*2826. Сергей Есенин

[Юрий Прокушев]

— Да,— замечает Николай Николаевич,— стихов в этом номере
напечатано было, как видите, порядочно, а кто помнит их в наши дни,
кроме одного — есенинского! Признаюсь, немного странно, н0 каждый
раз, перечитывая стихотворение «Выткался на озере алый свет зари...
», я испытываю такое чувство, словно я сам его написал.
После первого знакомства Ливкин еще несколько раз виделся с
Есениным.
— Памятен мне один разговор,— рассказывает он.— Было это
перед отъездом Есенина в Петроград. Поздно вечером мы шли втроем:
я, поэт Николай Колоколов и Есенин — после очередной «субботы».
Он возбужденно говорил: «Нет! Здесь, в Москве, ничего не добьешься.
Надо ехать в Петроград. Ну, что! Все письма со стихами возвращают.
Ничего не печатают, нет, надо ехать самому... Под лежачий камень
вода не течет». Мы шли из Садовников,— продолжает Ливкин.—
Там помещалась редакция «Млечного пути». Вышли на Пятницкую.
Остановились у типографии Сытина, где Есенин одно время работал
помощником корректора. Говорил один Сергей: «Поеду в Петроград,
пойду к Блоку. Он меня поймет». Наконец мы расстались. А на следующий
день он уехал.
Как же дальше сложились отношения Ливкина с Есениным? Были
ли у них еще встречи, переписывались ли они? Интересуюсь у Николая
Николаевича. Он почему-то медлит с ответом, словно что-то решает
для себя. А потом говорит, что, к сожалению, он сделал тогда, по
молодости, один довольно необдуманный шаг, поставив им Есенина
в несколько затруднительное положение. Правда, через некоторое
время все обошлось и выяснилось. Более того, Есенин прислал Ливки-
ну дружеское, откровенное письмо.
Надо ли говорить, как хотелось мне после всего, что я услышал,
побыстрее увидеть это письмо, подержать его в руках, почитать!
Но радость была преждевременной. Есенинского письма у Ливкина
не оказалось. Еще до Отечественной войны, он, уступая настойчивым
просьбам своего близкого друга, собирающего писательские автографы,
передал ему письмо Есенина. Я был готов хоть сейчас вместе
с ним отправиться к его другу. Но оказалось... что он умер вскоре
после войны. Видя мое огорчение, Николай Николаевич поспешил меня
успокоить, сказав, что автограф, по всей видимости, должна была
сохранить вдова друга. Я спросил, нельзя ли нам поехать к этой женщине.
Ливкин ответил, что она долгое время болела и, возможнс
еще находится в больнице. Он пообещал мне в ближайшее время повидать
ее и разузнать о судьбе есенинского письма.
Уходил я от Николая Николаевича поздно вечером.
Прошло недели две, и я получил от Ливкина открытку. Он просил
меня приехать к нему.
И вот я держу в руках автограф Есенина. Небольшие четыре странички
исписаны убористым почерком. Вверху на листе дата: «12 августа
16 г.».
«Сегодня,— писал Есенин Ливкину,— я получил ваше письмо, которое
вы писали уже больше месяца тому назад. Это вышло только оттого,
что я уже не в поезде, а в Царском Селе при постройке Федоровского
собора.
Мне даже смешным стало казаться, Ливкин, что между нами, два
раза видящих друг друга, вдруг вышло какое-то недоразумение, которое
почти целый год не успокаивает некоторых. В сущности-то ничего
нет. Но зато есть осадок какой-то мальчишеской лжи, которая
говорит, что вот де Есенин попомнит Ливкину, от которой мне неприятно.
Я только обиделся, не выяснив себе ничего, на вас за то, что вы
меня и себя, но больше меня, поставили в неловкое положение. Я
знал, что перепечатка стихов немного нечестность, но в то время я голодал,
как, может быть, никогда, мне приходилось питаться на 3— 2 коп.
Тогда, когда вдруг около меня поднялся шум, когда Мережковские,
Гиппиусы и Философов открыли мне свое чистилище и начали трубить
обо мне, разве я, ночующий в ночлежке по вокзалам, не мог не перепечатать
стихи уже употребленные)? Я был горд в своем скитании.
