*5272. ЧК, ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МВД, МГБ, КГБ

[Виталий Портников]

https://grani-ru-org.appspot.com/opi.../m.266456.html
20.12.2017

Столетие чекистов - это не просто юбилей какой-то структуры, исправно обслуживавшей и продолжающей обслуживать тоталитарные и авторитарные режимы России. Это праздник зла в чистом виде. Без примесей, лозунгов и прочей ненужной мишуры. Россия, пожалуй, первая в мире страна в которой зло восторжествовало не только над обществом, но и над идеологией, над самим своим создателем. Победа Голема.

Да, большевики создавали ЧК, чтобы "соколы" безумного Феликса защитили их собственную власть. Но "соколы" настолько напились крови, настолько разбухли от ее количества, что не боялись уже поднять руку на сам партийный аппарат, исчезавший в их превращавшей власть в фарш мясорубке. Чекисты, уничтожающие вождей - Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова и прочих, - это ведь не только победа Сталина над соперниками. Это еще и победа НКВД над партией.

Аппаратчики не забыли и не простили чекистам липкого страха 30-х. Сразу же после смерти вождя они превратили "органы" из повелителя в ведомство, из хозяев в обслугу, из палачей в подручных. Но и чекисты не забыли и не простили аппаратчикам своего унижения, падения с вершины злобы в бездну партийного контроля. Аппаратчики правили. Чекисты готовились.

Пусть российские пропагандисты рассказывают своей пастве сказки о происках ЦРУ. На самом деле большего врага, чем КГБ, у коммунистической партии и СССР не было никогда. И когда режим ослаб, чекисты хладнокровно его добили. А потом взяли все, что можно было еще стащить у холодеющего трупа, - власть, деньги, подданных. Так КГБ взял реванш за поражение в 1953-м. Так чекист въехал в Кремль. Не сразу, конечно, - несколько лет они еще прикрывались портретом стареющего Ельцина. Так и Берия прикрывался портретом одутловатого преемника Маленкова - и еще долго прикрывался бы, если бы не проиграл.

И вот теперь мы отмечаем то, что трудно было представить себе еще каких-то 30 лет назад. Октябрьский переворот - всего лишь скучная дата в историческом календаре, повод для сериала и анекдота. КПСС - аббревиатура из учебника, которую не каждый школьник сразу расшифрует. А ЧК живет, правит, держит за горло Россию, устраивает "гибридные" войны и лезет немытыми ногами в западные гостиные, что твой Коминтерн. Оказалось, что не коммунизм с его навязчивой болтовней, не империя с ее тучным самодовольством, а обыденное убийство, примитивный донос, мерзкая провокация, банальная ложь - все это и есть основа российской государственности, то, что определяет успех и оказывается непобедимым все последнее столетие.

[Аntisovetsky]

https://antisovetsky.livejournal.com/82422.html
2017-12-20 17:43:00

"Тогда, осенью и зимой тридцать седьмого года, по всей Москве открылось множество странных магазинов. Странных потому, что даже вывески на них "Распродажа случайных вещей" были написаны на полотне, наспех Они были заполнены старой мебелью, потертыми коврами, подержанной или даже новой одеждой, разрозненными сервизами, предметами антиквариата, картинами...
Это были остатки того, что было забрано, просто награблено энкаведэшниками. Некоторые из них получали готовые квартиры со всем, что в них было: мебелью, книгами, бельем, одеждой. А другие, на каких-то базах, куда свозили все это добро, выбирали себе по вкусу. И, конечно, по чинам. Которые повыше, снимали сливки — картины, дорогие ковры, антиквариат, книги в красивых переплетах... А уж то, что никто не хотел себе забирать, свозилось в эти магазины."
Лев Разгон. "Непридуманное"

Одним из мотивов массовых репрессий было желание НКВДистов обогатиться за счет утилизируемых ими советских граждан. В годы Большого террора в 1937-38 годах НКВД превратилась в мародёрскую организацию: чекисты обирали у смертников вещи и деньги, и пропивали их; снимали золотые коронки; занимались приписками – якобы этапированным на расстрел нужны деньги на питание – деньги присваивались.

Традиции мародерства

Еще в августе 1919 года ВЧК издала приказ о том, что вещи расстрелянных концентрируются у видного чекиста А.Беленького — начальника охраны Ленина — и распределяются по указанию Президиума ВЧК.В 1920-е в ОГПУ ещё вёлся учёт конфискованных вещей у приговорённых к расстрелу.
Верхняя одежда осуждённых обычно изымалась в доход государства, ценные вещи распределялись за бесценок (или расхищались) чекистами, ими также торговали в особых магазинах. Эти спецмагазины были открыты в период «Большого террора», а в годы гражданской войны присвоение имущества осуждённых осуществлялось открыто. ЧК изначально была не только карательной, но и мародёрской организацией.

Награбленное шло, в первую очередь, начальству. Сам Ленин получил от хозотдела Московской ЧК счёт за полученные костюм, сапоги, подтяжки, пояс — всего на 1.417 руб. 75 коп. У Петрочека «был свой счёт в Нарбанке, на который поступали конфискованные у осуждённых деньги и выручка за продажу их имущества; рядовые чекисты не брезговали торговать одеждой и обувью казнённых и, случалось, предлагали выкупить всё это их родственникам».

Ограбление расстрелянных стало устойчивой традицией: А.Мосолова, зампреда Омской губчека, в 1921 году губком РКП(б) исключил из партии (ненадолго) именно за самовольное распределение вещей расстрелянных среди подчинённых и красноармейцев. В 1939 году бывший начальник особой инспекции новосибирской облмилиции И.Чуканов свидетельствовал, что начальником управления НКВД И.Мальцевым «поощрялось мародёрство, он не принимал никаких мер к тем, кто снимал ценности с арестованных, приговорённых к ВМН».

Помощник начальника алтайского управления НКВД Г.Биримбаум и начальник оперотдела В.Лешин в 1938 году присваивали деньги, отобранные у арестованных. Биримбаума осудили за массовые нарушения законности, а Лешин, который исправно участвовал в расстрелах, получил всего лишь строгий выговор за систематическое пьянство и халатность, благополучно продолжая работу в НКВД и в 1940-е.

Точно так же присваивали деньги и ценности своих жертв расстрельные команды УНКВД по Ульяновской области. Магаданскому начальнику УНКВД по Дальстрою В.Сперанскому в числе разнообразных уголовных обвинений вменялась и трата 80 тыс. рублей, изъятых у арестованных, большая часть которых была отправлена на расстрел.

В феврале 1939 года под судом трибунала оказались работники внутренней тюрьмы УНКВД по Харьковской области: начальник тюрьмы В.Кашин, помощники коменданта П.Таран и П.Топунов, надзиратели И.Рудь, С.Руденко и Г.Пушкарёв. Судом было установлено, что они на протяжении четырёх месяцев в 1937-1938 годах отбирали деньги у смертников, сопровождая грабежи избиениями.

Мало того, мародёры выбивали у расстрелянных золотые зубы, а различные вещи своих жертв продавали на рынке. Выбор у них был изобильный: в подвале тюрьмы Харьковского УНКВД только с 9 августа 1937 по 11 марта 1938 года были расстреляны 6.865 человек.

Первоначально Кашин и Руденко были осуждены к высшей мере, но военная коллегия Верховного Суда СССР заменила им расстрел на 10 лет заключения; Таран и Рудь отделались 5 годами лагерей, Пушкарёв — 2,5 годами исправительных работ, а Топунов — условным наказанием.

