*6589. Реформация

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3213489
Почему увлечение восточным цветком чуть не привело Голландию к экономическому краху

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №5 от 17.02.2017, стр. 28

1601

Это чужестранное растение, знатным разнообразием цвета всем сведущим в травяной науке приятнейшее, в просторечии зовется tulipa, ученые же называют его lilionarcissus

«История весьма редких растений»

Карл Клузий
Гуманист, полиглот, основатель современной ботаники и микологии, автор многочисленных книг, описывавших известные европейцам XVI века растения и грибы. Уроженец Арраса. Работал в Швейцарии, Германии, Фландрии, Австрии и Голландии. Помимо тюльпанов, способствовал введению в европейский садовый обиход целого ряда культур, включая картофель.

12 октября 1576 года в Регенсбурге умер император Максимилиан II. Вот только что собирался идти войной на Польшу, только что собирался провести через рейхстаг важный декрет о правах католиков и протестантов — и все, нет никакой войны и декрета нет тоже. Европа была скандализована: в первый и последний раз преемник Карла Великого жестом коснеющей руки прогнал от своего смертного одра католического священника с последним причастием. Чем подтвердил смутные слухи о том, что император-де склонялся к нововводным протестантским учениям.

Его сын и преемник, Рудольф II, воспитывался под присмотром мрачного испанского дядюшки — Филиппа II. Это потом Рудольф забросит всевозможные дела правления, включая религиозные, и погрузится в алхимию, астрологию и прочие отреченные науки, затворясь в пражском дворце. Пока что новый государь поступил так, как положено державному защитнику католического правоверия,— изгнал из Вены большую часть придворных, которые в смысле своей конфессиональной благонадежности были под подозрением.

Среди изгнанных был смотритель императорского сада Шарль де Л'Эклюз, которого мы знаем, в соответствии с привычками тогдашнего научного мира, под латинизированным именем — Carolus Clusius, Карл Клузий. На его венских грядках, которые он наверняка оставлял с сожалением, было много необычайного — благо поток экзотических растений из новооткрытых стран не иссякал. Во всяком случае, достаточно много, чтобы и не выделять специально из той ботанической кунсткамеры красивый цветок, вывезенный из Турции; ездивший к султану императорский посол де Бусбек утверждал, что называется он как-то вроде “tulipan”.

Якоб де Монте. «Портрет Карла Клузия», 1585 год
Фото: University Library, Scaliger Institute

Клузий в конце концов перебрался в протестантскую Голландию, в Лейден, чтобы поднимать ботаническую науку в тамошнем университете. Помянутая наука в любом случае оказалась бы у него в долгу — он один из тех, кто заложил ее новоевропейские основы; если угодно, равноправный коллега Коперника, Тихо Браге и Кеплера в своей отрасли. Но случилось так, что именно вот этот турецкий цветок не без его участия произвел в Голландии такие потрясения, какие, кажется, ни одно произведение растительного мира не вызывало никогда.

Вообще, появление тюльпанов в Европе — целая серия исторических анекдотов, и один из них связан как раз с Нидерландами. Некий антверпенский купец, разбирая полученный из Константинополя товар, наткнулся на припрятанные между свертками восточных тканей мелкие коричневые луковицы. Купец этот, с ужасом пишет тот же Клузий в своей «Истории весьма редких растений» (“Rariorum plantarum historia”, 1601 год), часть луковиц использовал “vulgarium ceparum modo”, как обыкновеннейший лук — то есть пожарил и съел с маслом и уксусом. А часть посадил в огороде. В положенное время процветшие среди капусты и прочего овощного сброда тюльпаны увидал один из корреспондентов Клузия, который, что называется, просто мимо проходил,— и не мог не сообщить коллеге о таком происшествии.

Оттоманские садовники к тем временам вывели уже порядочное количество сортов тюльпанов, тот же Клузий пишет о трех десятках с лишним. Но постепенно охота за все новыми и все более необычными расцветками превратилась из маленького ученого чудачества в манию, охватившую всю Республику Соединенных провинций. Разумеется, подстегнули это помешательство именно наблюдения Клузия, исследовавшего странные и тогда еще малопонятные закономерности, из-за которых луковица гладкоцветного тюльпана на следующий год могла произвести уж настолько причудливо раскрашенный цветок, что только новорожденная барочная эстетика в своей тяге к удивительному могла эти протуберанцы на цветочных лепестках принять как нечто нормативно красивое.

