда иноземец был по приговору общины принят в среду граждан, он мог или отказаться от своих прежних прав гражданина и вполне вступить в число членов новой общины или же присоединить к своему прежнему праву гражданства вновь приобретенное. Так было в самые древние времена и так всегда было в Элладе, где в более позднюю пору одно и то же лицо нередко бывало одновременно гражданином нескольких общин. Но более сильно развитое в Лациуме сознание общинной самостоятельности не допускало, чтобы одно и то же лицо могло быть одновременно гражданином двух общин, и потому — в том случае, когда вновь избранный гражданин не желал отказываться от своих прежних прав, — право номинального почетного гражданства имело значение лишь дружеского гостеприимства и покровительства, которые уже оказывались издавна даже иноземцам. Но с этими упорными усилиями римской гражданской общины огородить себя извне шло рука об руку безусловное устранение всякой неравноправности между ее членами. Уже ранее было упомянуто о том, что та неравноправность, которая существовала внутри семейства и, конечно, не могла быть устранена, по меньшей мере игнорировалась общиной и что тот, кто в качестве сына находился в безусловной зависимости от своего отца, мог сделаться его повелителем в качестве гражданина. Но сословных преимуществ вовсе не было, а тем, что тиции стали в очередном порядке выше рамнов и вместе с этими последними выше луцеров, нисколько не нарушалось их юридическое равноправие. Гражданская конница, в ту пору употреблявшаяся спешенной или верхом впереди боевой линии для рукопашных схваток и составлявшая скорее отборный или резервный отряд, чем войско специального назначения, заключала в себе самых состоятельных, наилучше вооруженных и наилучше обученных людей и потому, конечно, пользовалась большим почетом, чем пехота; но и это различие было чисто фактическим, так как каждый патриций без сомнения мог поступать в конницу. Единственным источником правовых различий было юридическое разделение гражданства по разрядам; во всем остальном равноправность всех членов общины признавалась вполне, что находило себе выражение в их одежде. Правда, одежда отличала главу общины от ее членов, взрослого и обязанного нести военную службу мужчину от мальчика, еще неспособного к военной службе; но помимо этих отличий все богатые и знатные, точно так же как и бедные и незнатные, должны были являться публично не иначе как в простом плаще (toga) из белой шерстяной материи. Эта полная равноправность граждан без сомнения имела свой корень в индо-германском общинном устройстве; но в том тесном смысле, в каком ее понимали и применяли на практике римляне, она была самой выдающейся и самой богатой последствиями особенностью латинской нации; при этом не следует забывать, что в Италии латинские переселенцы не подчинили себе никакой расы, ранее их там поселившейся и менее их способной к цивилизации, и стало быть там не было того главного повода, по которому возникли в Индии касты, в Спарте, в Фессалии и вообще в Элладе — знать и, возможно, в Германии — разделение на сословия.

Само собою разумеется, что гражданское население служило основой для государственного хозяйства. Самой важной из гражданских повинностей была воинская, так как только граждане имели право и были обязаны носить оружие. Граждане были в то же время и воинами (populus одного происхождения с populari — опустошать); в древних молитвах этих воинов называли “вооруженным копьями ополчением” (pilumnus poplus) и призывали на них благословение Марса, и даже то имя, которым называл их царь, обращаясь к ним, — квириты — понимается как обозначение воина. О том, как набиралась наступательная рать (legio — сбор), уже было сказано ранее; в разделявшейся на три части римской общине она состояла из трех сотен (centuriae) всадников (celeres — быстрых или flexuntes — изворотливых), находившихся под начальством трех предводителей конных отрядов (tribuni celerum)7, и из трех тысяч пехотинцев (milites), находившихся под начальством трех предводителей пехотных отрядов (tribuni militum); эти последние, по-видимому, были с самого начала ядром общинного ополчения. В состав этой армии, вероятно, также входили нестроевые, легко вооруженные воины, в особенности стрелки из лука. Главнокомандующим обыкновенно был сам царь. Кроме военной службы на гражданине, вероятно, лежали и другие личные повинности, как например обязанность исполнять поручения царя и в военное и в мирное время, равно как барщина по возделыванию царских полей и по постройке общественных зданий; каким тяжелым бременем была для общины в особенности постройка городских стен, видно из того, что за крепостными валами осталось название барщин (moenia). Но постоянного обложения прямыми налогами вовсе не было, точно так же как не было и регулярных государственных расходов. Оно и не требовалось для покрытия общественных расходов, потому что государство не давало никакого вознаграждения ни за военную службу, ни за барщинные работы, ни вообще за какую-либо общественную службу, а если такое вознаграждение и давалось, то оно уплачивалось или тем участком, на котором лежала повинность, или тем лицом, которое само не могло или не желало нести службу. Необходимые для общественного богослужения жертвенные животные добывались путем взыскания судебных пошлин, так как тот, кто проиграл свое дело в суде, должен был уплатить государству “пеню скотом” (sacramentum) соразмерно с ценою предмета тяжбы. На то, чтобы граждане общины постоянно делали какие-либо дарственные приношения царю, нет никаких указаний. Напротив, царь получал портовые пошлины и доходы с коронных земель, а именно пастбищную пошлину (scriptura) со скота, который выгонялся на общинный луг, и часть урожая (vectigalia) взамен арендной платы от тех, кто пользовался государственными полями. К этому следует присовокупить прибыль от той пени, которая уплачивалась скотом, от конфискаций и от военной добычи. Наконец в случае крайней необходимости взыскивался налог (tributum), который, впрочем, считался принудительным займом и возвращался, когда наступали более счастливые времена; взыскивался ли он со всего оседлого населения без всякого различия между гражданами и негражданами или же только с одних граждан, трудно решить, но последнее предположение более правдоподобно. Царь управлял финансами, но государственная собственность не смешивалась с личной царской собственностью, которая, судя по рассказам об обширных земельных владениях последнего царского римского рода Тарквиниев, вероятно, всегда была очень значительна, а приобретенные войною земли, как кажется, всегда считались государственной собственностью. Невозможно теперь решить, была ли власть царя в управлении общественным достоянием ограничена какими-нибудь установленными обычаями и если была, то в какой мере; только позднейшее развитие показывает, что в делах этого рода никогда не спрашивалось мнение граждан; напротив того, вероятно существовал обычай совещаться с сенатом при установлении вышеупомянутого налога (tributum) и при разделении приобретенных войною пахотных полей.

Но римское гражданское население выступает на сцену не в одной только роли исполнителя повинностей и служителя, оно участвовало и в общественном управлении. Все члены общины, за исключением женщин и еще неспособных носить оружие малолетних мужчин, стало быть, как гласит формула обращения к ним, все “копьеносцы” (quirites) сходились на место народных собраний, когда царь созывал их, для того чтобы сделать им какое-нибудь сообщение (conventio, contio), или же формально назначал им на третью неделю (in trinum noundinuin) сходку (comitia), для того чтобы отобрать от них ответы по куриям. Такие собрания он формально созывал, по правилу, два раза в год, 24 марта и 24 мая, а сверх того, так часто, как находил это нужным; но граждане всегда созывались не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы слушать, и не для того, чтобы задавать вопросы, а для того, чтобы отвечать на них. На собрании никто не говорил кроме царя или кроме того, кому царь считал нужным дать слово; граждане только отвечали на царский вопрос без комментариев, без объяснения мотивов, без оговорок и не разделяя вопроса на части. Тем не менее римская гражданская община, точно так же как германская и, возможно, древнейшая индо-германская, была настоящей и высшей представительницей идеи суверенного государства, хотя при обыкновенном ходе вещей эта суверенность заключалась или выражалась только в том, что граждане добровольно обязывались повиноваться своему главе. С целью вызвать такое обязательство царь обращался после своего вступления в должность к собравшимся куриям с вопросом: намерены ли они быть ему верными и покорными и признавать, по установленному обыкновению, и его собственную власть и власть его вестников (lictores), — с вопросом, на который без сомнения нельзя было отвечать отрицательно, точно так же как при наследственной монархии нельзя отказаться от точно такого же изъявления покорности. Отсюда сам собою вытекал тот факт, что при нормальном ходе дел гражданское население не принимало в качестве суверена участия в управлении общественными делами. Пока общественная деятельность ограничивается применением существующих установлений, в нее не может и не должна вмешиваться верховная власть государства: управляет закон, а не законодатель. Другое дело, если являлась необходимость что-либо изменить в установленных законом порядках или только допустить уклонение от этих порядков в каком-нибудь отдельном случае; тогда и по римскому государственному устройству гражданство принимало на себя деятельную роль и пользовалось своею верховною властью при содействии царя или того, кто заменял царя на время междуцарствия. Подобно тому как правовые отношения между правителем и управляемыми освящались в форме договоров посредством словесных вопросом и ответов, так и всякий верховный акт общины совершался путем запроса (rogatio), с которым царь обращался к гражданам и который принимался большинством курий; в этом случае курии без сомнения могли и отказать в своем одобрении. Поэтому у римлян закон имел иное значение, чем мы это понимаем, — это было не предписание, данное монархом членам общины, а договор, заключенный между руководящими органами государственной власти путем ответа, данного на вопрос. Заключение такого законодательного договора было необходимо во всех тех случаях, когда приходилось вступать в противоречие с обычными правовыми порядками. Так, например, при обыкновенном применении права каждый мог беспрепятственно отдавать свою собственность кому пожелает только с тем условием, что немедленно передаст ее в другие руки; но по закону никто не мог без дозволения общины временно удерживать в своих руках собственность, которая должна перейти после его смерти к другому лицу, а такое дозволение община могла давать не только во время собрания на площади, но и во время приготовления к бою. Отсюда и произошли завещания. При обыкновенном применении права свободный человек не мог без одобрения общины ни утратить, ни уступить своего неотчуждаемого сокровища — свободы, а потому и тот, кто не был подчинен никакому отцу семейства, не мог без разрешения общины вступить в какое-либо семейство взамен сына. Отсюда adrogatio — усыновление. При обыкновенном применении права право гражданства может быть получено лишь путем рождения, и оно не может быть отнято; одна только община могла предоставить и отнять право патрициата, но и то и другое не могло иметь юридической силы без решения курий. При обыкновенном применении права преступника, признанного достойным казни, ожидала неизбежная смерть после того, как смертный приговор над ним уже был постановлен царем или заместителем царя; но так как царь мог только постановлять судебные приговоры, а не миловать, осужденный на казнь гражданин мог избежать смерти, если взывал к общине о помиловании и если судья позволял ему сделать такое воззвание.

Отсюда ведет свое начало provocatio (апелляция), которая дозволялась преимущественно не тому преступнику, который не сознавался в своем преступлении, хотя и был в нем уличен, а тому, который сознался в преступлении и указал на обстоятельства, смягчающие его вину. При обыкновенных законных порядках нельзя было нарушать договора, заключенного на вечные времена с каким-нибудь из соседних государств, разве только в том случае, если гражданство вследствие нанесенного ему оскорбления признавало себя необязанным исполнять условия договора. Поэтому его разрешение было необходимо для наступательной войны, но не было необходимо ни для оборонительной, вызванной нарушением договора со стороны другого государства, ни для заключения мира; впрочем, для наступательной войны обращались за разрешением, как кажется, не к обыкновенному собранию граждан, а к войску. Наконец во всех тех случаях вообще, когда царь замышлял какое-нибудь нововведение или изменение существующего обычного права, он должен был испрашивать согласия граждан; стало быть, право издавать законы издревле принадлежало царю и общине, а не одному царю. В указанных выше случаях и во всех других им подобных царь не мог совершить без содействия общины ничего такого, что имело бы законные последствия. Кто получал звания патриция от одного только царя, оставался по-прежнему не гражданином, и этот не имевший юридической силы акт мог вести только к фактическим последствиям. Поэтому, как ни было общинное собрание с виду стесненным и связанным в своих действиях, оно издревле было основным элементом римского общинного устройства и по своим правам стояло скорее выше царя, чем наряду с ним.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/countries_about/123.html

Отец и мать, сыновья и дочери, двор и жилища, слуги и утварь - вот те естественные элементы, из которых слагается домашний быт повсюду, где полигамия не уничтожила настоящего значения матери семейства. Способные к более высокой культуре народы расходятся между собой в том, что сознают и регулируют эти естественные различия то поверхностнее, то глубже, то преимущественно с их нравственной стороны, то преимущественно с их юридической стороны, но ни один из них не может равняться с римлянами в ясном и неумолимо строгом проведении тех юридических основ, которые намечены самой природой.

Семья, т.е. достигший за смертью отца полноправности свободный мужчина вместе с женой, которую торжественно сочетали с ним священнослужители для совместного пользования водой и огнем путем принесения в жертву хлеба с солью (confarreatio), также их сыновья и сыновья их сыновей вместе со своими законными женами, их незамужние дочери и дочери их сыновей, равно как все принадлежащее кому-либо из них имущество, - было одним нераздельным целым, в которое не входили только дети дочерей, так как если эти дети были прижиты в браке, то принадлежали к семейству мужа, если же были прижиты вне брака, то не принадлежали ни к какому семейству. Собственный дом и дети являлись для римского гражданина целью и сутью жизни. Смерть не считалась несчастьем, потому что она неизбежна, но вымирание семейства или тем более вымирание целого рода считалось бедствием даже для общины, которая поэтому исстари доставляла бездетным людям возможность избегать такого горя посредством законного усыновления чужих детей. Римская семья исстари носила в себе условия высшей культуры благодаря тому, что взаимное положение ее членов было основано на нравственных началах. Главой семьи мог быть только мужчина; хотя женщина и не отставала от мужчины в том, что касалось приобретения собственности и денег (дочь получала одинаковую долю наследства с братьями, мать - одинаковую долю наследства с детьми), но она всегда и неизбежно принадлежала дому, а не общине и в этом доме также неизбежно находилась в подчинении: дочь подчинялась отцу, жена - мужу1, лишившаяся отца незамужняя женщина - своим ближайшим родственникам мужского пола и этим родственникам, а не царю была при случае подсудна. Но внутри дома жена была не служанкой, а госпожой. Освобожденная от перемалывания зернового хлеба и кухонной стряпни, которые, по римским понятиям, были делом челяди, она посвящала себя только надзору за служанками и своему веретену, которое было для женщины тем же, чем был плуг для мужчины2. Римский народ так же цельно и глубоко сознавал нравственные обязанности родителей к детям и считал преступным того отца, который не заботился о своих детях или развращал их, или даже только растрачивал им во вред свое состояние. Но в правовом отношении семьей безусловно руководила и управляла всемогущая воля отца семейства (pater familias). Перед ним было бесправно все, что входит в сферу домашнего быта: вол и невольник и нисколько не менее жена и дети. Как девушка становится законною женою мужчины по его свободному выбору, так точно от его свободной воли зависит воспитывать или не воспитывать детей, которых родит ему жена. Это воззрение не вытекает из равнодушия к семейству, напротив того, римский народ был проникнут глубоким и искренним убеждением, что обзаводиться своим домом и производить на свет детей - нравственная обязанность и гражданский долг. Едва ли не единственным примером пособия, выдававшегося в Риме на общинный счет, было то постановление, что отец, у которого родилась тройня, имел право на вспомоществование; а как смотрели римляне на тех, кто бросал своих детей немедленно после их рождения, видно из того, что было запрещено бросать сыновей, за исключением родившихся уродами, и в крайнем случае лишь первую дочь. Но как бы ни казалось вредным для общества бросание только что родившихся детей, это запрещение скоро превратилось из угрозы наказания в угрозу религиозного проклятия, так как прежде всего существовало правило, что отец - неограниченный властелин в своем доме. Отец семейства не только держал всех домашних в самом строгом повиновении, но также имел право и был обязан чинить над ними суд и расправу и по своему усмотрению подвергать их телесным наказаниям и смертной казни. Взрослый сын мог завести свое особое хозяйство или, как выражались римляне, получить от отца в собственность “свой скот” (peculium), но по закону все, что приобреталось членами семьи, собственным ли трудом или в виде подарка от постороннего лица, в отцовском доме или в своем собственном, составляло собственность отца, и, пока отец был жив, подчиненное ему лицо не могло приобретать собственности и потому не могло ничего отчуждать иначе как по поручению отца и никогда не могло получать никакого наследства. В этом отношении жена и дети стояли совершенно в одном ряду с рабами, которым также нередко дозволялось обзаводиться собственным хозяйством и которые также могли отчуждать по поручению господина. Отец даже мог передавать постороннему лицу в собственность как своего раба, так и своего сына; если покупатель был чужеземец, то проданный ему сын становился его рабом, если же он был римлянин, то этот сын по крайней мере заменял ему раба, так как римлянин не мог быть рабом другого римлянина. Власть отца и мужа была ограничена только тем, что некоторые из самых возмутительных ее злоупотреблений подвергались как установленному законом наказанию, так и религиозному проклятию; так, например, кроме упомянутого ранее ограничения отцовского права бросать новорожденных детей наказание угрожало тому, кто продавал свою законную жену или своего женатого сына, а семейным обычаем было установлено, что при отправлении домашнего правосудия отец и в особенности муж не могли выносить обвинительного приговора над своими детьми и над своей женой, не посоветовавшись предварительно как со своим ближайшими кровными родственниками, так и с родственниками своей жены. Но этот обычай не был правовым ограничением отцовской власти, так как призванные к участию в домашнем суде кровные родственники не разделяли судейских прав отца семейства, а только служили ему советниками. Власть главы семейства не только была по своей сущности неограниченной и неответственной ни перед кем на земле, но пока этот владыка дома был жив, она также была неизменной и несокрушимой. По греческим законам, точно так же как и по германским, взрослый и фактически самостоятельный сын считался и юридически независимым от своего отца; но власть римского отца семейства при его жизни не могли уничтожить ни его преклонные лета, ни его безумие, ни даже его собственная свободная воля. Могла только произойти замена одного властелина другим, так как ребенок мог перейти путем усыновления под власть другого отца, а вступившая в законный брак дочь переходила из-под власти отца под власть мужа, переходила от отцовского рода и из-под охраны богов отца в род мужа и под охрану его богов, поступая в такую же зависимость от мужа, в какой прежде находилась от отца. По римскому праву, рабу было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну из-под власти отца. Освобождение первого было дозволено еще в раннюю пору и сопровождалось исполнением несложных формальностей, а освобождение второго сделалось возможным лишь гораздо позднее и притом далеким окольным путем. Даже в случае, если господин продал своего раба или отец своего сына, а покупатель отпустил того или другого на волю, раб получал свободу, а сын снова поступал под отцовскую власть. Таким образом, вследствие неумолимой последовательности, с которою римляне обставили власть отца и мужа, эта власть превратилась в настоящее право собственности. Однако, несмотря на то, что власть отца семейства над женою и детьми имела большое сходство с его властью над рабами и над домашним скотом, члены семьи все-таки резко отличались от семейной собственности не только фактически, но и юридически. Кроме того что власть главы семейства была действительной только внутри дома, она была сама по себе преходящей и имела в некоторой мере представительный характер. Жена и дети существовали не исключительно для отца семейства, как собственность существует только для собственника и как в деспотическом государстве подданные существуют только для монарха; они, правда, также были предметом права, но они вместе с тем имели и свои собственные права — были лицами, а не вещами. Только их права оставались без практического применения, потому что для единства семьи было необходимо, чтобы она управлялась только одним представителем. Но, когда глава семейства умирал, сыновья становились само собой во главе своих семейств и в свою очередь получали над женами, детьми и имуществом такие же права, какие имел над ними самими их отец. Юридическое же положение раба нисколько не изменялось вследствие смерти его господина.

Единство семьи было так крепко, что даже смерть главы не вполне его уничтожала. Потомки, сделавшиеся самостоятельными вследствие этой смерти, все-таки считали себя во многих отношениях за одно целое; это обнаруживалось в порядке наследования и во многих других случаях, в особенности при установлении положения вдовы и незамужних дочерей. Так как по самым древним римским понятиям женщина была неспособна пользоваться властью ни над другими, ни над самой собою, то власть над нею или — по более мягкому выражению — опека (tutela) над нею по-прежнему принадлежала ее семье и переходила от умершего главы семейства к ближайшим членам семьи мужского пола, т.е. власть над матерью переходила к ее сыновьям, власть над сестрами — к их братьям. Таким образом, раз основанная семья не переставала существовать до тех пор, пока не вымирало мужское потомство ее основателя. Но связь одного поколения с другим конечно мало-помалу ослабевала, и в конце концов даже становилось невозможным доказать первоначальное единство их происхождения. На этом и только на этом основано отличие семьи от рода или, по римскому выражению, агнатов от родичей. Под этими обоими выражениями разумеется мужская линия. Но семья заключает в себе тех только индивидов, которые в состоянии доказать свое происхождение от одного общего родоначальника, восходя от одного поколения к другому, а род заключает в себе и тех, кто в состоянии доказать только свое происхождение от одного общего предка, но не в состоянии в точности указать всех промежуточных членов рода и, стало быть, степени родства. Это очень ясно выражается в римских именах, как например когда говорится: “Квинт, сын Квинта, внук Квинта и так далее... Квинтиев”; здесь семейная связь сохраняется, пока каждый из восходящих членов семейства обозначается отдельно, а с той минуты, как она прерывается, ее дополняет род, т.е. происхождение от одного общего предка, оставившего всем своим потомкам в наследство название детей Квинта.