Не брезговали и передачами для арестантов: денежные передачи для новосибирского обл. прокурора И.Баркова (причём уже после его самоубийства) присвоил ведший следствие по его делу П.И.Сыч. Помощник начальника СПО УНКВД НСО М.И.Длужинский похитил несколько сберкнижек арестованных и множество облигаций; за хищение ценных вещей арестованных на 50 тысяч рублей в апреле 1938 года был осуждён к расстрелу начальник отделения КРО УНКВД НСО Г.И.Бейман.

"Рынок недвижимости"

В 1920-е – начало 1930-х в города хлынули миллионы крестьян. Жилищное строительство же в эти годы почти не велось. В итоге в новых промышленных центрах вроде Магнитогорска на человека в среднем приходилось по 4-5 кв. м на человека, в крупных городах (вроде Горького) – 6-7 кв. м, в Москве и Ленинграде – по 7-8 кв. м.

Большинство горожан ютилось в коммуналках, бараках, подвалах и подсобках. Отдельные квартиры были роскошью, и в них продолжали жить остатки царского среднего класса (интеллигенция), либо новый средний класс – советские управленцы, номенклатура и красная интеллигенция. В этих условиях донос на соседа был одним из способом улучшить жилищные условия. У кого был административный ресурс, те имели возможность с применением 58-й статьи совершить вселиться в элитное (про тем меркам) жилье репрессированного – отдельные квартиры и дома.

Истории присвоения жилья стали достоянием гласности благодаря «бериевским чисткам» НКВД, проведённым им с конца 1938-го по 1941 год. В вину чекистам, работавшим во время «Большого террора» в 1936-1938 годов в том числе вменялись в вину хищения, мошенничества, злоупотребления служебным положением.

Апогеем наживы стали времена «Большого террора». Чекисты занимали дома и квартиры арестованных, присваивали обстановку и ценности, вплоть до сберкнижек. Следы воровства заметались: так, в период реабилитаций оказалось невозможным выяснить судьбу денег, изъятых у арестованных, поскольку документы по операциям с наличностью периода «Большого террора» в УНКВД НСО были уничтожены.

В 1937-1938 годах в Барнауле, «нач. отдела П.Р.Перминов представлял из себя зав. жилотделом, а начальник отделения СПО К.Д.Костромин — агента жилотдела. Они имели большую связку ключей и распределяли квартиры. Из кулуарных разговоров можно было понять, что основанием к аресту были приличные дома.

На конфискованной у работника штаба ВВС СибВО М.А.Зубова в 1937 году машине ГАЗ-А затем разъезжал начальник Особого отдела СибВО.

Вот несколько эпизодов о деятельности работников НКВД Кунцевского района Москвы.

«Размеры жилплощади и количество проживающих на ней тщательно фиксировались в протоколе ареста и обыска. Если там был прописан только арестованный, комнаты опечатывались и переводились на баланс Административно-хозяйственного отдела УНКВД, а затем распределялись среди нуждающихся сотрудников управления. В случае, если в квартире проживали члены семьи, она оставалась в их распоряжении. Однако не было правил без исключений, и к числу последних относилось так называемое «элитное жилье».

В следственных делах 1937-1938 годов содержатся материалы, раскрывающие механизм квартирного «самоснабжения». При обыске квартиры Муралова, располагавшейся в Петровском переулке, работник Кунцевского райотдела НКВД Каретников опечатал две из трёх комнат и предупредил домочадцев, что им следует ждать «уплотнения».

Уже после того, как Муралов был осуждён, его жена летом 1939 года попыталась вернуть себе жилплощадь. Напрасно: через пару недель в опечатанные комнаты уже вселялся сотрудник НКВД.

Ограбление реабилитированных

К середине 1950-х годов на свободе оказались миллионы бывших узников сталинских концлагерей: одни были освобождены по амнистии, другие – по отбытии срока заключения. В годы правления Хрущёва официально было реабилитировано, по разным оценкам, от 800 тысяч до двух миллионов человек.

12 ноября 1956 года Министерство финансов СССР совместно с Комитетом государственной безопасности при Совете Министров СССР не выпустили совместный приказ-инструкцию №31–1283/3с / №137с «О порядке расчетов по возмещению реабилитированным гражданам стоимости изъятого у них имущества». Однако, документ, непосредственно затрагивавший интересы сотен тысяч (с учетом членов семей и миллионов) людей, весьма предусмотрительно оснастили грифом «Секретно»: в итоге реабилитированные даже не подозревали, что она им положена.

Возмещение стоимости изъятого или конфискованного имущества и ценностей предлагалось производить в порядке, предусмотренном инструкцией Минфина №35 от 30 января 1956 года, а также секретным письмом Минфина СССР. Ст. 64 инструкции гласила, что возврат конфискованных денежных сумм, облигаций и вкладов производится в следующем порядке: «наличных денег – из расчета одной десятой части суммы, подлежащей возврату», а вместо ранее конфискованных облигаций госзаймов должны были выдавать облигации Государственного 2-процентного займа 1948 года «из расчета три рубля прежних займов за один рубль займа 1948 года».

Если денежный вклад не превышал 3000 рублей, рубль за рубль, до 10 тысяч рублей – в части, превышавшей 3-тысячерублевый лимит, «за три рубля старых денег два рубля новых денег», а если вклад больше 10 тысяч рублей, то превышение возвращалось по курсу новый рубль за два старых. Причем ведь еще надо было доказать, что у тебя эти деньги, облигации и вклады были, но их официально изъяли при аресте. Вот только зачастую это ни в какие описи изъятого вообще не вносилось, испаряясь в «неизвестном» направлении – сразу по попадании в здание НКВД.

Сберкнижки же вовсе просто уничтожали, так что бывшим арестантам доказать наличие у них вкладов оказывалось практически невозможно. Возврат же стоимости конфискованного имущества, согласно все той же инструкции, должен был производиться «в размере сумм, фактически полученных от реализации этого имущества» за безценок в комиссионках.

Компенсацию за конфискованные часы и драгоценности производить предлагалось «применительно к действующим продажным (розничным) ценам», причем обязательно «со скидкой 25 % на износ». Вот только доказать, что у тебя некогда конфисковали изделия из золота-платины-серебра с бриллиантами-жемчугами-рубинами-изумрудами, было практически невозможно: чекисты, составляя опись изъятого, как правило, вместо «кольцо золотое (серебряное)» писали «кольцо из желтого (белого) металла». Аналогичным образом оформлялись и драгоценные камни: изделие из желтого металла с белым (красным, зеленым и т.п.) камнем. Часы записывали без марок.

Но все это касалось лишь тех реабилитированных, у кого конфискация – имущества, ценностей и вкладов – была оформлена официально. Тем же реабилитированным, кто был осужден без конфискации имущества, «возмещение стоимости незаконно изъятого у них имущества и ценностей, а также возврат денежных сумм и облигаций» было разрешено производить лишь «при условии подачи заявления о возмещении в течение шести месяцев с момента объявления им (или их родственникам) определения о реабилитации». В итоге, даже, если бы человек узнал, что ему, согласно секретной инструкции положена компенсация, то после обивания всех бюрократических барьеров, шансы уложиться в 6-месячный срок равнялись нулю.

Реабилитированным за незаконное репрессирование также полагалась и денежная компенсация, которая выплачивалась лишь единожды: в размере двухмесячного должностного оклада на момент первого ареста образца 1937 года... Однако, арестованных начальство нередко увольняло задним числом и формально они оказывались на момент ареста безработными.