В каком-нибудь 1619-м, через десять лет после смерти Клузия, тюльпаны были все еще утехой избранных: во-первых, перепачканных в садовой земле адептов ars botanica, ботанического искусства, а во-вторых — богатеев, которые готовы были за огромные деньги покупать луковицы особенно изысканных сортов. Десять лет спустя выращивание тюльпанов превратилось в популярное ремесло, процветавшее едва ли не в каждом голландском городе. Вскоре количество выращиваемых сортов достигало уже нескольких сотен. Луковицы каких-то из них были по карману и самому мелкому лавочнику, и мелкие лавочники этому были рады. Но были и такие тюльпаны, что стоили как целая ферма с хозяйством. И это совсем даже не предел: луковицы легендарного сорта Semper Augustus тогда было купить не намного проще, чем теперь какого-нибудь хотя бы условно подлинного Рафаэля.

Цены, однако, не стояли на месте и к 1637 году достигли совсем уж гомерических высот. В иных случаях звучала цена в 10 тыс. гульденов; есть современные прикидки насчет того, сколько это было на наши деньги, по многим причинам они вопиюще условны, но достаточно хотя бы представить себе горку из десяти тысяч монет, чтобы оценить сам масштаб происшествия.

Естественно, в этом буме участвовали не одни садоводы. Продавались и перепродавались уже не только сами луковицы, но и контракты на будущую поставку луковиц: иными словами, перед нами один из первых случаев фьючерсной торговли. Биржевой пузырь стремительно рос, но лопнул в начале 1637 года с еще более стремительными последствиями. И если, согласно ходовым представлениям, тюльпаномания действительно охватила почти все население страны, то можно себе представить, каков был пусть только психологический эффект — тем более что о подобных катастрофах этим людям и старожилы не могли рассказать, такое случилось впервые.

Карл Клузий. Ботанический рисунок “Tulipa praecox” из трактата «Несколько редких растений», 1583 год
Фото: Wellcome Library, London. Wellcome Images

Рыночно-биржевую сторону всего этого странного морока мы можем себе представить неплохо, но не исчерпывающе. Собственно, даже не до конца понятно, был ли крах «тюльпаномании» прямо-таки катастрофой — или моралистские памфлеты все же преувеличивали градус и цветочного безумия, и последовавшего за ним бедствия. Оно бы и ладно, но хочется понять, откуда все взялось (помимо клузиевой науки, разумеется): почему тюльпаны, почему в Голландии, почему такой раж.

Да, Голландия страшно разбогатела: как только свернулась национально-освободительная борьба и как только отпала — хотя бы временно — необходимость содержать громадные армию и флот, местная, как выражался Пестель, «аристокрация богатств» пошла в гору. Да, протестантизм в его реформатском изводе именно в Голландии дал такие всходы, которые удобнее всего вписываются в приснопамятную концепцию Макса Вебера. Верили люди в абсолютное предопределение одних к вечной погибели, других к райской славе (с условием, что личная воля ничего в этом раскладе не меняет)? Да, верили. Собирали себе сокровища на земле? Да, собирали, и с искренне благочестивой миной. Это не совсем тот кальвинизм, что был в Женеве при Кальвине,— ригористический и грозный, как полки со знаменами. Голландская религиозность времен золотого века больше всего напоминает прустовскую Франсуазу, которая «стала требовать от добродетели некоторого комфорта и находить в богатстве нечто назидательное».

Но тогда отчего именно эти цветки, точнее, луковицы, которые можно и съесть vulgarium ceparum modo? Отчего не японский фарфор? Не ланкийские смарагды? Не ормузский жемчуг?

Наверное, это именно попытка найти назидательный род богатства. «Регенты» Гааги, Утрехта или Амстердама иногда были куда состоятельнее каких-нибудь итальянских маркизов. Но те спокойно отдавали годовой доход ради того, чтобы блеснуть при дворе бриллиантовыми пряжками, шитыми золотом камзолами и так далее. А голландская публика степенно одевалась в черное и паковала жен в глухие платья и чепцы.