То, что мне предлагали, я отпихивал. Я имел право просто взять любого
из них за горло и взять просто сколько мне нужно из их кошельков.
Но я презирал их: и с деньгами и со всем, что в них есть, и считал
поганым прикоснуться до них. Поэтому решил перепечатать просто
стихи старые, которые для них все равно были неизвестны. Это было
в их глазах, или могло быть, тоже некоторым воровством, но в
моих ничуть. И когда вы написали письмо со стихами в н. ж. д. в. (речь
идет о «Новом журнале для всех».— Ю. П.), вы, так сказать, задели
струну, которая звучала корябающе.
Теперь я узнал и постарался узнать, что в вас было не от пинкертоновщины
все это, а по незнанию. Сейчас, уже утвердившись во многом
и многое осветив с другой стороны, что прежде казалось неясным,
я с удовольствием протягиваю вам руку примирения перед тем,
чего между нами не было, а только казалось. И вообще между нами
ничего не было бы, если бы мы поговорили лично.
Не будем говорить о том мальчике, у которого понятие о литера-
туре, как об уличной драке. «Вот стану на углу и не пропущу, куда
тебе нужно». Если он усвоил себе термин ее, сейчас существующий:
«Сегодня ты, а завтра я», то в мозгу своем все-таки не перелицевал
его. То, что когда-то казалось другим, что я увлекаюсь им, как поэ-
Сергей Есенин и Леонид Леонов. Снимок сделан в редакции журнала
«Прожектор» в 1925 году.
том *, было смешно для меня иногда, но иногда принимал и это, потому
что во мне к нему было некоторое увлечение, которое чтоб
скрыть иногда от других, я заставлял себя дурачиться, говорить не
то, что думаю, и чтоб сильней оттолкнуть подозрение на себя, выходил
на кулачки с Овагемовым. Парнем разухабистым хотел казаться.
Вообще, между нами ничего не было, говорю вам теперь я, кроме
опутывающих сплетен. А сплетен и здесь хоть отбавляй, и притом они
незначительны.
Ну, разве я могу в чем-нибудь помешать вам как поэту? Да я
просто дрянь какая-то после этого был бы, которая не литературу
любит, а потроха выворачивает. Это мне было еще больней, когда я
узнал, что обо мне так могут думать. Но, а в общем-то, ведь все это
выеденного яйца не стоит.
Сергей Есенин».
Несколько раз перечитываю с волнением есенинское письмо. По
фактам, которые в нем приводятся, это, бесспорно, одно из интереснейших
писем Есенина, относящихся к петроградскому периоду его
жизни. То, что до этого можно было предполагать по ряду других
материалов, то, о чем было известно по рассказам современников, теперь
мы узнавали от самого поэта.
Многое, очень многое открывает это письмо в характере Есенина,
его взглядах на писательский труд, литературу. Из письма хорошо видно,
как нелегко жилось Есенину поначалу в Петрограде.
И еще одно очень важное обстоятельство. Известно, что вокруг
имени Есенина вскоре после появления его в Петрограде был поднят
сенсационный шум. Вспомним хотя бы статью о Есенине Зинаиды Гиппиус,
озаглавленную «Земля и камень».
Чувствовал, понимал ли тогда молодой поэт всю фальшь этих восторженных
«ахов» и «охов», подноготную суть писаний и публичных
высказываний о нем, наконец, барски снисходительный тон в декадентских
салонах по отношению к нему? Да, чувствовал. Это отмечали в
своих воспоминаниях те, кто встречался с молодым поэтом в Петрограде.
Об этом мы можем судить и по более поздним высказываниям
Есенина. Теперь из письма видно, с каким глубоким презрением уже
тогда относился поэт ко всем этим Гиппиус и Мережковским.
Чтобы выяснить поподробней некоторые моменты, о которых в
письме идет речь, я поинтересовался, о какой «перепечатке стихов»
упоминает Есенин и что поставило его в «неловкое положение». Ливкин
рассказал мне, что однажды — при каких обстоятельствах, он уже
сейчас не помнит — в его руках оказался «Новый журнал для всех»,
издаваемый в Петрограде, где было напечатано стихотворение Есенина
«Кручина», до этого опубликованное в «Млечном пути».
