4345. Трагедия Александра Фадеева

[Владимир Малышев]

http://www.stoletie.ru/kultura/trage...dejeva_180.htm

Жизнь и творчество писателя: мифы и факты

16.05.2016

60 лет назад, 13 мая 1956 года, тишину подмосковного писательского поселка Переделкино нарушил грохот выстрела - известный советский писатель, бывший всемогущий председатель Союза писателей СССР 54-летний Александр Александрович Фадеев застрелился из револьвера на своей даче. Участки там у писателей большие и выстрела никто из соседей не слышал. Не слышали его даже в доме, где он жил.

Обнаружил застрелившегося отца его малолетний сын Миша, когда поднялся в кабинет писателя, чтобы позвать его к обеду. Писатель лежал на диване, обложенный подушками, в луже крови. На прикроватном столике лежало письмо, адресованное ЦК КПСС. Когда письмо захотел забрать следователь Одинцовской прокуратуры, его упредил сотрудник КГБ: «Это не для вас».

Жене Фадеева актрисе Ангелине Степановой, находившейся в Югославии на гастролях вместе с театром, не стали рассказывать о случившемся. О трагедии она узнала лишь в Киеве, купив в аэропорту газету, где был помещен портрет мужа в черной рамке и сообщение, что тот покончил жизнь самоубийством, находясь в состоянии алкогольного опьянения. Узнав потом о предсмертном письме мужа, она обратилась к властям с просьбой дать ей возможность с ним ознакомиться. Но ей категорически отказали. О его содержании Степанова смогла узнать лишь в 1990 г., когда письмо было опубликовано в одном из журналов.

Застрелился же Фадеев вовсе не на почве пьянства, как писала «Правда», хотя в конце жизни он действительно пил крепко. Однако при вскрытии эксперты не нашли в его крови следов алкоголя. Писатель вообще последние дни перед смертью был совершенно трезвым, что отмечали все его знакомые и родственники. Более того, известно, что Фадеев долго и тщательно готовился к тому, чтобы свести счеты с жизнью. Ездил по памятным местам, посещал старых друзей, будто прощаясь с тем, что ему было дорого...

В его предсмертном письме, адресованном ЦК КПСС, говорилось: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно–невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено.

Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; всё остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет.

(...) Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни…»

Был одарен с детства

Александр Фадеев родился в селе Кимры в Тверской области. Отец и мать были фельдшерами. С самого детства он рос одарённым ребёнком. В четыре года самостоятельно овладел грамотой. Поражал взрослых фантазией, сочиняя необычайные истории и сказки. В 1908 году семья переехала в Южно-Уссурийский край (ныне Приморский), где прошли детство и юность Фадеева. Учился во Владивостокском Коммерческом училище, однако обучения не закончил, решив посвятить себя революционной деятельности. Вступил в РКП(б), стал партийным агитатором, а потом вступил в Особый Коммунистический отряд красных партизан. Участвовал в боевых действиях на Дальнем Востоке, был ранен. Его двоюродного брата, Всеволода Сибирцева, вместе Сергеем Лазо схватили японцы и передали белогвардейцам, которые заживо сожгли их в топке паровоза. В 1921 году в качестве делегата Х съезда РКП(б) принимал участие в подавлении Кронштадтского восстания, получив второе ранение. После лечения и демобилизации Фадеев остался в Москве.

Вскоре начал писать, а после успеха первого романа «Разгром» решил стать профессиональным писателем. Гражданской войне посвящён и следующий роман Фадеева «Последний из Удэге». Талантливого писателя заметил Сталин и скоро Фадеев стал председателем Союза писателей СССР, членом ЦК, занимал многие другие важные посты. Его называли «писательским министром», в течение почти двух десятилетий фактически он руководил литературой в СССР.

В середине февраля 1943 года, после освобождения донецкого Краснодона советскими войсками, из шурфа шахты № 5 было извлечено несколько десятков трупов замученных фашистами членов подпольной организации «Молодая гвардия». А через несколько месяцев в «Правде» была опубликована статья Фадеева «Бессмертие», на основе которой он позже написал свой знаменитый роман «Молодая гвардия». Сделал он это по указанию Сталина, тот сразу после появления статьи заявил, что об этом подвиге должны быть написана книга.

Возня вокруг «Молодой гвардии»

Фадеев сам отправился в Краснодон, и вскоре роман вышел в свет. И тут же вокруг «Молодой гвардии» началась нехорошая возня. Глава МГБ Виктор Абакумов подготовил Сталину записку, в которой утверждалось, что роман – фальсификация. Как считает петербургский писатель Николай Коняев, изучавший эту тему, это была провокация «органов». Конечно, в романе были неточности, их замечали родственники погибших, жаловались. Но дело в том, что Фадеев писал не документальную книгу, а художественное произведение, а потому многое ему приходилось додумывать самому. Однако такой демарш со стороны органов госбезопасности мог дорого обойтись даже влиятельному председателю Союза писателей. И тут, как считает Коняев, Фадеева спас Сталин.

Он заявил, что в романе недостаточно отражена роль партии и поручил Фадееву его переписать. Что тот и сделал, хотя по ходу работы и признавался, что переделывает «Молодую гвардию» в «старую». Зато потом роман получил Сталинскую премию. На этой книге выросло и училось патриотизму не одно поколение советских людей. Хорошо понимали это и за границей. Парижская газета "Леттр франсэз" писала:

"Если история одной цивилизации и один из ее величайших моментов должны быть выражены одним только литературным произведением, то в СССР таким произведением вполне может служить "Молодая гвардия" Александра Фадеева".

Травля коллег

В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС деятельность лидера советских литераторов была подвергнута жёсткой критике. Фадеев был снят с поста председателя Союза, не был избран членом, а только кандидатом в члены ЦК КПСС. Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей. Прежнего любимца Сталина стали ожесточенно травить коллеги. Кто-то из них организовал против Фадеева анонимное письмо в Центральную ревизионную комиссию КПСС. В анонимке говорилось: «Центральный Комитет воплощает мудрость и чистоту нашей партии. Народ видит в нём любимого вождя коллективного, за которым пойдёт в любой бой. Каждый член ЦК должен быть достоин этого доверия и уважения народа. А член ЦК Фадеев недостоин. Пьянство Фадеева вошло в поговорку. В посёлке Переделкино жители называет закусочную «Фадеевской». В Союзе писателей ходит стих:

«Тогда мы видим генерального,

Когда он выпьет минерального.

Когда ж хлебнёт он натурального,

Тогда не видим генерального».

Про Фадеева говорили, будто это он «сдавал» писателей, которые пострадали в годы репрессий. Однако эти наветы опровергают многочисленные копии тех характеристик, писем и записок, которые Фадеев писал Молотову, Ворошилову, Берии, Генеральному прокурору СССР Вышинскому, в Главную военную прокуратуру с просьбами "рассмотреть" или "ускорить рассмотрение дела", учесть, что человек "осужден несправедливо" или что при рассмотрении вопроса был "допущен перегиб".
Сохранились письма, в которых он защищал писателей, несправедливо пострадавших от всякого рода "проработок" того времени. Хлопотал о том, чтобы выделить значительную сумму из фондов Союза писателей СССР для оставшегося без копейки Зощенко, проявлял искреннее участие в судьбе многих нелюбимых властями литераторов: Пастернака, Заболоцкого, Льва Гумилёва, потихоньку передавал деньги на лечение Платонова его жене.

Между тем на посту председателя Союза писателей Фадеев был вынужден проводить «линию партии», когда подверглись гонениям Зощенко и Анна Ахматова, а потому тяжело переживал такое раздвоение, страдал бессонницей, впадал в депрессию.