Традиция чекистского рейдерства дожили в России и до наших дней. Только теперь члены охранительско-карательного сословия «отжимают» не только книги и квартиры, но и заводы и нефтяные компании.

Источники:
http://ttolk.ru/2016/03/04/как-нквд-...з-хозрасчётно/
http://ttolk.ru/2013/08/28/как-нквд-...ал-граждан-ра/
http://www.sovsekretno.ru/articles/id/4758/
http://www.lib.ru/PROZA/RAZGON_L/nep...ctures.html#12

[Наталья Джанполадова]

В Москве в среду днем была задержана участница Pussy Riot Мария Алехина. У здания Федеральной службы безопасности на Лубянке, которая развернула баннер с надписью "С днем рождения, палачи". Сейчас она находится в ОВД "Мещанский". По ее словам, акция приурочена ко Дню работников органов безопасности и столетию спецслужб.

Помимо Марии Алехиной, были задержаны фотографы Андрей Золотов и Денис Бочкарев. Еще одна активистка Ольга Борисова, которая также принимала участие в акции, на свободе. Как она уточнила в интервью Медиазоне, она успела спуститься по ступенькам, и сотрудники полиции ее не заметили.

[Леонид Гозман]

Чем гордятся внуки и правнуки Дзержинского.

Среди тех, кто в октябре 1917 года устанавливал новую власть, были разные люди. Были авантюристы, были бандиты, были романтики, верящие, что построят рай на Земле. Никто не знал, чем это закончится и чем придется платить за грядущее счастье. Кто-то с самого начала понимал, куда ведут Ленин и Троцкий, но кто-то на самом деле думал, что спасает отечество и открывает дорогу новой жизни. Кто-то, кстати, ради этой новой жизни рисковал единственной своей.

А вот 20 декабря 1917-го — кристальная ясность. Была создана ЧК, машина террора, отвергнувшая все, что было к тому моменту достигнуто человечеством в области права. Чрезвычайной Комиссии изначально была дарована божественная привилегия решать, кому жить, а кому умереть. Орден палачей, выведенный за пределы не только права, но и морали, уничтожил миллионы и исковеркал судьбы десятков и сотен миллионов. Они убивали представителей эксплуататорских классов, офицеров, священников, кулаков, вредителей, троцкистов. Они убивали и просто так, без разбору. Вооруженные, пользующиеся полной безнаказанностью, они гуртом врывались к одному безоружному и уводили его на годы или навсегда.

Чрезвычайной Комиссии изначально была дарована божественная привилегия решать, кому жить, а кому умереть. Орден палачей, выведенный за пределы не только права, но и морали, уничтожил миллионы и исковеркал судьбы десятков и сотен миллионов

Они свирепствовали везде, куда дотягивалась советская власть. В составе заградотрядов они стреляли в спины своим же солдатам, они расстреливали и отправляли в лагеря тех, кто по вине мудрого командования попадал в плен и чудом вырывался из плена, они уже в мирное время безошибочно распознавали врага в каждом, кто мог и осмеливался думать. Гитлеровцы убивали на нашей земле чуть больше трех лет. Чекисты осуществляли массовые — именно, массовые — убийства почти сорок лет, убивали понемножку еще тридцать, да и сейчас они никуда не делись, они снова с нами. Иногда палачи начинали убивать друг друга, иногда орден менял название, но это не мешало продолжать делать главное — убивать невиновных и держать страну в страхе.

Система щедро платила палачам. У них были пайки и ордена, квартиры и машины. Воспевая аскетизм, они могли грабить и насиловать, глядя на обычных людей свысока и гордясь своей трудной работой. Они и сейчас гордятся. Они и сейчас верят, что без них мы не могли раньше — куда же без СМЕРШ, без особых и первых отделов — и не сможем, пропадем сейчас.

За сто лет их преступной деятельности они никогда и ни в чем не каялись. Государство пару раз робко произнесло что-то невнятное про отдельные перегибы и нарушения, но именно отдельные, даже случайные. Не ошибается ведь тот, кто не работает. А в кабинетах у них до сих пор висят портреты их Великого Магистра, Дзержинского, и памятник ему они, если так пойдет, скоро восстановят.

Сегодня они, нагло ухмыляясь, говорят, что не было, мол, суда над ними, значит, они и не преступники. А сравнивать их с СС и гестапо тоже нельзя. Даже закон об этом в 2014 году приняли с наказанием до пяти лет лишения свободы.

Система щедро платила палачам. У них были пайки и ордена, квартиры и машины. Воспевая аскетизм, они могли грабить и насиловать, глядя на обычных людей свысока и гордясь своей трудной работой. Они и сейчас гордятся

Их преступления сегодня не столько замалчиваются, сколько героизируются. И на фронте они героически сражались (кстати, в дивизии НКВД, как и во фронтовые дивизии СС, действительно, могли по призыву попасть и потом погибнуть и вполне достойные люди, а к сегодняшним бойцам «Альфы» и подобных подразделений я не испытываю ничего, кроме уважения). И шпионов расстреливали сотнями, получая за это награды, — а думаете, легко? И заговоры раскрывали. Да и сейчас вон сколько терактов предотвратили — как не поверить, если их самый главный об этом президенту постоянно докладывает? И вообще, чистые руки — потому и приходится возглавлять госкомпании, да и все остальное. Горячее сердце. Голова без интеллигентской дури и закидонов. Понятно, делать жизнь с кого.

А 20 декабря 2017 года они соберутся в красивом зале, чтобы отметить столетие своей организации. Будут выступление президента и минута молчания, будут правильные слова и строгие костюмы. Будет даже коротко отмечено, что да, мол, погорячились, было дело. Но это так, эпизод. А потом, без камер, они выпьют за Дзержинского, за гордое слово «чекист», за то, чтобы и дальше, не забывая себя, стоять на страже.

Недавно, после десятилетий борьбы, в Москве открыли монумент жертвам политических репрессий. А на нем написано: «ПРОСТИТЬ»! Кого простить? Их, за сто лет ни разу прощения не просивших? Их, свято блюдущих традиции палачей-предшественников? Их, ощущающих себя хозяевами страны и наших жизней? Никогда.

Пока не назовут у нас палачей палачами, пока не станут слова ЧК и НКВД столь же омерзительными, как СС и гестапо, не будет у нас ничего хорошего.
https://newtimes.ru/articles/detail/136213

[Лжиискатель77]

Большевикам, по сути, пришлось строить «органы» с нуля. При этом изначально они исходили из того, что смертная казнь в новом государстве не нужна – она просто не потребуется.

Какое наследство получили большевики от Временного правительства в плане органов правопорядка?
В буквальном смысле – никакого. Керенский развалил правоохранительную систему.