Как Ливкин заметил, он относился к «Новому журналу для всех»
по-особенному ревностно. Уже печатаясь в московских и петроградских
журналах, он несколько раз посылал свои стихи в «Новый журнал
для всех». Но они возвращались к нему обратно. И вот, когда он
увидел в этом журнале стихи Есенина, да еще к тому же до этого напечатанные
в «Млечном пути», он, явно погорячившись, толком ни о
чем не подумав, заклеил в конверт несколько своих и чужих стихотворений,
уже напечатанных в «Млечном пути», и послал их в редакцию
«Нового журнала для всех». «При этом,— рассказывает Николай Николаевич,—
я написал, что это, очевидно, не помешает вторично опубликовать
эти стихи в «Новом журнале для всех», так как напечатанные в
нем недавно стихи Есенина тоже были первоначально опубликованы в
«Млечном пути». К сожалению, в тот момент я думал только о том,
чтобы мои стихи попали наконец в дорогой моему сердцу журнал. И
совсем упустил из виду, что мое письмо ставило Есенина в неудобное
положение перед редакцией «Нового журнала для всех». Известно, что
вторично печатать в журнале уже опубликованные стихи всегда считалось
неэтичным. Это и послужило поводом к нашей «ссоре» с Есениным.
Спустя некоторое время, как я вам говорил, все обошлось. По
совету редактора «Млечного пути» А. М. Чернышева я написал письмо
Есенину с извинениями и объяснениями и получил ответ, который
вы уже знаете.
Но должен вам сказать откровенно, что я никогда не мог простить
себе сам своего необдуманного, мальчишеского поступка.
Что же касается моей мечты о «Новом журнале для всех», то я так
и не попал на его страницы».
Вот и вся история есенинского неизвестного письма. Нет! Письма
Есенина не пропадают бесследно. Не я, так кто-нибудь другой встретился
бы с Ливкиным, а если не с ним, то с вдовой его друга, которая
бережно хранила письмо Есенина все эти годы. Письма Есенина, даже
порой при самых драматических обстоятельствах, попадают в конце
концов в добрые, надежные руки.
В пятом томе собрания сочинений напечатано письмо Есенина к
грузинскому поэту Тициану Табидзе. Нина Александровна Табидзе, вдова
поэта, рассказывала мне, что, когда по ложному навету был арестован
ее муж, архив его забрали, и письмо Есенина пропало. Когда же
ее муж, замечательный грузинский поэт, был посмертно реабилитирован
и ей был возвращен частично его архив, письма Есенина там не
оказалось. Она лично хорошо знала Есенина, он бывал у них в доме, и,
конечно, ее очень огорчало, что единственное письмо Есенина к Тициану
Табидзе, как ей казалось, пропало навсегда. И вот однажды, вынимая
из почтового ящика газеты, она обнаружила конверт, который ее
несколько удивил. На нем не было ни адреса, ни других каких-либо пометок,
конверт был чистый. Все же она решила посмотреть, что же
находится внутри этого «загадочного» конверта. Когда она его
открыла, то обнаружила в нем автограф письма Есенина к Тициану Табидзе.
Нет! Письма Есенина не умирают...
1 Речь идет об одном молодом поэте, который в то время печатался в "Млечном пути".

[Огонек]

Павел Р А Д И М О В
Моя первая встреча с Есениным произошла
в 1921 году на одном литературном
вечере. Председателем вечера был
Валерий Брюсов. Брюсова я знал еще с
1913 года, состоял с ним в переписке и
несколько раз бывал у него в гостях. Он
и пригласил меня на этот вечер.
Прочитанные мною стихи о русском
пейзаже—«Журавли»—были тепло
встречены аудиторией. Когда я уходил с
эстрады за кулисы, ко мне, протягивая
руки, поздравляя с успехом, подошел веселый,
улыбающийся Есенин. В то время
ему было двадцать шесть лет. Серые
глаза Есенина светились задорным блеском,
волосы цвета льна прядью спустились
на лоб. Весь в движении, стройная
фигура, мягкая поступь — милый, молодой,
ладно скроенный парень с открытым
русским лицом.
• • •
Обедаем в столовой у Сретенских ворот.
Два земляка говорят об Оке и Рязани.
