*4359. Михаил Булгаков

[Виктор Петелин]

Значит, или т. Орлинсний не читал романа, а
если читал, тогда он заведомо всю аудиторию
вводит в заблуждение.
Я даже, не имея перед собою текста романа,
могу доназать, что это одно и то же лицо: фраза,
с которой А. Турбин умирает,— это есть фраза
полковнина Наи-Турса в романе. Это произошло
опять-таки по чисто театральным и глубоко
драматическим (видимо, «драматургическим
».— В. П.) соображениям, два или три
лица, в том числе и полковник, были соединены
в одно, потому что пьеса может идти только
3 часа, до трамвая, там нельзя все дать полностью.
Таи вот я и выступаю не для дискуссии, а чтобы
сказать, что очень часто сообщают сведения
неверные. Я ничего не имею против того,
чтобы пьесу ругали к а к угодно, я к этому привык,
но я хотел бы, чтобы сообщали точные
сведения. Я утверждаю, что кри ти к Орлинсний
эпохи 19 (8 года, которая описана в моей пьесе
и в романе, абсолютно не знает.
Дальше опять-таки т. Орлинсний неверно цитирует
мой роман и предъявляет совершенно
неприемлемые требования в отношении к пьесе
в виде денщиков и прислуги и т. д. Вот приблизительно
все, что я хотел сказать, больше
ничего. (Аплодисменты).
Сейчас настало время трезвого, объективного
анализа творческого портрета Михаила Булгакова,
где не должно быть ни отсебятины, ни
ложной сенсационности. М. А. Булгаков никогда
не считал себя «внутренним эмигрантом»,
как сейчас пытаются его представить в некоторых
зарубежных кругах. Все, что происходило
в Советской России, кровно и глубоко интересовало
его. Не все он понимал, не со всем соглашался.
Он остался в России вместе с Турбиными
и Мышлаевскими. Худ ожник и гражданин,
он не м о г жить без России, он видел ее великие
свершения и отдельные ошибки. Видел и
думал о великом будущем своей Родины.
В некоторых литературных кругах подход к
жизненным и литературным явлениям в то
время упрощался: все окрашивалось в два цвета
— красный и белый. И уже одна эта окраска
все предопределяла — нравственную и моральную
чистоту одних, высоту их духовных помыслов,
благородство их поступков и действий и
жестокость, низость, моральную деградацию
других. В этих литературных кругах обрушивались
и на молодого Шолохова, обвиняя его, по
сути, в том, в чем и Михаила Булгакова,— в
контрреволюционности. Л. Авербах, как и рапповская
критика вообще, относил произведения
Булгакова «к откровенно реакционным произведениям,
выражающим психоидеологию новой
буржуазии». Для М. Булгакова создавалась тяжелая
обстановка. Известный ответ И. В. Сталина
на письмо Билль-Белоцерковского, при всей
его резкости и прямолинейности, в сущности,
брал под защиту Булгакова от литературных
налетчиков.
Сталин писал:
«...Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных
», то она не тан уж плоха, ибо она дает
больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное
впечатление, остающееся у зрителя от
этой пьесы, есть впечатление, благоприятное
для большевиков: «если даже такие люди, ка к
Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться
воле народа, признав свое дело окончательно
проигранным,— значит, большевики непобедимы,
с ними, большевиками, ничего не
поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация
всесокрушающей силы большевизма. Конечно,
автор ни в какой мере «не повинен» в
этой демонстрации. Но какое нам до этого
дело?»1
Авербах, Гроссман-Рощин, Мустангова, Блюм,
Нусинов и многие другие планомерно и сознательно
травили Булгакова. За короткий срок
ими было опубликовано, по свидетельству само
го М. Булгакова, 298 «враждебно-ругательных
» отзывов о его творчестве. Но это не устрашило
М. Булгакова. Он делал аккуратные вырезки
публикаций, наклеивал их в альбом или
вывешивал на стены комнаты, явно издеваясь
над всей шумихой недоброжелателей. Но так
было не только с «Днями Турбиных», но и с
«Бегом» и «Мольером». Так было не только
с одним Булгаковым. Резким нападкам подвергались
Шолохов,. Леонов, Шишков, Есенин,
Пришвин, Сергеев-Ценский, Чапыгин, то есть
писатели, которые своим творчеством как
бы демонстрировали неразрывную связь новой,
Советской России с ее многовековой культурой.
Новая Россия — наследница подлинных
национальных богатств — вот мысль, которая
в числе других объединяла столь разных
художников. А это не нравилось некоторым
критикам.