Отсюда, очевидно, и тюльпаномания. Ведь все-таки не золото, из которого отлили известного тельца, и не серебро, помрачившее Иуду, а цветок, просто и благочестиво растущий из праха земного. К тому же звавшийся “lilionarcissus” — а тут и «нарцисс Саронский, лилия долин» из «Песни песней», и евангельские лилии, превосходящие Соломона во всей его славе. А заодно, конечно, еще и сентенция о том, что «человек — как трава, как цвет полевой, так отцветет». Биржа биржей, маммона маммоной, но само напоминание о том, насколько тщетны все земные дороговизны, может, оказывается, стоить очень дорого.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3207343
Почему даже вынужденная веротерпимость оказалась жизнеспособной

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №4 от 10.02.2017, стр. 30

1555

Карл V
Ради христианского дела я готов пожертвовать своими королевствами и владениями, своими друзьями, своим телом, своею кровью и своею душою

Император Священной Римской империи в 1519-1556, один из самых влиятельных правителей XVI столетия. Стал первым из Габсбургов, объединившим под своей короной огромные наследственные владения в Центральной Европе, Испании, Италии, Нидерландах и Новом Свете. После его отречения династия разделилась на две ветви, испанскую и австрийскую.

«Мы верим, все пойдет на лад, // не знает рыцарь Карл преград, // за дело он возьмется». Так распевали на улицах германских столиц и столичек в 1519 году, когда семеро курфюрстов, подкупленных золотом «аугсбургских Медичи» банкиров Фуггеров, избрали на престол Священной Римской империи Карла Габсбургского.

«Рыцарь Карл», Ritter Karl, родился вообще-то во Фландрии, говорить предпочитал по-французски и к моменту избрания был королем Испании и ее владений за океаном. Ему принадлежала примерно половина территории на пространстве от Дуная и Одера до Тахо и Гвадалквивира, а его официальный титул перечислял тридцать королевских корон. Немцы все равно радовались, потому что конкурентом Карла на выборах был французский бабник Франциск I, а новоизбранный государь, несмотря на бургундскую бабушку и испанскую матушку, по отцу-то был свой, фон Габсбург, и нижняя губа у него была прямо как у дедушки, императора Максимилиана I.

За дело Карл, положим, действительно взялся. Но только ему совершенно не улыбалось сводить это дело императора, номинально главного монарха всего крещеного мира, к обязанностям и возможностям правителя одной только Германии. Ему мечталось о мировой сверхдержаве, о непревзойденном блеске императорского венца, о славе нового Августа и нового Траяна, владыки уже не той античной ойкумены, лепящейся к берегам Средиземного моря, но вселенной эпохи Великих географических открытий.

С этими видами он боролся с Франциском I за Италию (удачно). Воевал с турками, именно в это время бравшими все новые рубежи в Европе (малоудачно, но дерзко). На таком фоне в управлении какой-то Германией, казалось бы, действительно можно было бы не знать преград. И все же главной преградой для него стали именно германские дела — дело Лютера и поднявшаяся вслед за ним религиозно-политическая смута.

Карл был реалистом, папский суверенитет в церковных вопросах не был для него уж такой святыней, которой и пальцем нельзя коснуться. Во время нескольких рейхстагов, собиравшихся в связи с нестроениями в империи, он действовал по обстоятельствам: где-то уступал курии, где-то венценосным защитникам Лютера. Строго говоря, были моменты, когда ему ничего не стоило своей личной властью хотя бы арестовать смутьяна — но он этого не сделал, ограничился трескучими угрозами. Император и августинец-расстрига соперничали до самой смерти Лютера в 1546 году. Но соперничали, пожалуй, именно что по-рыцарски.

Лукас Кранах Старший. «Портрет Карла V», 1533 год
Фото: Lucas Cranach the Elder

Поддерживавшие Лютера немецкие князья — те не всегда дотягивались до этой планки. Отвлекаясь на бесконечные войны с ними, Карл в конце-то концов к 1547 году победил. И попробовал навязать супостатам хотя бы временное конфессиональное перемирие в ожидании решений собравшегося в Триденте (нынешнем Тренто) Вселенского собора, который-де всех рассудит. Но князья опять взялись за оружие. Всеевропейское могущество императора тем временем все больше напоминало тришкин кафтан. Усталый кесарь, потерявший надежду на то, что хотя бы на религиозном фронте его проблемы решит церковный собор, начал склоняться к компромиссу.