Некоторые считают, будто непосредственным поводом к выстрелу стала драма писателя Ивана Макарьева. Он якобы был из тех, кто был арестован по ордеру, будто бы завизированному Фадеевым. Когда после смерти Сталина Макарьев вернулся из лагеря в Москву, то, как утверждают, он якобы публично назвал Фадеева негодяем и чуть ли не плюнул ему в лицо, а потом повесился. Однако, на самом деле Макарьев покончил с собой в 1958 г. (т.е. через два года после Фадеева), во-вторых, не повесился, а вскрыл себе вены. И, в-третьих, причина его самоубийства, как свидетельствуют Л. Копелев и Р. Орлова, вообще была иной – он пропил две тысячи рублей партийных взносов и страшился "персонального дела".

Фадеев остро переживал обвинения и клевету в свой адрес. Он много раз просил, чтобы его приняло руководство партии, пытался оправдаться, но его не слушали. 11 мая 1956 года, за два дня до гибели, опального литератора все-таки позвали к новому вождю. Помимо Фадеева, Хрущёв пригласил к себе и несколько оставшихся в живых членов краснодонской группы «Молодая гвардия». Как утверждает В. Огрызко, похоже, вождь хотел уточнить роль Третьякевича, которого Фадеев в своём романе вывел под другой фамилией в качестве предателя. Интерес Хрущёва к Третьякевичу был не случаен. Говорили, что до войны Третьякевич дружил с сыном Хрущёва. Но, по свидетельству Валерии Борц, разговор у Хрущёва не сложился. Темпераментный Фадеев в какой-то момент вспылил и назвал генсека бывшим троцкистом. Ясно, что злопамятный Хрущёв такого выпада писателю уже не простил…

Кроме того Фадеев переживал острый творческий кризис. Он никак не мог закончить свой последний роман «Черная металлургия», чувствуя, вероятно, что уже не может создать ничего яркого. Следуя последней воле быть похороненным рядом с матерью, Фадеев был погребен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Клевета после смерти

После краха СССР роман Фадеева «Молодая гвардия» снова стал объектом ожесточенных нападок, на этот раз со стороны отечественных либералов, а также украинских националистов, которые стремились уничтожить или оклеветать все символы советского патриотизма. Стали оплевывать подвиги Зои Космодемьянской, Александра Матросова, а заодно и молодогвардейцев. А на Украине их бессмертный подвиг попытались присвоить себе бандеровцы.

Книга Александра Фадеева там была изъята из магазинов.

Была запущена фальшивка о том, будто "Молодая гвардия" являлась не комсомольской, а националистической, бандеровской организацией и якобы возглавлял ее функционер ОУН некий Евгений Стахив.

В газете "Літературна Україна" в статье Владимира Покотило "Фадеев и правда. Из записок украинского националиста", было, например, написано буквально следующее: «В первые дни немецкой оккупации на восточные территории Украины двинулись бандеровские походные группы создавать очаги борьбы за освобождение Украины от фашистских орд. Такая группа прибыла и в Краснодон. Стахив - напористый и умный ватаг из этой группы - поселился среди краснодонцев, разыскал норовистых смельчаков и создал из них повстанческий центр с лозунгом "Украина без Сталина и Гитлера!".

Сам Стахив, сбежавший в США, явился потом на Украину и объявил, будто Олег Кошевой - это он.

Провокацию убедительно опроверг Владимир Минаев в книге «Молодая гвардия»: опять предательство». Стахив, отмечает он, реализовал указания своих американских покровителей, заинтересованных в том, "чтобы в последующей войне не было "Молодых гвардий", не было космодемьянских и матросовых". В многонациональном Краснодоне не было даже тончайшего слоя почвы, способного родить украинский национализм. Так, в числе 72 наиболее активных подпольщиков 43 человека были из русских семей, 11 человек были из семей бывшего сословия донских казаков, 8 — имели украинские корни, остальные — белорусы, армяне, евреи, молдаванин и азербайджанец.

К тому же американские кукловоды недостаточно четко разработали легенду для своего эмиссара. И поэтому Стахив все время путался, перевирал сам себя, не мог толком изложить даже факты собственной биографии. Уверял, будто Кошевой, мол, не погиб, а якобы сбежал и живет в Америке. Однако на самом деле в США оказался Стахив, а Олег Кошевой не стал на колени перед палачами и был казнен гитлеровцами. А роман Александра Фадеева, на которым были воспитаны поколения патриотов в нашей стране, несмотря ни на что, продолжает жить...

Специально для Столетия

[CALEND.RU]

http://www.calend.ru/person/1584/
Александр Фадеев советский писатель и общественный деятель 24 декабря 1901
115 лет назад
— 13 мая 1956
60 лет назад

Александр Фадеев
Александр Александрович Фадеев родился (11) 24 декабря 1901 года в селе Кимры Тверской губернии. Он вырос в семье профессиональных революционеров, в 1918 году вступил в компартию, участвовал в боях гражданской войны. В 1921-1922 годах Фадеев учился в Московской горной академии, в 1924-1926 годах находится на партийной работе в Ростове-на-Дону и Краснодаре. Александр смолоду начал писать. Первым опытом была повесть «Разлив» (1922-1923), а уже следующая работа - роман «Разгром» - привела его к решению стать профессиональным писателем. «Разгром», хоть и принёс ему славу и признание, но отчасти отнял творчество – Фадеев стал видным литературным и общественным деятелем, долгое время занимая руководящие посты в различных писательских объединениях и организациях. Он был вхож к Сталину, даже пользовался его благосклонным отношением, о чем свидетельствует приглашение на празднование 60-летия вождя, которое проходило в узком кругу соратников.
Сразу после окончания Великой Отечественной войны Фадеев пишет роман о Краснодонской подпольной организации «Молодая гвардия», действовавшей на оккупированной фашистами территории, многие члены которой геройски погибли. Книга вышла в 1946 году и была подвергнута резкой критике за то, что в романе недостаточно ярко выражена «руководящая и направляющая» роль Коммунистической партии – фактически Фадеев получил «нагоняй» от самого Сталина. Писателю пришлось учесть пожелания, и в 1951 году свет увидела вторая редакция романа «Молодая гвардия». Стоя у руля писательской организации, чувствуя себя солдатом на посту, Фадеев проводил в жизнь репрессивные решения партии и правительства по отношению к своим коллегам: Зощенко, Ахматовой, Платонову, участвовал в компании по борьбе с космополитизмом. Но он же проявлял искреннее участие и поддержку в судьбе многих нелюбимых властями литераторов – Пастернака, Заболоцкого, Гумилёва. Тяжело переживая такое раздвоение, он страдал бессонницей, впал в депрессию. В последние годы Фадеев пристрастился к спиртному и впадал в долгие запои. 13 мая 1956 года Фадеев покончил с собой, не в силах выдержать конфликт с совестью. Последний его роман – «Черная металлургия» – остался незавершенным.

© Calend.ru

[Историческая правда]

http://www.istpravda.ru/chronograph/1352/

Александр Фадеев (настоящая фамилия Булыга) родился в городе Кирмы Тверской губернии в семье фельдшеров, профессиональных революционеров. Раннее детство провел в Вильно, затем в Уфе. Большая часть детства и юности связана с Дальним Востоком, с Южно-Уссурийским краем, куда родители переселились в 1908.
Учился во Владивостоке, в коммерческом училище, но ушел, не окончив восемь классов (1912 - 1919). Сблизившись с большевиками, включился в революционную деятельность. Участвовал в партизанском движении против Колчака и войск интервентов, после разгрома Колчака - в рядах Красной Армии, в Забайкалье - против атамана Семенова зимой. Был ранен.

В 1921 попал в Москву как делегат Х Всероссийского партийного съезда, вместе с другими делегатами, подавляя Кронштадтский мятеж, был серьезно ранен. Начал учиться в Московской горной академии, но со второго курса был переведен на партийную работу. Уже в 1921 Фадеев начал писать, участвовать в работе молодых литераторов, которые объединились вокруг журналов "Октябрь" и "Молодая гвардия". В "Молодой гвардии" в 1923 был опубликован первый рассказ Фадеева "Против течения".