6 марта 1917 года Временное правительство объявило о ликвидации Отдельного корпуса жандармов, а 10 марта - об упразднении Департамента полиции и Главного управления по делам печати МВД. Офицеров и нижних чинов ОКЖ и полиции предписывалось направлять в строевые части. В газетах были опубликованы списки тайных агентов полиции (см. О. Логинов «История российской полиции»).
Тем самым, кстати, была разгромлена и контрразведка:
«… конкретизируя решение Временного правительства, военный министр подписал циркулярную телеграмму с указанием уволить из органов по борьбе со шпионажем всех жандармских офицеров и лиц, ранее работавших в охранных отделениях и в криминальной полиции.
Это был серьезнейший удар, прежде всего по руководящим кадрам контрразведывательных отделений, как в действующей армии, так и в тылу, поскольку офицеры упраздненного ОКЖ составляли до 90 % от общего числа начальников КРО и их помощников». (А.Зданович «Свои и чужие – интриги разведки». Демократический удар по контрразведке)

ва, в силу именно этого большинства, быстро подавит сопротивление меньшинства. Ленин в своей работе "Государство и революция" прямо писал о том, что это сопротивление будет непродолжительное и не потребуется создание какого-либо специального всероссийского органа. Достаточно органов при местных советов. В этих условиях смертная казнь могла не употребляться. Важно было и следование своим дооктябрьским обещанием. А большевики обещали отменить смертную казнь, поэтому первым постановлением советской власти и стала ее отмена, а Декрет о мире был принят после этого. Однако, уже тогС кризисом власти порядком застопорилось и создание новых органов правопорядка:

«Министерство внутренних дел — некогда фактически державшее в своих руках самодержавную власть и вызывавшее всеобщую ненависть — ударилось в другую крайность: оно по существу самоупразднилось. Функции ведомства фактически перешли, в распыленном виде, к местным самозванным организациям», – пишет участник тех событий А.И. Деникин («Очерки русской смуты». Глава XIII. Деятельность Временного правительства: внутренняя политика, гражданское управление; город и деревня, аграрный вопрос)

Большевикам, по сути, пришлось строить «органы» с нуля. При этом изначально они исходили из того, что смертная казнь в новом государстве не нужна, она не потребуется.
Из интервью историка Ильи Ратьковского Nakanune.ru:

Вопрос: Большевики, когда пришли к власти, первым делом отменили смертную казнь, об этом вообще забывают сегодня – какие были у них планы изначально? И что заставило вернуть эту карательную практику?
Илья Ратьковский: Первоначально предполагалось, что диктатура большинст

да осознавалось, что возможна новая обстановка, когда она может быть возобновлена. 18 февраля 1918 г. началось наступление германских войск. 21 февраля 1918 г. в условиях наступления был опубликован декрет "Социалистическое Отечество в опасности". В нем, среди прочих мер, вводился расстрел на месте преступления. Таким образом, причиной возобновления института смертной казни стала необходимость укрепления тыла в условиях начавшегося немецкого наступления.

О реальных, не мифологических масштабах репрессий ВЧК:

Вопрос: Было ли такое, что ВЧК расстреливала, как некоторые говорят, "без суда, без следствия, просто так, за анекдот, ни за что"? И каковы реальные масштабы репрессий ВЧК?
Илья Ратьковский: ВЧК являлся государственным органом, и практика его действий протекала в рамках формирующегося революционного права. Другое дело, что само революционное право подразумевало суд и приговор с учетом революционной целесообразности. Старые суды и законы были отменены декретом о суде №1, еще до образования ВЧК. Вводились народные суды и ревтрибуналы. ВЧК до конца осени 1918 г. была вне этой системы судов. Поэтому действия ВЧК декларировались декретами и постановлениями высших советских органов и инструкциями ВЧК. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности была щитом и мечом советской власти. Злоупотребления, естественно, были. Были и расстрелы, которые проходили даже за рамками указанной революционной законности. С этим боролись, вплоть до расстрелов, но это было. Была и реорганизация высшими советскими органами ВЧК осенью 1918 г.
Другое дело, что часто указывается на эти случаи, но не упоминается об их разбирательстве, как ЧК, так и советскими органами. Часто и преувеличивается масштаб этого явления. Собственно, и масштаб репрессивной практики ВЧК преувеличивается. Если говорить научно, то "сотен тысяч" расстрелянных органами ВЧК в годы гражданской войны не было. Было расстреляно около 50 тыс. человек. Это включая расстрелы Всеукраинской ЧК весной-летом 1919 г. (20 тыс. человек), в Крыму в конце 1920 - начале 1921 г. (8-12 тыс. человек). При этом данные расстрелы включали как расстрелы за контрреволюционную деятельность, так и бандитизм, различные злоупотребления совслужащих и т.д. Отмечу и динамику расстрелов. В первое полугодие 1918 г. все ЧК России расстреляли 200 человек, большую часть за бандитизм.

«Красный террор, как и белый террор, это часть истории гражданской войны. Собственно, ни одна гражданская война не проходила без насилия. Насилие имело место, как проявление диктатуры пролетариата или белых диктатур. Было много и злоупотреблений. Отрицать их бессмысленно и даже глупо.
Однако, надо понимать, что ни революция не делается в белых перчатках, ни контрреволюция. Еще более важно понимать, что это насилие имело социальные корни. Российское общество не было единым до революции. Противостояние крестьян и "помещиков", иногородних и казаков, рабочих и "заводчиков", верхов и интеллигенции, да и национальный вопрос, все это было, и потом "рвануло". А была еще и Первая мировая война, которая "приучила" к обыденности смерти и насилия. Была готовность к принятию насилия, и оно было принято сторонами по отношению к своим противникам. Поэтому мифологизацией красного террора является его рассмотрение в отрыве от белого террора, от социальных и других причин», – отметил Ратьковский, автор книги «Хроника красного террора ВЧК. Карающий меч революции». (Nakanune.ru)

Говорить и думать о том, что большевики взяли власть ради власти, может только человек, мышление которого изнасиловано глубоко внедрённым потребительским сознанием, или же тот, кто сам алчет власти ради власти, ради наживы – все эти квазимонархисты и современные «бълые».

Большевики воплощали мечту о справедливом государстве, государстве равенства и братства. В этом проекте насилию места не было. Оно возникло в ответ на насилие бывших хозяев жизни, считавших Великий Октябрь победой людей низшей расы – о чём часто проговаривался любимый современными их наследниками Бунин. Красный террор в ответ на белый террор. По другому было никак.

[Константин Сонин]

В связи с интервью председателя ФСБ Бортникова всплыл миф о том, что СССР-Россия как-то управлялись НКВД-ФСБ. Нет, спецслужбы никогда не играли важной политической роли. Я понимаю, что этот миф всплывает по принципу «царь хороший, бояре плохие» и НКВД оказывается «боярином». Тем более, что история пишется не родственниками бывших руководителей спецслужб, а родственниками бывших политических руководителей, которым, конечно, помнится в качестве виновника следователь, а не сосед по дому. Но сейчас, когда раскрыто и изучено столько архивов – про принятие решений в 1930-е известно всё существенное, непонятно, как этот миф может быть таким живучим.

Думая об этом, составил краткую историю российских спецслужб/госбезопасности в ХХ веке. Конечно, когда излагаешь столетнюю историю на трёх страничках, поневоле упрощаешь. Но в этом и смысл – легко быть историчным, если пишешь трёхтомник; трёхстраничный синтез требует дополнительных усилий. Что хорошо видно - ни в какой момент не было никакой "власти КГБ", как бы это ни хотелось мифотворцам с теми или иными позициями.

«Закат империи»

Российская империя начала ХХ век с одной из самых больших, по численности и задачам, и разветвлённых структур полиции и спецслужб. Эти структуры гнили вместе с другими имперскими структурами и фактически перестали существовать в ходе революции 1917 года.

«Начальный этап строительства коммунистического государства»

Новые спецслужбы были созданы под непосредственными руководством лидеров коммунистической партии и ни в какой момент не были самостоятельной силой. Руководство полиции/спецслужб после ранней смерти Дзержинского не входили в высшее политическое руководство страны (в отличие, например, от руководства армии). Все решения, связанные с террором – и институциональные, и индивидуальные – принимались непосредственно партийными органами (часто – лично местным лидером или комиссаром в зоне военных действий). Высшая точка влияния достигнута к 1933-34 году, но и тогда руководитель ОГПУ Ягода не входил в «высшее руководство».