25 сентября 1555 года собравшийся в Аугсбурге рейхстаг наконец помирил католиков и лютеран. Cuius regio, провозгласил рейхстаг, eius religio: чья власть — того и вера. То есть единой нормативной веры не стало — и в любом из сотен входивших в империю малых, крохотных и микроскопических государств вассалы императора могли по своему вкусу выбрать хоть веру римскую, хоть веру лютерову. (Набиравшему силу кальвинистскому исповеданию, правда, пришлось подождать еще несколько десятилетий, пока и их не присоединили к этому благорастворению воздухов.)

Через месяц после этого величавого события «рыцарь Карл», превратившийся к своим 55 годам в измученного подагрой и невралгиями старика, сказал свое «я устал, я ухожу». Держава, над которой не заходило солнце, распалась. Отрекшийся владыка мира затворился в монастыре, империя перешла его брату Фердинанду I, Испания — его сыну Филиппу II (который еще изрядно потрудится для того, чтобы стать для протестантского сознания адским жупелом).

Традиционная историография на итоги Аугсбургского рейхстага обычно смотрела с миной дежурно вежливой, но все равно кислой. Ей не угодишь. Что договорились — молодцы, конечно, но только ведь реакционные католические феодалы остались при своих, условно прогрессивные протестантские феодалы радостно сохранили секуляризованные церковные земли, а лоскутное одеяло империи так и осталось лоскутным. Даже и надежды не осталось на то, что когда-нибудь под сильной центральной властью все эти пестрые лоскуты как-то друг ко другу прилиняются, что ли. Если бы Карл по какому-то невероятному стечению обстоятельств — ну турки бы внезапно самоликвидировались, например,— сколотил общеевропейский крестовый поход и вырезал бы протестантов, как когда-то вырезали альбигойцев,— было бы нехорошо. Если бы выкрутил руки главарям соперничающих партий (тоже небывальщина, конечно), так что лютеране и католики-ортодоксы слились бы в унии и стали бы мирно пастись, как волк и агнец у пророка Исайи,— тоже было бы нехорошо: нечего, мол, даже таким вегетарианским образом давать поблажку Риму. Император не сделал ни того ни другого, занимался своими собственными политическими прожектами, но вышло все равно нехорошо, потому что Германия оказалась разобщенной,— ни вам единого рынка, ни единого гражданского общества. Да и взорвался же в 1618 году этот общегосударственный компромисс, и еще с каким грохотом.

А. Херренайзен. «Аугсбургский рейхстаг 1530 года», 1601 год (курфюрст Иоанн Фридрих Саксонский передает императору Карлу V «Аугсбургское исповедание», первый кодекс лютеранства)
Фото: Retzlaff/ullstein bild via Getty Images

Давайте, однако, отложим политэкономию и посмотрим на это по-человечески. Шестьдесят с лишним лет в центре Европы был мир. Во Франции мрак кромешный, 36 лет гражданской войны, несколько миллионов жертв, гугеноты режут католиков в день св. Михаила (1567), католики режут гугенотов в ночь св. Варфоломея (1572). В Нидерландах лютует герцог Альба, Испания снаряжает против Англии Великую армаду, в самой Англии исправно шлют на эшафот то католиков, то чересчур рьяных протестантов, тоже несогласных с государственной церковью. А в Германии мир. Хромоватый, конечно, но все равно из тех, что лучше доброй ссоры.

За последние десятилетия ученые раскопали массу как-то обезоруживающе трогательных ситуаций, к которым этот мирный посыл приводил в иных немецких областях на низовом уровне. Крестьяне, которые на всякий случай принимали предсмертное причастие сразу у двух священников, католического и протестантского. Священники, которые в разные часы и дни служили для двух спокойно уживающихся общин обедню то по одному, то по другому обряду. Лютеранские пасторы, которые присягали на верность Евангелию перед деканами католического собора. Женский монастырь, где под одной крышей обитали равночисленные сестричества католичек, лютеранок и кальвинисток (аббатису выбирали по очереди из каждой общины). Бывает толерантность как красивая буква закона — и бывает толерантность как доброе, пусть и наивное расположение сердца.

Но если вычеркнуть и это «ми-ми-ми», и всевозможное самоуправство имперских князей, формально главных бенефициаров Аугсбургского мира, то все равно останется важное содержание, горсть принципов, которые прошли через топку Тридцатилетней войны и Вестфальским миром были только уточнены и подтверждены.