К этим крепко замкнутым и соединенным под властью одного господина семьям или же к происшедшим от их разложения семейным и родовым единицам также принадлежали и другие люди — не гости, т.е. не члены других однородных обществ, временно пребывавшие в чужом доме, и не рабы, считавшиеся по закону не членами семейства, а его собственностью, но люди не менее зависимые (clientes от cluere), т.е. такие, которые, не будучи свободными гражданами какой-либо общины, тем не менее живут в общине и пользуются свободой благодаря чьему-либо покровительству. Сюда принадлежали частью люди, покинувшие свою родину и нашедшие убежище у какого-нибудь иноземного покровителя, частью те рабы, по отношению к которым их господин временно отказался от пользования своими правами и которым он даровал фактическую свободу. Эти отношения в их своеобразии не были такими же строго юридическими, как отношения к гостю; клиент оставался несвободным человеком, для которого неволя смягчалась данным ему честным словом и обычаями. Оттого-то домашние клиенты и составляли вместе с настоящими рабами домашнюю челядь (familia), зависевшую от произвола гражданина (patronus или patricius), оттого-то самые древние постановления предоставляли гражданину право отбирать имущество клиента частью или сполна, в случае надобности снова обращать клиента в рабство и даже наказывать его смертью; фактическое же различие между рабом и клиентом состояло в том, что этими правами господина не так легко было пользоваться во всем их объеме в отношении клиентов, как в отношении настоящих рабов, и что, с другой стороны, нравственная обязанность господина заботиться о его собственных людях и быть их заступником получила более важное значение по отношению к клиентам (фактически поставленным в положение более свободных людей), нежели по отношению к рабам. Фактическая свобода клиента должна была близко подходить к юридической, в особенности в том случае, когда отношения между клиентом и его патроном не прерывались в течение нескольких поколений: в самом деле, если отпустивший на волю и отпущенник оба умерли, то было бы вопиющей несправедливостью, если бы потомки первого потребовали права собственности над потомками второго. Таким образом, даже в доме римского отца семейства образовался особый круг зависимых свободных людей, которые отличались от рабов так же, как и от равноправных членов рода.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

[World-history.ru]

http://www.world-history.ru/

Древняя священная метрополия Лациума Альба была взята римской ратью и разрушена. Как возникло это столкновение и как оно разрешилось, нам неизвестно из преданий; борьба трех римских братьев-близнецов с тремя альбанскими братьями-близнецами была не чем иным, как символическим олицетворением борьбы двух могущественных и находившихся между собою в близком родстве округов, из которых по меньшей мере римский был триединым. Нам в сущности ничего не известно кроме одного голого факта, что Альба была завоевана и разрушена римлянами. В то самое время, как Рим утверждал свое владычество на берегах Анио и на Альбанских горах, — Пренесте, впоследствии являющийся обладателем восьми соседних местечек, Тибур и некоторые другие латинские общины также расширяли свои владения и закладывали фундамент для своего будущего сравнительно значительного могущества; но все это нам известно только по догадкам.

У нас не хватает не столько описаний войн, сколько точных сведений о юридическом характере и о юридических последствиях этих древнейших латинских завоеваний. В общих чертах не подлежит сомнению, что с завоеванными странами поступали по той же системе инкорпораций, из которой возникла трехчленная римская община; различие заключалось только в том, что округа, которые силою заставляли присоединиться, не сохраняли, подобно тем древнейшим трем, некоторой самостоятельности в качестве кварталов новой союзной общины, а вполне и бесследно исчезали в целом. Насколько простиралась власть латинского округа, он в самые древние времена не допускал существования какого-либо другого политического центра кроме своей собственной столицы, и еще менее был он расположен основывать независимые поселения, как это делали финикяне и греки, создавшие в своих колониях временных клиентов и будущих соперников метрополии. Особенно замечательно в этом отношении то, как обошелся Рим с Остией: фактическому возникновению в том месте города и не могли и не желали воспрепятствовать, но ему не дали никакой политической самостоятельности, а тем, кто в нем поселился, не дали местных гражданских прав, лишь оставив за ними общие римские гражданские права, если они уже прежде ими пользовались. По этому основному правилу решалась участь и тех слабых округов, которые подпали под власть более сильных или вследствие того, что были завоеваны, или вследствие того, что добровольно покорились. В этих случаях крепость покорившегося округа срывали до основания, его территорию присоединяли к территории победителей, а для его жителей и их богов столица победителей становилась новой родиной. Впрочем, под этим не следует разуметь такого безусловно настоящего переселения побежденных в новую столицу, какое было в обыкновении при основании городов на востоке. Города Лациума были в ту пору не более чем крепостями и рынками, на которых еженедельно сходились земледельцы, поэтому было достаточно перенести в новую столицу центр торговых и деловых сделок. Что даже храмы оставлялись на своих прежних местах, видно на примере Альбы и Ценины, которые и после своего разрушения сохранили видимость религиозной самостоятельности. Даже там, где выгодное военное положение срытой до оснований крепости требовало переселения местных жителей, их нередко поселяли для земледельческих целей на их прежней территории в незащищенных хуторах. А о том, что побежденные все или частью нередко бывали вынуждены переселяться в их новую столицу, свидетельствует лучше всяких отрывочных повествований из легендарной эпохи Лациума то постановление римского государственного права, что городскую стену (pomerium) мог переносить далее только тот, кто расширил границы территории. Понятно, что все побежденные были принуждены переходить на права клиентов общины — все равно переселялись ли они в новую столицу или нет; только немногим отдельным родам предоставлялось право гражданства, т.е. патрициата. Даже во времена империи еще были известны некоторые из тех альбанских родов, которые поступили в ряды римских граждан после падения их родины; к этому числу принадлежали Юлии, Сервилии, Квинктилии, Клелии, Гегании, Куриации, Метилии; воспоминание об их происхождении поддерживалось их альбанскими фамильными святилищами, среди которых родовое святилище Юлиев в Бовиллах снова достигло большой известности во времена империи. Это сосредоточение многих мелких общин в одной крупной, понятно, не было специфически римской идеей. Не только историческое развитие Лациума и сабельских племен совершается вокруг контраста национальной централизации и кантональной самостоятельности, но и в историческом развитии эллинов находим мы то же самое. Из одинакового слияния многих округов в одно государство возникли в Лациуме Рим, в Аттике Афины, а мудрый Фалес советовал союзу ионийских городов прибегнуть именно к такому слиянию как к единственному средству выйти из затруднительного положения и сохранить их национальность. Но Рим проводил эту идею единства последовательнее, настойчивее и успешнее, чем какой-либо другой италийский округ, и как первенствующее положение Афин в Элладе было последствием их ранней централизации, так и Рим был обязан своим величием тому, что проводил ту же систему с гораздо большей энергией.

Хотя завоевания Рима в Лациуме и представляются нам в своих главных чертах не чем иным, как однообразными и непосредственными расширениями его территории и его общины, но завоевание Альбы имело кроме того еще особое значение. Проблематическое величие этого города и его мнимое богатство были не единственными причинами того, что легенда остановилась на его покорении с таким предпочтительным вниманием. Альба была метрополией латинского союза и стояла во главе тридцати полноправных общин. Разрушение Апьбы конечно не уничтожило самого союза, точно так же как и разрушение Фив не уничтожило беотийского союза; наоборот, Рим действовал в этом случае в полном соответствии с частноправовым характером латинского военного права и заявил притязание на первенство в союзе в качестве наследника прав Альбы. Мы не в состоянии решить, совершилось ли признание такого первенства без всяких кризисов, а в противном случае — какие перевороты предшествовали ему или были им вызваны; но в общем итоге римская гегемония над Лациумом была, как кажется, признана и скоро и повсеместно, хотя ей, быть может, временно и не подчинялись некоторые отдельные общины, как например Лабики и в особенности Габии. Вероятно, уже с той поры Рим был морской державой по сравнению с континентом Лациума, городом — по сравнению с деревнями, цельным государством — по сравнению с латинским союзом. Вероятно, уже тогда только с помощью Рима и при его содействии латины были в состоянии защищать свои берега от карфагенян, эллинов и этрусков, а также оберегать и расширять свою сухопутную границу в борьбе с своими беспокойными соседями — сабельскими племенами. Нет возможности решить, увеличилось ли римское могущество от завоевания Альбы более, чем от завоевания Антемии или Коллатин; весьма вероятно, что Рим сделался самою могущественною из всех латинских общин не только после завладения Альбой. Еще задолго до того он имел такое первенствующее значение, но благодаря этому завоеванию он приобрел первенство на латинском празднике и вместе с тем опору для будущей гегемонии римской общины над всем латинским союзом.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

[Википедия]

https://ru.wikipedia.org/wiki/Ромул_и_Рем

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Капитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема
Флаг 1-й царь Рима
21 апреля 754/753 года до н. э. — 7 июля 716 года до н. э.
Предшественник должность учреждена
Преемник Нума Помпилий
Рождение 771 год до н. э. (согласно классической версии)
Смерть 7 июля 716 года до н. э.
Род Энеиды (Сильвии)
Отец Марс
Мать Рея Сильвия
Супруга Герсилия
Дети Прима и Авилий

Рем
лат. Remus
Дата рождения 771 год до н. э. (согласно классической версии)
Дата смерти апрель 754/753 года до н. э.
Место смерти между Палатинским и Капитолийским холмами
Отец Марс
Мать Рея Сильвия

Ро́мул и Рем (лат. Romulus et Remus; согласно классической версии античной традиции, оба родились в 771 году до н. э., Рем погиб в апреле 754/753 года до н. э., Ромул пропал без вести 7 июля 716 года до н. э.) — легендарные братья-близнецы, основатели Рима. По преданию, они принадлежали к роду царей Альба-Лонги и были детьми весталки Реи Сильвии и (по одной из версий) бога Марса. Родились в результате тайной и противозаконной связи, были брошены на берегу реки, где их выкормила волчица. Повзрослев, Ромул и Рем вернули власть над родным городом своему деду, царю Нумитору, а сами решили основать новую общину. Они не договорились о месте для города и о разделе власти, а потому рассорились; в результате Ромул убил Рема. После этого Ромул основал город, названный в его честь Римом (лат. Roma [ˈroːma]), и стал первым его царём (в 754/753 году до н. э.). При нём был учреждён сенат, граждане были поделены на патрициев и плебеев, на патронов и клиентов, были сформированы первые легионы. Чтобы расширить общину, Ромул раздавал гражданство бродягам, преступникам и беглым рабам, организовал похищение сабинянок. Несколько лет его соправителем был сабинянин Тит Таций. Ромул одержал ряд военных побед и подчинил Риму соседние общины. После долгого правления он, согласно мифам, вознёсся на небо или был убит сенаторами.

В историческую эпоху Ромул почитался римлянами как основатель их города и обожествлялся под именем Квирин. С его именем связывали возникновение ключевых военно-политических и культурных институтов. В современной науке считается, что Ромул и Рем — мифические персонажи-эпонимы, легенда о которых возникла под влиянием греческой культуры. Кроме того, Ромул был популярным персонажем живописи Нового времени — в частности, в связи с сюжетом о похищении сабинянок.

Содержание

1 Биография
1.1 Происхождение и ранние годы
1.2 Братоубийство и основание Рима
1.3 Похищение сабинянок
1.4 Исчезновение Ромула
1.5 Потомки
2 Формирование античной традиции о Ромуле и Реме
3 Память о Ромуле и Реме
3.1 Античность: политика и литература
3.2 Античность: изобразительное искусство
3.3 Средние века
3.4 Раннее Новое время
3.5 XIX—XXI века
4 Мнения учёных
4.1 История
4.2 Мифология
5 Примечания
6 Литература
6.1 Источники
6.2 Исследования
7 Ссылки

Биография

Происхождение и ранние годы

Родословная Ромула и Рема, 1650-е годы
Античная традиция называет Ромула и Рема потомками Энея. Этот герой греческой мифологии, сын Анхиза и богини Венеры, принадлежал к роду троянских царей и после взятия Трои ахейцами бежал на запад, в Италию, где основал город Лавиний[1][2]. Его сын Асканий стал основателем и первым царём города Альба-Лонга.

Существовали разные версии генеалогии близнецов: источники Плутарха называют Ромула и Рема сыновьями Энея[3] от Дексифеи, дочери Форбанта, внуками Энея через его дочь от Лавинии Эмилию или даже сыновьями Латина, сына Телемаха (сына Одиссея), от троянки Ромы[4][5]. Сам Плутарх считал наиболее правдоподобной версию, согласно которой Ромул и Рем были отдалёнными потомками Энея через царей Альба-Лонги[6]. Тит Ливий перечисляет предков в четырнадцати поколениях, отделявших Ромула и Рема от Аскания[7].

Ромул, Рем и волчица. Картина Питера Пауля Рубенса, 1616 год
Дед близнецов, царь Альба-Лонги Нумитор, был свергнут собственным братом Амулием. Последний сослал низложенного царя, убил его сына, а дочь по имени Илия или Рея Сильвия сделал весталкой и обрёк таким образом на безбрачие. Тем не менее вскоре девушка забеременела. По самой древней версии, она зачала от бога Марса, по более поздним альтернативным версиям — от какого-то смертного (Ливий пишет о насилии[8]) либо от демона. Амулий хотел казнить племянницу, но прислушался к мольбам своей дочери Анто и ограничился тем, что отправил беременную весталку в тюрьму. Когда она родила двух мальчиков-близнецов, царь приказал бросить младенцев в Тибр. Было время паводка, так что раб, которому это было поручено, оставил корзину с детьми на мелководье; она поплыла было по течению, но зацепилась за ветви смоковницы, посвящённой Румине — богине вскармливания новорождённых. Пришедшая на водопой волчица накормила мальчиков своим молоком, а дятел (птица, посвящённая Марсу) принёс им немного еды в клюве. Свидетелями этого чуда стали царские пастухи, жившие на холме Палатин. Один из них, Фаустул, унёс детей к себе домой[9][10][11][5][12][13].

Фаустул и его жена, Акка Ларенция, решили воспитывать найдёнышей вместе со своими двенадцатью сыновьями. Близнецы получили имена Ромул и Рем («от слова, обозначающего сосок, ибо впервые их увидели сосавшими волчицу»[14]). Известно, что они научились грамоте в городе Габии, а позже росли на Палатине вместе с тамошней молодёжью. Братья выделялись красотой, физической силой, стремлением руководить другими. Они возглавляли сверстников в их борьбе с разбойниками, совершавшими набеги на холмы над Тибром; в ряде случаев они сами действовали как разбойники или принимались за таковых. В одной из стычек Рем попал в плен к пастухам Нумитора и предстал перед царём Амулием. Тот, вынеся смертный приговор, отправил его к брату на казнь, но Нумитор догадался, что перед ним не простой пастух. Расспросив Рема об обстоятельствах, связанных с его рождением, бывший царь узнал в нём собственного внука. Рем получил от деда воинский отряд, а Ромул тем временем, собрав пастухов, разбойников и беглых рабов, привёл к Альба-Лонге целое войско. Действуя совместно, братья взяли город штурмом. Амулий погиб в схватке от руки Ромула, и Нумитор вернулся на престол[15][16][17][13].

Братоубийство и основание Рима

Вернув власть деду, Ромул и Рем решили основать новую общину. Среди их сторонников было много беглых рабов и преступников, которых жители Альба-Лонги не хотели принимать в свою среду, а распускать войско близнецы не хотели: в этом случае они потеряли бы только что обретённое могущество. Поэтому Ромул и Рем решили построить новый город в тех местах, где когда-то их выкормила волчица. Однако они не смогли прийти к единому решению о том, где именно начинать строительство (Ромул был за холм Палатин, Рем за холм Авентин), как будет называться город (Рома или Ремория соответственно) и кто из них будет там править. По совету Нумитора близнецы прибегли к птицегаданию (ауспиции). Рем первым увидел счастливое предзнаменование — шесть парящих коршунов; знамение для Ромула запоздало, но выглядело более внушительным — это были двенадцать коршунов[5]. Каждый из братьев был уверен, что боги высказались в его поддержку, и в результате разногласия переросли в открытый конфликт[18][19][20].

Ромул начал копать ров, чтобы обозначить границы своего города. Рем постоянно издевался над братом и мешал ему работать. Однажды он перепрыгнул через ров, по-видимому, совершив таким образом святотатство, и тут же был убит. Его ударил мечом или сам Ромул, или друг Ромула по имени Целер; в той же стычке погибли Фаустул и его брат Плистин. Ромул, осознав случившееся, пришёл в отчаяние и хотел было отказаться от планов строительства города, но Акка Ларенция убедила его продолжить работу. Сразу после погребения Рема (оно состоялось на Авентине) на Палатине был основан новый город, получивший название Roma (Рим). Это событие античные авторы датируют одиннадцатым днём до майских календ, то есть 21 апреля[21][22][23][13]. Согласно «эре Варрона», это был 754 или 753 год до н. э.[12]

Основание Рима. Фреска Аннибале Карраччи, 1589—1592 годы
Рим был основан в соответствии с этрусскими обычаями. Сначала была вырыта круглая яма, куда сложили «первины всего, что люди признали полезным для себя в соответствии с законами, и всего, что сделала необходимым для них природа»[24], и куда каждый гражданин будущего города бросил горсть земли. Эта яма стала центром большого круга, по границам которого основатели пропахали борозду, обозначив таким образом священную границу Рима («померий»). Внутри этой границы оказался не только Палатин, но и соседний двуглавый холм — Капитолий. Народное собрание провозгласило Ромула царём. Ромул окружил себя двенадцатью ликторами, издал первые законы; чтобы заселить обширную территорию внутри померия, он объявил рощу между холмами «убежищем» и начал предоставлять гражданские права стекавшимся в его город преступникам, беглым рабам и прочим искателям счастья[25][26][13].

Граждан Рима царь поделил на патрициев и плебеев. К первой группе он отнёс сто «лучших граждан», которые заседали в царском совете, получившем название «сенат». Сам Ромул стал первым в истории Рима магистратом и создал таким образом три основообразующих элемента Римской республики: сенат, магистратуры и народное собрание[27]. Ему приписывают также создание системы патроната[28] и формирование первых легионов, включавших по три тысячи пехотинцев и триста всадников; таким образом, всадническое сословие появилось тоже при нём[29].

Похищение сабинянок

Молодое римское государство сразу столкнулось с серьёзной проблемой. Число граждан быстро росло, но это были почти исключительно бессемейные мужчины, а окрестные общины не хотели отдавать римлянам своих девушек, поэтому Ромул решил организовать масштабное похищение. Он пригласил жителей соседних сабинских городов с их жёнами и дочерьми на праздник, посвящённый богу Консу. В самый разгар торжеств царь дал условный сигнал, услышав который, римляне начали хватать незамужних девушек и уносить их за городские стены[30]. Разные источники сообщают о 30, 527 или 683 похищенных сабинянках, из которых замужней оказалась только одна — Герсилия. Похитители взяли их в жёны[31][32].

Ромул обратился к сабинянам с предложением признать заключённые браки и жить в мире, но получил отказ. Царь соседнего города Ценина по имени Акрон немедленно двинулся походом на Рим; Ромул разбил ценинцев, Акрона убил в поединке, а Ценину взял штурмом. Жители этого города были переселены в Рим[33][34][35].

Победа Ромула над Акроном. Картина Жана-Огюста-Доминика Энгра, 1812 год
Одержав эту победу, Ромул взял штурмом города Фидены, Крустумерия[en] и Антемна[en]. Однако остальные сабиняне собрали большую армию во главе с Титом Тацием и смогли занять крепость на Капитолии благодаря предательству Тарпеи — дочери коменданта. Между тибрских холмов произошла большая битва, в которой обе стороны сражались с крайним ожесточением. Сам Ромул был ранен камнем в голову. Римляне обратились было в бегство, но их остановило вмешательство самого Юпитера. Наконец, в решающий момент в самую гущу схватки бросились похищенные сабинянки, которые остановили бой и помирили отцов и братьев с мужьями. Тут же был заключён договор, согласно которому замужние женщины в Риме освобождались от домашней работы (за исключением прядения шерсти), мужчины-сабиняне селились рядом с римлянами и получали равные гражданские права, а Тит Таций становился соправителем Ромула[32]. Соответственно увеличилось число воинов в легионе (до шести тысяч шестисот) и число сенаторов (до двухсот)[36][37]. Все граждане были поделены на три трибы, получившие названия Рамны (в честь Ромула), Татии (в честь Тита) и Лукеры (либо в честь рощи, обладавшей правами «убежища», либо в честь этрусского бога Лукумона)[38]. Каждая триба состояла из десяти курий, названных по именам похищенных сабинянок[39][40][41][42].

Совместное правление Ромула и Тация продолжалось четыре года, пока последний не был убит жителями Лаврента[en][43]. В последующие годы Ромул взял штурмом и заселил Камерию, разбил войско города Вейи. Один из источников Плутарха утверждал, будто в решающем сражении царь лично убил семь тысяч врагов[44]. После смерти Нумитора Ромул подчинил Альба-Лонгу власти своего наместника; на завоёванных территориях он раздавал земли плебсу, не считаясь с интересами знати, и этим вызвал недовольство патрициев[38][45].