«Большой террор»

Самый первый этап масштабный политического террора, который привёл, к концу 1930-х, фактически единоличной власти Сталина, начался с установления прямой контроля партийной верхушки над органами внутренних дел (НКВД). Главой НКВД был назначен секретарь партии Ежов, прежние внутренние структуры были фактически упразднены, а многие руководители казнены («политический блок») или лишились влияния («хозяйственный блок»). Хотя аресты и казни проводились сотрудниками НКВД, все основополагающие документы террора готовились в секретариате ЦК партии, а все ключевые решения – и массовые, и индивидуальные (например, о казнях по спискам) – принимались узким кругом членов Политбюро ЦК. Самые жестокие репрессии в регионах или в отраслях промышленности и государственных министерствах осуществлялись под непосредственным руководством партийных эмиссаров из центра (например, Маленков, Каганович, Хрущев, Микоян, Ворошилов неоднократно участвовали в таких мероприятиях).

В этот период вся деятельность спецслужб сводилась к борьбе с политическими противниками Сталина и Ко - и внутри страны (например, с Зиновьевым и его последователями), и вне (Троцкий, белые генералы). Понятно, что борьба с политическими противниками конкретного лидера не является защитой безопасности страны, так что, фактически, госбезопасностью в 1930-е никто, кроме части внешней разведки, не занимался. Фальшивые обвинения против лидеров оппозиции и руководства армии в «шпионаже» сделали невозможной борьбу с настоящими немецкими шпионами (полноценная контрразведка была создана только по ходу второй мировой войны).

Весь период 1934-39 органы НКВД (и, в меньшей степени, внешняя разведка) находились под непосредственным и прямым управлением партийной верхушки («Сталина и его окружения», а не всего партийного руководства).

«Берия и его последствия»

«Период Берии» 1939-53 (условно, потому что его кураторство над спецслужбами прерывалось и даже переходило к его политическим противникам) отчасти являлся продолжением предыдущего – во всяком случае, он начался в 1939 году с масштабной чистки органов («ежовского призыва») новой группой партийного руководства во главе с секретарем Берией. В этот период в руководство НКВД-НКГБ попали какие-то откровенно уголовные типы (братья Кобуловы, Деканозов, Рюмин, Гоглидзе). Никто из них не имел никакого собственного политического веса. Все они были осуждены (частично по содержательным, частично по фальшивым обвинениям) и казнены в 1953-54. Тогда же были казнены кадровые сотрудники ОГПУ-НКВД-НКГБ, ставшие руководителями (Абакумов, Меркулов). Вместе с ними, а также в отдельных процессах были осуждены десятки сотрудников спецслужб. Часть руководства, руками которых осуществлялась чистка (Круглов, Серов) были отправлены на пенсию чуть позже.

Ни в какой момент в 1941-1953 года органы госбезопасности не были самостоятельной политической силой. Этот период прекрасно изучен и документирован и всё, что известно о механизмах политических репрессий и террора, руководстве повседневной хозяйственной и военной деятельностью говорит о том, что решения рождались, готовились и принимались внутр политических органов. Деятельность спецслужб была полностью подконтрольна высшему политическому руководству. Однако попытка Берии захватить власть после смерти Сталина (за день до этого он стал первым зампредом Совмина и министром объёдиненного министерства госбезопасности и внутренних дел), имела большие последствия – после смещения Берии новое руководство старательно реформировало сложившиеся к этому моменту структуры.

«Межвременье»

Реформы спецслужб после смерти Сталина состояли в (а) ликвидации руководителей и их непосредственных подчиненных (см. выше) и (б) уменьшении политического веса разукрупненных структур. Не только были вычищено (казнены или осуждены к длительным срокам как Судоплатов и Эйтингон) всё, связанное с предыдущими руководителями, не только Берией, но и его противниками, но и новые назначения специально делались по принципу «внешний человек без политического веса». Шелепин, Семичастный, Дудоров, Щелоков – прекрасные примеры; руководство министерствами, разросшимися в военное и послевоенное время было поручено людям, не представлявшим собственной политической силы и, судя по дальнейшему развитию событий, не имевших собственных политических перспектив. Это полностью укладывалось в интересы нового, многолового политического руководства. Этот принцип не подвергался сомнению даже в период относительного политического доминирования Хрущева (условно, 1957-1963). В этот же период внешняя разведка и отчасти дипломатия «институционализируются» (защищают абстрактные «интересы страны», а не индивидуальных лидеров, их контролирующих), исторически, возвращаясь к своей дореволюционной, имперской роли.

«Эпоха Андропова»

Несмотря на то, что Андропов сделал партийную карьеру и был назначен руководителем органов госбезопасности как инструмент политического контроля, полностью аналогичный Ежову, Берии, Шелепину и Семичастному (а не Абакумову, Меркулову, Круглову или Серову, кадровым госбезопасникам) он, впервые со времён Ягоды (и в большей степени), стал «представителем спецслужб в высшем политическом руководстве». Андропов не просто входил в ЦК и Политбюро, он входил в «узкий круг» принимающих решения по всем вопросам и даже на несколько месяцев стал высшим руководителем государства. При нём КГБ институционализировался и бюрократизировался. Впервые в ХХ веке можно говорить про «собственные интересы КГБ» в том же смысле, в котором можно говорить про «собственные интересы оборонной промышленности» или «собственные интересы армии». Можно говорить и про «институциональное доминирование» - именно тогда интересы КГБ стали продвигаться другими государственными органами (например, судами в делах провозащитников или органами здравоохранения в «карательной психиатрии). Тем не менее и в этот период высшее политическое руководство сохраняет контроль над основными процессами: в частности, хорошо документированы и в основном открыты дела «диссидентов», по которым видно, что все ключевые решения, даже на индивидуальном уровне (Сахаров, Солженицын, Буковский) принимались высшими политическими органами, а не внутри спецслужб.

«Информационное влияние» спецслужб в андроповский период пока неясно: с одной стороны, в КГБ и разведках тратились значительные интеллектуальные и материальные ресурсы на подготовку аналитических материалов для высшего руководства. С другой стороны, нет особых свидетельств, что эти аналитические материалы имели ключевое, а то и хоть какое-то значение для принятия решений. По ключевым экономическим и политическим решениям второй половины 1980-х роль «аналитики КГБ» была минимальной. Судя по раскрытым материалам подготовки к военному перевороту 1991 года, качество политической аналитики было очень низким. (Впрочем, никакой хорошей политической аналитики не наблюдалось тогда и в других источниках.) Аналитические основания «андроповских реформ» пока не раскрыты, но они, конечно, были крайне низкого качества в области экономики (хуже того анализа, который готовился в академических институтах и аппарате ЦК, хотя и это было очень плохо). Возможно, там были собраны адекватные данные о коррупции в высшем руководстве и руководстве национальных республик, но надо ждать раскрытия архивов для того, чтобы это подтвердить.

В целом нет оснований говорить, что КГБ каким-то образом определяло политику страны в 1960-80-е, но в условиях политической стагнации, когда общее направление развития определялось столкновением интересов «мегаведомств», спецслужбы были одним из этих политических влиятельных мегаведомств.