«Сейчас торжествует «международный писа1
И. В. Сталин, Сочинения, т. 11, стр. 3 2 7—328.
тель» (Эренбург, Пильняк и друг.)»,— писал
в те годы Пришвин Горькому, который много
внимания уделял молодым русским писателям,
видя в них продолжателей великих традиций
национальной культуры. В начинающем М. Булгакове
Горький тоже заметил по-настоящему
русское дарование. Отсюда его интерес к
нему.
Уже в 1925 году Горький обратил внимание
на Булгакова. «Булгаков очень понравился мне,
очень...» В 1926 году он спрашивает одного из
писателей: «Не знакомы ли Вы с М. Булгаковым?
Что он делает? «Белая гвардия» не вышла
в продажу?»
В письме к П. А. Марков у (от 4 февраля
1932) он писал: «У меня есть кое-какие соображения
и темы, которые я хотел бы представить
вниманию и суду талантливых наших
драматургов: Булгакова, Афиногенова, Олеши,
а также Всев. Иванова, Леонова».
Но положение М. Булгакова еще в 1930 году
стало просто-напросто трагическим: литературные
выпады против него превратились в политические
обвинения. И писатель вынужден
был обратиться с письмом в правительство.
Известно (см. «Вопросы литературы», 1966,
№■ 9, стр. 139), что, прочитав письмо М. А. Булгакова
от 28 марта 1930 года, Сталин позвонил
Булгакову:
«— Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами.
Вы будете по нему благоприятный
ответ иметь. А может быть, правда, пустить вас
за границу? Что, мы вам очень надоели?
— Я очень много думал в последнее время,
может ли русский писатель жить вне Родины,
и мне кажется, что не может.
— Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите
работать? В Художественном театре?
— Да, я хотел бы. Но я говорил об этом —
мне отказали.
— А вы подайте заявление туда. Мне каж ет ся,
что они согласятся...»
Этот телефонный звонок вернул Булгакова
к творческой жизни.
Булгаков стал заниматься любимым делом,
служил во МХАТе режиссером-ассистентом,
заново писал роман «Мастер и Маргарита»,
рукопись которого сжег в минуту отчаяния,
работал над «Театральным романом».
Когда Сталин приезжал смотреть «Дни Турбиных
» (в музее МХАТа запротоколировано
15 посещений Сталиным этого спектакля), он
всегда спрашивал: «А ка к Булгаков? Что делает?
Очень талантливый человек...»
В дневниках Е. С. Булгаковой сохранилась
следующая запись: «3 июля 1939 года. Вчера
утром телефонный звонок Хмелева, просит послушать
пьесу («Батуми.— В. П.). Тон повышенный,
радостный — наконец, опять пьеса М. А.
в театре!
Вечером у нас Хмелев, Калишьян (директор
МХАТа.— В. П.), Ольга (О. С. Бокшанская.—
В. П.). Миша читал несколько картин. Потом
ужин с долгим сидением после. Разговоры о
пьесе, о МХАТе, о системе. Разошлись, когда
уже совсем солнце вставало.
Рассказ Хмелева. Сталин раз сказал ему:
«Хорошо играете Алексея. Забыть не могу».
«Батум» — это пьеса М. Булгакова о молодом
Сталине. И Хмелев должен был играть в ней
роль Сталина. Булгаков работал над ней с увлеченностью
и художнической страстью. Однако
Сталин потом сказал: «Все дети и все молодые
люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом
Сталине».
И еще об одном. За рубежом, да и у нас в
некоторых кругах, распространяется мнение,
будто Булгакова «репрессировали», а потом
«реабилитировали», некоторые называют даже
точную дату «реабилитации» — 1962 год. Ничего
не может быть вздорнее подобных утверждений.
В 30-е годы шли его пьесы «Дни Турбиных
» и «Мертвые души» (по Гоголю), весной
1941 года состоялись две премьеры «Дон-
Кихота» (по Сервантесу), с 1943 года шла его
драма «Пушкин», в 1957 году поставили «Бег».
Над романом «Мастер и Маргарита» он работал
до конца своих дней, а «Театральный роман
» так и остался незаконченным. М. А. Булгаков
умер в 1940 году, похоронен на Новодевичьем
кладбище.
История с Булгаковым не так проста, как
многим кажется. Ее не надо упрощать. Булгаков
верил в будущее своих произведений, верил,
что он ка к художник займет свое место
в русской советской литературе.