Исчезновение Ромула

Явление Ромула Прокулу Юлию. Картина Питера Пауля Рубенса, XVII век
Правление Ромула продолжалось тридцать шесть или тридцать семь лет. Однажды, в ноны квинтилия[en] (7 июля), когда царь проводил очередной смотр войск на поле у Козьего болота, произошло солнечное затмение, и на некоторое время наступила полная темнота; после возвращения дневного света римляне увидели, что царь бесследно исчез. Сенаторы объявили, что Ромула забрали на небо боги, а в народе появился слух, будто патриции воспользовались темнотой, чтобы убить царя, а потом разодрали его тело на части и тайком унесли. Из-за этого могли начаться серьёзные внутренние распри, но вскоре один из друзей Ромула по имени Прокул Юлий объявил, что видел исчезнувшего царя на дороге из Альба-Лонги в Рим. Ромул рассказал ему, что действительно взят на небо и что сам стал богом под именем Квирин; он передал римлянам, что их город будет господствовать над миром, а потом поднялся на небо на глазах у Прокула[46]. С этого момента начал свою историю культ бога Квирина[47][38][48][49].

Потомки

Согласно данным Зенодота Трезенского, на которого ссылается Плутарх, Герсилия (единственная из похищенных сабинянок, оказавшаяся замужней) стала женой Ромула и родила ему дочь Приму и сына Авилия. Впрочем, тот же Плутарх сообщает, что многие античные авторы не были согласны с Зенодотом. По альтернативной версии, Герсилия стала женой не Ромула, а Гостия Гостилия, «одного из знатнейших римлян», и её внуком стал третий царь Рима Тулл Гостилий[50]. В историографии существует гипотеза о том, что Гостий — искусственно созданный кем-то из античных авторов «двойник» Ромула и что Тулл был или считался внуком последнего[51][52][53].

О судьбе Примы сохранившиеся источники ничего не сообщают[53].

Формирование античной традиции о Ромуле и Реме

Рождение и юность Ромула и Рема (вплоть до свержения ими Амулия в Альба-Лонге) подробнее всего описаны у двух греческих авторов — Дионисия Галикарнасского и Плутарха[54]. Последний сообщает, что «самая правдоподобная и подкреплённая наибольшим числом свидетельств версия» этой истории принадлежит греку Диоклу Пепарефскому — первому писателю, взявшемуся за эту тему (по альтернативным данным, первым был другой грек, Каллеб Сиракузский[55]). «Почти без изменений» рассказ Диокла воспроизвёл древнейший римский историк, старший анналист Квинт Фабий Пиктор, а потом этому рассказу следовал сам Плутарх[56], использовавший также текст Пиктора[57]. Дионисий ссылается только на Пиктора, добавляя, что у последнего заимствовали информацию Луций Цинций Алимент, Марк Порций Катон Цензор, Луций Кальпурний Пизон Фруги и другие[58]; по-видимому, Дионисий, так же как Тит Ливий, опирался на труды разных анналистов[59].

Диокл, живший не позже середины III века до н. э., мог написать о Ромуле и Реме в своём «сочинении о святилищах героев», которое Плутарх упоминает в «Греческих вопросах»[60]. Об источниках Диокла ничего не известно. Бартольд Нибур в начале XIX века предположил, что такими источниками могли стать римские народные сказания, но позже эта гипотеза была признана ошибочной. Выдвигались также версии, что Диокл опирался на Пиктора, а не наоборот; что Плутарх упомянул Диокла, но труд его не использовал[61]; что в основе рассказа Диокла лежит сюжет трагедии Еврипида «Ион». В этой пьесе тоже фигурирует сын бога и смертной женщины, который уже взрослым узнаёт о своём происхождении[62].

Сообщения Дионисия, Плутарха и Ливия не противоречат друг другу, расходясь только в ряде деталей (например, у Дионисия не упоминается дятел, а значит, и у анналистов эта птица не фигурирует); таким образом, все они восходят к одному основному источнику — предположительно к Диоклу[63]. Упоминаются и две альтернативные версии. Согласно Промафиону, написавшему историю Италии, в Альба-Лонге правил жестокий царь по имени Тархетий, и однажды из его очага «восстал мужской член». Прорицатели объяснили царю, что его дочь должна «сочетаться» с этим фаллосом, и от этого брака родится доблестный герой, но царевна послала вместо себя служанку. Разгневанный царь приказал убить родившихся у этой служанки близнецов, а дальше события развивались, как в классическом варианте легенды. Согласно другому источнику Плутарха, оставшемуся неизвестным, Ромул и Ром были сыновьями Энея и родились за пределами Италии[64]. Эти две версии не имели серьёзного влияния на античную литературу[65].

Пьетро да Кортона. Фаустул приносит Ромула и Рема домой. Картина написана около 1643 года
Античные писатели, разрабатывавшие классический вариант истории о Ромуле и Реме, дают новую оценку фактам — в первую очередь легендарной составляющей сюжета. Например, об отцовстве Марса Плутарх предпочёл вообще промолчать. Дионисий пишет, что дочь Нумитора была кем-то изнасилована в священной роще (возможно, Амулием или одним из своих женихов, влюблённым в неё с детства) и что большинство предпочитает верить в сказки[66]. Ливий тоже сообщает о насилии и пишет, что весталка «объявила отцом Марса — то ли веря в это сама, то ли потому, что прегрешенье, виновник которому бог, — меньшее бесчестье»[8]. Наконец, Страбон ограничивается следующими словами: «Миф утверждает, что дети родились от Ареса»[67][68].

О волчице эти авторы пишут с несколько меньшим скепсисом. Дионисий без каких-либо оговорок рассказывает, как Ромул и Рем напились волчьего молока[69], и только существенно ниже приводит альтернативную версию, основанную на двух значениях слова lupa — «волчица» и «распутная женщина» (в этом случае детей накормила своим молоком Акка Ларенция, зарабатывавшая проституцией)[70]. Плутарх тоже пишет о двух версиях, добавляя, что терминологическая путаница могла «повернуть предание в сторону чистой сказки»[71]. Ливий предваряет сообщение о волчице словом «рассказывают» и уточняет, что Акка Ларенция «отдавалась любому», почему и получила своё прозвище[72][73][74]. Именно ливиев вариант изложения легенды считался классическим уже в Античности; по словам исследователя Сергея Ковалёва, он «достаточно лаконичен, но не лишён ярких моментов»[75].

Альтернативные детали сообщают римские поэты. Гней Невий, по-видимому, первым назвал мать Ромула и Рема дочерью Энея, а Квинт Энний дал ей имя Илия. Предположительно он это имя придумал как производное от второго названия Трои — Илион. Энний первым ввёл в повествование Руминальскую смоковницу, а волчица согласно его поэме жила в пещере Марса. Илия в его изложении была брошена в Тибр вместе с детьми и стала женой бога реки Аниен[76]. Овидий подробнее, чем другие авторы, пишет о зачатии Ромула и Рема: он рассказывает, что весталка Илия пришла на берег реки за водой, решила отдохнуть и уснула; ей приснились два выросших дерева, которые Амулий хотел срубить и на защиту которых встали волк и дятел. Спустя десять месяцев Илия родила двойню, причём статуя Весты во время родов закрыла лицо руками[77][78].

Все античные авторы вне зависимости от того, как они относились к легендарным деталям, были уверены в том, что Ромул и Рем — реально существовавшие исторические деятели[73]. Известно, что Марк Теренций Варрон попросил своего друга, астролога Тарутия, рассчитать дату рождения Ромула и Рема, исходя из их судьбы. Тот, по словам Плутарха, «весьма отважно и уверенно объявил, что основатель Рима был зачат в первый год второй олимпиады, в двадцать третий день египетского месяца хеака[en], в третьем часу, в миг полного затмения солнца, родился в двадцать первый день месяца тоита[en] на утренней заре, а Рим основал в девятый день месяца фармути между вторым и третьим часом»[79]. Таким образом, зачатие было датировано декабрём 772 года до н. э., а рождение сентябрём 771 года до н. э. Основание Рима Варрон датирует третьим годом шестой олимпиады, то есть 754/753 годом до н. э. Эта дата («Варронова эра») стала общеупотребительной, но были и другие варианты. Тимей из Тавромения пишет про «38 лет до первой олимпиады» (814 год до н. э.), Катон Цензор — про «432 года после Троянской войны» (752 год до н. э.), Полибий, Диодор Сицилийский и Марк Туллий Цицерон — про второй год седьмой олимпиады (752/751 год до н. э.), Фабий Пиктор про первый год восьмой олимпиады (748 год до н. э.), Цинций Алимент — про четвёртый год двенадцатой олимпиады (729/728 год до н. э.)[80][81].

Память о Ромуле и Реме

Античность: политика и литература

Дом Ромула на Палатине
Ромула в Риме почитали как основателя города. Впоследствии почётные титулы «второй основатель Рима» и «третий основатель Рима» получили Марк Фурий Камилл и Гай Марий соответственно: один из них настоял на восстановлении города после галльского нашествия (многие римляне тогда предлагали переселиться в Вейи), а другой разгромил угрожавших городу германцев[82].

С именем Ромула связывали возникновение ряда основополагающих для Рима политических институтов: сената, патрициата, всадничества, системы патроната, военной системы[5]. Он считался первым триумфатором, поскольку, победив царя ценинцев Акрона и разгромив его войско, прошёл по улицам Рима в нарядной одежде и с лавровым венком на голове, держа на правом плече ствол дуба, на котором были развешены доспехи врага. В последующие времена трофей такого рода, доспехи командира вражеской армии, побеждённого в поединке римским командующим (spolia opima), считался особо почётной добычей и подносился в дар Юпитеру-Феретрию[83]. После Ромула только двое римлян захватили такую добычу: Авл Корнелий Косс, убивший в 437 году до н. э. царя города Вейи Ларса Толумния, и Марк Клавдий Марцелл, который в 222 году до н. э. победил царя инсубров Вертомара (Бритомарта). По образцу победного шествия Ромула организовывались все триумфы последующих эпох. Основным отличием было то, что первый царь прошёл по Риму пешим, а более поздние триумфаторы ехали в колеснице[84].

В связи с историей о птицегадании перед основанием города римляне считали Ромула первым авгуром и основателем соответствующей жреческой коллегии[85]. Жезл (литуус), с помощью которого он расчерчивал небо, хранился как реликвия и считался утраченным во время галльского нашествия 390 года до н. э., но позже был найден в пепле, причём огонь его не тронул[86][5]. Некоторые источники приписывают Ромулу создание коллегии весталок, хотя по самой распространённой версии античной традиции весталкой была уже его мать. С Ромулом связывают и возникновение жреческой коллегии арвальских братьев, состоявшей из двенадцати человек: предполагалось, что изначально это были двенадцать сыновей Фаустула и Акки Ларенции и что место одного из них, рано умершего, занял будущий основатель Рима[87][38][88].

Древнейшими святынями города считались в историческую эпоху «хижина Ромула», «гробница Ромула», Руминальская смоковница, под ветвями которой была найдена корзина с новорождёнными близнецами[38], дерево, выросшее на Палатине из брошенного Ромулом копья. Существовала также гробница Рема на Авентине. Ромулу приписывалось строительство древнейшего храма Юпитера Статора («Останавливающего»); согласно легенде, храм появился на том месте, где Юпитер остановил бегущую римскую армию во время решающего сражения с сабинянами. С именем первого царя римляне связывали многие обряды, истинный смысл которых стал непонятен в историческую эпоху. Это бег обнажённых юношей вокруг Палатина в день луперкалий (считалось, что этим путём пробежали Ромул и Рем, празднуя свержение Амулия), свадебные крики «Талассий!» (их связывали с похищением сабинянок)[89], праздник поплифугий[en] («народного бега»), возникновение которого объясняли всенародными поисками Ромула после его исчезновения[90]. Праздник мёртвых лемурии связывали с гибелью Рема, полагая, что изначально он назывался ремурии[91].

Персонализированного культа Ромула не существовало, либо он заглох в самом начале: римляне испытывали традиционную антипатию к царской власти в частности и к сильной личной власти вообще. По этой причине и культ Квирина не имел большого значения в рамках римской религии. Вместо этого Ромул встраивался в постепенно формировавшийся миф о Риме как уникальном городе, которому предначертано властвовать над всем миром[90]. Имя первого царя активно использовалось в политической пропаганде эпохи гражданских войн. Как создатель государственной системы, в рамках которой «лучшие граждане» осуществляли в патриархальном духе опеку над обществом, Ромул мог считаться идеальным оптиматом. В один ряд с ним ставил себя Луций Корнелий Сулла, проводивший консервативные реформы, а враг Суллы Марк Эмилий Лепид у Саллюстия называет своего оппонента «горе-Ромулом» (лат. Scaevus Romulus)[92][93]. Гай Юлий Цезарь (тоже потомок Энея и царей Альба-Лонги) активно использовал образ Ромула для самовозвеличивания: он поставил свою статую в храме Квирина[82], а игры в честь победы при Мунде (45 год до н. э.) организовал 21 апреля, в день парилий, как будто именно он был основателем города[94][95].

Затянувшиеся гражданские войны заставили многих римских интеллектуалов искать причины этого бедствия в прошлом. Такая причина была найдена в братоубийстве, совершённом при основании города[96]. О попрании Ромулом братских чувств и человечности пишет Цицерон[97], но в законченном виде идея о том, что римляне расплачиваются за грех их первого царя, выражена в одном из «Эподов» Горация[98]:

Куда, куда вы валите, преступники,
Мечи в безумье выхватив?!
Неужто мало и полей, и волн морских
Залито кровью римскою…
Ни львы, ни волки так нигде не злобствуют,
Враждуя лишь с другим зверьём!
Ослепли ль вы? Влечёт ли вас неистовство?
Иль чей-то грех? Ответствуйте!
Молчат… И лица все бледнеют мертвенно,
Умы — в оцепенении…
Да! Римлян гонит лишь судьба жестокая
За тот братоубийства день,
Когда лилась кровь Рема неповинного,
Кровь правнуков заклявшая.

— Квинт Гораций Флакк. Эподы, 7[99].
Овидий сравнивает Ромула и Августа
Отцом был ты для мира давно.
Так величают тебя на земле, как Юпитера в горнем
Небе: ты людям отец, он же — небесным богам.
Ромул, ему уступи: это он неприступными сделал
Стены, которые Рем мог и прыжком одолеть.
Татия ты покорил, Куры малые, как и Ценину;
Риму при нашем вожде солнце сияет везде.
Ты, уж не знаю какой, обладал неприметной земелькой, —
Всем, что под небом лежит, Цезарь овладеет теперь.
Ты похититель, — а он целомудрия жён охранитель;
Ты нечестивцев спасал, — искореняет он зло;
Ты за насилье стоял, — соблюдает Цезарь законы;
Ты над отчизной царил, — первоначальствует он.
Рем обвиняет тебя, а он и врагов извиняет,
Бог ты по воле отца, богом он сделал отца.
Овидий. Фасты, II, 130—144[100].

С Горацием полемизирует Вергилий. Говоря о гражданских войнах в конце первой книги «Георгик», он находит причину этого бедствия в «пятне Лаомедонтовой Трои», списывая таким образом вину на отдалённых предков Ромула[101]. Последний же оказывается в числе богов (наряду с Вестой и индигетами), которых поэт просит «не возбранять» приёмному сыну Цезаря Октавиану «одолеть злоключения века»[102], то есть установить мир. Октавиан не раз открыто отождествлял себя с основателем Рима — когда поставил свой дом на Палатине рядом с хижиной Ромула, когда построил заново храм Юпитера Феретрия и восстановил святилище волчицы внутри Палатинского холма (Луперкал)[103] или когда реорганизовал жреческую коллегию арвальских братьев и сам стал её членом[104]. Восстановление им Республики и гражданского мира оценивалось современниками как второе основание государства, а потому, подбирая для себя новое имя в 27 году до н. э., Октавиан рассматривал вариант Ромул[105]. Это имя было отвергнуто из-за нежелательных ассоциаций с царской властью[106] и братоубийством[107]. Впрочем, выбранный Октавианом вариант Август тоже вызывал воспоминание о Ромуле, основавшем Рим по предначертанию богов (augusto augurio)[108][109]. Позже Овидий счёл необходимым доказать, что Август превзошёл Ромула как завоеватель, политик и защитник законов[100].

Античность: изобразительное искусство

Ставший знаменитым сюжет о волчице и сосущих её вымя близнецах впервые нашёл своё художественное воплощение на римско-кампанских монетах конца IV — начала III века в до н. э. В ту же эпоху, в 296 году до н. э., курульные эдилы Римской республики Гней и Квинт Огульнии Галлы поставили изваяния Ромула и Рема у Руминальской смоковницы[110]. Сохранился ряд изображений волчицы. Это мраморные рельефы — на стене храма Венеры (эпоха Адриана), на алтаре в Остии, на надгробиях Юлия Рафионина, Марка Цецилия Руфа, Волузии Примы (конец I века н. э.) и другие; бронзовая статуэтка и медальон, хранящиеся в Британском музее; изображения на монетах (денарий Секста Помпея Фаустула 137 года до н. э.[источник не указан 359 дней], денарий без имени монетария, отчеканенный примерно в 104 году до н. э., бронзовые монеты Нерона, серебряные монеты Гальбы и Веспасиана и другие). В некоторых случаях волчица изображена только с одним младенцем[111].

Долгое время считалось, что бронзовое изваяние волчицы, кормящей близнецов («Капитолийская волчица»), тоже было создано в античную эпоху, в конце IV — начале III века до н. э.). Однако позже выяснилось, что фигуры Ромула и Рема были добавлены только в XV веке[112], а исследования 2008—2012 годов показали, что изображение волчицы создано в XI—XII веках[113][114][115][116].

Гадание Ромула и Рема по птицам изображено на рельефе на стене храма Квирина[117], похищение сабинянок — на рельефе в Эмилиевой базилике, отстроенной заново в I веке до н. э., а также на монетах, отчеканенных Титурием Сабином (I век до н. э.), на римском саркофаге, датируемом третьей четвертью II века н. э[118]. Гай Меммий, Антонин Пий и Коммод чеканили монеты с изображением головы Ромула[117].

Средние века

Ромул и Рем. Мозаика из Сирии, около 510 года
В эпоху Средневековья распространённость античных литературных произведений радикально уменьшилась, и соответственно понизился уровень знаний об истории и мифологии Рима[119]. Для христианских писателей эта тема оставалась востребованной, но её разрабатывали, преследуя специфические цели. Характерным примером является «История против язычников» Павла Орозия (V век). Орозий стремился показать, что дохристианская история представляет собой вереницу войн и бедствий ещё более жестоких, чем Великое переселение народов; точкой отсчёта для него стало совершённое при основании Рима братоубийство, позволявшее осудить всю историю Античности[120]. По словам Орозия, Ромул «освятил царство кровью деда, стены — кровью брата, храм — кровью тестя»[121]. Суровости оценок способствовал тот факт, что Орозий вслед за Ливием спутал Нумитора с Амулием: он был уверен, что Ромул и Рем убили не узурпатора, а родного деда[122].

О братоубийстве пишет и Блаженный Августин. Для него это злодейство, отразившееся на будущем всего Рима и доказывающее, что языческие боги не являются истинными богами[123]. В другой главе своего трактата «О граде Божьем» Августин называет великой несправедливостью похищение сабинянок[124], с сарказмом комментируя высказывание Саллюстия о римских нравах («Право и справедливость зиждились на велении природы в такой же мере, в какой и на законах»[125])[126].

Сюжеты, связанные с биографиями Ромула и Рема, иногда использовались средневековыми художниками — в частности, при иллюстрировании Библии и исторических хроник. Особенное мастерство демонстрировали французские иллюстраторы. Около 1250 года был создан манускрипт с текстом Библии для короля Франции Людовика IX Святого, около 1370 года — рукописное издание «Истории Рима от основания города» Тита Ливия в переводе на французский Пьера Берсюира[fr]. В иллюстрациях к ним художники-монахи изобразили основание Рима, убийство Рема Ромулом, похищение сабинянок, войну между Римом и сабинянами[127].

В эпоху Возрождения интерес к Ромулу и Рему повысился. Франческо Петрарка включил биографию первого царя Рима в свой труд «О знаменитых мужах»[en], а Джованни Боккаччо в книге «О знаменитых женщинах»[en] написал о похищении сабинянок, причём выступил в защиту прав женщин. Повышенное внимание к сюжетам, связанным с основанием Рима, проявлял правящий класс Флорентийской республики, считавший себя прямым наследником римского нобилитета. С начала XV века изображения на такие сюжеты часто украшали кассоне — свадебные сундуки[128]. Сцену похищения сабинянок в эту эпоху, как правило, объединяли со сценой празднества, участники которого носили одежду современной художнику эпохи[129].

Раннее Новое время

Фаустул приносит Ромула и Рема своей жене. Картина Никола Миньяра, 1654 год

Сабинянки, останавливающие сражение между римлянами и сабинянами. Картина Жака-Луи Давида, 1799 год
Начиная с XVI века история Ромула и Рема была одной из важных тем для западноевропейской масляной живописи[130]. Эпизод с волчицей запечатлели Джулио Романо и Питер Пауль Рубенс, эпизод с Фаустулом — Пьетро да Кортона (около 1643 года) и Никола Миньяр (1654). Сюжет о похищении сабинянок стал особенно популярным у художников эпохи барокко[131]. К нему обращались Содома (около 1525 года), Фредерик ван Валькенборх (начало XVII века), Пьетро да Кортона (1629), Рубенс (1635/1640), Никола Пуссен (две картины, о похищении и о примирении, 1637), Пьетро Либери (1641), Гверчино (о примирении, 1645), Лука Джордано (1680/1685), Антонио Молинари (конец XVII века), Себастьяно Риччи (1702/1703), Николо Бамбини[it] (начало XVIII века), Франсуа-Андре Венсана (о примирении, 1781). Фрески на эту тему украсили стены Палаццо Веккьо, Палаццо Боргезе[en]. Самая известная обработка сюжета принадлежит кисти Жака-Луи Давида (1799), который ориентировался на Пуссена. Он изобразил сцену примирения: на переднем плане его картины Герсилия стоит между своим отцом Титом Тацием и мужем Ромулом, не позволяя им броситься друг на друга с оружием[132].