«Реформы Ельцина»

«Реформы Ельцина» КГБ и других спецслужбы были сочетанием преобразований по типу «развал империи», когда реструктуризация происходит просто из-за развала и отмирания госорганов, и «посталинских реформ», направленных на разукрупнение, децентрализацию и снижение политического влияния мегаведомства. В то же время не видно ни одного кадрового решения Ельцина, которое было бы прямо продиктовано мотивом «кто угодно, лишь бы легковес»; не видно «семичастных» и «янаевых». Было сделано масштабное и последовательное разукрупнение – разделение КГБ на множество разных организов. Также произошло значительно снижение численности сотрудников (не столь умышленное, сколь произошедшее самое собой из-за экономического кризиса). На это снижение численности ведомоство было обречено тем, что очень сильно раздулось в предшествующий период, но массовый исход сотрудников силовых органов – один из самых негативных опытов 1990-х. Это одновременно увеличило предложение на криминальном рынке «защиты прав собственности» (при том, что распад госорганов и новая реальность создали спрос на эту защиту) и заложило основы мощного ресентимента у тех, кто не хотело участвовать в криминальном рынке и не мог – в государственном. Будущим реформаторам – на заметку, тем более, что один из факторов для «новых 1990-х» - мощное разрастание силовых органов в период, предшествующий изменениям – мы уже имеем.

В 1990-е можно говорить о «роли спецслужб» в том смысле, в котором о ней можно говорить в других странах – это были государственные органы, у которых также были свои ведомственные интересы. ФБР при Гувере вовсе не всегда было подотчётно политическому руководству страны. В то же время, оно было до какой-то степени подотчётно и, уж конечно, никак нельзя сказать, что оно хоть в каком-то смысле чем-то управляло и рулило.

[АРГУМЕНТ]

https://grzegorz-b.livejournal.com/2966604.html
Пишет grzegorz_b (grzegorz_b)
2018-02-26 15:00:00

«На окровавленные тела бросали кусок сахара, сбегались крысы и обгладывали человека» — жуткие подробности о методах НКВД. Внук арестованного в 1937 году сотрудника ГПУ Владимир Ятченя решил предать огласке дневники своего деда Иосифа Ятчени, которые хранил несколько десятилетий — чтобы предостеречь людей от ностальгии по сталинским временам.

Автора этих дневников нет в живых уже почти 40 лет, однако заговорить он смог только сейчас. Как бывшему сотруднику спецслужб удалось избежать расстрела, о пытках в «американке» и жизни после ареста, рассказывают дед и внук Владимир и Иосиф Ятчени.

«Он зверски избивал, заставлял садиться на торчащие гвозди, жег папиросой зубы, сажал на кол»


«Он зверски избивал, заставлял садиться на торчащие гвозди, жег папиросой зубы, сажал на кол»
— Как ваш дед оказался в «американке»?

— Причиной тому была наша бабушка Екатерина Карловна — полька по происхождению. Дело в том, что в 1937 году вышел указ арестовать всех, кто имел родственников заграницей — в Польше, Литве, Латвии, Германии и пр. Когда дедушку вызвали в Минск, он уже прекрасно понимал, что его ждет. Ему было предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Польши.

Из дневника. Уже в кабинете Чернышева другие двое обыскали меня, отобрав деньги, пистолет, удостоверение личности, в одежде обрезали пуговицы и крючки и объявили, что арестован. Заполнили анкету как на преступника, вызвали автоматчика и отправили во внутреннюю тюрьму, прозванную «американка». Втолкнули в одиночную камеру № 5.

В камере не было ничего интересного, кроме нацарапанной надписи на стене: «Бьют, издеваются, калечат ни за что». Я расположился на железной голой кровати, прикованной к стене. Оказывается, умереть гораздо проще, чем жить...

С этого злосчастного дня я лично принадлежал не всей организации НКВД как ранее, а одному из опаснейших его отделов — контрразведке. Оставалось только ждать. Ждать, как ждет мешок с углём, прежде, чем его бросят в топку. Мало того, что они считали всё для себя дозволенным — убивать, калечить, подвергать садистским издевательствам свои жертвы, но они отказались даже от традиционного ритуала, как то открытый суд, приговор, защита, экспертиза т.д.

— Как он описывает свое пребывание в «американке»?

— Он рассказывает о методах, которые применялись к арестованным, чтобы выбить признания, вспоминает о людях, с которыми ему доводилось встречаться. Там есть и фамилии палачей, и фамилии их жертв.

Например, в дневнике есть упоминание о двух его сокамерниках. Фамилию одного из них — математика, профессора БГУ Владимира Кондратьевича Дыдырко можно встретить в архивах различных высших учебных заведений Беларуси. Там сказано, что он был расстрелян в 30-е годы. Дед же был живым свидетелем того, как из этого человека выбивали показания, «делая» агентом немецкой разведки.

Члены студенческого научно-исследовательского кружка во главе с доцентом педагогического факультета БГУ В.К.Дыдырко. 1928 год.

Из дневника. Специалисты НКВД на допросах работали на полную мощь со своими жертвами: стоять по несколько суток подряд, без сна, пищи, воды и т.д.

В два часа ночи в мою одиночную камеру втолкнули двух человек. Один из них — Дыдырко Владимир Кондратьевич — профессор, житель г. Минска, второй — Ивко Владимир — инженер-путейщик, командир ж/д полка из г.Витебска. На другую ночь обоих взяли на допрос и к шести часам утра надзиратели едва живых уволокли в камеру. Не выдержав истязаний, подписали, что Дыдырко — агент немецкой разведки, а Ивко — участник военного заговора командарма Белорусского военного округа Уборевича.

Через мою камеру пропущено было много арестованных разных общественных положений, подписавших под пытками обвинения. А куда уводились, одной ночи известно. Да палачам.

— А вашего деда самого подвергали пыткам, чтобы выбить признание?

— Да, избивали до полусмерти. Но даже под пытками он не признал своей вины. Будучи бывшим сотрудником НКВД, он прекрасно знал, что ждет его, подпиши он признание. Это спасло от расстрела.

Из дневника. И вот 2 января я был на первом допросе. Допрашивал меня некто Климович по прозвищу Дубинка. Он был своего рода современный казус в контрразведке. Он был убежден, что Лондон стоит на Волге, и что есть в мире народ, называемый коммунистами, который исключительно занят выделкой сталинских идей. Допрашивая свою жертву, Климович зверски избивал ее, калечил, заставлял садиться на специально приспособленный табурет с торчащими из него гвоздями, жег папиросой зубы, сажал задним проходом на кол, морил голодом без воды и сна. Каждый раз, когда он пищал на меня на допросе, в душе было смешно и тошно, до чего же отвратительный экземпляр создала природа!

Сверив мою фамилию с данными арестантской анкеты, Климович-Дубинка мне предложил: «Садись за мой стол и пиши показание, когда и кем завербован в польскую разведку и указывай агентов, которыми руководил». Я ответил: «На глупые вопросы, которые ничем не обоснованы, не отвечаю». Он подошел к табурету, где я сидел и прошипел, что если я умею кусаться, то и он мастер в этом деле. Тут, показав мне увесистый дручок, он начал спрашивать: «Как тебе нравится эта тросточка? Хороши у нее зубки? Острые? Глубоко покусывают, а?» При каждом вопросе он с такой силой колотил меня, что я, сжав зубы, корчился от боли и злобы. Таким образом я удостоился первого посвящения во враги народа.

— Как долго он находился в тюрьме?

— Деда продержали в «американке» почти год. С октября 1937-го по сентябрь 1938 года. Избивали нещадно, садили в карцер, несколько раз после истязаний он попадал в больницу. Там чуть подлечивали — и вновь на допрос. Но он так ни в чем и не сознался.