Оба знают Солотчу, где рязанский
князь Олег, современник Дмитрия Донского,
построил монастырь, постригся
вместе с женою и остаток жизни прожил
в монашеском покое.
«Паша,—говорит мне Есенин,—я уеду
из Москвы, буду жить в монастыре, буду
писать стихи и посылать тебе, а ты отдавай
их печатать в журналы».
Много раз видаясь с Есениным, наблюдая
его вспышки-увлечения, я твердо
знал одно: больше всего на свете он любил
стихи. Вот и теперь ему захотелось
быть там, где читают стихи: «Поедем, Паша,
со мной в «Стойло Пегаса». У Сретенских
ворот мы нашли извозчика, сели
в пролетку и потрусили на Тверскую улицу-
«Стойло Пегаса»—литературный клуб
со столовой. На столиках зала под стеклами
— стихи, писанные рукою поэтов.
Помню, здесь много было рукописных
стихов Константина Бальмонта. В конце
зала — кафедра, где выступали чтецы.
У входа произошел небольшой инцидент.
Какой-то посетитель спорил с кассиром:
«Почему вчера цена за вход была полтинник,
а сегодня рубль?» Есенин вмешался
в спор: «Да, сегодня рубль. За это
каждый посетитель получает мою поэму
«Пугачев». «А зачем мне ваш «Пугачев
»?»—неудачно возразил посетитель.
Книги Есенина расходились нарасхват,
«Пугачев» вышел только накануне, Есенин
гордился своей поэмой. И вдруг такой
обывательский холод! Есенин мгновенно
вспыхнул, бросил резкое слово.
Стоявшие рядом с ним, не давая 'разыграться
ссоре, проводили Есенина вниз, в
хозяйственную комнату.
Я поднялся в зал и стал слушать выступления
чтецов. Первым читал стихи
Вадим Шершеневич из своей книги «Лошадь
как лошадь». Читал он зычно, но
лошадиная тема не доходила до слушателей.
Ждали Есенина. Спустившись вниз,
я позвал Есенина читать стихи. «Выйду
»,— лаконично ответил он.
Смотрю, Есенин поднимается по лестнице,
уже подошел к кафедре. Шепот в
зале смолкает. Звучат строки новых стихов:
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым...
Вторая строфа идет с новым подъемом.
Читая, поэт наклоняется вперед,
он как бы летит. Сердца слушателей
мгновенно молнией пронизывает поэтическая
искра.
Звучит последняя строфа, чародей
Есенин ведет толпу в просторы родного
края. Он взмахивает руками, навстречу
летит гром аплодисментов.
Близ Моссовета встретил Есенина.
«Приходи ко мне завтра к пяти часам, я
читаю свою поэму «Анна Снегина». Я не
отказался, но заранее осведомился о точном
адресе.
В назначенный срок в дверях квартиры
меня встретила с суровым лицом
старуха, локтем показала комнату, где
жил Есенин. В комнате поэта я застал
неожиданную сцену: двое молодых людей
катались по полу, в одном я узнал Есенина,
второй — поэт Иван Приблудный,
автор книги стихов «Тополь на камне».
«Сережа, что ты делаешь?» «Ивана Приблудного
выгоняю». «Почему?» «Он еще
молод, а у меня сегодня соберется вся
русская литература!» Под разговор Приблудный
ловко рванулся, но незадачливо
задел ногой за этажерку, и перепечатанные
на машинке листы поэмы «Анна Снегина
», как белые голуби, веером разлетелись
по полу.
Стали появляться писатели-гости: Всеволод
Иванов, Леонид Леонов, Кириллов,
Орешин, Казин, критик Корнелий Зелинский.
Дружеская встреча не была
красна пирогами: хлеба не было — одна
небольшая сковородка с жареной печенкой.
Что делать? Кто-то предложил идти
в гости к соседям. Есенина встретили с
почетом, и нас пригласили к столу. Поэт
поднял бокал светлого виноградного вина
за хозяев дома и попросил разрешения
прочесть «Анну Снегину». Те голуби-
листки, что были рассыпаны по полу,
давно собраны, теперь они уже в руках
Есенина.
Без всякого выкупа с лета
Мы пашни берем и леса.