Роман "Разгром", увидевший свет в 1927, принес писателю признание читателей и критики и ввел его в большую литературу. Жизнь и исторические события на Дальнем Востоке, свидетелем которых он был, привлекли его творческое воображение. Долгие годы он отдал созданию романа-эпопеи "Последний из Удэге". Несмотря на незавершенность, роман занял свое место не только в творчестве А.Фадеева, но и в историко-литературном процессе 1920 - 50-х. В годы войны был одним из руководителей Союза писателей, автором большого количества публицистических статей, очерков. Был на Ленинградском фронте, три месяца провел в блокадном городе, результатом чего стала книга очерков "Ленинград в дни блокады".

В 1945 вышел в свет роман "Молодая гвардия", о героях которого Фадеев писал "с большой любовью, отдал роману много крови сердца". Первая редакция романа пользовалась заслуженным успехом, но в 1947 в газете "Правда" роман был подвергнут резкой критике за то, что писатель не показал связи комсомольцев Краснодона с коммунистами-подпольщиками. В 1951 Фадеев переработал роман, вторая редакция которого была оценена, например, Симоновым как "напрасная трата времени".

После XX съезда КПСС, чувствуя невозможность продолжать свою жизнь, А.Фадеев 13 мая 1956 кончает жизнь самоубийством. Медицинская комиссия, назначенная тогда правительством, заявила, что эта трагедия случилась в результате расстройства нервной системы из-за хронического алкоголизма.

Только в 1990 было опубликовано предсмертное письмо Фадеева: "Не вижу возможности жить дальше, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы... физически истреблены или погибли... лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте... Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивались подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни".

[Историческая правда]

http://www.istpravda.ru/chronograph/1352/
Александр Фадеев (настоящая фамилия Булыга) родился в городе Кирмы Тверской губернии в семье фельдшеров, профессиональных революционеров. Раннее детство провел в Вильно, затем в Уфе. Большая часть детства и юности связана с Дальним Востоком, с Южно-Уссурийским краем, куда родители переселились в 1908.
Учился во Владивостоке, в коммерческом училище, но ушел, не окончив восемь классов (1912 - 1919). Сблизившись с большевиками, включился в революционную деятельность. Участвовал в партизанском движении против Колчака и войск интервентов, после разгрома Колчака - в рядах Красной Армии, в Забайкалье - против атамана Семенова зимой. Был ранен.

В 1921 попал в Москву как делегат Х Всероссийского партийного съезда, вместе с другими делегатами, подавляя Кронштадтский мятеж, был серьезно ранен. Начал учиться в Московской горной академии, но со второго курса был переведен на партийную работу. Уже в 1921 Фадеев начал писать, участвовать в работе молодых литераторов, которые объединились вокруг журналов "Октябрь" и "Молодая гвардия". В "Молодой гвардии" в 1923 был опубликован первый рассказ Фадеева "Против течения".

Роман "Разгром", увидевший свет в 1927, принес писателю признание читателей и критики и ввел его в большую литературу. Жизнь и исторические события на Дальнем Востоке, свидетелем которых он был, привлекли его творческое воображение. Долгие годы он отдал созданию романа-эпопеи "Последний из Удэге". Несмотря на незавершенность, роман занял свое место не только в творчестве А.Фадеева, но и в историко-литературном процессе 1920 - 50-х. В годы войны был одним из руководителей Союза писателей, автором большого количества публицистических статей, очерков. Был на Ленинградском фронте, три месяца провел в блокадном городе, результатом чего стала книга очерков "Ленинград в дни блокады".

В 1945 вышел в свет роман "Молодая гвардия", о героях которого Фадеев писал "с большой любовью, отдал роману много крови сердца". Первая редакция романа пользовалась заслуженным успехом, но в 1947 в газете "Правда" роман был подвергнут резкой критике за то, что писатель не показал связи комсомольцев Краснодона с коммунистами-подпольщиками. В 1951 Фадеев переработал роман, вторая редакция которого была оценена, например, Симоновым как "напрасная трата времени".

После XX съезда КПСС, чувствуя невозможность продолжать свою жизнь, А.Фадеев 13 мая 1956 кончает жизнь самоубийством. Медицинская комиссия, назначенная тогда правительством, заявила, что эта трагедия случилась в результате расстройства нервной системы из-за хронического алкоголизма. Только в 1990 было опубликовано предсмертное письмо Фадеева: "Не вижу возможности жить дальше, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы... физически истреблены или погибли... лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте... Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивались подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни".

[Иван Жуков]