Из дневника. Не было, кажется, такого человек, который бы так любил свою профессию, как Климович. Бить арестованных доставляло ему истинное наслаждение. Уверен, что особенно сильным искушением была моя личность. Еще бы! А вдруг я сознаюсь, что резидент польской разведки? Дубинка получит повышение по службе и иные почести...

...Он набросился на меня. Я оказал сопротивление и, сцепившись, мы стали друг друга волтузить. Повалили стоящий шкаф. Набежали из соседней комнаты сотрудники, искромсали меня до потери сознания. Пришел в себя в тюремной больнице. Там долго не держат, там тоже садисты, только с медицинским красным крестом. После больницы — опять к Дубинке на допрос и опять то же самое...

И вот я оказался в конвейере. В течение пяти суток не разрешали присесть, не давали пить, есть, спать. Переминаясь с одной ноги на другую, наконец, я не устоял и упал в обморок. Климович и еще один подлец подняли, посадили за стол, дали глоток воды и ручку — подписать протокол. Прихожу в некоторое сознание, а мысль работает: подписать — значит, смерть. А жить чертовски хочется. Дрожащими руками хватаю протокол и со всей силы рву его. Что было со мной потом, не знаю. Очнулся опять в тюремной больнице. Через 10 дней — опять у Дубинки...

...После очередного допроса попал в карцер. Придя в сознание, я стал изучать мое жилище. Это был каменный мешок без солнечного света и постороннего воздуха. В углу стояла параша, полная человеческих испражнений. Грязный цементный пол, забрызганный засохшей человеческой кровью. Протестуй, плач, кричи — никто не услышит твоего крика и стона. 400 граммов суррогатного хлеба и пол-литра холодной воды в сутки — таков рацион в свободной стране. В этом «комфортном номере» просидел 5 суток.

— Он что-то рассказывал о самой «американке». Что представляла собой эта тюрьма?

— В основном об этом я прочитал уже из его дневников. Хотя некоторые вещи он все же рассказывал. Особенно меня потрясло, когда в качестве пыток на окровавленные тела арестованных бросали кусок сахара, на который сбегались крысы и буквально обгладывали человека. Думаю, те, кто прошел через этот ад, навсегда осознали, что такое сталинизм.

Из дневника. Уже в другой камере № 11, в которую я попал, сидело до 70 человек, ожидавших своей участи... Тюрьма «американка» была высшей академией социалистической науки. Кто в ней побывал хоть один день, уже не оставался таким, каким был раньше. Хроника тюремной жизни такова, что она вдавливается в память каждой минутой, днем, ударом, окриком — о них не забудешь никогда.

То, что происходило на моих глазах в американке, шло наперекор всякой человеческой логике. Убийцами тут были не подсудимые, а следователи, начальники отделений, отделов, комиссары по рангам, наркомы, курсанты школы НКВД и рядовые надзиратели, и охранники — специалисты смерти, выполнявшие определенную кровавую политическую работу.

Каждый день в два или три часа ночи открывались двери камеры, и все заключенные вскакивали в смертельном страхе. И каждый думал: «Это за мной? Не может быть! Нет, только не меня!» Людей брали и уводили. Куда — оставшиеся в камере не знали.

С 1 ноября с 1937 до 9 сентября 1838 года каждый день и ночь я ждал своей участи.

— Как проходил суд и какое решение вынес в отношении вашего родственника?

— Несмотря на пытки, дед ведь так и не подписал признательные показания, хотя ему угрожали за несговорчивость расстрелом. Тем не менее, приговор был довольно мягкий — 5 лет в поражении в правах. Он был освобожден из-под стражи. Это произошло как раз в тот период, когда репрессии несколько ослабли.

Из дневника. Время шло, расправа продолжалась, и вдруг повеяло некоторым затишьем. Ежовотстранен от поста Наркома, Берман тоже. Следователи притихли, стали повежливее. И вот однажды вызвали опять на допрос. Как раз в это время зашел начальник отдела Чернышев. Обращаясь к Климовичу, спрашивает: «Как движется дело этого Ятчени?» Климович ответил: «Он не дает никаких показаний». Чернышев, кивнув на меня, сказал: «Сегодня ночью этого упрямца расстрелять». Я рассмеялся: «Вы опоздали. Надо было это делать до похорон Бермана». Чернышев плюнул на пол и ушел...

Утром я был вызван Климовичем для объявления об окончании следствия.

...9 сентября 1938 года ночью я был вызван по окрику надзирателя: «Собирайся с вещами». Конвоир повел меня в другой корпус. Я оказался в большой комнате, в которой за большим столом сидели трое. Подозвав меня к столу, один из них задал вопрос: «Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?» — «Я не совершал преступлений, мне не в чем было сознаваться». Сидящий посередине, видимо, председатель суда, взялся листать мое дело, а потом, обращаясь к этим двум, сказал: «Кажется, все ясно». После этого тут же было объявлено решение особого совещания госбезопасности СССР г.Москва: «Обвиняемому Ятченя Иосифу Степановичу, рожд. 1900 г., по 58 ст. уголовного кодекса запретить проживать в пограничной полосе на расстоянии 100 км, из-под стражи освободить».

Хорошо я помню день второго моего рождения. Я снова вдыхаю свежий сентябрьский воздух. 10 сентября я был в кругу семьи — трех сыновей и верного друга — жены.



«Партизаны становились мародерами, их командиры обзавелись „женами“, пьянствовали и развратничали»
— Как все то время, что ваш дед был в «американке», жила его семья? С чем пришлось столкнуться родственникам «врага народа»?

— Когда дедушку арестовали, его жена была беременна третьим ребенком. Сразу после этого их из служебного жилья переселили практически в сарай. Устроиться на работу бабушка не могла — жену врага «народа» отфутболивали из всех инстанций. Она была просто в отчаянии — трое голодных детей на руках!

Дед описывает эпизод, когда бабушка прорвалась к прокурору, желая добиться справедливости, и в отчаянии пыталась выбросить своего грудного сына из окна кабинета, потому что другого выхода просто не видела.

Из дневника. Опасаясь иметь свидетеля своих злодеяний, Федорович приказал начальнику милиции Гончару переселить семью в частный дом — сарай, по которому в гулял ветер, мороз и снег. Там они мерзли, голодали, имея скудные средства на жизнь. Оправившись от родов, жена пыталась поступить хоть на какую работу, но коммунисты, стоявшие везде у власти, гнали прочь жену «врага народа». Моя семья стала бездомной, гонимой, как сухие осенние листья, которые сбросило коммунистическое дерево, каждый мог на них наступить, вытереть о них ноги, отшвырнуть в сторону.

В отчаянии с грудным ребенком жена поехала в город Минск к прокурору за правом. С невероятной трудностью и упорством добилась приема. В кабинете, она учинила скандал за арест кормильца семьи. В порыве злости и отчаяния она пыталась выбросить ребенка в окно с шестого этажа дома правительства. Но помешала машинистка прокурора. Узнав, в чем причина, прокурор спросил, где бы она могла работать? Она сказала, что готова даже уборщицей в гостинице. Сейчас же на имя прокурора Ленинского района была написано бумага: устроить в гостиницу. Так жена стала работать за 110 руб. в месяц — как раз на один только хлеб.

— А чем после освобождения занимался ваш дед?