Антуан Удар де Ламотт в 1722 году написал трагедию «Ромул», в которой заглавный герой побеждает Тита Тация и женится на Герсилии. У немецкого писателя Августа Лафонтена заглавный герой романа «Ромул» (1803 год) проходит путь от ребёнка-подкидыша до царя, обретает дружбу сабинянина Силия и любовь всё той же Герсилии[133].

Основатель Рима стал героем ряда опер. Это «Ромул и Рем» Франческо Кавалли (1645), «Похищение сабинянок» Антонио Драги (1674). В XVIII веке наибольший успех снискали три оперы на эту тему: «Ромул» Маркантонио Чиани (1702), «Ромул и Рем» Джованни Порта[it] (1720) и «Ромул и Гестилия»[de] Иоганна Адольфа Хассе (1765). В последнем случае автором либретто был Пьетро Метастазио[134].

XIX—XXI века

В XIX веке художники продолжали обращаться к биографии Ромула. Жан Огюст Доминик Энгр в 1812 году изобразил его победу над Акроном, Кристоф Фезель[de] (1801), Франсиско Прадилья, Оскар Ларсен[de] и Гётц фон Зеккендорф[de] (начало XX века) разрабатывали сюжет с сабинянками. На этом фоне выделяется цикл картин и эскизов Пабло Пикассо, созданный в 1962—1963 годах. В нём похищение женщин изображено как грубый и агрессивный сексуальный акт. Добавляя детали вроде велосипеда или красной якобинской шапки, Пикассо подчёркивает вневременной характер происходящего[135].

Появлялись многочисленные музыкальные обработки сюжета: «Похищение сабинянок» Николо Дзингарелли (1800), «Сабинянки в Риме» (балет Сальваторе Вигано, 1821), «Рем и Ромул» Генриха Бёрка (1829), «Сабинянки»[it] Лауро Росси (1851), «Герсилия» Джованни Чезаре Паскуччи[ca] (опера-буфф, 1882), «Сабинянки в Риме» Эдгара Кронеса (1891). На первом плане в большинстве этих произведений были не Ромул с братом, а сабинянки[136].

В XX веке близнецы стали героями нескольких художественных фильмов. Это пеплумы «Ромул и Рем» Серджо Корбуччи 1961 года (Ромула в нём играет Стив Ривз, Рема — Гордон Скотт[137]) и «Похищение сабинянок»[fr] Ришара Потье[fr], тоже 1961 года (в роли Ромула Роджер Мур[138]), комедия Марио Кастеллаччи[it] «Рем и Ромул — история двух сыновей волчицы»[it] 1976 года (в заглавных ролях Энрико Монтесано и Пиппо Франко[it][139]). Ив Суссман в 2005 году сняла фильм «Похищение сабинянок»[en], в котором действие перенесено в 1960-е годы[136]. В январе 2019 года на экраны вышла историческая драма Маттео Ровере[it] «Первый правитель»[it], в которой Ромула и Рема играют Алессио Лапиче[it] и Алессандро Борги соответственно[140].

В честь Ромула и Рема названы спутники астероида (87) Сильвия: Ромул S/2001 (87) и Рем S/2004 (87), открытые в 2001 и 2004 годах.

Мнения учёных

История

Ромул и Рем на медали конца XIX века (Италия)

Близнецы и волчица. Иллюстрация к англоязычной «Истории Рима для детей», 1912 год
Сообщения античных авторов об основании Рима долгое время воспринимались некритично: даже в начале Нового времени Ромул считался реальным историческим деятелем. Первые сомнения в надёжности античной традиции появились в XVII веке. В частности, голландский учёный Яков Перизоний[nl] обратил внимание на ряд несообразностей у авторов, писавших о царском периоде; он же первым предположил, что эти авторы основывались не на письменных источниках, а на народных латинских сказаниях. Француз Луи де Бофорт[fr] в 1738 году опубликовал «Рассуждение о недостоверности пяти первых веков римской истории», в котором поддержал «песенную теорию» и постарался доказать, что достоверное изложение истории Рима до III века до н. э. в принципе невозможно[141]. По его мнению, римские писатели опирались на устные сказания, греческие легенды об основании городов, недостоверные семейные предания, этиологические мифы, а потому их произведения не могут считаться надёжными источниками. Первые книги Ливия Бофор считал противоречащими логике и называл «патриотическими баснями»[142].

Работа Бофора осталась незамеченной в отличие от изданной в 1811 году «Римской истории» Бартольда Нибура. Нибур считал античную традицию, рассказывающую о ранней римской истории, нагромождением фальсификаций и ошибок и старался вычленить подлинное историческое ядро. Он был уверен, что Ромул и Рем никогда в действительности не существовали; рассказы о них — легенда, дожившая до I века до н. э. благодаря народным сказаниям, а историческая эпоха начинается с правления Сервия Туллия (шестого царя согласно традиции). Ещё радикальнее был Альберт Швеглер[de] (вторая половина XIX века), отрицавший существование всех семи царей Рима[143].

Теодор Моммзен, во многом несогласный с Нибуром, в своей «Истории Рима» не стал останавливаться на проблеме достоверности источников. Он не рассматривает в деталях деятельность Ромула[144], ограничиваясь констатацией: «…сказание об основании Рима альбанскими выходцами под предводительством альбанских княжеских сыновей Ромула и Рема есть не что иное, как наивная попытка со стороны древней квазиистории объяснить странное возникновение города в столь неудобном месте и вместе с тем связать происхождение Рима с общей метрополией Лациума. История должна прежде всего отбросить такие басни, выдаваемые за настоящую историю, а в действительности принадлежащие к разряду не очень остроумных выдумок»[145]. Российский антиковед Иван Нетушил в начале XX века считал, что первым царём Рима был Тулл Гостилий, а Ромул появился в источниках в результате «удвоения» образа Тулла и переноса части сюжетного материала в более глубокую древность[146]; американец Джесс Картер[en] полагал, что легенда об основании Рима содержит информацию, относящуюся только ко времени её формирования (IV—III века до н. э.)[147]; итальянец Этторе Паис[it] полностью отрицал достоверность сообщений источников о временах до III века до н. э.[141]

Звучали голоса и противников гиперкритицизма. Так, англичанин Джордж Льюис[en], отрицая существование «латинских исторических песен», писал, что раннюю римскую историю незачем перекладывать на научный язык: это произведение искусства[144]. Итальянец Гаэтано Де Санктис[it] настаивал на частичной достоверности традиции (в частности, «Истории Рима от основания города» Тита Ливия). По его мнению, в эпоху поздней Республики должны были существовать древние документы, сохранившие информацию о царском периоде и ставшие, наряду с трудами анналистов, важным источником для Ливия, Дионисия и Плутарха. Де Санктис стал основателем умеренно-критического направления, которое господствовало в историографии с начала XX века[148]. После Второй мировой войны в науке росло доверие к традиции, и советский антиковед Сергей Ковалёв даже назвал это серьёзной проблемой[141]. Звучали мнения, что в рассказе об убийстве Амулия нужно видеть сообщение о победе Рима над Альба-Лонгой в борьбе за гегемонию над Лацием и что в VIII веке до н. э. действительно происходил синойкизм латинских и сабинских общин. В то же время археологические исследования показали, что заселение семи холмов над Тибром начиналось не с Палатина[149].

Современные историки отрицают возможность одномоментного основания Рима в середине VIII века до н. э. Вместо этого, по их мнению, было медленное зарождение города, начавшееся в X—IX веках до н. э. и давшее определённый результат ко временам этрусского владычества — к VI веку до н. э.[150]. Большинство современных авторов считает Ромула мифологическим персонажем[53], но при этом он сохраняет значимость как «культурный герой». Его происхождение от Энея обеспечивает изначальную связь Рима с греческим миром, а принадлежность к царскому дому Альба-Лонги и легенда о похищении сабинянок — связь с древней Италией. С именем Ромула связан ряд этиологических мифов, объясняющих происхождение главных культурных символов Римского государства[151].

Мифология

Основатели

Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: «Здесь будет город».
«Город, как солнце», — ответил Рем.

Ромул сказал: «Волей созвездий
Мы обрели наш древний почёт».
Рем отвечал: «Что было прежде,
Надо забыть, глянем вперёд».

«Здесь будет цирк, — промолвил Ромул, —
Здесь будет дом наш, открытый всем».
«Но надо поставить ближе к дому
Могильные склепы», — ответил Рем.

Н. С. Гумилёв. Основатели

Ромул как мифологический персонаж рассматривается в науке по крайней мере с конца XIX века. Артур Швеглер видел в образе Ромула сплав двух «слоёв предания». С одной стороны, это безличный основатель-эпоним, имя которого образовано от названия города, якобы им основанного; он ведёт строительство, закладывает основы государства, одерживает первые победы и празднует первый триумф. С другой стороны, это герой мифов о боге-отце, волчице-кормилице, раздирании у Козьего болота и вознесении на небо. Два этих «слоя» имеют разное происхождение и возникли в разное время — второй раньше первого. По мнению Швеглера, образ Ромула в мифологии был связан с культом Фавна-Луперка[152].

Исследователи констатируют существование других эпонимов Рима. Это персонажи греческой мифологии Рома (троянка, спутница Энея) и Ром — сын Одиссея и Кирки, либо сын Итала и Левкарии, либо сын Эматиона, либо сын Аскания[153]. Выдвигалась гипотеза о том, что Ром стал прототипом Рема — изначально единственного основателя Рима, к которому позже добавился брат-близнец с более подходящим для эпонима именем. По мнению Теодора Моммзена, первым из близнецов в римской мифологии появился Ромул, а его брата придумали в IV веке до н. э., чтобы создать в ранней римской истории прообраз консульской власти с двумя её носителями[154].

В других культурах (в частности, в древнегреческой) существуют сюжеты, у которых есть много общего с историей о Ромуле и Реме. Античные авторы упоминают ряд персонажей, которые были выкормлены животными: Телефа выкормила олениха, Гиппофоонта кобыла, Эгисфа коза, Антилоха какое-то неизвестное животное, Аталанту и Париса медведица, Милета волчица, Эола и Беота корова. Особенно много общего у римских героев с историей про царевну Тиро из Элиды, которая родила от бога Посейдона двух близнецов, Пелия и Нелея, и была вынуждена бросить их на берегу реки. Позже Тиро подвергалась притеснениям со стороны старших членов семьи, но выросшие сыновья её спасли. Учитывая наличие всех этих параллелей, а также тот факт, что Ромул и Рем впервые упоминаются в греческой литературе, многие исследователи предполагают, что легенда в целом имеет греческое происхождение[155][55][156].

С другой стороны, в легенде о Ромуле и Реме различимы общеиталийские мотивы (она схожа с легендами об основателе города Куры и о Цекуле, основателе Пренесте[157], в ней фигурирует волк — тотемное животное для италиков, покровитель тех, кто ищет новое место для поселения[158]), общие для многих культур проявления «близнечных мифов»[38]. Ромул и Рем — враждующие братья (подобно греческим Акрисию и Прету или библейским Каину и Авелю), они тесно связаны с зооморфными мотивами, которые представляют собой древнейший пласт мифа. У многих народов существовал обычай убивать новорождённых близнецов, поскольку близнечные рождения считались противоестественными и внушали «великий страх»; детей уносили в лес или на берег реки, оставляя там на съедение диким животным. Позже произошло переосмысление: близнецов и их матерей начали считать сакральными существами и связывать с культом плодородия. По этой причине изображения Ромула и Рема римляне поместили под смоковницу[159].

Примечания

Циркин, 2000, с. 198.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 37—38.
Циркин, 2000, с. 204.
Carter, 1915, s. 174—175.
Штаерман, 1988а, с. 387.
Плутарх, 1994, Ромул, 2—3.
Тит Ливий, 1989, I, 3, 6—11.
Тит Ливий, 1989, I, 4, 2.
Carter, 1915, s. 174—176.
Rosenberg, 1914, s. 1089.
Циркин, 2000, с. 205—207.
Ковалёв, 2002, с. 74.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 38.
Плутарх, 1994, Ромул, 6.
Carter, 1915, s. 178—179.
Rosenberg, 1914, s. 1089—1090.
Циркин, 2000, с. 207—211.
Carter, 1915, s. 179—181.
Rosenberg, 1914, s. 1091—1092.
Циркин, 2000, с. 211—213.
Carter, 1915, s. 181—183.
Rosenberg, 1914, s. 1092.
Циркин, 2000, с. 213.
Плутарх, 1994, Ромул, 11.
Циркин, 2000, с. 214—215.
Rosenberg, 1914, s. 1093.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 42.
Немировский, 1962, с. 146.
Циркин, 2000, с. 222—223.
Rosenberg, 1914, s. 1094.
Штаерман, 1988а, с. 387—388.
Dolle, 2013, s. 819.
Циркин, 2000, с. 215—217.
Carter, 1915, s. 185—187.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 38—39.
Циркин, 2000, с. 217—220.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 39.
Штаерман, 1988а, с. 388.
Цицерон, 1966, О государстве, II, 14.
Циркин, 2000, с. 222.
Rosenberg, 1914, s. 1094—1096.
Carter, 1915, s. 188—190.
Циркин, 2000, с. 221.
Плутарх, 1994, Ромул, 25.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 39—40.
Тит Ливий, 1989, I, 16, 7.
Циркин, 2000, с. 223—224.
Carter, 1915, s. 198—201.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 40.
Плутарх, 1994, Ромул, 14.
Нетушил, 1902, с. 124—125.
Коптев, 1994.
Коптев, 1997.
Нетушил, 1902, с. 16.
Гигин, 2000, Мифы, 252, прим.
Плутарх, 1994, Ромул, 3.
Нетушил, 1902, с. 19.
Дионисий Галикарнасский, I, 79, 4.
Нетушил, 1902, с. 37.
Плутарх, 1990, Греческие вопросы, 40.
Нетушил, 1902, с. 18; 20—21.
Нетушил, 1902, с. 95.
Нетушил, 1902, с. 36.
Плутарх, 1994, Ромул, 1—2.
Нетушил, 1902, с. 52.
Дионисий Галикарнасский, I, 77, 1.
Страбон, 1994, IV, 3, 2.
Нетушил, 1902, с. 36—41.
Дионисий Галикарнасский, I, 79.
Дионисий Галикарнасский, I, 84.
Плутарх, 1994, Ромул, 4.
Тит Ливий, 1989, I, 4, 6—7.
Нетушил, 1902, с. 41.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 41.
Ковалёв, 2002, с. 75.
Нетушил, 1902, с. 48—50.
Овидий, Фасты, III, 11—70.
Нетушил, 1902, с. 45—46.
Плутарх, 1994, Ромул, 12.
Немировский, 1962, с. 44.
Ковалёв, 2002, с. 50.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 43.
Циркин, 2000, с. 217.
Плутарх, 1994, Ромул, 16.
Циркин, 2000, с. 223.
Цицерон, О дивинации, I, 17.
Циркин, 2000, с. 207—208.
Немировский, 1964, с. 81.
Плутарх, 1994, Ромул, 15.
Штаерман, 1988б, с. 383.
Carter, 1915, s. 168.
Саллюстий, История, I, 55, 5.
Rosenberg, 1914, s. 1096—1097.
Дион Кассий, XLIII, 42.
Ross-Taylor, 1975, p. 65.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 43—44.
Цицерон, 1974, Об обязанностях, III, 41.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 44.
Гораций, 1993, Эподы, 7.
Овидий, Фасты, II, 130—144.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 45.
Вергилий, Георгики, I, 498—502.
Найдена мифическая пещера римской волчицы
Ungern-Sternberg, 2000, s. 44—45.
Дион Кассий, LIII, 16, 7.
Межерицкий, 1994, с. 179—180.
Неродо, 2003, с. 160.
Межерицкий, 1994, с. 179.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 45—46.
Тит Ливий, 1989, X, 23, 12.
Carter, 1915, s. 203—207.
Carter, 1915, s. 202—203.
Hooper John. Radio-carbon tests reveal true age of Rome’s she-wolf — and she’s a relative youngster (англ.). The Guardian (10 July 2008). Дата обращения: 2 апреля 2019.
Adriano La Regina. La lupa del Campidoglio è medievale la prova è nel test al carbonio (итал.). La Repubblica (9 luglio 2008). Архивировано 3 мая 2017 года.
Lorenzi Rossella. Rome Icon Actually Younger Than the City (англ.) (недоступная ссылка). Discovery News (25 June 2012). Архивировано 16 января 2013 года.
Adriano La Regina. Capitolina ma medievale tutta la verità sulla Lupa (итал.). La Repubblica (29 giugno 2012). Дата обращения: 2 апреля 2019.
Carter, 1915, s. 209.
Dolle, 2013, s. 820—821.
Грабарь-Пассек, 1966, с. 184.
Грабарь-Пассек, 1966, с. 187—189.
Орозий, 2004, II, 4, 2.
Орозий, 2004, II, прим. 19.
Августин, 2000, III, 6.
Августин, 2000, II, 17.
Саллюстий, 2001, О заговоре Катилины, 9, 1.
Dolle, 2013, s. 821.
Dolle, 2013, s. 823.
Dolle, 2013, s. 822—824.
Холл, 1996, с. 490.
Dolle, 2013, s. 826.
Холл, 1996, с. 490—491.
Dolle, 2013, s. 826—828.
Dolle, 2013, s. 824.
Dolle, 2013, s. 828.
Dolle, 2013, s. 831—832.
Dolle, 2013, s. 832.
«Ромул и Рем» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Похищение сабинянок» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Рем и Ромул — история двух сыновей волчицы» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Первый правитель» (англ.) на сайте Internet Movie Database
Ковалёв, 2002, с. 51.
Немировский, 1962, с. 7—9.
Немировский, 1962, с. 9—11.
Немировский, 1962, с. 13.
Моммзен, 1997, с. 61.
Немировский, 1962, с. 14—15.
Carter, 1915, s. 164—165.
Немировский, 1962, с. 15—16.
Немировский, 1962, с. 208—209.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 37.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 40—41.
Энман, 1896, с. 20—21.
Дионисий Галикарнасский, I, 72.
Carter, 1915, s. 165—172.
Carter, 1915, s. 172—173.
Ковалёв, 2002, с. 76.
Немировский, 1964, с. 84—85.
Немировский, 1964, с. 95.
Иванов, 1987, с. 175—176.