Огонек № 30 (3131) 25 июля-1 августа 1987 года

НАСЛЕДИЕ
Два эпизода, две встречи,
по-моему, раскрывающие
суть фадеевского
характера. Одна из них—
в блокадном Ленинграде,
в 1942 году.
— Я бы хотел умереть
в бою, под развернутым
знаменем...— сказал Фадеев.
Ничто не предвещало такой фразы.
Фадеев вместе с ленинградским писателем
Александром Германовичем
Розеном уютно сидели в номере
«Астории» и ждали вечера, чтобы идти
в 15-е ремесленное училище. Директор
училища Василий Иванович
Анашкин, приглашая, сказал многозначительно:
«Будем ужинать...» Это
было в сорок втором году.
Александр Розен ответил Фадееву
какой-то шуткой, вроде того что сначала
выпьем по сто граммов анаш-
кинского спирта, но Фадееву шутка
не понравилась, он недовольно поморгал.
Фадеев во время разговора
часто и, кажется, вполне управляемо
моргал, и это создавало особый ритм
речи.
На столе лежал том «Войны и мира
», большой и неудобный, с мелкой,
какой-то расплывчатой печатью.
— «Voila une belle mort!» («Вот
славная смерть!») — сказал Розен,
кивнув на книгу. Эти слова у Толстого
произносит Наполеон. Перед ним
на поле Аустерлица лежит Андрей
Болконский; навзничь, с брошенным
подле него знаменем.
У Фадеева глаза стали оловянными
— первый признак гнева, но он
сдержал себя и, натянуто смеясь,
продолжал игру:
— «Но он слышал эти слова, как
бы он слышал жужжание мухи». Квиты,
голубчик?
Фадеев всю жизнь читал Толстого
и наизусть помнил целые страницы.
Они вышли на улицы блокадного
Ленинграда. Фадеев шел ладный,
красивый и, как всегда, немного торжественный.
Вдруг он остановился.
— Если смерть, то под знаменем.
Старик знал, что делал, когда в первый
раз убил Болконского,— Фадеев
сильно взял своего товарища за плечо,
очевидно, для того, чтобы он не
возражал.— Во второй раз — смерть
от раны, гноящейся в тряском пути.
Аустерлиц еще больше это оттеняет.
Меня мое честолюбие тянет к Аустерлицу,—
закончил он совершенно
толстовской фразой. Взгляд его, чаще
всего суровый, потеплел. А может,
эта суровость была только кажущейся:
Фадеев умел поразительно
прямо глядеть в глаза собеседника.
...Уже после войны Фадеев вместе
с Николаем Тихоновым полетел в Баку.
Их пригласил поэт Самед Вургун.
Извилисты пути-дороги в горах и долинах
республики. Они встречались
со строителями Мингечаурской гидроэлектростанции,
виноградарями и чабанами,
вели романтические и возвышенные
разговоры у ночных костров,
исполненные таинств, невероятных
историй, ногда правда похожа на вымысел
, а вымысел кажется более достоверным,
чем правда.
Они шли по лунным полянам, вдыхая
железистый воздух предгорий.
Фадеев шел молча. И вдруг у Тихонова
возникло желание, чтобы Фадеев
сказал о самом главном и сокровенном,
о том, что жило в нем всегда как
в человеке и писателе.
— Если бы ты, Саша, жил в другое
время, у себя на Дальнем Востоке,
ушел ли бы ты, если бы тебе предложили,
скажем, с Пржевальским, в
уссурийскую тайгу, в экспедицию?..
— Возможно,— сказал он, и его лицо
при луне было как будто вымыто
чистой родниковой водой,— а почему
ты спрашиваешь?
— А ушел бы ты с тем же Пржевальским,
когда он направился в
Центральную Азию.., чтобы идти годами
через пустыни, реки, степи, проходя
сотни верст, далеко от дома.
каждый день видя новое, открывая
новые места, новые пути, ушел бы?..
Он посмотрел на Тихонова очень
внимательными глазами и вдруг сказал
громко:
— Ну конечно, ушел бы!
— Вот и все,— сказал Тихонов. Они
продолжали идти по нраю поляны,
где луна играла причудливыми тенями.
А ночь длилась, и шелковые облака
неудержимо, но тихо уходили над
спящим селением, догоняя друг друга...
Февраль 1956 года. В Москве работает
XX съезд партии. Его идеи сравнят
с очистительным шквалом, который
позволяет с надеждой посмотреть
в будущее. Мощный замах преобразований...
Фадеев был избран делегатом
на партийный съезд, но в
его работе из-за болезни не участвовал.
Почти всю зиму пролежал в
больнице.
Материалы съезда читал внимательно,
радуясь, скорбя. Переживал
за жизнь партии. Когда-то в юности
даже подумать не мог, что путь к будущему,
на который он — и тысячи
других таких, как он,— вступит без
страха и сомнений, окажется таким
жестоким, болезненным. Все эти дни
и ночи (он спит по два-три часа в
сутки) ему не дает покоя поэтическая
строка из Николая Тихонова: «Неправда
с нами ела и пила».
В больницу ему передали письмо
Анны Андреевны Ахматовой с просьбой
«ускорить рассмотрение дела ее
сына» и помочь «восстановить справедливость
». Анна Андреевна обра-
щается к Фадееву нак «большому писателю
и доброму человеку». В это
время Фадеев не руководит писательским
Союзом, что для Ахматовой не
меняет дела. Она знает цену фадеев-
скому слову. В 1953 году именно он,
Фадеев, дал положительный отзыв на
ее поэтическую рукопись, подготовленную
для издательства «Советский
писатель». Не будь этого отзыва, вряд
ли кто из издателей решился бы в то
время выпустить стихи Ахматовой.
После постановления ЦК партии от 14
августа 1946 года за Ахматовой закрепилась
репутация «рафинированной
поэтессы уходящего мира». Фадеев,
как и все его писатели-современники,
говорил о важности этого
партийного документа, направленного,
думалось тогда, против «упадничества
», «бескрылости» в литературе. Но
в отличие от многих своих коллег по
аппарату в Союзе писателей в отношениях
к М. М. Зощенко и А. А. Ахматовой
он проявил максимум человечности,
порядочности. Словом, не
менялся в главном — уважительном
отношении к их писательским судьбам,
прежде всего думая о том, чтобы
к ним вернулась былая вера в
свои творческие возможности.
В середине 50-х годов Ахматова работала
очень напряженно. Много переводила.
Терзала ее душу тяжкая
участь сына — Льва Николаевича Гумилёва.
Много яет он находится под
арестом. У него несомненные научные
способности, о чем говорят отзывы
ученых-востоковедов. Судьба матери,
а тем более отца — поэта Николая Гумилева,
имя ноторого, казалось тогда,
навечно втиснуто в список «чуждых
» нам людей, определила во многом
и трудную биографию сына. Фадеев
это почувствовал сразу. В письме
от 2 марта 1956 года в Главную
военную прокуратуру писатель счел
необходимым подчеркнуть именно это
обстоятельство:
«При разбирательстве дела Л. Н. Гумилева
необходимо также учесть, что
(несмотря на то, что ему было всего
9 лет, когда его отца Н. Гумилева уже
не стало) он, Лев Гумилев, как сын
Н. Гумилева и А. Ахматовой всегда
мог представить «удобный» материал
для всех карьеристских и враждебных
элементов для возведения на него любых
обвинений. Думаю, что есть полная
возможность разобраться в его
деле объективно».
Как уже знают читатели «Огонька»,
вскоре Л. Н. Гумилев был освобожден.
Он стал работать в Азиатском отделе
Эрмитажа. В 1960 году Институт востоковедения
Академии наук СССР
опубликовал его большой труд «Хуину:
Средняя Азия и древние времена».
Это история ранних гуннов. Он доктор
исторических наук, профессор, ведет
большую научную и педагогическую
работу. Автор многих научных трудов
и книг.
...17 февраля 1956 года «Литературная
газета» напечатала статью старого
мастера русской литературы Сергея
Николаевича Сергеева-Ценского.
Многие суждения писателя были
близки Фадееву, и в особенности основной
мотив статьи— о писателе как
мыслящем человеке, самом умном и
требовательном читателе своей рукописи.
Он был признателен автору «Преображения
России», что тот в своих
размышлениях опирался и на его,
фадеевское, творчество. И особенно
хорошо, что упомянул его книгу вместе
с «Тихим Доном», В последние годы
Фадеев и Шолохов стали редко
встречаться. А ведь были друзьями.
Настоящими друзьями. Поддерживали
друг друга в трудные минуты. В
чем-то и ошибались, что естественно
на таком трудном пути...
Нет, какой все-таки молодец этот
старый и неувядающий Сергеев-Цен-
ский, как верно ведет свою мысль:
«Встреченный в жизни человек не
представляется писателю готовым
«образом» — художник, рисуя этого
человека, обогащает его. Люди и
факты проходят в уме художника через
«обогатительную фабрику». Когда
эта «обогатительная фабрика» работает
плохо, начинают валить вину
на прототипов: дескать, не тех героев
выбрал автор. Но разве в центре
«Тихого Дона» или «Молодой гвардии
» стоят какие-то необыкновенные
фигуры?.. Нужна высота творческого
духа, нужны широкие горизонты».
Выступление на партийном съезде
Михаила Александровича Шолохова
вызвало у Фадеева смешанное чувство.
Ему по душе резкая шолоховская
критика «мутного потока» серости,
ремесленничества в искусстве. В суждениях
о современной литературе (во
всяком случае, «в принципе») Фадеев
стоял за предельную прямоту и резкость.
Еще весной 1953 года Фадеев с
яростью и болью писал А. А. Суркову:
«Проза художественная пала так
низко, как никогда за время существования
советской власти. Растут невыносимо
нудные, скучные до того,
что скулы набок сворачивает, романы,
написанные без души, без мысли...
»
В своей речи Шолохов и о «Разгроме
» и «Молодой гвардии» сказал не-
затертые, яркие слова. «Пожалуй, как
никто из нас — прозаиков,— говорил
он,— Фадеев обладает чудесной особенностью
глубоко и взволнованно
писать о молодежи, и в «Молодой
гвардии» в полную меру раскрылась
эта черта его большого таланта».
Но что теперь скрывать— шолоховская
оценка его работы как руководителя
творческого Союза была воспринята
Фадеевым мучительно, с
болью. Особенно то место, где Шолохов
называет его «властолюбивым
генсеком» в литературе, добровольно
отдавшим себя в плен административной
должности. Не так все было.
У Фадеева не было никаких альтернатив,
права на выбор. Написав
«Молодую гвардию», он тут же переключился
на завершение романа «Последний
из удэге». Нет же! Его, как
гвоздь, выдернули из писательского
уединения. Ответственное партийное

[Иван Жуков]