— Первое время он долго болел. Понятно, что пребывание в «американке» не прошло даром. Потом был 1939 год, запахло войной. Понимая, что может быть снова арестован НКВД как неблагонадежный элемент, дед пытался скрываться какое-то время у своих родственников. Потом снова вернулся в родную деревню. К тому времени там уже были немцы. Но проблема заключалась в том, что он был врагом не только для коммунистов, но и для немцев, потому что когда-то служил в НКВД.

Из дневника. Не прошло и недели, как районный центр Березино был занят немецкими войсками. И вот опять наступила та минута, когда приходилось решать, как жить дальше, куда повернуть? Коммунистическая власть преследует, ну а немецкая как поступит? Спросить не у кого. Ведь всё равно немецкой власти донесут, что я бывший сотрудник НКВД. И меня попросят дать исчерпывающие объяснения. Ну, допустим, перейти на их сторону. Но они ведь потребуют выдачи агентуры. А это около 60 человек, которыми я командовал до ареста. Выдать, и как будто вопрос исчерпан? Да, но ведь это вопиющее предательство: погибнут люди, их жены, дети и еще Бог знает кто.

Вот с такой мыслью я пошел побродить по улице почти сгоревшего посёлка, где хозяином положения были уже немцы. На дощатом заборе висело объявление на русском языке, призывающее доносить на оставшихся работников НКВД , коммунистов, комсомольцев и активистов советской власти... Того же дня вечером на подводе я уже ехал на Минск вместе с семьей с намерением попасть на родину, где не знают, что я работал в госбезопасности.

— Как в итоге сложилась его судьба во время войны?

— Переехав подальше, он работал какое-то время бухгалтером в районной управе. Но в итоге кто-то донес властям о его прошлом. К счастью, деда предупредили, и он смог бежать с семьей к партизанам.

Из дневника. В Бытени была создана районная управа, и прибывшим лицам нужно было становиться на учёт. При регистрации указал, что профессия мая — бухгалтер, и новый немецкий бургомистр Райко Василий за неимением бухгалтерских кадров предложил должность бухгалтера продовольственного отдела при условии, что я не коммунист. Я предъявил справку из тюрьмы, что сидел в 1938 году как враг народа. Этой справки ему уже было достаточно. Я стал бухгалтером с окладом 500 марок в месяц и продовольственным пайком на всю семью. Через 3 месяца я уже купил корову, стал кормить кабана, голодные времена были позади.

В июле 1942 года в лесу волчьи норы уже базировалась партизанская группа. Стали беспокоить ночными приходами крестьян деревни. Полиция нещадно расправлялись с лицами, заподозренными в связях с партизанами, сама иногда провоцировала население. Надо было контролировать каждый шаг.

9 сентября 1943 года я шел со службы домой. Меня встретил Заяц Николай и под секретом рассказал, что на днях у бургомистра Райко Василия были завбиржей труда Александр Савицкий и начальник жандармерии Новак. «Выпивали и между ними был разговор про тебя. Пришли к единому мнению, что ты разведчик, заброшен сюда коммунистами. Смотри, Юзик, не проворонь, а то погибнешь!». И вот попробуй докажи, что ты Федот да не тот! Ночью, собрав кое-что из необходимого имущества и корову, ушёл с семьёй к партизанам вместе с другими шестью семьями.

— А какие воспоминания остались от пребывания в партизанском отряде?

— Честно говоря, то, что он пишет, далеко от того, что нам рассказывали о партизанах на войне. Грабеж, мародерство, пьянство. Дед был честным, поэтому описал все, что видел.

Из дневника. Командование партизанским отрядом Советская Беларусь, куда мы попали, создало семейную группу, а меня избрали командиром этой группы. Организованного снабжения питанием не было, надо было снабжаться за счёт крестьян-земледельцев. Действовали партизаны по-разному: одни просили самого необходимого, другие самовольничали и брали у мужика, что под руку попадалось, а иные становились мародерами. В моей группе были такие типы: Кузьмич Антон, Ятченя Василий, Недельчик Иван, которые и других вовлекали в это отвратительное предприятие. Я был против таких действий, за что на меня стали смотреть подозрительно, и всё равно, хоть с опаской, но мародерствовали, пряча награбленное по ямам в лесу. Дисциплины не было никакой.

Я настоял, чтобы меня перевели в другую группу, не командиром. Но, оказавшись в группе Ивана Ивановича, понял, что попал из огня да в полымя. Мой командир оказался алкоголиком, демагогом и хапугой. Командир отряда Власов, командиры рот, взводов (за малым исключением) обзавелись «женами», пьянствовали и развратничали.

Командиры для рядового партизана были и судом и следствием. Что им захочется, то они и делали. Они могли отобрать имущество у своих же партизан и обменять его в деревнях на самогон. Но об этом приходилось молчать, в противном случае рисковал своей жизнью. А жаловаться было некому.

— Как сложилась судьба вашей семьи после войны?

— После того, как деревню освободили от немцев, была объявлена мобилизация в армию. Деду повезло, его уже собирались отправить на фронт, но, узнав, что тот грамотно пишет, оставили в канцелярии. После он устроился бухгалтером, проработав на этой должности до самой пенсии.

Из дневника. Население на вчерашних партизан посматривало искоса, и посмеивалась, что защитников коммунистической власти нужда одолела. Зато коммунисты из партизан, заняв руководящие посты, создали лично для себя закрытые продовольственные магазины и вечером таскали продукты, озираясь, как воры. Офицеры военкомата тоже организовали кухню, жрали мясные блюда, и ни один раз не пригласили поесть. А есть ох как хотелось! И вот тут-то я не один раз вспомнил, как в 1915 году офицеры царской армии приютили, накормили и одели, а эти рабоче-крестьянской армии — что дикари первобытной эпохи, гадкая каста!

— Неужели даже более-менее спокойные времена не примирили вашего деда с советской властью?

— Нет, он всю жизнь оставался ее противником и довольно смело выступал уже против пришедших руководителей. Он боролся с местной властью, видя несправедливость по отношению к людям, боролся со взяточничеством, мог во время собрания встать и открыто сказать, что думает. Понятно, что таких не любят. Я и сам не всегда понимал его. Уже после, прочитав дневники, я начал относится ко всему этому иначе.

Реабилитировали деда уже после его смерти — в 1986 году.

Из дневника. Прежде, чем я закрою мою рукопись, мне хочется еще раз оглянуться назад. Я вижу себя, мою подругу Екатерину Карловну, рядом мы шли и идем вместе по каменистому жизненному пути. Вижу умершего от голода в Октябрьскую революцию отца, мачеху. Вижу убитого в отечественную войну сына Иосифа, двух уцелевших сыновей Виктора и Евгения, невестку Татьяну Михайловну, внуков: Зинаиду и Владимира, единственную сестру Анну, моих друзей, слышу гул многочисленных голосов, к которым я не совсем равнодушен...

Что-то еще ждет меня в жизни. Но что? Если бы только ведать?

— Прошлое родных как-то повлияло на вашу жизнь?

— Несомненно. Эту ненависть к советской власти дедушка передал и мне. Такими были оба мои деда, таким же являлся отец. Я вырос и воспитывался в семье, где славные традиции Октября отторгались напрочь. Естественно, это не могло не сказаться на моем мировоззрении. И как следствие — на моей дальнейшей судьбе.

Сегодня, видя, что происходит, как с высоких трибун начинают хвалить советскую власть и ее вождей, позабыв, сколько смерти и горя принесли они людям и своей стране, я не могу молчать. И пусть дневники моего деда — свидетеля той эпохи — станут предостережением всем нам. Это не должно больше повториться!

Источник

265