Литература

Источники

Аврелий Августин. О граде Божьем. — М.: Харвест, АСТ, 2000. — 1296 с. — ISBN 985-433-817-7.
Секст Аврелий Виктор. О знаменитых людях // Римские историки IV века. — М.: РОССПЭН, 1997. — С. 179—224. — ISBN 5-86004-072-5.
Публий Вергилий Марон. Сочинения. Сайт «Древний Рим». Дата обращения: 23 февраля 2019.
Авл Геллий. Аттические ночи. Книги 1—10. — СПб.: Издательский центр «Гуманитарная академия», 2007. — 480 с. — ISBN 978-5-93762-027-9.
Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. — СПб.: Биографический институт, 1993. — 448 с. — ISBN 5-900118-05-3.
Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Сайт «Симпосий». Дата обращения: 8 января 2019.
Дионисий Галикарнасский. Римские древности. Сайт «Симпосий». Дата обращения: 8 января 2019.
Дион Кассий. Римская история. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Тит Ливий. История Рима от основания города. — М.: Наука, 1989. — Т. 1. — 576 с. — ISBN 5-02-008995-8.
Амвросий Феодосий Макробий. Сатурналии. — М.: Кругъ, 2013. — 810 с. — ISBN 978-5-7396-0257-2.
Публий Овидий Назон. Сочинения. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Павел Орозий. История против язычников. — СПб.: Издательство Олега Абышко, 2004. — 544 с. — ISBN 5-7435-0214-5.
Плутарх. Греческие вопросы // Застольные беседы. — Л.: Наука, 1990. — С. 223—241. — ISBN 5-02-027967-6.
Плутарх. Сравнительные жизнеописания. — М.: Наука, 1994. — Т. 2. — 672 с. — ISBN 5-306-00240-4.
Гай Саллюстий Крисп. История. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины // Цезарь. Саллюстий. — М.: Ладомир, 2001. — С. 445—487. — ISBN 5-86218-361-2.
Страбон. География. — М.: Ладомир, 1994. — 944 с.
Марк Туллий Цицерон. О государстве // Диалоги. — М.: Наука, 1966. — С. 7—88.
Марк Туллий Цицерон. О дивинации. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Марк Туллий Цицерон. Об обязанностях // О старости. О дружбе. Об обязанностях. — М.: Наука, 1974. — С. 58—158.
Гай Юлий Гигин. Мифы. — СПб.: Алетейя, 2000. — 480 с. — ISBN 5-89329-198-0.
Исследования
Грабарь-Пассек М. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. — М.: Наука, 1966. — 318 с.
Иванов В. Близнечные мифы // Мифы народов мира. — 1987. — Т. 1. — С. 173—176.
Ковалёв С. История Рима. — М.: Полигон, 2002. — ISBN 5-89173-171-1.
Коптев А. Об «этрусской династии» архаического Рима // Античность и средневековье Европы. — 1994. — С. 68—78.
Коптев А. Рим и Альба: к проблеме наследования царской власти в архаическом Риме // Проблемы эволюции общественного строя и международных отношений в истории западноевропейской цивилизации. — 1997. — С. 11—30.
Межерицкий Я. «Республиканская монархия»: метаморфозы идеологии и политики императора Августа. — М.-Калуга: Издательство КГПУ, 1994. — 442 с.
Моммзен Т. История Рима. — Ростов н/Д: Феникс, 1997. — Т. 1. — 640 с. — ISBN 5-222-00046-X.
Немировский А. Идеология и культура раннего Рима. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1964. — 208 с.
Немировский А. История раннего Рима и Италии. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1962. — 300 с.
Неродо Ж.-П[en]. Август. — М.: Молодая гвардия, 2003. — 348 с. — ISBN 5-235-02564-4.
Нетушил И. Легенда о близнецах Ромуле и Реме // Журнал Министерства народного просвещения. — 1902. — № 339—340. — С. 12—129.
Холл Д[fr]. Словарь сюжетов и символов в искусстве. — М.: Крон-Пресс, 1996. — 656 с. — ISBN 5-232-00326-7.
Циркин Ю. Мифы Древнего Рима. — М.: Астрель, АСТ, 2000. — 560 с. — ISBN 5-17-003989-1.
Штаерман Е. Римская мифология // Мифы народов мира. — 1988. — Т. 2. — С. 380—384.
Штаерман Е. Ромул // Мифы народов мира. — 1988. — Т. 2. — С. 387—388.
Энман А. Легенда о римских царях, её происхождение и развитие. — СПб.: Типография Балашева и Ко, 1896.
Carter J[en]. Romulus, Romos, Remus // Ausführliches Lexikon der griechischen und römischen Mythologie / Roscher W. H.. — 1915. — Bd. IV. — Kol. 164—209.
Dolle K. Sabinerinnen // Historische Gestalten der Antike. Rezeption in Literatur, Kunst und Musik / Peter von Möllendorff[de], Annette Simonis, Linda Simonis. — Stuttgart/Weimar : Metzler[de], 2013. — S. 819—834. — (Der Neue Pauly. Supplemente. Band 8). — ISBN 978-3-476-02468-8.
Rosenberg A. Romulus // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — 1914. — Bd. I A, 1. — Kol. 1074—1104.
Ross Taylor L[en]. The Divinity of the Roman Emperor. — Philadelphia: Porcupine Press, 1975. — 314 p.
Ungern-Sternberg J[de]. Romulus – Versuche, mit einem Stadtgründer Staat zu machen // Von Romulus zu Augustus. Große Gestalten der römischen Republik / K.-J. Hölkeskamp[de]; E. Stein-Hölkeskamp[de]. — München : C.H.Beck, 2000. — S. 37—47.
Ссылки

Медиафайлы на Викискладе

Rodríguez Mayorgas, Ana (2010). “Romulus, Aeneas and the Cultural Memory of the Roman Republic” (PDF). Athenaeum. 98 (1): 89—109. Дата обращения 14 December 2016.
Tennant, PMW (1988). “The Lupercalia and the Romulus and Remus Legend” (PDF). Acta Classica. XXXI: 81—93. ISSN 0065-1141. Дата обращения 19 November 2016.

[Александр Энман]

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288635317

Текст приводится по изданию: Энман А. Легенда о римских царях, ее происхождение и развитие.
СПб. Типография Балашева и Ко, 1896.

Извлечено из Журнала Министерства Народного Просвещения за 1894—1896 гг.
(постраничная нумерация примечаний в электронной публикации заменена на сквозную по главам)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Текст приводится по изданию: Энман А. Легенда о римских царях, ее происхождение и развитие.
СПб. Типография Балашева и Ко, 1896.
Извлечено из Журнала Министерства Народного Просвещения за 1894—1896 гг.
(постраничная нумерация примечаний в электронной публикации заменена на сквозную по главам)
с.3 Первые сомнения в достоверности древнейшей римской истории, в особенности царского периода, возникают, как известно, у некоторых ученых XVII века, Клювера и Перицония. Сомнения эти окрепли в прошлом столетии, благодаря скептической критике Бофора, а в настоящем они стали на непоколебимую научную почву в трудах Нибура, Швеглера, Люса и Моммзена. Недоверие современной науки к традиционной древнейшей истории Рима основано, главным образом, на трех критериях. Уже первым скептикам бросалась в глаза противоречивость многих рассказов или их несообразных с исторической вероятностью; ими и были вызваны первые подозрения и сомнения в истинно историческом характере традиционной истории. Этот критерий, однако, не может иметь решающего значения. Противоречия, а также неправдоподобные черты часто встречаются и в настоящих исторических донесениях; ими уменьшается, но не уничтожается общая достоверность. С другой стороны и вполне вымышленным рассказам можно придать вид совершенно достоверных фактов. Недостаточно для критика заподозрить какое-нибудь предание, на нем лежит обязанность указать, кем и по каким поводам совершен подлог. Этот второй критерий подложности древнейшей римской истории выяснился, главным образом, благодаря подробному разбору предания в труде Швеглера. Он доказал, что традиция о царях сложилась, преимущественно, под влиянием так называемой этиологии. В ту пору, когда у римлян появилось желание знать свою первоначальную историю, для объяснения происхождения, «причин» (αἰτίαι, αἴτια) бывших налицо памятников, святынь, священных обрядов, обычаев, государственных учреждений, древних имен собственных и т. д. они стали создавать массу догадок, облекая их с.4 в форму исторических рассказов. Эти рассказы были собраны первыми анналистами и соединены в одно связное изложение, которое, в постепенной литературной обработке, в глазах римлян все более принимало характер достоверного исторического предания. Однако сколько бы света ни проливала этиология на «причины» римского исторического вымысла, все-таки придется ответить еще на один важный вопрос. Что, спрашивается, заставляло римлян пускаться в «голословные» догадки о своем прошлом? Не могут ли указываемые в традиции причины быть и настоящими, не придуманными? Для решения этого вопроса мы нуждаемся в третьем критерии недостоверности истории царей. Это внешний характер свидетельств и источников об этом периоде истории.

Какова могла быть достоверность этих источников? Один знаменитый английский антрополог сделал веское замечание, что никто из нас не был бы в состоянии составить историю хотя бы своего прадеда, не имея для этого письменных документов, писем или записок. У всех народов, незнакомых с употреблением письма, мы замечаем не только непривычку, но и отсутствие желания запоминать прошлое. При одном устном предании прошедшие факты забываются в два-три поколения, ни в каком случае не переживают дольше столетия. Однако, если знание письма есть самое необходимое условие для развития исторической памяти, то все-таки из одного существования письменности еще не следует, чтобы тотчас же завелась и историография. Мы, напротив, находим, что искусство писать иногда довольно долгое время служило исключительно практическим потребностям. Первым началом историографии являются хронологические записи, веденные для практических целей. Таковыми в Греции были списки спартанских царей, аргосских жриц Иры, победителей на олимпийских играх, а в Риме списки консулов, жрецов и других должностных лиц. Искусству писать италийские народы научились от греков сравнительно рано, вероятно в VII или не позднее VI века до Р. Хр. В Риме, без сомнения, первые пользовались письмом жрецы для записывания неизменяемых молитвенных и других ритуальных формул, хронологических и календарных отметок, ведения протоколов о совершении священнодействий и списков членов духовных коллегий и т. д. Римская историография — дочь и, вероятно, одна из младших дочерей жреческой письменности. О с.5 происхождении римской летописи еще в поздние времена имелись определенные сведения. Понтифик по древнему обычаю ежегодно у своего дома вывешивал деревянную белую доску (album), на которой отмечались все необходимые данные календаря. К отдельным дням в течение года приписывались важнейшие события городской истории. Летопись римская возникла из этих приписок, как из подобных же приписок к пасхальной таблице образовалась средневековая анналистика. Поэтому порядок как древнеримской, так и средневековой летописи строго хронологический. В начале записывались только события текущего года, так что современная история в Риме, как впрочем и везде, по происхождению древнее, чем история более отдаленного прошлого. О составлении последней позаботились только тогда, когда из современных записей развилась уже полная историография.

История римских царей тем отличается от летописной истории республики, что у нее нет никакого, так сказать, хронологического скелета. Исследованиями Нибура, а особенно Моммзена, установлено, что царская история первоначально даже вовсе обходилась без хронологических дат. Вся хронология древнейшего периода Рима основана на искусственном вычислении. От основания республики до нашествия галлов круглым числом считали 120 лет, на период же царей отвели времени вдвое больше, 240 лет, причем семи царям давали приблизительно по одному поколению, трети столетия. Этому основному числу придавали более правдоподобия, разнообразив его, то убавляя, то прибавляя по несколько лет. Из этого следует, что царская история, в противоположность летописной, не развилась из современных записок, а также, что было время, когда она представляла собою какую-то неопределенную быль, которую только после полного установления летописной историографии присоединили к летописи при помощи искусственной хронологии. Это, по всей вероятности, состоялось тогда, когда в первый раз из хранившихся в архиве понтификов годовых записок принялись составлять свод полной римской летописи. В известной главе «Римской хронологии» Моммзена, посвященной древнейшей редакции фаст, доказывается, что редакция консульских фаст, на которых основана летопись, была про*изведена в такое время, когда магистратуры периода Самнитских войн были еще известны не только по годам, но отчасти и по дням, времена же Лициния и Секстия, а тем более с.6 предшествующие им события, уже стояли поодаль. В это время, то есть в конце четвертого столетия, по выводам Моммзена, одновременно с редакцией списка консулов состоялась и древнейшая редакция официальной летописи, а вместе с нею — установление сказания о семи царях. При исчислении годов царского периода исходили от древнейшей известной в то время даты периода республики, года освящения капитолийского храма консулом Марком Горацием. Начало консульского года Горация, по установленному списку консулов и по месяцу и числу годовщины дедикации храма, совпадало с 13-м сентября 508 г. до Р. Хр. или, по установившемуся впоследствии счислению Варрона, 509 года. Этот год признали первым годом республики после изгнания царей, а отсюда, с прибавлением 241 года, получился год основания Рима. Эти цифры, однако, были совершенно искусственны или случайны. Горация, к которому еще во времена Полибия присоединяли легендарного освободителя Юния Брута, собственно не имели права безусловно считать первым консулом, но только первым записанным. Имя его случайно сохранилось благодаря дедикации капитолийского храма, а свидетельство о последней было первым документально известным событием римской истории. Год дедикации поэтому и служил древнейшей эрой римлян. Это видно из надписи эдила Гнея Флавия (304 г. до Р. Хр.), в которой он говорил, что дедикация святыни Конкордии им совершена CCIIII annis post Capitolinam (sc. Aedem) dedicatam (Plin. Nat. hist. 33, 19) [«204 года после освящения капитолийского храма» — А. К.]. Начиная с Горация, имена консулов записывались, вероятно, в капитолийском храме, или по случаю ежегодного вбивания гвоздя (clavus annalis), или, как предполагает Моммзен, по поводу жертвоприношения, ежегодно совершаемого консулами на Капитолии при вступлении в должность. Моммзен указывает на возможность, даже вероятность, что республика на самом деле была древнее консула Горация и его дедикации, или, другими словами, что до этого консула в точности известного, Римом управляли не известно сколько других консулов, имена которых на век погружены во мрак неизвестности.

Заключение Моммзена, что редакция летописи вообще, а история царей в особенности, состоялась в конце четвертого столетия, никем не опровергнуто, хотя оно оспаривалось некоторыми учеными. В подтверждение ее мы позволяем себе указать еще на одно обстоятельство, по-видимому, ускользнувшее от внимания знаменитого знатока римской истории. В истории Анка Марция встречается одно очень с.7 странное известие. Этот царь вскоре после вступления на престол будто бы приказал понтификам переданные ему царем Нумой комментарии, со всем порядком богослужения, написать на белые доски (in album) и выставить на форуме для всеобщего сведения. После изгнания царей главный понтифик выставляемые до тех пор доски опять прибрал в архив1, и с тех пор они держались в тайне. Этот рассказ, понятно, не более как анахронизм. Его, полагаем, могли выдумать только в такое время, когда оглашение тайн архива понтификов стояло на очереди общественных интересов. В такое время подложное известие, занесенное в летопись, могло представлять важный прецедент. Мы точно знаем, что именно такое время было в самом конце четвертого столетия. В 304 г. до Р. Хр. эдил Гней Флавий, к великому огорчению понтификов и патрициев, обнародовал важную часть тайного духовного архива, legis actiones и fasti, выставив, подобно Анку Марцию, белую доску с письменами на форуме. Мы поэтому не затрудняемся рассказ об обнародовании, по приказанию Анка Марция, «царских комментариев» считать решительным доводом в пользу теории Моммзена о первом составлении летописной истории царей в конце четвертого столетия. Составленная в первый раз древнейшая история Рима не могла не вызывать общего интереса публики и правивших государством кругов, тем более, что она, естественно, была встречена с полной верой. Несколько известных фактов свидетельствуют о том, что именно в первые десятилетия после 300 г. общее внимание обратилось на легенду.

Так, в 296 г. признали нужным воздвигнуть памятник близнецам-основателям Рима. На Палантине, около Луперкальской пещеры, под священной смоковницей, было поставлено бронзовое изображение волчицы с близнецами, Ромулом и Ремом. Далее, есть известие, что римляне вступились за соплеменных им иллирийцев в 282 г. до Р. Хр. — следовательно, легенда об Энее, о том, с.8 что он переселился в Лациум, уже существовала и была принята официально. У анналистов времен Ганнибаловой войны, Фабия Пиктора и Цинция Алимента, первоначальная легендарная эпоха излагается уже довольно согласно, хотя они были независимы друг от друга. Ясно, что цикл легенд об основании Рима и его царях уже ранее того был выработан и успел принять совершенно твердую форму.

Мы возвращаемся к вопросу, какой критерий достоверности или недостоверности древнейшей истории Рима получается из характера ее источников. Если эта часть римской летописи в первый раз была составлена не ранее конца четвертого века, то со времени первого царя, по принятой хронологии, прошло более четырехсот лет, а со времени последнего более двухсот. Если автор истории царей в своем распоряжении имел письменные источники, то эти источники, во всяком случае, по всем признакам резко отличались от серьезных исторических источников. Без летописных данных невозможно было восстановить достоверную историю какого бы то ни было периода Рима, а об истории царей не имелось никаких летописных записей. Устное предание за столь продолжительное время не может доставлять каких-либо надежных сведений. Никто из нас, наверное, не счел бы возможным на основании одного устного, не книжного предания написать историю, например, Ивана Грозного, а смельчаку, который все-таки принялся бы за это дело, ничего не оставалось бы, как наполнять страницы вольными догадками или измышлениями. Таково приблизительно было в конце четвертого столетия положение автора, который задался целью восстановить историю древнейшего периода Рима. Необходимо было прибегать к догадкам и вымыслу. Задачей его было объяснить, каким образом Рим из ничего мог сделаться большим городом и благоустроенным государством, в каком виде он представлялся в конце шестого века, когда из полного мрака вдруг выступил на свет истории. По строгим требованиям современной науки пришлось бы отказаться от выполнения столь отчаянной задачи. У нас обыкновенно считается позволительным доискиваться главной сути дела при помощи гипотез. Древние историки более широко смотрели на роль исторической гипотезы. Если гипотетичный рассказ удовлетворял вообще здравому смыслу и требованиям правдоподобия, притом был изложен в достаточно привлекательной форме, он считался почти равным настоящему историческому известию. Даже с.9 постепенно созревавшая научная критика обыкновенно придиралась не к шатким, со стороны метода, основам рассказов, а почти исключительно к тем подробностям, которые противоречили общему здравому смыслу или просвещенному рационализму позднейших веков. Гипотетичная история древнейших периодов уже давно установилась и вылилась в неизменяемые формы, а по роковому совпадению эта труднейшая часть исторической работы исполнена в такое время, когда только что начинали развиваться принципы научной методики. Вся древнейшая история Греции и Рима, вместе взятая, одна обширная постройка из полунаучных догадок. Действительные события этих периодов, за редкими исключениями, от нас скрыты непроницаемой завесой. Нибур еще верил в возможность воссоздания хотя бы главного содержания древнейшей истории Рима. Смелые его реконструкции почти все оставлены современной наукой. Вопрос о древнейшей истории Рима для нас большей частью превратился в критически-литературный вопрос. Мы могли бы еще надеяться на археологические открытия, которые в самом деле давали нам остатки отдаленных периодов бытовой истории Рима. К сожалению, эти материалы слишком отрывочны, и мы лишены возможности подвергнуть их хотя бы приблизительно верному хронологическому и этнографическому определению. Мы этим не желаем отрицать, что на основании древнейших археологических остатков возможно установить известные отдельные факты, очень любопытные и ценные, но история царей из них не восстанавливается, а критической проблемы царской истории они почти не касаются. Один из наших талантливых ученых увлекся мыслью соединить археологическую задачу с критически-литературной, ставя решение последней в зависимость от первой. Это явная ошибка в постановке вопроса; поэтому и не удивительно, что предпринятый новый разбор предания о начале Рима не привел ни к каким значительным новым результатам. Автор труда «К вопросу о начале Рима» напрасно оставил дорогу, проложенную его авторитетными предшественниками, особенно же «высокоуважаемым всеми Швеглером».

Для верной оценки достоинства какого-либо исторического рассказа необходимо оценить его источники. Какие источники были у первого редактора истории римских царей, давно забыто самими римлянами, но источники эти оставили глубокие следы в традиционной истории; определение и оценка их возможны путем разбора самих с.10 рассказов. Итак, изучение источников царской истории при помощи разбора отдельных легенд, вот в чем состоит главная часть нашей задачи. Этой именно целью задавался после Нибура Швеглер, а за ним Моммзен в нескольких монографиях, относящихся к отдельным частям истории царей. Решение этой задачи не только необходимо для того, чтобы поставить на твердую почву историческую критику, отвергающую достоверность рассказов, оно не лишено значения также и для более положительных целей. Не говоря о важности вопроса для истории римской литературы, до сих пор все же не потеряна всякая надежда из неисторического, по нашим понятиям, предания добыть известную, хотя бы и незначительную, долю исторической истины. Такой взгляд, может быть, покажется нашим читателям непоследовательным и противоречащим только что выраженному нами же скептицизму. Мы поэтому спешим оговориться. Рассказ о царях, как часть истории римского государства, возник, главным образом, из желания путем правдоподобных догадок дать понятие о происхождении и постепенном росте Рима до начала исторического периода. О развитии многих учреждений, вероятно, не имелось точных данных даже в настоящем летописном предании. Составитель царской истории в таких случаях был принужден исходить от современного ему положения дел. Такие анахронизмы — ими грешат, как известно, и все другие поколения анналистов — могут оказаться поучительными для истории четвертого века, довольно древнего и темного периода римской истории. Затем известно, сколько старины сохранялось в духовной литературе римлян. В известных обрядовых предписаниях, например, содержались важнейшие данные для истории топографии города. Так, пределы древнейшего палатинского города не были забыты во времена императоров только благодаря подобному памятнику духовной литературы. Если автор царской истории, положим, пользовался духовной литературой (да и какой он в то время мог пользоваться, кроме духов*ной?), то он, наверное, в ней находил много такой старины, важного и для нас, хотя и не прямо исторического, материала. Отыскать эти зернышки чистого золота и очистить их от окружающего сора, — уже из-за этого одного стоит заняться трудной и кропотливой работой.

Мы свою проблему могли бы назвать и мифологической. Один наш рецензент, правда, вооружился против нас из-за мифологии. Мы, однако, не можем не обратить внимания на тот плачевный факт, что с.11 наш почтенный оппонент, сам может быть того не желая, составил ученую диссертацию на мифологическую тему. Остается выразить надежду, что ученая репутация его не слишком пострадала от этой невольной прогулки в область мифологии, обыкновенно запрещенную солидным историкам и филологам. Как мифология, так и история римских царей состоит из мифов, вымышленных рассказов. От обыкновенного вымысла мифы отличаются тем, что они, в конце концов, всегда относятся к какому-нибудь положительному или воображаемому факту, к которому они приурочивают более или менее фантастическое и ненаучное объяснение, в форме рассказа (μῦθος, λόγος). Фактическая подкладка мифов часто трудно, а часто и вовсе не узнаваема. Во-первых, обыкновенно не указывается, к, чему они относятся, во-вторых, большинство мифов переходило в другие области творчества. Они делались предметами чисто литературной, художественной или научно-исторической обработки. Основные мысли терялись и заменялись множеством новых идей. Научная задача при разборе мифов заключается в возведении мифов к исходным пунктам, а для этого предварительно нужно, по возможности, отделить все, что внесено из литературной, художественной или исторической переделки и восстановить возможно древнейшее содержание рассказа. К таким именно операциям сводится и задача царской истории Рима. Сказания о царях ничем существенным не отличаются от мифов. Они принадлежат к области вымысла, но этот вымысел не был произволен.