поручение! Вот как это оценивалось
тогда. Единственное, что облегчало
его душу, так это то, что писатели на
своем пленуме избрали его своим
руководителем единогласно. Его любили.
Его прямоту, честность ценили
друзья и противники. Он ошибался,
но никогда не перекладывал свои
ошибки на других. Никогда не уходил
от ответственности. Он был человеком
долга — вот и все его властолюбие.
Разве не хотел он наполнить
жизнь писательского Союза духом
творчества?! Сколько невосполнимого
— сил и времени — ушло на это.
Может быть, где-то и напрасных усилий.
В том не вина Фадеева, а беда.
Силы не восполняются, и время не
вернешь.
Когда-то молодой Шолохов писал
молодому Фадееву: «Завидую тебе,
ведь ни одно ослиное копыто тебя не
лягнуло». Оказалось, ослиные копыта
«лягали» не только автора «Тихого
Дона». В послевоенные годы критиковать
Фадеева стало чуть ли нормой
каждого писательского заседания.
Фадеев почти никогда не обижался.
Он считал, что это и есть форма
демократизма. Но когда читаешь
отчеты этих заседаний, видишь, какой
порой уныло-педсоветовской, тупопроработочной
была эта критика. Когда
же он видел, что его пытаются обстругать,
засушить, сделать исполнительным
регулировщиком шумного
литературного движения, вся его бунтарская,
необыкновенно талантливая
натура восставала, он выходил на трибуну,
и, будто после взрыва гранаты,
от этих воинствующих назиданий
оставались лишь дым и клочья.
Он был храбрым человеком.
К. М. Симонов рассказал о том, как
Сталин предложил повысить уровень
премии одной модной в то время писательнице.
Литературные премии
были тогда трех степеней, первая —
самая престижная, высшая. Предлагалось
дать ей премию «третьей степени
». Сталин настаивал на второй.
Фадеев возражал с максимально доступной
в этой специфической ситуации
настойчивостью. Сталин повторил
свои доводы и спросил: «Так какую
ж е премию все-таки дадим?» —
«Воля ваша,— у грю м о сказал, по словам
Симонова, Фадеев,— но пишет
она плохо».
, Так было не один раз.
Фадеев завидовал своему другу
М. А. Шолохову. Считал, что он живет
так, кан нужно, и там, где нужно,— на
своей родине. И его жену, станичную
учительницу Марию Петровну устраивает
такая жизнь. А он обречен обитать
в пределах Москва— Переделкино.
У него хорошая жена, но она знаменитая
актриса МХАТа, Ангелина
Иосифовна Степанова. И этим все сказано.
Он говорил совсем по-молодому:
«Очевидно, надо иногда плюнуть на
все обжитое и, взяв котомну за плечи,
выражаясь фигурально, а может
быть, и буквально, пойти в «люди».
В то же время его радовало, когда
Шолохов называл его «коренным москвичом
». Он любил Моснву Сокольников,
Переделкина, он был своим чело-
веном на многих заводах и в театрах,
в детсних домах, которым помогал,
отчисляя деньги с гонораров, в библиотеках
и клубах. На улицах его узнавали
сразу же, как будто Москва
не миллионный город.
«Властолюбивый генсек»?! Но тот
же Шолохов в свое время наотрез
отказался «от этой власти». Твердо
решил для себя, что от должности
руководителя писательского Союза
проку никакого, остается лишь длинная
очередь обид, жалоб, претензий.
В те месяцы, когда Фадеев работал
над «Молодой гвардией», Шолохова
вызвали в ЦК ВКП(б), к Анд р ею Александровичу
Жданову.
Разговор был недолгим и закончился
благоприятно для Шолохова, о
чем он, хитровато прищуриваясь, поблескивая
синевой глаз, рассказывал
с большой охотой и Фадееву, и многим
другим литераторам, в том числе
и автору этого очерка.
Вот о чем шла речь в ЦК (в пересказе
Шолохова).
А. А. Жданов сказал примерно так:
— Михаил Александрович, у нас к
вам серьезная просьба. Фадеев пишет
роман о Краснодоне. Судя по
всему, работает с большим настроением.
Так вот. Не могли бы вы, хотя
ненадолго, возглавить писательский
Союз?
Человек не из робко го десятка,
Шолохов, как он говорил, растерялся,
но лишь на один миг. Нужно было
найти веский аргумент для того, чтобы
отказ от почетной и канительной
должности выглядел хотя бы на первый
случай убедительным. Его выручил
природный дар — юмор. Он сказал:
— Андрей Александрович, за предложение
спасибо. Но дело вот в чем.
Через три часа отходит поезд на Ростов,
и я уже взял билет.
Сумрачный Жданов не выдержал,
засмеялся и махнул рукой:
— Все ясно. Понял вашу хитрость.
Езжайте, ежели билет на руках.
А с ним, Фадеевым, разговаривали
жестче, не делая никаких скидок, скажем,
на казачью хитрость и недостаточную
«сознательность», как в случае
с Шолоховым.
«Что насается выступления М. Шолохова,—
читаем в одном из последних
фадеевсних писем,— то главный
его недостаток не в оценке той или
иной персоны, а в том, что он огульно
обвинил большинство писателей,
среди которых, кан и в любой другой
среде, есть и такие, что подходят под
его характеристику, но гораздо больше
таких, которые являются хорошими,
честными тружениками.
Думаю, что известные недостатки
литературы наших дней объясняются
не теми причинами, которые выдвинул
Шолохов. Последние два-три года
нашей жизни поставили перед писателями
так много нового, мы живем
в период таких глубоких перемен, что
все это не может быть сразу художественно
осмыслено и отображено.
Да ведь это и в жизни еще не все
«уложилось». Нужно некоторое время,
чтобы снова появились хорошие книги
о наших днях.
Я уверен, что они будут еще лучше
прежних. Болезнь не дала мне возможности
присутствовать на съезде и
выступить. Надеюсь теперь выступить
не с новой речью, а с новой книгой».
И потом. Разве не он, Фадеев, обращался
и не один раз в ЦК КПСС, к
И. В. Сталину, в Союз писателей с
просьбой освободить его от всяческих
дел, бесконечных добавочных
нагрузок с тем, чтобы работать творчески,
писать?
Как не понять всю горечь его слов,
когда он пишет И. В. Сталину (март
1951 года), что, имея много замыслов
новых повестей, романов и рассказов,
он не имеет времени на их осуществление:
они «заполняют меня и умирают
во мне неосуществленные. Я
могу только рассказывать эти темы и
сюжеты своим друзьям, превратившись
из писателя в акына или в ашуга...
».
В ожидании обещанного отпуска
писатель буквально ликует: «Целый
год чувствовать себя свободным от
посторонних дел, профессиональным
литератором! Ведь это такое счастье!..
»
Разве не он в письме к А. А. Суркову
в апреле 1953 года скажет с
болью в душе истину, верную на все
времена:
«До тех пор, пока не будет понято
абсолютно всеми, что основное занятие
писателя (особенно писателя хорошего,
ибо без хорошего писателя
не может быть хорошей литературы
и молодежи не на чем учиться), что
основное занятие писателя — это его
творчество, а все остальное есть добавочное
и второстепенное,— без тако
го понимания хорошей литературы
создать невозможно».
Наконец, разве это не он писал о
себе: «Если бы в 1943 году я не был
освобожден решительно от всего, не
было бы на свете романа «Молодая
гвардия». Он смог появиться на свет,
этот роман, только потому, что мне
дали возможность отдать роману всю
мою творческую душу.
Вот почему я нуждаюсь в абсолютном
и полном освобождении от
всех обязанностей, кроме этой главной
своей писательснои обязанности —
дать народу, партии, советской литературе
произведение, которое потом
