*8772. Мы и наша история

[Валентина Федотова]

Конечно, русская история очень конфронтационна, поэтому она нам представляется уникальной. Но, в общем-то, противоречия всегда сопутствуют историческому обьяснению. Есть замечательная книжка Лефевра о том, как преподают историю в школах других стран. И вот история Оттоманской империи, которую читают в Турции, или история Чингисхана совершенно не те, которые мы знаем. И даже двухсотлетний юбилей Великой Французской революции уже не стал большим праздником, потому что революция эта была осознана как очень кровавая. Вообще исторические события сходного смысла часто интерпретируются по-разному.
Я хотела бы коснуться этой замечательной формулировки, которую предложил Виталий Третьяков, но несколько по-другому трактуя Достоевского. Виталий Товиевич говорил, что если история не имеет смысла, то все дозволено не все, а все то, что ее разрушает. Если же история имеет позитивный смысл, то дозволено все то, что ее апологетизирует. И поэтому возникает такой раскол, который возможен не только в связи с требованиями реконструкции власти, как об этом сказала Оксана Гаман, но и в связи с политическими идеями и просто идейно-психологической атмосферой. Это случается и с отдельным человеком, который может порсчитать бесмысленным какой-то период своей жизни или всю ее целиком, что способно, с одной стороны, привести его к аномии, к ценностной диструкции, к самоубийству, а с другой стороны-дать ему крылья и заставить его думать, что вся его жизнь может быть построена совершенно по-иному, тогда как наличие устойчивого смысла может быть и сковывающим фактором его творческого потенциала.
Проблема состоит в том, что сегодня мы находимся в состоянии, когда общество расколото на два лагеря-отрицающих и апологетизирующих российскую историю. И этот раскол произошел не когда-то, а здесь и тперь. И поэтому надежды на диалог, мне кажется, призрачны. Этот диалог невозможен, перед нами разные ценностные системы: одни говорят о свободе, гласности и прочем. Но мне кажется, что этот раскол преодолевается не в диалоге противополжно мыслящих сил, а в самой истории. Как говорил Питирим Сорокин, есть фаза реставрационная, и чем радикальнее революция, тем потом сильнее реставрация. Последнее десятилетие нашей истории завершается переходом из одного состояния в другое, когда радикальная революционность сменяется какой-то консервативно-восстанавливающей фазой и начинает видеться что-то позитивное, что было в советском периоде. А позже будет видеться что-то позитивное, что было в это десятилетие. И мне кажется, что в ходе этого диалога происходит удостоверение в том, что мы принадлежим истории. Таков главный вывод относительно социального согласия в России. Этот вывод можно проиллюстрировать на примере русского заврубежья.
В Америке я пыталась познакомиться с разными группами русских эмигрантов. В Нью-Джерси, в церкви мне удалось увидеть очень любящих Россию потомков эмигрантов первой волны, во главе которых стоял представитель рода Лермонтовых. Они вписаны в американское общество, но они не любят его. Кинотеатр у них называется «Родина» (по-русски), в церкви они ставят спектакль «Сказка о царе Салтане», и говорят они о России 1913 года. Они вписаны в этот фрагмент истории, они не знают другого фрагмента.
Послевоенные эмигранты, даже и бежавшие с немцами, в другой церкви, на Манхэттене, тепло говорили о России. Они даже говорили так: «Когда мы отступали с немцами, наши так били по нам». Есть гравардское исследование, которое показывает, что попытка найти в них страшных антисоветчиков оказалась провальной. Это были просто люди, которым режим казался слишком жестким, по существу, советские люди-продукт нашей истории. И я их застала в тот момент, когда они писали Ельцину письмо с просьбой сделать Россию православной империей. Эмигранты третьей волны-Брайтон-Бич-это просто кусок Советского Союза, только без дефицита.
Поэтому мне кажется, диалог осуществляет сама история. И нам не удавется преодолеть своего радикализма, добиться словесного примирения в расколотом обществе. Попытка построить все на чистом месте, которая столь характерна для России, всякий раз показывает, что это место не является чистым. И даже попытка провести реформу как можно более радикально, что было знаменем наших либералов, привела к демонтажу достижений предшествующих модернизаций-вывела к демонтажу достижений предшествующих модернизаций-вывела к демонтажу достижений предшествующих модернизаций-выходят на поверхность архетипические старые начала. Чем радикальнее стремление к рекультизации населения, тем сильнее выступают его архаические черты. Народ пытаются представить то хорошим, то плохим, а он такой, какой он есть. И он может быть мобилизован как для хорошего, так и для плохого. Или он может быть развращен, или он может быть, напротив, подвигнут на хорошие дела. Я думаю, что социальной базой Ельцина был рабочий, который не хотел больше идти на завод, и ничего хорошего в этом я не вижу.
Поэтому мне кажется бессмысленным призыв к диалогу. Мы никогда не преодолеем антиномичности нашего сознания, а вот сама история ее исправляет. Относительно данных ВЦИОМ я Валентина Ивановича Толстых хочу поддержать: один и тот же народ воспринимается по-разному-то он фашист, то он демократ, то он коммунист. Это не так. Еего делают тем, другим или третьим. Это реакция на итоги реформ, на национальные унижения, на русофобию, которая была. Еще до всякого ВЦИОМа Ядов изучал новых русских бизнесменов, которые ездили на Запад и очень быстро разачаровались, поняв, что они совсем не западные люди, а мы здесь-совсем не совки, как они полагали раньше. И когда им давали анкету на идентичность, в свободной форме, в виде вопроса «кто вы?», они отвечали: «Я русский». Так их собственное презрение к русским вскоре обернулось выдвижением этой национальной принадлежности на первый план.
Немецкий философ Фихте в 1800 году написал работу «Замкнутое торговое государство». Там он говорил, что в таком государстве существует порядок, но нет свободы. В размкнутом торговом государстве возникает свобода, но нет порядка. Люди, желая свободы «размыкают» государство, а потом страдают от отсутствия порядка. Желая навести его снова, они замыкают государство и лишаются свободы. Возникает маятник, соответствующий революционной и реставрационной фазе. Чтобы выйти из этого положения, говорит Фихте, «надо помыслить общество иначе». Да, надо это сделать.