На каждом шагу чувствуется, что они обусловлены данными в действительности факторами. Как все мифы, так и легенды о царском периоде, более или менее всеобъяснительные рассказы (λόγοι), имевшие целью объяснить причину (αἰτία) или происхождение известных фактов, государственных, религиозных или бытовых древностей. Главная заслуга изучения этой выдающейся стороны царской легенды, этиологии, принадлежит, как уже сказано нами, Швеглеру. Необыкновенно разносторонние ученые, ясные и остроумные исследования его навсегда останутся краеугольным камнем для всех дальнейших попыток решения этих трудных и темных вопросов. Высокая ценность его труда еще увеличивается тем, что в нем собраны с удивительной точностью все известия древней литературы. Этим он значительно облегчил работу всем тем, которые после него примутся за те же вопросы. В сорок лет, истекших после смерти Швеглера, не появилось ни одного сочинения, в котором автор задался бы с.12 новым исследованием всей царской истории, истории всех царей. Наше намерение заняться пересмотром вопроса может показаться или чересчур смелым, или излишним. Поэтому мы считаем необходимым объяснить, чем, на наш взгляд, оправдывается попытка нового разбора царской истории после Швеглера.

Поставленная Швеглером задача и избранный им метод едва ли могут быть когда-нибудь изменены без чувствительного ущерба для науки. Другой вопрос, довольствоваться ли нам достигнутыми им отдельными результатами? Мы думаем, вряд ли найдутся такие поклонники Швеглера, которые бы посоветовали навсегда остановиться на его результатах. Лучший знак уважения к заслуженному труженику науки, нам кажется, не ограничиваться преклонением перед его авторитетом, а, по возможности, воодушевляясь его направлением, стараться дополнить начатое им дело. Исследования Швеглера никак нельзя назвать оконченными. Швеглер в одном месте (Röm. Gesch. I 148) определил отношение своего труда к труду его предшественника Нибура такими словами: «После Нибура осталось довольно обширное поле для дополнительной работы. Нибур недостаточно разъяснил происхождение древнейшей легендарной истории, в особенности не выяснил, по каким поводам она сложилась так, а не иначе. Сказания об Евандре, например, Энее, Ромуле, он просто признал неисторическими. Выяснить происхождение и развитие их он или вовсе не пытается, а если где и попытался, там объяснения его оказываются неудовлетворительными. Критическое отрицание и опровержение мнимо-исторических, на самом же деле мифологических рассказов, из которых сложилась традиция, до тех пор не убедительны, пока не вполне выяснено происхождение. Эту часть исследования должно считать необходимым дополнением отрицательной критики». Слова о Нибуре отчасти применимы к самому Швеглеру. Его общие критические взгляды сводятся к таким положениям (R. G. I 53): в основе традиционной истории древнейшего Рима не лежит никаких документальных свидетельств; она целиком сочинена искусственно (ein Werk der Dichtung). Главный вопрос после этого в том, какого рода был этот вымысел и как смотреть на его происхождение. Мы уже говорили, что по заключениям Швеглера легенда о римских царях проникнута духом этиологического мудрствования. Во многих отдельных случаях Швеглер с большим остроумием и вполне убедительно определял исходные точки с.13 вымысла. Но есть и немало таких рассказов, происхождение которых у него объяснено неубедительно и, наконец, много и других, для которых он вовсе не давал никакого генетического объяснения. Как и когда сочинены этиологические мифы о царях, и каким образом они соединены в одно связное изложение, об этом Швеглер нигде не высказался. Вообще вопрос об источниках у него остался неопределенным. В одном месте разбора легенды о Ромуле он мимоходом выражает мнение, что в этой легенде ясно слились два разнородных слоя предания. В одном Ромул еще чисто мифический образ, в другом он изображается историческим, первым основателем Рима. Швеглер сам, к сожалению, из своего наблюдения не вывел общих заключений. После подробного разбора легенды он приходит к заключению, что образ Ромула возник из отвлеченного понятия основателя-эпонима города Рима. Таким образом, Ромул второго слоя предания, лжеисторического, оказывается для Швеглера первоначальным. Как из этого образа мог развиться мифологический Ромул, «загадочная мифологическая личность, приближенная к кругу Фавна-Луперка», у Швеглера остается не выясненным. Из тысячи примеров между тем известно, как, при общей исторической переработке римских и греческих мифов, личности мифологические, то есть образовавшиеся из этиологии, переносились в область истории. Не признать ли поэтому и тут мифологический слой предания и мифологический образ Ромула древнее лжеисторического? Если Швеглер вполне сознательно задался бы определением источников царской истории, он, наверное, развил бы свою мысль о двух слоях предания о Ромуле и пришел бы к заключению, что как в легенде о первом, так, может быть и в предании о других царях замет*ны признаки двух слоев, из которых второй представляет собой историческую обработку первого.

Швеглер часто очень метко объясняет, на основании каких умозаключений сочинены отдельные деяния царей и мнимые события их царствования. Но откуда взялись сами цари, об этом он дает нам довольно смутное понятие. Ромул и Нума Помпилий для него не исторические личности; они выдуманы с целью объяснить основание римского государства. Война и религия друг другу противоположны; поэтому пришлось личность основателя разделить на два лица, одному передать первое устройство военной и политической жизни, другому — религиозной. За пятью остальными царями с.14 Швеглер не отказывается признать исторического существования. Они жили и царствовали, о событиях же их царствования ничего не известно, так как те события и деяния, которые им приписываются в традиции, вымышлены почти от начала до конца. Таким образом, после мифического века Ромула и Нумы, с Тулла Гостилия начинается мифически-исторический период римской истории. Эти цари, царствовавшие, так сказать, in partibus incredibilium, не могут не приводить нас в недоумение. Все деяния пяти последних царей такие же этиологические выдумки, как и деяния двух первых. Вся царская история одно нераздельное целое. Общая цель ее — излагать в правдоподобном виде основание римского государства. Тулл Гостилий со всеми преемниками — такие же основатели, как и Ромул с Нумой. Каждому из них приписывается основание известной части города или государства. Между двумя «отвлеченными» первыми основателями государства и пятью следующими царями-основателями нет никакой существенной разницы. Признаком чисто мифологического характера двух первых царей и исторического пяти следующих для Швеглера служило то, что первые связаны с божествами: Ромул бог, сын бога, а Нума, хотя смертный, супруг богини Эгерии. Остальные цари простые смертные (R. G. I 579). Этот довод, однако, нельзя считать особенно веским. Не говоря о том, что и Сервий Туллий считался сыном бессмертного, никто не согласится в Александре Македонском, например, или в Сципионе видеть мифические личности, хотя и того, и другого верующие признавали сыновьями божества. С другой стороны, Тулл Гостилий, Анк Марций и другие цари, которым не приписывалось божественного происхождения, все-таки могут быть такими же мифическими лицами, как, например, Агамемнон, Менелай и многие другие. Однородность всей царской истории располагает нас предположить, что образы всех семи царей созданы одинаковым путем при помощи одного и того же умственного фактора. Если бы до четвертого столетия дошли какие бы то ни было исторические известия о пяти царях, то в этих известиях необходимо имелись бы и какие-нибудь достоверные сведения о событиях их царствования. Швеглер (R. G. I 580) решился выйти из этого затруднения таким образом: о пяти царях мифически-исторического века не было письменных преданий, а устные, народные саги. В народной памяти сохранились только имена царей, а исторические события перепутались и исказились. В этой теории Швеглера легко узнать последний с.15 отголосок знаменитой в свое время гипотезы Нибура о народном историческом эпосе древнейших римлян, главном будто бы источнике царской истории. Никто так решительно и убедительно не опровергал теории Нибура, как Швеглер (R. G. I 53—63), однако — expellas furca, tamen usque recurret. Доводы, высказанные Швеглером против Нибура, почти все можно выставить и против его собственной теории. Самый главный довод Швеглера (I 62) тот, что традиционная история древнейшего Рима менее всего похожа на произведение народного творчества. Она большей частью, говорит он, продукт рассудочного размышления и мудрствования (ein Produkt der Reflexion und verständigen Nachdenkens). Она извлечена из самых прозаических данных, для разумного объяснения всякого рода памятников и других остатков древности. Главное ее содержание, таким образом, этиологические мифы, все остальное литературный вымысел (schriftstellerische Erfindung), за исключением предания о древнейшем государственном праве. Эта часть предания — единственный сравнительно достоверный элемент. Но ни один из трех элементов ничего общего с народным творчеством не имеет. «Итак, говорит он в заключение, если была у римлян народная поэзия исторического содержания, что, впрочем, очень невероятно, то из нее произошла только одна маленькая, незаметная часть традиционной истории». Так как между историческими народными песнями и историческими народными сагами, по нашему мнению, нет разницы, то мы не можем не упрекнуть Швеглера в противоречии. Непоследовательность его мы объясняем незаконченностью взглядов на первое литературное сложение предания о царях. Вторая причина — незаконченность начатого им с таким прекрасным успехом этиологического разбора. Всякий, кто занимался разбором мифов, поймет, как трудно во многих случаях определить верную αἰτία, верно установить причинную связь мифологического рассказа с его подкладкой. Неудивительно, что и такой ясный ум, как Швеглер, далеко не везде попадал в цель, что у него есть и мифы, объясненные неудачно и такие, αἰτία которых оставлена им без всякого объяснения. К числу невыясненных пунктов предания принадлежат, как нужно предположить, и личности пяти последних царей. Какая связь между этими личностями и приписываемыми им деяниями, вследствие чего предание приписывает каждому из этих царей совершенно определенные дела, эта часть вопроса мало освещена Швеглером. В его разборе с.16 Ромула и Нумы личности и деяния их поставлены во взаимное отношение, у остальных царей такого взаимного отношения нет. Личности царей другого рода и происхождения, чем их деяния. Последние сложились из этиологического вымысла, первые Швеглером считаются историческими, потому собственно, что они не поддавались этиологическому объяснению. Эта непоследовательность, нам кажется, заставляет думать, что разбор этиологии последних пяти царей у Швеглера или незакончен или что он приступил к разбору не так, как бы следовало. Миф или легенда без героя невозможны. Легенда может быть перенесена на другую мифическую или историческую личность, но в таком случае она и ранее уже относилась к какому-нибудь герою. Заняться разбором мифа об Эдипе или о другой мифологической личности, выделив заранее самую личность героя, — совершенно потерянный труд. Точно также, надо полагать, и в легендах о римских царях герои легенд, личности Тулла Гостилия, Сервия Туллия и др., с самого начала стояли в центре легенды. К первоначальным легендам о них могли приставать новые элементы, легенды могли быть обработаны и переделаны, все новое, однако, группировалось около старых центров, личностей героев. Итак, кто задается целью объяснить развитие царской легенды, должен стремиться, как к последней цели, к выяснению самой личности каждого из царей. Мы, конечно, не имеем права a priori отвергать возможность, что были и царствовали в Риме Тулл Гостилий с его преемниками. Но если единственным доводом в пользу исторического существования выставляется то обстоятельство, что мифологический характер этих царей не доказан, то необходимо признать возможным, что мифология царей недостаточно разобрана, а потому именно и не выяснен мифологический характер героев. Не претендуя ни мало на сравнение со Швеглером, позволяем себе выразить убеждение, что он оставил науке в наследство необходимость нового разбора мифологии римских царей.

Чтобы составить себе представление о том, по каким поводам и по какому, так сказать, методу воображение римлян могло создать образ вымышленного царя и деяний его, мы немного остановимся на одном весьма поучительном примере, на сказании о Ферторе Резии, царе эквиколов. Оно входило в состав царской истории, упомянуто Ливием и встречается даже в одном эпиграфическом памятнике, в одной из так называемых элогий, вырезанных по приказанию императора Клавдия в честь знаменитых римлян. По с.17 своему объему это сказание очень ничтожно и просто, но тем именно оно и поучительно, что происхождение его раскрывается с большой легкостью, чего нельзя ожидать от сложных сказаний о римских царях. Все сказание о царе Ферторе Резии сводится к нескольким словам. Этот царь эквиколов (Fertor Resius rex Aequiculorum) первый издал постановления права фециалов (Fetiale ius), которое потом введено было в Риме Анком Марцием2. Чтобы оценить это предание, необходимо напомнить несколько общеизвестных данных о духовной коллегии фециалов. Римляне при всех действиях государственной жизни старались заручиться одобрением и помощью богов. Так, они заботились, между прочим, о том, чтобы каждая война была начата по справедливой причине, тогда боги не могли отказаться помочь делу римлян. Поэтому уже в начале войны несправедливость должна была ложиться на неприятелей. Когда чужой народ обижал римский, уводя пленных или похищая имущество, то все же не считалось справедливым тотчас начать войну, без попытки примирения. Необходимо было сначала потребовать через фециалов возвращения похищенных вещей (res dedier exposcere; res repetere). Когда чужестранцы исполняли это требование, фециалы уходили с миром, уводя с собой возвращенное имущество. В случае же отказа, фециалы заявляли протест против несправедливого поступка, а к римскому народу делался запрос, какого мнения он о том, что вещи не возвращены и не возмещены. Когда народ высказывался за войну, фециал совершал объявление ее, также и заключение мира, когда римский народ победами принуждал неприятелей удовлетворить его требованиям. Фециалы тогда, наконец, возвращали домой похищенное имущество. Все эти действия совершались фециалами обрядовы ми слова ми (sollemnia verba, carmina), с призыванием богов быть свидетелями справедливости римлян и несправедливости неприятелей. Верное соблюдение всех обрядов составляло особенную науку фециалов. Это «право с.18 фециалов», следовательно, сводилось к соблюдению справедливости войны (belli aequitas, aequum bellum). Главным пунктом внешней стороны их деятельности служило требование и доставление обратно вещей, похищенных неприятелем (res repetere)3. Все отдельные действия, требование «вещей», объявление войны, заключение мира подводились под одну главную цель: получить обратно похищенные вещи, с прибавлением, конечно, вознаграждения за военные убытки. Фециалы были не у одних римлян, но и у латинов, самнитов и, вероятно, еще у других народов Италии. Словом, это, может быть, одно из общеиталийских учреждений. Право фециалов во всяком случае восходило к очень древним временам, и о происхождении его невозможно было иметь какие-либо сведения. Когда в Риме пожелали узнать, кем сочинены и выработаны правила фециалов, по необходимости пришлось прибегнуть к догадкам. Наше сказание о Ферторе Резии представляет собой остроумный вывод, к которому пришел автор такой гипотезы. Для правдоподобия нужно было, чтобы личность воображаемого законодателя, установившего правила фециалов, соответствовала делу. Во-первых, ему нужно было быть царем, иначе он не имел бы права предписывать законы, во-вторых, цель фециального права заключалась в соблюдении справедливости (aequum colere), следовательно, он мог быть rex Aequorum, еще более годился титул rex Aequicolorum. Оставалось придумать для этого царя подобающие имена, praenomen и gentilicium. Главное дело фециалов было приносить (ferre) или доставать обратно (repetere) для римлян вещи (res), отнятые неприятелем. Царь, положивши начало обязанностям фециалов, согласно этому был наименован Fertor Resius, «приноситель вещей»4. Итак, вся личность этого с.19 мифического царя, вместе с именем и царством, созданы для того, чтобы служить первым образцом и примером фециалов и их специальной деятельности.

Разбор сказания о Ферторе Резии оказался в двух отношениях поучительным. Во-первых, он дает нам понятие о том, как в воображении римлян мог сложиться образ мифического царя. Во-вторых, этот мифический основатель и представитель коллегии фециалов обращает наше внимание на один факт, никем из исследователей царской истории не замеченный. Традиционная история приписывает каждому из семи царей основание известных культов и духовных учреждений. Причина это*го часто или совсем непонятна, или, если указывается какая-нибудь причина, то она часто не особенно вероятна. Выставляемую в предании связь царей с духовными делами едва ли не a priori можно отнести к остаткам духовной традиции, древнейшего и вернейшего предания Рима. Этим соображением подсказывается вопрос, не прольется ли из этих остатков жреческой традиции свет и на древнейший вид царской истории, не влияла ли на сложение сказаний о царях этиология, установленная в духовных коллегиях. Те легенды, которые еще не удалось выяснить удовлетворительно, и даже самые образы царей обусловлены, может быть, присвоенными им деяниями, относящимися к духовным делам, подобно тому, как сказание о Ферторе Резии, даже во всех пунктах, обусловлено делом фециалов. У Швеглера, в конце разбора Ромула, вырвалось признание, что понимание образа этого царя и легенды о нем много выиграло бы с.20 объяснением их из духовных древностей (Sakralalterthümer)5. То, что сказано Швеглером об одном Ромуле, может оказаться верным и относительно других царей. Признание Швеглера во всяком случае для нас драгоценно. Оно нам послужило поощрением, в виде опыта обратиться к духовному быту Рима, как возможному источнику легенды о царях. Результатами этого опыта мы и желаем поделиться с читателями, интересующимися вопросом о происхождении легенды о семи царях Рима.

1Liv. 1, 32 sacra publica ut ab Numa instituta erant facere, omnia ea ex commentariis regiis pontificem in album elata proponere in publico iubet. Dionys. 3, 36 μετὰ τοῦτο συγκαλέσας τοὺς ἱεροφάντας καὶ τὰς περὶ τῶν ἱερῶν συγγραφάς, ἃς Πομπίλιος συνεστήσατο, παρ᾿ αὐτῶν λαβὼν ἀνέγραψεν εἰς δέλτους καὶ προὔθηκεν ἐν ἀγορᾷ πᾶσι τοῖς βουλομένοις σκοπεῖν — μετὰ δὲ τὴν ἐκβολὴν τῶν βασιλέων εἰς ἀναγραφὴν δημοσίαν αὖθις ἤχθησαν ὑπ᾿ ἀνδρὸς ἰεροφάντου Γαίου Πα*πιρίου, τὴν ἁπάντων τῶν ἱερέων ἡγεμονίαν ἔχοντος.
2Liv. 1, 32, 5 (Ancus Martius) ius ab antiqua gente Aequiculis, quod nunc fetiales habent, descripsit; CIL 1, 564 = 6, 1302 Fert. Erresius (Mommsen: Fertor Resius) rex Aequiculus. Is preimus ius fetiale paravit. Inde p. R. discipleinam excepit; Aur. Vict. de viris ill. 5, 4 (Ancus Marcius) ius fetiale, quo legati ad res repetendas uterentur, ab Aequiculis transtulit, quod primus Fertor Resius excogitavit (Cod. fertur Rhesus excogitavisse). Auct. de praenom. (Val. Max. ed. Halm. p. 484), 1 ab Aequiculis Septimium Modium primum regem eorum et Fertorem Resium, qui ius fetiale constituit.
3Liv. 1, 32, 5: ius quod nunc fetiales habent, quo res repetuntur; Aur. Vict.: ius fetiale, quo legati ad res repetendas uterentur; Liv. 4. 58. 1: per legatos fetialesque res repeti coeptae; Cic. de off. 1, 11, 36: Ac belli quidem aequitas sanctissime fetiali populi Romani iure perscripta est. Ex quo inteligi potest, nullum bellum esse iustum, nisi quod aut rebus repetitis geratur aut denuntiatum ante sit et indictum; Arnob. 2, 67: aut fetialia iura tractatis? per clarigationem repetitas res raptas?
4Имя Resius напоминало настоящий gentilicia, например, Albesius, Badesius, Feresius, Mimesius, Tamesius, Vinesius (см. Iordan Krit. Beiträge 111). О слове fertor рассуждает Варрон (L. L. 8, 53), что его бы следовало, по аналогии, образовать, оно однако не принято. Тем более, думаем, оно годилось для искусственного имени собственного. Вся иллюзия была бы потеряна, если, например, царя Aequicolorum назвали бы Repetitor Resius. Впрочем, Варрон, может быть, не совсем прав. В одной глоссе, действительно, приводится слово fertores, как титул каких-то деревенских жрецов. Но оно, вероятно, принято было только в lingua rustica. Зато есть adfertor «приноситель» блюд. Наша характеристика вымышленного Фертора Резия совпадает с Шемановой (Opusc. acad. I 40), с тем только различием, что во время Шемана до открытия эпиграфического свидетельства, читалось Sertor вместо Fertor. Припомним слова Шемана: originis iuris fetialis primosque auctores quaerentibus Aequiculi se offerebant, quorum ipsum nomen iuris et aequi cultorem prodere videbatur. His itaque arreptis etiam regem quendam haud cunctanter produxerunt Sertorem Resium, fetialis iuris conditorem, quem non alio loco habendum esse, atque A. Agerium et Num. Negidium celebratas apud Ictos personas nemo non intelligit. Est enim Sertor Resius assertor rerum, qui res ab hostibus repetit. Resium ab eo quod est res vocarunt: Sertorem quam assertorem dicere maluerunt, ne nimis apertum commentum foret. Nonnulli autem pro Aequiculis Aequos Faliscos arripiebant, (Serv. ad. Aen. 7, 695), ratione non diversa.
5Schwegler A. Römische Geschichte I, 534. Es wird sich nicht leugnen lassen, dass ein Rumus oder Romulus, welche Bewandtniss es auch sonst mit ihm gehabt haben mag, ein alterthümliches, späterhin oblitterirtes und nur noch dunkel aus gewissen sacralen Alterthümern erkennbares Wesen der römichen Religion gewesen ist.