И на которых, собственно, цивилизация с тех пор и старается стоять. Государство впервые за всю послеримскую историю по всей форме признало, что невольник — не богомольник, что разные исповедания не просто терпимы и даже не просто охраняемы законом, но равноправны. И что даже если у подданного возникает на религиозной почве конфликт с непосредственным сувереном, то свобода и имущество этого подданного защищены общегосударственным правосудием. Каким-то, как у Хармса, неизвестным для рыцаря Карла и для уличных певунов образом — но все и в самом деле неторопливо пошло на лад.

[Сергей Ходнев]

https://www.kommersant.ru/doc/3202012
Почему из религиозного террора возникли современные конституции

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №3 от 03.02.2017, стр. 14

1610

Франсуа Равальяк
Возымел волю исполнить свое намерение и убить Короля ибо Король собирался двинуться войною на Папу и перенести Святой престол в Париж

Школьный учитель из Ангулема Франсуа Равальяк, приблизительно 32-х лет, после двух недель допросов и пыток был четвертован на Гревской площади.

Короля предупреждали: два десятка покушений — не шутки, надо бы осторожнее. Королю предлагали ездить если не в глухой колымаге с маленькими окошками, так хотя бы в новоизобретенной карете с толстенными венецианскими стеклами: покойно, светло, все видно. Но король знай отмахивался. В тот майский день он выехал из Лувра в легкой повозке, почти совсем открытой — верх на четырех столбиках да занавеси.

По дороге в Арсенал застряли на улице Фероннери, там столкнулись телеги. Свита спешилась и начала расталкивать зевак; король отдернул занавеску, выглянул. В этот момент некто высокий и огненно-рыжий («как Иуда», с омерзением добавляли потом рассказчики) подбежал к повозке, вскочил на спицу колеса и ударил короля кухонным ножом. Как бывает, на несколько секунд все оцепенели от неожиданности. Король успел успокоительно прохрипеть “c’est rien”, «это ничего», но за первым неловким ударом последовал второй. Через считаные минуты Генрих IV, король Франции и Наварры, испустил дух.

Убийцу звали Франсуа Равальяк. Мрачно-торжественные протоколы допросов, потянувшихся за событием 14 мая 1610 года, свидетельствуют, что следователи пытались разглядеть за поступком Равальяка заговор. Но тот, несмотря на пытки, повторял, что это было его единоличное деяние, что так он, как ему представлялось, исполнял Божью волю, что иначе бы король пошел войной на папу, а гугеноты вырезали бы католиков. С тем он в нечеловеческих муках (правосудие проявило изрядную изобретательность) и умер на Гревской площади.

Это было уже второе за четверть века убийство французского короля: последнего Валуа, Генриха III, в 1589 году зарезал юный доминиканец по имени Жак Клеман. Как и тогда, общество незамедлительно стало судить и рядить о том, кому цареубийство было выгодно. Никаких прямых свидетельств того, что за Равальяком (судя по его рассказам об апокалиптических видениях, фанатиком, едва психически сохранным) стояли некие кукловоды, не обнаружено до сих пор. И тем не менее до сих пор выдвигаются версии о том, что это был католический комплот против мирволившего по старой памяти протестантам «доброго короля Анри». И что не обошлось тут без иезуитов, которые, уж конечно, записные любители темных дел.

Общество Иисуса, когда облыжно, а когда и с основаниями, столько раз подозревали в злоумышлениях против правителей, что и не сосчитать. Кажется, последний раз это было — в порядке уже слегка экзотического предположения — после смерти Абрахама Линкольна. Но в первые полтора столетия после Реформации, когда религиозное противостояние доводило взаимную ненависть между как вероисповеданиями, так и целыми государствами до кровавого амока, подозрений было куда больше. Даже и в научной литературе можно встретить уверенную констатацию: иезуиты не стеснялись, открыто провозглашали, что монарха — пусть формально законного, но зловерного — можно и должно умертвить. Раз уж так часто смена религии в государстве упиралась в личный выбор правителя, то нет монарха — нет проблемы. Тут даже есть на что сослаться. Действительно, испанский иезуит Хуан де Мариана в своем трактате “De rege et regis institutione” («О короле и установлении королевской власти», 1599) писал черным по белому: в качестве крайней меры подданный имеет право убить правителя. И репутация у де Марианы была соответствующая: после убийства Генриха IV его сочинения запрещали в самых разнообразных инстанциях, включая официальный Рим с его «Индексом запрещенных книг», и жгли их на площадях. Чтобы тираноборцам было неповадно.