стало бы служить хотя бы относительным
образцом.
Разумеется, я буду просить об этом
ЦК партии».
Его участи талантливого организа-
тора-политика в литературе можно
сочувствовать, удивляться, но не
осуждать. В партийных инстанциях
отлично знали, что в то время любое
серьезное дело, касающееся общественно-
литературных проблем, Фадеев
исполнит оперативнее и лучше
других, разумно и точно, словом, так,
как надо, как требовалось.
«Был и честолюбив,— вспоминал о
Фадееве писатель Лев Вениаминович
Никулин, тем самым будто бы соглашаясь
с версией о «властолюбивом
генсеке», но тут ж е добавит очень существенное,—
впрочем, кто ж е из нас
не честолюбив?!»
Его так называемые творческие отпуска
могли быть прерваны в любой
час, что чем дальше, тем больше вызывало
у него отчаяние, крик души:
«Несколько слов о себе. Я не могу
делать доклада на пленуме, я не могу
работать ни в Союзе писателей, ни
в каном угодно другом органе до того,
как мне не дадут закончить мои новый
роман «Черная металлургия»... Мне давали
на 1 год «отпуск». Что же это был
за «отпуск»? Шесть раз в течение этого
года меня посылали за границу.
Меня беспощадно вытаскивали из
Магнитогорска, Челябинска, Днепропетровска
еще недели за две до заграничной
поездки, чтобы участвовать
в подготовке документов, которые отлично
могли быть подготовлены и без
меня, при том примерно столько же
уходило на поездку, потом неделя на
то, чтобы отчитаться. 2 месяца ушло
на работу в Комитете по Сталинским
премиям, в проведении Всесоюзной
конференции сторонников мира 1951
года. В условиях этого так называемого
«отпусна» я имел для своих
творческих дел вдвое меньше времени,
чем для всего остального».
Но вот его мольбу наконец услышали
и предоставили возможность (это
уже после XX съезда партии) так изменить
характер его работы, чтобы
она не была связана со служебными
часами в Союзе и частыми поездками.
Казалось бы, теперь только писать
и писать. И опять его совесть
человека, чутко реагирующая на людские
беды, работает неистово, напористо,
в борьбе за правду. Он шлет
в различные инстанции — Президиум
Верховного Совета СССР, в Главную
военную прокуратуру письма с четкими,
глубоко аргументированными
характеристиками разных людей —
писателей, ученых, своих боевых товарищей,
людей горьких судеб, пострадавших
во время ежовских и бериевских
репрессий:
«Но что возросло до геркулесовых
столбов — так это — многосторонняя
деловая переписка с самыми разными
людьми, помощь им в самых различных
жизненных просьбах! Я уже не
говорю, насколько выросло количество
депутатских дел, поскольку я уже
третий раз избран от одного и того
же округа и меня уже хорошо узнали
в этих местах Чкаловской области.
Но — видно, такова судьба всех людей
«на виду», когда они уже «вошли
в возраст»,— сотни и тысячи граждан,
с которыми по роду работы судьба
сводила меня на всем протяжении моей
сознательной жизни, теперь обращаются
ко мне во всех трудных случаях
жизни своей. Если я и вообще-то
был и остался отзывчивым человеком,
чувствуешь особенную невозможность
отказать этим людям. Тем более я был
так общителен смолоду, так со многими
дружил, пользовался гостеприимством,
встречал сам поддержку в
трудные минуты жизни!..
Подтверждается старая истина: количество
работы, занятость зависят не
от должности, а от характера человека
и отношения к своему долгу».
В его характере всегда было сильно
выражено стремление говорить
правду не только в своих произведениях,
но и также страстно бороться
за нее в жизни.
Падение Берии летом 1953 года было
воспринято Фадеевым примерно с
таким чувством: «Наконец-то!» И
еще: «Как жаль, что путь к правде
так долог, тяжел...» На фадеевском
столе письмо от Лидии Ефимовны
Сидоренко, для Фадеева просто Лиды,
вдовы Вани Апряткина, с которым
Фадеев в юности учился в горной
академии. В тридцатые годы Иван
Семенович Апряткин был известен
как один из ведущих инженеров-ме-
таллургов страны. В 1937 году его постигла
участь тысяч других людей —
жертв клеветы, доносов, злодеяния.
Апряткина арестовывают как «врага
народа» и вскоре расстреливают. Но
о его трагической гибели ни жена, ни
Фадеев долго ничего не знают.
Лидия Ефимовна Сидоренко обратилась
к Фадееву как к другу студенческой
юности с просьбой, чтобы он
возбудил ходатайство перед высокими
инстанциями о реабилитации ее
мужа.
Прямо скажем, у Фадеева было д о статочно
оснований, чтобы не вмешиваться
в это сложное дело. Идет всего
лишь 1953 год. Только что опубликовано
сообщение о преступной деятельности
Берии. Всеобщее ощущение
радости, свободы, нравственной,
душевной «оттепели» в обществе. Но
немало людей, в том числе и в сфере
творческой, живут по старому,
привычному расписанию. Они не были
причастны ко злу во времена про-
изволов. Но у них нет и мужества,
чтобы поднять свой голос в защиту
униженной, оскорбленной чести своих
товарищей. Неискоренима извечная
логика равнодушных: все образуется
само собой.
Не таков Фадеев. Еще до 1956 года, до XX съезда партии, первым в
среде литераторов и почти в одиночку
писатель начнет «атаковать» различные
высокие инстанции настойчивыми,
требовательными просьбами
ускорить рассмотрение дела таких и
таких-то людей. Стиль его писем-документов
диктуется совестью и мужеством
человека героического склада
души. Да, именно героического. Многие
его письма невозможно объяснить
только логикой здравого
смысла, нормами обыденной философии.
Может быть, уместнее сказать
так: «безумство» храброго.
Так было и с делом Ивана Семеновича
Апряткина. Близко Фадеев знал
его всего лишь несколько лет. Да,
они были друзьями, вместе участвовали
в политических диспутах, горячо
осуждали троцкизм... Но потом жизненные
пути фадеева-писателя и Ап-
ряткина-инженера разошлись. С 1924
по 1937 годы они виделись редко,
случайно, на ходу. Не знал Фадеев
Апряткина и, как обычно пишется в
характеристиках, «по совместной работе
». Уже это многие бы использовали
как веский для себя и для
других довод, чтобы не вмешиваться
в такую сложную ситуацию. Всякое
же могло случиться за десять лет...
Тем более в столь бурное время, ко г да
жизненные сюжеты, человеческие
судьбы строились драматично и подчас
непредсказуемо. Жизнь и возвышает,
и она же бросает человека на
самое дно. Нередко по его собственной
вине. Примеров тому предостаточно. М ож но ли поручиться за человека,
пусть даже друга, не видя его
годами?
Такой могла быть система аргументов
у Фадеева в пользу невмешательства.
Могла быть. Но ее не было.
Фадеев— человек особой романтической
возвышенной природы. Что
движет им? Самое лучшее, что может
быть в человеке. Чувство д об роты,
благородства, искреннего сочувствия
в горе, решимость помочь д ру гу,
когда он в беде. Он жил по принципу:
если веришь человеку, то верить
до конца, без всяческих оговорок.
Больше того. Видеть доброе,
даже, может быть, наперекор личным
чувствам, установившемуся мнению.
«Саша ненавидит, когда д урно говорят
о людях,— вспоминала известный
критик Евгения Федоровна Книпо-
вич, дружившая с А. А. Фадеевым.—
Мрачнеет, когда не может опроверг нуть
недобрые слова о ком-нибудь».
Фадеевские романы «Разгром», «По-