[Александр Энман]

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288636594

Происхождение и развитие легенды о близнецах, которым приписывалось основание Рима, до сих пор должно считать открытым вопросом, несмотря на то, что на решение этого вопроса потрачено немало ученого труда. Исследователи вопроса обращались к услугам различных отраслей науки, надеясь, что из них прольется свет на темное основание легенды. Разбиралась она с точки зрения сравнительной мифологии Шварцем, греческой поэзии — Зелинским и Трибером, археологии — Кулаковским, теории государственного права — Моммзеном. Каждый из них разъяснил ту или другую черту легенды, но общее происхождение ее осталось по-прежнему темным. Не найдено такого исходного пункта, из которого могли развиться все главные черты легенды. Искать его в стороне вполне бесполезно; не следовало оставлять дорогу Швеглера, имевшего в виду не один или два отдельных пункта, а всю легенду. По его примеру мы считаем необходимым разобрать всю легенду по частям и определить, какие из них могут быть признаны древнейшими. В нашем введении упомянуто было об одном замечании Швеглера, достойном, по нашему мнению, тем большего внимания, что автор сам не выводил из него окончательного заключения. Мысль Швеглера (R. G. I 425) такая. В образе Ромула, каким его изображает летописная традиция, необходимо различать два элемента. Одна часть предания образовалась из отвлеченного понятия основателя-эпонима города Рима. Он строит город по всем необходимым правилам. Потом он устанавливает все политические и военные основы государства, ведет первые войны с соседними народами, празднует первый триумф, добывает первые с.21 spolia opima и тому подобное. Все эти факты извлечены из понятия воображаемого основателя воинственного римского государства. От этого отвлеченного элемента значительно разнится вторая, мифологическая часть легенды; у нее совершенно другой характер, а следовательно и другое происхождение. Волчица-кормилица, грот Луперков, руминальская смоковница, Фавстул, Акка Ларенция, раздирание Ромула у козьего болота в день Nonae Caprotinae — все эти элементы сказания не произошли из только что упомянутого отвлеченного понятия, но из мифологии. «Они, без сомнения, — заключает Швеглер, — заимствованы из круга идей, связанных с культом Фавна-Луперка».

Из двух слоев предания, отмеченных Швеглером, второй, в котором Ромул изображается основателем римского государства, более позднего происхождения. Он не требует дальнейшего разбора, в виду сделанного уже Швеглером. О первом же слое, названном у него мифологическим, Швеглер не высказался определенно и не довел разбора его до какой-нибудь точно отмеченной цели. Поэтому мы и считаем ближайшей обязанностью своей остановиться на этой части вопроса, задаваясь рассмотрением тех отношений, в которых находится сказание о близнецах к культу бога Луперка, празднеству Луперкалий и духовной коллегии братьев Луперков.

Начинаем с бога Луперка, в честь которого праздновались Луперкалии. Ему посвящена одна замечательная статья Унгера (Rhein. Mus. т. 36, стр. 50 сл.), результаты которой мы позволяем себе повторить в кратких словах. Культ Луперка был сосредоточен в одном священном гроте (Lupercal), лежавшем на склоне палатинского холма. Об имени бога древние авторы довольно странно расходятся. Называли его Lupercus, то есть, по верной догадке Унгера, берегущий от порчи (lues (lua) порча, уничтожение, и parco = coerceo)1. Другие авторы его называют Фавном, а греческие с.22 Паном. Это сближение, вероятно, объясняется тем, что жрецы бога, луперки, носили меховое облачение, похожее на пастушеский костюм. Греческие ученые перенесли этот костюм и на самого бога Луперка, сближая его затем с богом-пастухом Паном, соответствующим опять италийскому Фавну. В совершенно другом свете тот же бог является в ученом показании Вергилия (Aen. 8, 630 fecerat et viridi fetam Mavortis in antro procubuisse lupam), если в нем Mavortis относится к antro, а не к lupam. Отожествление Луперка с Марсом доказывает воинственный характер мнимого Пана-Фавна. Показание Вергилия тем замечательнее, что, по сообщению комментатора Сервия, весь эпизод у Вергилия есть подражание Эннию. Сервий ссылается еще на других авторов, согласных с Вергилием или Эннием относительно воинственного характера бога (Ad. Aen. 8, 443 alli deum bellicosissimum). Другие, наконец, называют его Inuus. Таинственность многоименного бога Унгером объясняется тем, что он считался особенным защитником палатинской крепости от нападений неприятелей. Настоящее имя такого бога-защитника держалось в тайне, чтобы неприятели не могли выманить его из крепости и привлечь на свою сторону, как, например, сделали сами римляне во время осады Вей, принудив Юнону Регину перейти на свою сторону. Когда старая палатинская крепость (Varro de l. l. 6, 34 antiquom oppidum Palatinum) давно потеряла свое значение или перестала существовать, тогда, по мнению Унгера, более не скрывали имени бога Inuus (Liv. 1, 5, 2). Об этом боге известно, что он считался защитником также и других крепостей, где его тоже уподобляли Фавну-Пану. Так, поэт Рутилий Намациан (I, 231) описывает изображение Инуя с рожками на голове и в костюме пастуха, стоявшее перед воротами старой разрушенной крепости в южной Этрурии, Castrum Inui. Другой Castrum Inui лежал близ Ардеи. У ворот воздвигали статую бога, по верному замечанию Унгера, потому, что там ему всего лучше было исполнять роль защитника города или крепости (praesidium urbis, castri). Этому именно богу, думает Унгер, поклонялись римляне, уповая на него как на защитника палатинской крепости от неприятелей, почему святой грот его и находился близ старинной святыни Виктории, где одна тропинка (clivus Victoria) позволяла неприятелям подниматься на вершину холма. Значению бога должно было соответствовать и значение его имени. Мы, несогласно Унгеру, производим слово Inuus от основы i-, «идти», с суффиксом настоящего с.23 времени, и отъименной примтой u (v) (ср. санскр. in inv заставлять кого-нибудь ходить, приводить в ход, гнать). На бога-защитника крепости, значит, возлагали особенную обязанность — отгонять наступающих неприятелей, заставлять их уходить или отступать. По мнению Унгера, палатинский бог-защитник близко сходился с капитолийским Vediovis. Ему как и Луперку, и никому другому, приносили в жертву коз, humano ritu, в замену человеческих жертв. Ведиовис также считался устрашителем неприятелей, что выходит из формулы заклинания, сообщаемой Макробием2. Молились ему, чтобы он вселил в неприятелей «бегство, страх и ужас». Кроме Капитолия, у него была еще вторая святыня на острове на Тибре, куда могло переправиться неприятельское войско. Впоследствии к нему там присоединили Асклепия; очевидно, от него ожидали защиты не только от врагов, но и от других наваждений и болезней. Эта вторая сторона значения повторяется и у палатинского бога, как видно из другого имени его Lupercus и из обрядов, совершаемых его жрецами, луперками.

Обряды Луперкалий, о которых приходится прибавить несколько слов, известны нам в том виде, в каком они совершались к концу республики и в первом столетии периода императоров. Соименные с богом жрецы, luperci, germani Luperci, делились на два отряда: Fabii, Faviani (Paul. p. 88) и Quinctilii, Quintiliani. Ежегодно в месяце феврале они собирались для справления празднества в гроте Луперка, где и приносили в жертву коз и собаку. Затем они приводили двух отроков и прикладывали к их лбам кровавый жертвенный нож, после чего кровь стирлась очистительной шерстью, смоченной в молоке, а отроки должны были при этом смеяться. Прикладывание кровавого ножа, без сомнения, служило заменой принесению их в жертву, на самом деле, может быть, совершавшейся в прежние времена. Улыбкой жертвы выражали, что не сердятся за то, что их убивают. После этого жертвоприношения луперки съедали жертвенное мясо и, раздевшись, опоясывались козьими шкурами, брали ремни, выкроенные из шкуры, и бегали кругом померия, древней предельной черты палатинской крепости. При этом они ремнями били встречных людей, особенно с.24 женщин, а удары эти, по верованию римлян, очищали от всякой порчи, а в особенности избавляли женщин от неплодливости или облегчали им роды. Кроме бега вокруг померия, бегали и по «священной дороге» до форума и обратно. Вся цель обряда сводилась, по показанию Варрона, к очищению древнейшего палатинского города, и конечно и жителей его (De l. l. 6, 34 lupercis nudis februatur populus, id est lustratur antiquom oppidum Palatinum, gregibus humanis (?) cinctum)3. Очищение производилось козьими шкурами, поэтому и носившими обрядовое название februa. Бегая с ними вокруг города, луперки сообщали очищение всему обегаемому пространству. Кроме того ударами очищались и отдельные обыватели, желавшие особенно заручиться спасательной силой. Очистительные обряды — та часть празднества, которая особенно подчеркивается в нашем предании. Они пользовались большой популярностью и держались долго даже после введения христианства, пока не запретил их около 500 г. Р. Хр. папа Геласий. К ним и относились имена бога Lupercus, жрецов Luperci и самого празднества Lupercalia. Мы однако видели, что у этого deus bellicosissimus были и другое имя и другая обязанность, защита палатинской крепости от неприятелей. Как отражалась в культе и обрядах эта сторона бога, об этом в нашем предании почти нет никаких сведений. Мы откладываем попытку на основании некоторых оставшихся следов и аналогий восполнить этот пробел и, по примеру Швеглера, ставим вопрос: какие отношения близнецов к культу Луперка? В особенности спрашиваем, не объясняются ли некоторые части легенды о близнецах из имеющихся налицо обрядов и принадлежностей священнодействия коллегии Луперков, учреждение которой почти единогласно приписывается в предании Ромулу и Рему. Пункты соприкосновения обрядовой стороны Луперкалий с легендой для наглядности рассмотрим каждый в отдельности.

1) Смоковница Румины (ficus Ruminalis), богини-покровительницы кормления, находилась недалеко от грота Луперка, подле маленькой святыни богини. Под смоковницей пастухами приносилось в жертву молоко за благополучие животных-сосунков4. Вечно зеленеющее с.25 дерево, из которого выделяется сок, похожий на молоко, могло служить самым подходящим символом достатка в молоке. Приносилось в жертву молоко, чтобы его с излишком доставалось сосункам. Подобный обряд справлялся еще на Марсовом поле, у козьего болота, под смоковницами, называемыми «козьими» (caprificus), в день Nonae Caprotinae. На жертву употребляли прямо сок смоковниц. Под деревья при этом сажали служанок, одетых в платья госпож, то есть представлявших последних. Цель обряда, очевидно, состояла в том, чтобы обеспечить римским матронам во время кормления постоянное и обильное прибывание молока. Кроме того, в том же месте в этот день справляли так называемые Poplifugia, очищение римского народа как войска, для чего приносилась в жертву коза, — оттого это место на Марсовом поле и получило название caprae palus, — а раздираемые на куски члены козы служили средством очистительным, подобно сдираемым с коз шкурам на Луперкалиях. Об обрядах этих Poplifugia нам еще придется говорить по поводу легенды о смерти Ромула. Мы коснулись их здесь потому, чтобы из аналогии трех действий, справляемых в Nonae Caprotinae, люстрации, приношения в жертву козы, очищения всего народа и особенно очищения матрон-кормилиц под смоковницами, установить внутреннюю связь совершаемой под смоковницей Румины жертвы pro lactentibus с общим очищением Луперкалий. По показанию Варрона, жертва под смоковницей Румины приносилась за сосунков животных; мы полагаем однако, что этим не исключались и жертвоприношения за грудных младенцев5. Во всяком случае смоковница Румины находилась в соседстве грота Луперка, отчего и вероятно, что она принадлежала к специальной обстановке культа этого бога и его празднества. Древнее предание соединяет эту смоковницу с легендой о двух основателях коллегии Луперков и справляемого ею празднества. Святость дерева объяснялась в этиологическом мифе тем, что первыми кормились под ним близнецы Ромул и Рем. Некоторые из древних ученых производили имя Romulus от ruma, женская грудь, так как в простонародном произношении часто с.26 смешивались звуки ū и ō7. Швеглер (R. G. I 420) поэтому предполагает, что толкование имени Romulus в смысле «грудной младенец» было прямым поводом к образованию легенды о кормлении близнецов. Это однако не совсем вероятно, потому что не один Ромул, но и Рем по преданию был кормлен под смоковницей Румины. Из предполагаемой Швеглером этимологии древние могли вывести только тот факт, что Ромул младенцем был кормлен, если этот факт нуждался в доказательстве, а не кормлен под смоковницей Румины. Так как и святыня, и смоковница Румины находились у грота Луперка, а устройство Луперкалий приписывалось близнецам, то, во-первых, жертвоприношение молоком pro lactentibus стали приписывать тем же близнецам. Ромулу и Рему приписывали первое устрой*ство этого жертвоприношения (см. Плин. Hist. nat. 14, 14, 88 Romulum lacte, non vino libasse, indicio sunt sacra ab eo instituta, quae hodie custodiunt morem). Во-вторых, задались вопросом, по какому поводу, за каких младенцев близнецы принесли первую такую жертву богине кормления, на что был один ответ: в память того, что они сами младенцами была кормлены под смоковницей богини. Этим, конечно, не исключается, что потом в созвучии Romulus и ruma находили известное подкрепление верности этиологического сказания о кормлении.

2) К легенде о кормлении близнецов под смоковницей Румины прибавился другой элемент — волчица-кормилица. Из большого числа объяснений этого мифологического факта, нам кажется, самое простое и вероятное объяснение, найденное Г. Иорданом8. Lupercus на вид с.27 такое же уменьшительное слово от lupus, как nov-erca от nova. В luperci поэтому усматривали «волчат» (Wölflinge, по переводу Иордана). По какой причине, спрашивалось, первых братьев Луперков, Ромула и Рема, назвали волчатами? Настоящими детенышами волчицы они по здравому разуму не могли быть, следовательно, были приемными. Их под священной смоковницей Палатина кормила приемная мать, волчица. Легенда эта, как известно, не молода; она вполне принята была уже в 286 г. до Р. Хр., когда эдилы Гней и Квинт Огульнии воздвигли под смоковницей бронзовый памятник волчице с близнецами. Таким образом, одна важная черта легенды легко объясняется из этого толкования имени жрецов-луперков.

3) Луперки носили официальное название germani Luperci. Кроме них из членов римских духовных коллегий признавались братьями только fratres Arvales. О последних у поздних авторов упоминается легенда, что первыми членами были Ромул с одиннадцатью братьями, сыновьями Акки Ларенции, которой сам Ромул приходился неродным сыном. Для объяснения причины названия fratres таким образом был сочинен миф о двенадцати родоначальниках коллегии, приходившихся друг другу, хотя и не родными, братьями. Родоначальников братии Луперков выдавали за двух кровных братьев-близнецов, fratres germanos duo geminos, una matre natos et patre uno uno die, говоря словами Плавта о близнецах Менехмах. Причину, почему два учредителя коллегии изображались именно близнецами, мы усматриваем в этиологии титула germani. Эта причина будет, кажется, гораздо проще, чем выдвинутое для объяснения Моммзеном двоевластие консулов.

4) Луперки делились на два отделения или отряда, Fabii и Quinctilii. Причину деления искали в том, что каждый из двух близнецов набрал себе товарищей и начальствовал над ними. Дуализму членов коллегии таким образом отвечал дуализм первых мифических предводителей или учредителей. Предание у Овидия (Fasti 2. 359—378), вполне, так сказать, пропитанное этиологическими мотивами, Фабиев отводит Рему, Квинктилиев Ромулу. Но остался след другого предания у Иеронима (Chr. p. 329 Remus с.28 rutro pastorali a Fabio Romuli duce occisus est): Фабии тут наоборот товарищи Ромула, а не Рема. Мы потом подробнее остановимся на отношении двух братьев к подчиненным отрядам луперков. Пока ограничимся указанием, что причина удвоения основателей коллегии дана была в двойственности коллегии. Ромул и Рем могли бы быть и не братьями или близнецами, если это не потребовалось бы титулом germani. Для объяснения имени двух отрядов, например, образовался второй этиологический миф (Pauli exc. p. 88 Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Тут братья Ромул и Рем заменяются двумя предводителями, которые не братья.

5) Ромул и Рем со своими товарищами до основания города вели пастушескую жизнь. Обрядовый костюм луперков, опоясывание мехами, напоминал собой пастушеский костюм. Кроме того, под смоковницей Румины у грота Луперка приносились, по словам Варрона, особые жертвы римскими пастухами. Устройство этих жертв, а далее и всех других пастушеских празднеств, например Палилий, приписывалось близнецам, в особенности Ромулу. Обрядовая обстановка Луперкалий таким образом является первым источником и этой черты легенды.

6) Зародышем города Рима вполне справедливо считался antiquom oppidum Palatinum. Достоверность этого предания или убеждения не умалилась бы даже в том случае, если во время Цицерона, например, не осталось бы никаких остатков палатинских стен или если найденные в 60-х годах нашего столетия на Палатине громадные камни не оказались бы остатками той стены, каковыми считает их большинство археологов. Для римлян, как и для нас, существование палатинского укрепленного городка достаточно установлено тем, что до времен императоров в духовной традиции имелись веские данные о протяжении палатинского померия. Память об этой предельной черте древнейших укреплений должна была держаться, потому что по ней ежегодно совершался бег луперков. Черта померия отмечена была камнями, а жрецы следили за тем, чтобы эти межи не сдвигались со старого места. Все, что знали о древнейших укреплениях Рима, таким образом с давних пор сосредоточивалось в беге луперков. Померий превратился в обрядовую принадлежность Луперкалий. Кто, следовательно, задавался вопросом, кем был очерчен древнейший померий Рима, тому естественно было вывести заключение, что это было сделано тем же самым лицом, кто с.29 первый устроил бег луперков вокруг померия. Если признать предание, что коллегия луперков была учреждена двумя лицами, предводителями двух отрядов, соутробниками (germani), то этим же двум учредителям Луперкалий пришлось бы приписать очерчение древнейшего померия, а так как po-moerium без стены (moirus, murus) вещь невозможная, то ему же принадлежала и постройка древнейшей городской стены, основание древнейшего Рима. Миф об основании Рима не нуждается ни в каком другом объяснении, кроме того, которое вытекает из обстановки священнодействия луперков и этиологического ее объяснения.

Подведем итоги нашему разбору. Если Ромул и Рем, как мы предполагаем, в первом виде предания представлялись первыми учредителями и образцами духовной коллегии луперков, то из объяснительных рассказов, относящихся к обстановке этой коллегии, могло сложиться приблизительно такое сказание. Два брата родились близнецами. Покинутые после рождения, они очутились под смоковницей, росшей на склоне палатинского холма. Тут нашла их волчица, случайно выбежавшая из леса, сжалилась над младенцами без отца, без матери, и стала кормить их и ухаживать за ними, как за своими волчатами. Малютки выросли среди пастухов, сами сделалась пастухами, и жили на палатинском холме. Впоследствии они задумали построить на том месте город, а по основании города в память прежней своей жизни устроили бег вокруг городской стены. Как бегали два брата, каждый во главе своих товарищей-пастухов, так луперки повторяют ежегодно этот бег в двух отрядах, в костюме пастухов, вокруг палатинского померия. К сказанию такого приблизительно содержания потом уже могла пристать та часть легенды, в которой рисовался, по выражению Швеглера, отвлеченный образ основателя римского государства. Мы, однако, признаем, что в легенде о близнецах и о царствовании Ромула немало таких элементов, которые, по-видимому, не вытекают ни из того, ни из другого генетического начала, а поэтому и требуют особого объяснения. Из них особенно важны: генеалогия близнецов, происхождение их из Альбы Лонги, смерть Рема, имена Ромула и Рема, устройство Ромулом рысистых бегов, отношение его к Марсу Квирину, смерть и обоготворение его. Эти элементы отчасти, вероятно, принадлежали к древнейшему составу легенды — немыслимо, например, чтобы герои ее не были с самого начала названы определенными именами, — а отчасти прибавились к ней в обработке более с.30 позднего времени. Такими сравнительно молодыми элементами, например, всеми признаются присоединение близнецов к албанской царской династии и отожествление Ромула с Марсом Квирином. Относительно первой категории мы думаем, что происхождение некоторых из этих элементов для нас покрыто мраком оттого, что мы не знаем, какой вид в старые времена имели бег луперков и другие связанные с ним обряды. Все наши известия не древнее Варрона и Веррия Флакка, то есть не многим древнее времени Августа. Празднество это, между тем, одно из древнейших римских празднеств. Несмотря на строгую консервативность римлян относительно своих старинных религиозных обрядов, все-таки могли быть забыты и упразднены некоторые обряды, не соответствовавшие более культурному духу времени (например, многочисленные человеческие жертвы древнейших веков), или потерявшие реальную свою подкладку. Хорошим примером подобного сокращения старинных обрядов может служить священнодействие полевой братии (fratres arvales). Известно, какое важное значение в религии древних народов Италии придавалось обнесению очистительных жертв вокруг известного пространства или известной группы людей. Ни один дом, ни одно поле, ни одно селение, ни один, конечно, город не могли быть без такого ежегодно справляемого обхода или обегания и очищения пределов. Подобным обеганием древнейших городских пределов и являются Lupercalia. Вторые пределы города, когда он распространился уже на четыре части (regiones), обходились 15-го мая процессией с так называемыми Argei. Третье празднество, Ambarvia или Ambarvalia, первоначально состояло из очистительного обхода полей (arva), всей полевой территории, прилежавшей в старые времена к городу Риму. Оно справлялось отдельной жреческой коллегией, полевой братией, fratres Arvales, то есть rurales, в противоположность, вероятно, городской братии луперков. Страбону еще было известно, что при Амбарвиях обходили всю границу древнейшей римской области, причем жрецы во многих местах останавливались для приношения жертв. Около двух столетий спустя после Страбона мы из актов коллегии полевой братии узнаем, что старый обход границы прекратился: осталось одно жертвоприношение в роще богини Dea Dia. Знатные люди, из которых избирались члены братии со времен Августа, по меткому замечанию Иордана9, с.31 находили неудобным совершать весь обход и сократили его. Самая существенная часть празднества, обход границы, утратилась. Она, впрочем, и без того давно потеряла всякое значение и естественную подкладку, с тех пор как межевые камни римской области находились уже не на пятой-шестой миле от города, а у пределов древнего мира. Подобным изменениям и сокращениям могли, думаем, подвергнуться и обряды очищения палатинской крепости. В числе темных частей легенды о близнецах могут оказаться объяснительные рассказы, которые относились к таким забытым обрядам. Единственная возможность добраться до их этиологического смысла зависит от того, удастся ли нам на основании аналогий разгадать, в чем приблизительно заключались вышедшие из употребления обряды. В дополнении особенно нуждается одна сторона культа Луперка. Мы видели, что у этого палатинского бога были два имени, которые соответствовали двум разным обязанностям божества. С одной стороны, ему поклонялись как спасателю от болезней, неплодия и другой порчи (Lupercus), с другой же, он под именем Inuus (гонитель) считался защитником крепости от неприятельских нападений. Эта вторая, воинственная сторона его, почти вовсе не отражается в обрядах празднества, по дошедшим до нас известиям Варрона и его современников. Эта-то воинственная часть культа всего легче могла сократиться до полного забвения. Палатинская крепость с очень давних времен потеряла свое прежнее значение. Стены ее, вероятно, давно исчезли, так что заботиться о ее безопасности имело мало смысла. Направленные к этой цели религиозные обряды, долго, может быть, еще державшиеся по старинному обычаю, наконец, прекратились. Инуй был предан бездеятельности. Наша попытка дополнения, поэтому, должна быть направлена преимущественно на воинственную сторону крепостной люстрации.