Стоит ли представлять де Мариану главным идеологом политического террора, зловещим пауком, плетущим в чаду инквизиционных костров сети католического джихада? Нет, не стоит. По всей видимости, это был божий одуванчик, кабинетный схоласт, изучавший в келейной тиши историю и моральную природу общественных явлений (денежное обращение, например) — с небезынтересными поныне результатами и совсем без рабского почтения к политике родного ордена. Книга «О короле…» вообще-то написана для наставления не террористов вроде Равальяка. Они, конечно, знали ее тезисы хотя бы понаслышке, не могли не знать, слишком много было шума. Но де Мариана адресовал свой трактат королю Филиппу III — ну, как очередное «зерцало доброго правителя». Это во-первых.

Во-вторых, утонченную и фундированную теорию цареубийства можно найти не только у тогдашних католиков. Еще прежде де Марианы тему и на ученый, и на публицистический лад развивали протестанты — например, Теодор Беза, библеист и проповедник, питомец Жана Кальвина, свидетель и пламенный участник религиозных войн во Франции в их начале. Или Филипп Дюплесси-Морне, публицист, дипломат, богослов. Идеи сопротивлявшихся королевской власти французских гугенотов, прозванных «монархомахами» («монархоборцами»), еще долго будоражили радикальные протестантские круги; в сущности, что известное по «Трем мушкетерам» убийство всесильного временщика герцога Бэкингема, что смерть на плахе Карла I — отзвуки их памфлетов.

Данте пришлось сделать вмерзшего в адский лед Сатану трехглавым, чтобы обречь на муки в его челюстях не только Иуду, но и еще двух грешников. И, как известно, это не звероподобные итальянские тираны, не Аттила, не Магомет, а убийцы Юлия Цезаря — Брут и Кассий. И средневековая, и раннеренессансная теория общественных отношений чаще всего исходила из того, что правитель, уж какой есть,— воплощение закона, олицетворение упорядоченности мироздания. Можно его, так уж и быть, порицать, в крайнем случае от него можно сбежать. Но убить его, да еще мнить себя при этом не коварным злодеем (таких-то, конечно, были мириады), а совершителем правосудного деяния — как можно?

Мемориальная табличка: «Здесь 14 мая 1610 года Король Генрих IV был убит Равальяком»
После Реформации оказалось, что можно. Только не ради анархии и не ради личных амбиций. У монархомахов и с протестантской, и с католической стороны на самом деле получалось, что конфессиональная принадлежность правителя не зовет сама по себе к отмщению. Тот, на кого можно поднять оружие,— это тиран. А тиран, если как следует вчитаться в того же падре де Мариану,— это тот, кто беззаконно отнимает у людей собственность, изгоняет лучших, не желает слушать мудрых советов, лишает людей свободы слова и собраний, безнравственно тратит государственные финансы. И обременяет народ податями без его согласия. Иными словами, есть ужасные дела давно минувших дней — зверские убийства, предотвращенные или нет, правомерные или нет (Генрих Наваррский уж верно не выглядит извергом рода человеческого), кровавые брызги, застенки, вопли жертв на эшафоте. И есть как будто бы в другой вселенной прописанная стерильная конституционная рутина. Но на самом-то деле разве большое расстояние между точкой А и точкой В? Ну шаг. В масштабе 500 лет уж точно.

Все это направление мысли, побудившее Равальяка взяться за нож в видах защиты истинной веры, старалось опираться на старые, освященные традицией максимы из Писания, истории, обычного права. Но привело к таким вещам, которые были против всех обычаев. Исчез мистический блеск вокруг самого звания монарха, мерилом легитимности власти стало, вместо правильно совершенного венчания на царство, благо народа и государства. Через несколько десятилетий идеи монархомахов и особенно де Марианы можно различить в строках «Левиафана» Гоббса, еще позже у Локка, ну а в следующем столетии, конечно, у Руссо в “Du contrat social”. Хотя ни штурмовавшие Бастилию буржуа, ни американцы 1773 года, скандировавшие “no taxation without representation”, небось, и не помнили, что их лозунги можно возвести к самым черным временам религиозной вражды.