[Иван Жуков]

следний из удэге», «Молодая гвардия
»—это героические трагедии и одновременно
«педагогические поэмы».
Приближать должное, мечту, завтрашний
день значило для Фадеева
слышать внутренний голос своей совести,
поступать, как подсказывает
совесть. Он любил прямоту и ясность
во всем. Терпеть не мог так
называемую тактику «побочных соображений
», оглядку на мнения
«сильных мира сего». Доходить до
истины своим путем, своим умом.
Только так.
В начале письма к Лидин Ефимовне
Сидоренно (Апряткиной) в июле 1953
года Фадеев сообщает вдове своего
товарища юности, что никогда не сомневался
в политической честности
Ивана Апряткина. В том не сомневался,
сообщает он, и их общий друг, сокурсник
по академии, а затем и непосредственный
«начальник» И. С. Апряткина,
министр черной металлургии
Иван Федорович Тевосян. Было время,
когда помочь честному человеку было
за пределами возможного, свыше вся-
них человеческих сил, даже людям у
власти:
«До войны еще Тевосян сказал мне,
что случилось с Ваней Апряткиным в
период «ежовщины». Сам он, Тевосян,
убежден в глубокой личной и политической
честности Вани и писал о нем
в самые высшие инстанции, но не добился
результата,— так он мне рассказывал
тогда. Нечего и говорить о
том, что я совершенно разделял и разделяю
мнение Тевосяна, тем более
что по свойствам характера своего я
еще ближе знал Ваню с какой-то его
душевной стороны. Удалось ли тебе
хоть когда-нибудь узнать о его дальнейшей
судьбе? Дорого стоила народу
и партии эта страшная пора, когда
враг действовал такими иезуитскими
способами и сам проникал в учреждения
и органы, могущие решать человеческую
судьбу! Пока выбили его,
этого множественного врага, с его
позиций и поняли его формы борьбы,
многих честных люден удалось ему
погубить. А теперь, с разоблачением
Берии, становится понятным, что онто
и не был заинтересован в выправлении
этих вражеских действий по отношению
к честным людям...»
Фадеев знает, что борьба за восстановление
доброго имени И. С. Апряткина,
даже после падения Берии, будет
непростой, потребуется немало
усилий и времени. И вот, чтобы как-
то утешить, дать надежду своему адресату,
он подробно, подчеркнуто
фактографично рассказывает о том,
к а к сложилась судьба их общих друзей
по академии. Делается это сознательно.
Фадееву важно убедить Лидию
Ефимовну, что он по-прежнему свой
человек среди металлургов, его там
знают, к его мнению прислушиваются.
И еще: он помнит годы их прекрасной,
неповторимой юности, словом,
помнит все. Столь подробный
рассказ был нужен ему и к а к подготовка
весомых аргументов в защиту
своего друга в «инстанциях».
А спустя какое-то время в Главную
военную прокуратуру уходит фадеев-
ское письмо:
«Ко мне обратилась Л. Е. Сидоренно
с просьбой ускорить вопрос о рассмотрении
дела ее мужа Апряткина
Ивана Семеновича.
Я знал Апряткина в период учебы в
Московской Горной академии...
Я знал Апряткина довольно близно
и к а к один из руководителей партийной
организации Московской Горной
академии, и кан человек, живший с
Апряткиным в одном общежитии, а с
1924 г., когда я ушел из академии на
партийную работу, продолжавший
поддерживать с ним товарищескую
связь.
И. Апряткин был активным борцом
за линию партии в период борьбы с
троцкистами и правыми, был идейно
целеустремленным человеком в своей
учебе и был настолько честным и чистым
человеком во всех отношениях,
что трудно себе представить, чтобы
он впоследствии вступил на путь враждебный.
К а к мне сказала Л. Е. Сидоренко,
дело И. Апряткина находится у
Вас на рассмотрении. Я думаю, что в
прояснении личности Апряткина Вам
может дать ценные сведения и
И. Ф. Тевосян...»
По ходатайству А. Фадеева И. С. Апряткин
был посмертно реабилитирован.
Здесь надо сказать, что биография
Фадеева шла строка в строку не
только со своим временем. Людей из
учебников и кн иже к — героев гр аж данской
войны, ведущих «архитекторов
» пятилеток он знал в лицо. Вместе
с ними он шел по таежным партизанским
тропам и на штурм Кронштадта,
как делегат X съезда партии. В
холоде и голоде жил, учился, участвовал
в партийных дискуссиях и в работе
партийных съездов, где принимались
такие решения, от которых
что-то рушилось, разлеталось вдребезги,
чернело от горя, а что-то поднималось
ввысь, входило, нет, лучше
сказать, влетало в ту стремительную
жизнь, когда верилось, что все преодолимо,
любая высота по плечу.
Первым среди тех, кто навсегда
остался в его памяти и был в юности
для него образцом революционера,
надо назвать Сергея Лазо. Он посвятит
ему один из лучших своих очерков.
Из очерка: «Прямо с седла я попал
на большой партизанский митинг, который
происходил перед зданием революционного
штаба во Фроловне.
Митинг был такой, какой сейчас трудно
себе представить. Все было как
будто по правилам: и председатель,
и секретарь,— но вокруг них ревело
и бушевало море. Страсти разгорелись
до того, что люди угрожали друг другу
винтовками, шашками. На протяжении
двух-трех часов шла борьба
между организованным началом и
этой стихией.
Здесь я познакомился с некоторыми
удивительными качествами Лазо... Он
обладал незаурядным ораторским дарованием,
умел находить простые слова,
доходящие до сознания трудящихся
людей... Митинг закончился нашей
победой».
О последней встрече с Лазо:
«...встретился с Лазо в частной обстановке;
не помню, на чьей квартире
собрались друзья по владивостокскому
подполью времен колчаковщины.
Было очень весело, многие из нас не
видели друг друга около года, некоторые
успели уже жениться. Была
исключительно любовная и дружеская
атмосфера. Лазо был центром этого
общества, много смеялся, поблескивая
своими красивыми, темными, умными
глазами. Никто из нас и не думал,
ка к скоро мы лишимся его».
С женой героя гражданской войны
Ольгой Андреевной Лазо писатель будет
дружить, встречаться, и они даже
совместно начнут писать киносценарий
о Сергее Лазо. Отрывок из этого
сценария «На клич Лазо» опубликует
«Литературная газета» перед самой
войной.
В записях к роману «Черная металлургия
» читаем:
«В романе пройдут Дзержи нский ,
Киров, Куйбышев, Орджоникидзе,
Жданов, Микоян, Ворошилов, Сталин
и другие».
«Куйбышев и Губанов (предполагаемый
персонаж романа.— И. Ж.) на
вечеринке молодых инженеров.
— Я ненавижу капитализм,— не допущу!
А потом он, принимая Губанова
в Госплане, извинился. И что ж е он
сказал? Он сказал:
— Извините, это было нескромно!»
В госпитале, после кронштадтского
ранения в записной кн иж ке Фадеева
появляются такие характеристики
Клима Ворошилова и Павла Дыбенко:
« В о р о ш и л о в . Идейный старый
революционер, лет около 35, н и з ко го
роста, полный, остроносый, энергичный,
бывший петроградский рабочий,
решительный, без бороды и
усов, говорит, отчеканивая каждое
слово.
Д ы б е н к о . Высокий, широкоплечий,
грудастый — типичный старый
моряк. Говорит басом и с пафосом,
увлекательно и с подъемом — голос
сильный. Черная бородка и большие
черные усы, загорелый, черные мрачные
глаза...»
31 июля 1946 года он записывает
в свой дневник:
«В гостях у Хрущева. Его обаяние в
цельности народного характера. Ум
его тоже народный — широкий и
практический и полный юмора. Все
это необыкновенно гармонирует с его
внешним обликом. И хотя он русский,
трудно было бы найти д р у го го такого
руководителя для Украины. Колхозники
зовут его «Микита Сергеевич
».
Ясно же, что так писать можно
только о людях, которых видел, знаешь.
Более того, живешь с ними общей
судьбой.
Он не раз будет говорить о том, что
во главе партии стоят лучшие люди,
«цвет народа». Во многом и эта вера
делала его человеком «невероятной