Для дополнения общей картины люстрации палатинской крепости, думаем, правильно будет обратиться за помощью к известиям о подобных же люстрациях городов у других народов Италии. В нашем распоряжении документальное описание люстрации крепости, города и народа умбрийской общины Игувия. Так называемые tabulae Iguvinae, как известно, были найдены в 1444 году и изданы в последний раз Бюхелером (Umbrica, Bonnae 1887), с прекрасным ученым комментарием. Бюхелер с особенным вниманием следит за аналогиями, иногда очень поразительными, с.32 отдельных обрядов умбрийской люстрации с обрядами римскими. Для нас, главным образом, важна общая картина люстрации, и мы, поэтому, на ней несколько остановимся. Игувинская люстрация делится на два главных действия. Сначала совершается люстрация крепости, вслед за ней люстрация народного войска, расставленного на комиции по отрядам. Игувийцы соединили в одно священнодействие две древнейшие люстрации, приписываемые Ромулу: луперкалии, или люстрацию крепости, и поплифугии, люстрацию войска на Марсовом поле. Этим подтверждается внутренняя связь между обоими римскими празднествами, доказываемая и мифом, и сходством обрядов. Игувийская люстрация крепости состоит из очищения трех крепостных ворот, о чем не осталось никаких следов ни в обряде римском, ни в мифе, если не считать приписываемой Ромулу постройки святыни Юпитера Статора перед палатинской Porta Muconia. Зато во втором действии, в люстрации игувийского народа и города, много напоминающего римский миф. Игувийский жреческий магистрат дело люстрации начинает с ауспиция. Он одет в авгурский костюм, при описании которого мы вспоминаем об авгурстве Ромула вообще и в особенности о введенном им, по преданию, костюме cinctus Gabinus. Магистрат сопровождается двумя глашатаями (prinovati, по Бюхелеру praenovatores). Не следует ли с этим фактом сопоставить участвующего в люстрации Ромула у козьего болота возвестителя Proculus Iulius (procolos, от prоcalare, προκαλεῖν)? С глашатаями вместе магистрат отправляется сначала к северному концу городского померия и, пересчитав все соседние враждебные народы (Тадинаты, Туски, Нарки, Япуды), всем иностранцам приказывает удалиться. Затем он расставляет народ по отрядам, обходит его с животными, назначенными к жертве, и произносит молитву: Церф Марсов, Престота Церфа Марсова, Турса Церфия Церфа Марсова, наведите на Тадинатов, Тусков и т. д., на их первенствующих, опоясанных и неопоясанных, на их воинов, носящих копья и не носящих оных, наведите на всех страх и трепет, бегство и ужас; снег и ливень, треск и буйство, дряхлость и рабство (Interpr. Buech.: completo timore tremore, fuga formidine, nive nimbo, fragore furore, senio servitio); Церф Марсов, Престота, Турса, будьте благосклонны и даруйте мир народу Игувийскому, городу Игувию, первенствующим его, опоясанным» и т. д. После этой молитвы магистрат возглашает: «Вперед, Игувийцы!» Потом он, повторив обход всего народа с.33 с жертвами, возвращается к термину, и так поступает трижды; затем следует приношение жертв, от имени народа, Церфу Марсову, у одного источника. К этому Бюхелер приводит аналогию, что и Ромул во время люстрации народа приносил жертвы у воды козьего болота. В другом месте приносится жертва Престоте с молитвой: «Обрати всякое зло на город Тадинатов и т. д., будь благосклонна и т. д. народу Игувийскому, предотврати всякое повреждение от его первенствующих, учреждений, людей, скота, полей, отврати всякое зло от народа Игувийского». Очистив таким же образом и все отдельные отряды народа, жрец приносит в жертву Турсе три теленка, а глашатаи с пепелища жертвенника читают тихую молитву, в которой вторично просят Турсу напустить на неприятелей страх и т. д., и быть благосклонной Игувийцам. Все действие кончается одним странным обрядом. Жрецы, спугнувши двенадцать телят, гонятся за ними по форуму. Три теленка пойманные первыми приносятся в жертву Турсе от всего народа.

Какую, спрашивается, пользу мы можем извлечь из этого описания для объяснения легенды о Ромуле? Первый вывод наш касается тех мифологических личностей, к которым Игувийцы обращались с жертвоприношениями и молитвами. Бюхелер указывает на очевидное сходство богини Praestota Çerfia Çerfier Martier (лат. Praestata Cersia Cersi Martii) с богиней Praestana Quirini, святыня которой на Палатине, по преданию, была основана Ромулом. Второе божество Çerfo Martio Бюхелер сопоставляет с латинским богом, к которому относится надпись Ker(r)i pocolom (CIL. 1. 46). Оттуда недалеко до Quir(r)inus (Ker(r)inos?) Martis f., с которым слился сам Ромул. Третье божество умбрийской люстрации Tursa Çerfia Çerfier Martier. Его Бюхелер сравнивает с римскими богами Pavor et Pallor. Tursa производится от умбрийской глагольной основы turs, лат. ters, terreo. К «устрашительнице» Турсе обращаются с особенной просьбой привести неприятелей в страх и трепет, ужас и бегство и т. д. Молитва Турсе очень напоминает молитву римскому Ведиовису, которого следовало Бюхелеру присоединить к Паллору и Павору. Турсе придается эпитет Iovia, что едва ли имеет отношение к Юпитеру; как Çerfia Çerfier Martier она ведь не может одновременно принадлежать и к кругу Юпитера. Может быть, Iovia производится от той основы, которая имеется в слове Vediovis Ve-iovis (ср. гр. δίω διω-κω, санскр. dyu dyauti). Культ этого «преследователя», по преданию, опять устроен Ромулом. Ему по значению с.34 соответствовал, как выше сказано, Inuus, «гонитель» палатинской крепости. Мы видим, что Ромулу приписывается устройство культа некоторых божеств, или по имени, или по главной обязанности близким к тем божествам, которым в Игувии при совершении люстрации города приносили жертвы и молились о защите города и народа и об обращении в бегство неприятелей. Причину приурочения этих культов к Ромулу, основателю Луперкалий, мы усматриваем в том, что молитвы и жертвоприношения этим божествам когда-то также составляли принадлежность люстрации палатинского города, подобно тому, как они принадлежали к люстрации Игувия.

Возвращаемся еще раз к последнему действию, которым оканчивалась люстрация Игувия. После последнего воззвания к устрашительнице Турсе, напугать неприятелей и предать их в рабство Игувийцам, жреческий магистрат со своими помощниками напугивает двенадцать телят, пускается в погоню за ними, ловит трех отставших и приносит их в жертву той же Турсе. Этот обряд толкуется Бюхелером очень остроумно. Молитва Турсе приводится в исполнение, телята представляют собой неприятелей, они приводятся в страх и бегство, в пример врагам, которых Турса приведет в страх и бегство. Ловят трех представителей врагов и убивают их в пример другим. Между обрядами римской люстрации Луперкалий мы также встречаем подобие человеческой жертвы, мнимое убиение двух отроков. По поводу этого обряда Дильс (Sibyllinishe Blätter стр. 53) напоминает о римском обычае перед началом войны предавать смерти двух представителей неприятельского народа (Gallus Galla, Graecus Graeca), в пример всему народу. Плутарх (Ромул 21), единственный для нас источник, сведущий об этом обряде, пишет, что «присылали отроков хороших семейств». Он не счел нужным сообщить, как и каким способом они выбирались, да в сущности это в то время имело мало значения, так как самый обряд уже давно превратился в пустую формальность. Можно спросить, не соблюдалось ли известное правило для определения жертвы, в те времена, когда еще придавалась этому жертвоприношению такая важность, как, например, в Игувии жертвоприношению телят, представляющих собой неприятелей. Здесь ловили и убивали трех отстававших от других. Жертвы, таким образом, как бы сами решали свою судьбу. Этот самый простой и безобидный способ определения жертвы еще более с.35 рекомендовался для настоящих человеческих жертв. Знаменитый знаток германских бытовых древностей, К. Вейнгольд, в этюде о значении бега в народных обрядах Германии10 приходит к заключению, что народные бега, справляемые в южной Германии в Троицу, служат или служили самым распространенным способом определения человеческой жертвы. Кто последним достигает назначенной цели, тот приносится в жертву, а кто первый добежит, тому дается приз, но это правило установилось позднее первого. И. В. Нетушил (Фил. Обозр. III стр. 60) словам блаж. Августина (Civ. Dei 18, 12: lupercorum per sacram viam ascensus atque descensus) придает такой смысл, что два отряда луперков бегали вперегонку. Сначала они бегали вокруг Палатина, отправляясь от Луперкала в разные стороны (Ов. Фаст. 2, 371 diversis exit uterque patribus), потом, выбегая с двух сторон на Священную дорогу, бежали по ней до форума и назад (оттого ascensus и descensus) к Палатину. В этиологическом мифе Овидия, в котором, вероятно, каждая черта основана на каком-нибудь фактическом обряде, рассказано, что Ромул и Рем с своими товарищами-пастухами однажды принесли жертву Луперку. Жертвенное мясо жарилось, но, ожидая обед, они вдруг узнали, что разбойники угоняют стадо. Тотчас они бросились в погоню, каждый брат с одной дружиной, Ромул с Квинктилиями, Рем с Фабиями, оба в разные стороны. Фабии догнали разбойников, отняли добычу и затем бегом вернулись к оставленному жаркому, которое в это время дожарилось. Немедленно они сняли его и съели, награждая себя, таким образом, за победу. Когда прибежали Квинктилии, то от мяса остались одни кости. Тогда Ромул
risit et indoluit Fabios potuisse Remumque
vincere, Quinctilios non potuisse suos.
Этот рассказ походит на миф о Потициях и Пинариях, двух отделениях жрецов Геркулеса Виктора. И тут опоздавшие Пинарии остаются без жертвенного мяса. Ara maxima, центр культа с.36 Геркулеса Победителя, находилась у входа в цирк, потому что первоначальная роль римского Геркулеса, по всей вероятности, заключалась в покровительстве пешему и конному ристанию, в даровании счастливого исхода на играх11. В старое время, может быть, к культу Геркулеса Виктора принадлежал обрядовый бег жрецов. Бегали двумя отрядами, как и луперки, причем жертвенное мясо служило призом победителям. Отряд, получивший приз, назывался Potitii, то есть potiti, опоздавший, оставшийся без мяса — Pinarii «голодные» (Peinarii, ср. pēnuria лишение, недостаток, голод12, гр. πεῖνα, от осн. pei-, ср. pei-or pēssimus). Имена эти, вероятно, народные прозвища, ставшие со временем общеупотребительными и даже официальными, вроде Salii — «скакуны» и др. Интерес толпы зрителей, понятно, сосредоточивался на исходе зрелища и на вопросе, кому достанется мясо и кому быть голодным. Едва ли получение приза составляло единственную цель предполагаемого нами бега. Сообщение древних авторов, что Потиции были старшими жрецами, а Пинарии их помощниками, позволяет догадываться, что и этот вопрос, кому быть старшим, кому прислужником, решался ристанием. Так и в нынешних народных игрищах победитель назначается королем, боярином и т. п., а не победившие обязаны ему служить на всех сходках, в течение целого года, до возобновления игры. Не будет неуместным указать и на другой пример назначения старшего жреца посредством игрища, на знаменитого rex Nemorensis. Этот жрец-правитель (rēx от regere, править) с.37 назначался не иначе, как после обрядового поединка, из которого он должен был выйти победителем.

Возвращаемся к бегу луперков. Этиологический миф Овидия построен на том основании, что побеждающему отряду доставалось жертвенное мясо. Этим, вероятно, не ограничивалось преимущество одного отряда жрецов перед другим. Деления их, думаем, выходило из того же начала, как деление жрецов Геркулеса. Одна часть, Favii, была выше другой саном. Бег вперегонку служил средством для решения, кому быть старшими жрецами, кому младшими. Деление на seniores и iuniores существовало еще во время Цезаря13, но в то время состав членов двух отделений, вероятно, не изменялся, что и доказывается надгробными надписями Луперков Fabiani и Quinctiliani времен императоров. В прежние времена, должно быть, роль каждого отделения могла изменяться с каждым новым ристанием. Луперкалии принадлежали к самым популярным зрелищам Рима; исход ристания, без сомнения, возбуждал особенное любопытство народа. Неудивительно, что поэтому и образовались названия двух бегущих вперегонку отрядов. Успевающее отделение звали Fabii, а по другому написание Favii (Pauli exc. p. 62. Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Первым предводителем этого отделения считался Ромул. Форма Favius хорошо подошла бы к именам приемных его родителей, Favola (Акка Ларенция) и Faustulus; она также подходит и к сущности дела. Favola и Faustulus невозможно не сопоставлять с faveo — благоприятствую, споспешествую, favor, faustus, счастливый, успешный, удачный. В таком случае favii назывались бы успевающие луперки. Если написание Fabii, засвидетельствованное рукописным преданием у Овидия и Проперция, вернее, то придется это слово, а вероятно и имя рода Fabii, присоединить к словам faber, fabre, affabre — искусно, ловко. Тогда народ успевающих именовал бы «ловкими». Не успевающее отделение названо Quinctilii, или, по догадке Моммзена, Quinctii, что, по нашему мнению, только другое написание, приспособленное к именам известных римских родов, вместо cunctii, cunctilii (см. inquilinus вместо inculinus, от incola, inquinare вместо incunare от cunire, Equirria и Ecurria у с.38 Варрона L. L. 6. 13), от cunctari. Следовательно, отстававшие луперки, тише бегающие, именовались «мешкотными»14.

Мы надеемся, что из догадок наших относительно древнего вида бега, ежегодно совершаемого луперками, может пролиться немного та на реальную подкладку мифа о двух легендарных представителях двух отделений луперков. При этом имеем особенно в виду сказание о смерти Рема, один из самых темных пунктов легенды. Швеглер (R. G. 1, 438) объясняет эту легенду таким образом: одно старинное постановление римского права угрожало смертью каждому, кто посмеет осквернить святость городской стены. Это правило хотели подкрепить каким-нибудь с.39 внушительным примером. Поэтому рассказывали, что основатель города даже не остановился пред убийством своего родного брата, нарушившего этот закон, с тем чтобы и впредь всех нарушающих его постигало то же наказание. Швеглер затем ищет объяснения имени Рема, но без результата. Имя это, говорит он, остается нерешенной загадкой. С решением ее однако связан и верный взгляд на образ Рема. Римские этимологи (см. Швеглер 1, 438) сближали Remus с remorari — отставать, мешкать, останавливаться или останавливать, задерживать; remora — задержка и remores aves (Fest. p. 276 r. a. in auspicio dicuntur quae acturum aliquid remorari compellunt.). Авентинская гора и вылетающие с ее стороны птицы считались авгурами почему-то зловещими. Одно место горы называлось Remoria, и оттуда, по преданию, Рем наблюдал несчастные свои ауспиции; наконец, его и похоронили на этом же месте. У Псевдо-Аврелия Виктора (De orig. gentis Rom. 21, 4) встречается такое объяснение: Remus dictus a tarditate, quippe talis naturae homines ab antiquis remores dicti [Рем называется от медлительности, поскольку люди подобной природы древними назывались remores]. Мешкотный, медлительный предводитель был бы очень подстать отстающему отряду Квинктилиев, но производится ли слово Remus (род. падеж Remi) от romorari или remoris, очень сомнительно или даже невозможно, как бы в нем ни были уверены римские ученые. Основа rem- в Remus вполне отлична от remor- (mor-). Из латинского языка к основе rem- подобрать можно одно только слово remures (откуда Remuria) или, по другому, вероятно народному, произношению, lemures, Lemuria15. Слово remures — почтительное название мертвых как silentes, taciti, quieti. Коренное значение подходит к нашим выражениям «покойный, покойники», как видно из сравнения со словами греч. ἠρέμα — спокойно, тихо, ἠρεμαῖος, гот. rimis — покой, лит. rimstu rimti — быть спокойным, тихим, отдыхать, санскр. ram — переход. остановить, задержать, непереход. остановиться, быть спокойным16. На основании этих с.40 данных мы не сомневаемся, что remus — старинное имя прилагательное со значением спокойный, тихий. Тихий предводитель опаздывающих Квинктилиев убивается, по одному распространенному варианту предания, Целером, «скорым», а по другому Фабием, представителем другого отделения луперков; по третьему же варианту, пользующемуся наибольшим авторитетом, родным братом Ромулом. Колебание традиции обыкновенно, в том числе и Швеглером (R. G. 1, 389), толкуется в том смысле, что римляне, желая облегчить вину братоубийства, свалили ее на Целера. Но откуда же взялся этот Целер? Его обыкновенно выдают за эпонима и мифического представителя римской конницы, так как в старые времена всадники назывались celeres. Но какая там могла быть конница до основания города? Все действие происходит среди пастухов, поэтому и Фабий, например, Рема убивает rutro pastorali. Если требовалось подставить только на место Ромула какого-нибудь другого пастуха, то почему же придумали для него имя Целера, а не какое-нибудь другое? Мы думаем потому, что имя прилагательное celer одного значения со словом romulus. Последнее образуется из суффикса mulus, как ae-mulus, sti(g)-mulus, cu-mulus и т. п., и основы rōs, которая встречается также в греч. ῥώομαι быстро двигаться, мчаться, стремиться, бегать (аор. стр. зал. ἐρ-ρώσ-θην, ср. ἀρ-ρωσ-τός, ῥωσ-τήρ, ῥωσ-τικός, ῥω(σ)-ρός σφοδρός) др.-в.-н. rōsc, rōsci, behende, hastig, frisch. Из слов латинских сюда, вероятно, должно отнести rorarii, как в старину звали легковооруженных, потому что они быстрым набегом своим на неприятеля открывали битву (см. velites, velox, от vehi). Шипящее s в ros-mulus исчезло перед m, как например в словах omen (др. лат. osmen у Варрона de l. l. 6, 76. 7, 97), vomer (из vosmer), и т. д. Мы не отрицаем, что главной причиной предпочтения, дававшегося римскими историками имени Целера перед именем Ромула, было желание избавить основателя города от братоубийства, но возможность замены одного имени другим была дана одинаковым смыслом того и другого. Первому автору варианта, должно быть, еще было небезызвестно значение нарицательноо имени romulus.

Если принять во внимание три варианта традиции об убийце Рема, то они сводятся к тому преданию, что Рема, то есть тихого, служившего примером первого Квинктилия, члена отряда отстающего при беге луперков, убил «скорый» или поспевающий первым Фавий. Мы полагаем, что фактическая подкладка этого этиологического рассказа состояла в обычае убивать одного из отряда с.41 Квинтилиев, вероятно того, кто бегал всех тише и последний приходил к цели. Так это было, как мы видели, в игувийском люстрационном обряде, где приносили в жертву трех отстававших от других телят, которые заменили собой человеческие жертвы. Такой же способ определения жертвы существует поныне в народных празднествах Южной Германии, где, по старинному обычаю, посредством бега вперегонку назначают того из участников игрища, который подлежит приношению в жертву. Убивали ли при этом в Риме человека в древнейшее время или заменяли убиение символическим обрядом, это для цели нашего объяснения безразлично. В том и другом случае для объяснения обряда вымышлен рассказ, что убиение луперка совершается в подражание убиению одного родного брата другим, одного germanus Lupercus другим.

Очистительная или искупительная жертва (κάθαρσις, lustratio), как известно, занимает очень видное место в религии древних народов. Каждое бедствие послано каким-нибудь божеством, которое разгневалось на отдельных людей или на какое-нибудь человеческое общество. Разгневанное божество не примирится, пока не выдадут, не принесут в жертву ему виновного.