преданности жизни», ка к скажет
о нем поэт Владимир Луговской. Он
страдал, когда узнавал, что это не
всегда, далеко не всегда так, тем более,
если кто-то из людей на высоком
посту пополнял список извечных, неистребимых
тиранов и злодеев от Нерона
до Муссолини. Он страдал не
потому, что разоблачен тот или иной
деятель, утверждавший себя произволом
и насилием, а потому, что это
ведь так или иначе—сколько бы о го во
р о к мы на этот счет ни делали —
бросало тень на те действительно
общечеловеческие (так и говорил Ф а деев
«общечеловеческие») идеи, ко торые
по праву называются ленинскими.
Как-то, будучи у Сталина, свидетельствует
поэт Евгений Аронович
Долматовский со слов писателя Петра
Андреевича Павленко, Фадеев
сказал о несправедливых действиях
Лаврентия Берии, его бесчеловечности.
Павленко присутствовал при этом
разговоре:
«Пользы это не принесло, а Берия
узнал о разговоре и вот уже более
десяти лет выискивает возможность
отомстить, подлавливает и провоцирует
его и Павленко, пытается очернить
их в глазах Сталина».
В «Черной металлургии» находим
знаменательное суждение о «сильных
мира сего» — людях у власти:
«Заслужить, чтобы заговорили о тебе
десятки и сотни тысяч, можно только
в двух случаях: если ты настолько
дурно работал и так этим напортил,
что люди не в силах удержаться от выражения
удовлетворения справедливостью
той власти, которая тебя наконец
убрала; и если ты работал тан
хорошо, что твоя деятельность оставила
реальный след в жизни, ногда к аж дый
участник общего труда понимает,
что без тебя это могло быть и не сделано
или было бы сделано хуже».
Повторю еще раз. Если Фадеев поверил
в человека, то заставить думать
его по-д р у гому было просто невозможно.
И не только в благие времена,
когда повеяло оттепелью, но и во
все годы его жизни. Во все. А чтобы
убедиться в этом, перенесемся из
лета 1953 года в осенние дни со р о к
пятого. Той осенью поэт Николай
Алексеевич Заболоцкий вернулся из
ссылки в Москву. Его жена и дети были
еще в Караганде — они приехали
в шахтерский город, когда его выпустили
из лагеря и разрешили жить в
Казахстане. В то время человек, объявленный
«врагом народа», а потом
все-таки вернувшийся домой, из лагерей,
был опасной редкостью.
Заболоцкий дружил с сыном К о р нея
Ивановича Чуковского, Николаем
Корнеевичем Чуковским, известным
писателем.
Однажды во вторую половину дня
поздней осенью Чуковский-сын с Заболоцким
сидели на даче в Переделкине.
Николай Чуковский хорошо
знал Фадеева, кр е п ко д ружившего с
его отцом. Фадеев останется в его
памяти человеком редкой красоты и
обаяния, в каж д ом слове которого
поблескивали и ум, и талантливость.
Смущали его лишь, как он скажет
после, «жесткие нотки», иногда проскальзывавшие
в речах и смехе Ф а деева.
Когда Фадеев вошел, Чуковский
сразу решил, что он явился ради Заболоцкого.
Так оно и было: Ал е ксандр
Александрович объяснил, что
заходил к Заболоцкому, и, узнав, что
Николай Алексеевич у Чуковских, зашел
к ним. Все уселись в о кр у г стола,
жена Николая Корнеевича поставила
на стол поллитровку и пошла жарить
мясо на закуску. Заболоцкий принял
степенный и важный вид, который у
него всегда был при людях, если он
их мало знал.
Фадеев ж е был весел, шутлив, го ворлив,
но говорил о чем-то незначительном,
случайном, ка к бы нащупывая
почву. Потом, мгновенно перейдя
в серьезное настроение, попросил
Заболоцкого прЬчитать стихи
Николай Алексеевич, все такой же
важный и степенный, охотно согласился.
Читал обдуманно, с выбором.
Н. К. Чуковский запомнил:
«Фадеев слушал внимательно, поворачивая
великолепную седую гол ову,
великолепно сидевшую на великолепной
шее. Стихи ему нравились.
После стихов он стал расспрашивать
З аболоцкого о его жизни. Николай
Алексеевич отвечал скупо, ни на что
не жалуясь и ничего не прося».
В такие минуты у Фадеева обычно
возникало непреодолимое желание
сделать что-то доброе, хорошее человеку.
Не изменил он себе и в ту
осеннюю встречу.
Узнав, что Н. А. Заболоцкий закончил
перевод «Слова о полку Игоре-
ве» и этот перевод положительно
оценен ленинградским ученым Д м и т рием
Сергеевичем Лихачевым, Ф а д е ев
тут же, без всяких пауз, предлагает
Николаю Алексеевичу начать под готовку
сборника стихов и переводов.
Поэт явно озадачен: возм ожн о ли
это? Фадеев говорит, что согласен
быть рецензентом книги. Говорит р е шительно,
не оставляя сомнений у
поэта, что это предложение реально,
осуществимо.
А немного погодя, встретив Н и ко лая
Корнеевича, Фадеев сказал ему:
— Какой твердый и ясный человек
Заболоцкий. Он не разуверился, не
озлобился. На него м ож н о положиться.
В скором времени Н. А. Заболоцкий
подготовил рукопись для издательства Советский писатель». Фадеев в
кратком отзыве сумел сказать веско
и точно о творчесной индивидуальности
поэта, значении его неповторимого
слова в советской литературе:
«Книга состоит из двух частей,
внутренне связанных единством творческого
отношения к миру. Первая
часть объединяет стихи, уже отмеченные
нашей печатью, передающие
большой пафос созидания нового мира
,— они тематически связаны со
строительством новой пятилетки. Вторая
часть может быть условно названа
«философией природы», но своим
деятельным отношением к природе
она, к а к сказано, перекликается с
первой и философски и эмоционально.
Наконец, в кн и гу входит поэтический
перевод «Слова о полку Игоре-
ве», высокое поэтическое мастерство
которого (перевода) общепризнанно».
Несомненно, отзыв Фадеева о кн и ге
Заболоцкого сыграл свою роль, и видимо,
немалую в том, что кн и га поэта
вышла в то время. В библиотеке
Фадеева среди кн и г с автографами
есть и тоненькая кн и га в бумажной
обложке, похожая на школьную тетрадь,—
Н. Заболоцкий. «Стихотворения
» (М„ «Советский писатель», 1948).
На титульном листе надпись:
«Дорогой Александр Александрович!
Пусть эта маленькая нниж ка изредка
напоминает Вам об авторе, который
глубоко уважает и любит Вас, к а к писателя
и человека. Н. Заболоцкий.
12 сент. 1948. Москва».
Современник, наверное, удивится,
если мы назовем этот шаг Фадеева
очень смелым. Т а к ли необходимо мужество
вступаться за творчество
столь высокого поэтического достоинства Но, что безусловно сегодня,
вчера отрицалось или подвергалось
сомнению. Поэзия Заболоцкого была
окружена предвзятостью, жесткой х у лой.
Поступок Фадеева был смелым,
искованиым еще и потому, что на
аболоцкого легла тень «политических
» подозрений, поставивших его
почти в безвыходную, тупиковую ж и з ненную
ситуацию. Поэт вернулся из
ссылки, но судимость с него не снята,
а в чем суть обвинений, правомерны
ли они, многие и не знают.
...Сборник «Стихотворения» Н. Заболоцкого
был раскритикован в печати,
к а к что-то чуждое, далекое...
Конечно же, это был удар и по «политической
близорукости» Фадеева.
Нравы литературной жизйи той поры
были запрограммированы на удары
исподтишка. Но характер Фадеева отличала
одна особенность: в ситуациях
испытания он никогда не терялся.
Приняв решение, отстаивал его до
конца, чего бы это ему ни стоило.
Так и в этот раз. Он обращается в
различные инстанции с просьбой объективно
разобраться в деле Н. А. Заболоцкого,
характеризуя его к а к настоящего
поэта и патриота своей
страны.
И вот 26 ноября 1951 года Николай
Алексеевич с нескрываемой радостью
сообщает Фадееву, что с него
снята судимость и справка об этом
выдана: «Еще раз сердечно Вас благодарю
за возбуждение ходатайства
по этому делу. В моей жизни — это
большое и важное событие. Уважающий Вас Н. Заболоцкий».

[Иван Жуков]

Огонек № 31 (3132) 1-8 августа 1987 года

[Иван Жуков]

[Иван Жуков]