В России теперь Советы
И Ленин — старшой комиссар...
Среди несколько неожиданной аудитории
Есенин чувствовал себя по-пушкински
народным поэтом, какого звания
он при жизни не получил. Но народ по
всей Советской стране, вплоть до Каракумов,
запел его стихи. Под Куня-Урген-
чем, в Хорезме, близ Аму-Дарьи, я слушал
шофера, декламирующего стихи
Есенина, великого поэта.
Вернувшись в квартиру, Есенин долго
сидел в плетеном кресле. Была московская
заря, я ушел бродить по городу...
Х ороша старинная русская земля — Р я занский
край. Радостны и чисты ее
березовые, липовые, кленовые рощи,
светел шатер небес. Серебряная Ока,
питаемая добрым десятком малых речек
и ручьев, вольно несет свои воды
вдоль берегов с живописными откосами и золотыми
песчаными мысами. В речные струи
весело смотрятся села и деревни, города и
посады, населенные народом бодрым, толковым,
деятельным, жизнерадостным. Испонон
веков любили рязанцы песню, то протяжную
и грустную, от которой сладко щемит сердце,
то лихую, звонную, с затейливыми переборами,—
запоют ее, и ноги сами пуснаются в
пляс. Народ здешний красивый, рослый, в
большинстве своем белокурый, с серыми или
синими глазами, в которых, кажется, о тразилась
и ширь рязанских полей и голубень рязанского
неба. Особенно хороши деревенские
женщины — статные, сильные, с румянцем во
всю щеку, с веселой белозубой улыбкой; глянет
такая на тебя — как рублем подарит. Любили
раньше носить здесь сарафаны с узорами
и белоснежные шушпаны из плотной домотканой
материи. В праздничный день деревенская
улица или сельский базар казались
полными цветов. Теперь-то, конечно, старинные
наряды найдешь только в бабушкином сундуке,
на смену им пришла вполне современная
одежда, но любовь к яркому многоцветью
осталась, что и хорошо.
ГОЛУБАЯ
Была когда-то Рязань юго-восточной окраиной
Р уси, и доставалось ей немало от иноязычных
недругов, валом валивших с востока.
Держали рязанцы оборону отчаянную, славились
своей храбростью, непреклонностью в
боях, и хоть давным-давно это было, но до сих
пор ходят в народе овеянные поэтической
дымкой рассказы о Евпатии Коловрате, рязанском
воеводе, наводившем со своей бесстрашной
дружиной ужас на врагов.
Нынешняя Рязань славится трудолюбием своих
земледельцев — животноводов и пахарей,
своими умельцами — фабричными, заводскими
и ремесленными людьми. Но, когда приходит
час испытаний, дают рязанцы отечеству хороших
солдат — исправных, храбрых, сметливых:
кровь Евпатия Коловрата и его дружинников
не пропала бесследно.
Поэтична рязанская земля! Особенно она хороша
по вёснам, когда становится Ока разливанным
морем, без конца и края, и каждый
ручеек, каждое озерцо ки пит народившейся
жизнью, радуя глаз рыболова и охотника, и
по ёсеням, когда леса одеты в багрец и золото,
а по полям и долам гуляет свежий ветер,
несущий тревожный запах грибов, павшего листа
и увядающей травы.
Вот на этой поэтичной земле и родился Сергей
Есенин. Сызмальства любовался он неизбывной
рязанской красотой, жадно впитывая
в себя игру света в чистых рощах, дыша воздухом
ржаных и гречишных полей, вслушиваясь
в зимние посвисты метелей. Рязанская
красота напоила его своими соками, навсегда
привязала к себе: все лучшее, что написано
поэтом, связано с землей, где он родился и
вырос. И где бы он ни жил, в каких бы городах
ни был, какие бы обстоятельства ни
тревожили его душу, он в мыслях своих и
стремлениях неизменно возвращался в «страну
березового ситца», туда, где осень — рыжая
кобыла — чешет гриву.
Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь.
В три звезды березняк над прудом
Теплит матери старой грусть...
Но он никогда в своем сердце не покидал ни
родимого дома, ни голубой Руси. Навеки прикипел
поэт к ним, и это дало ему высокое счастье
вдохновенного творчества. И нам, р у с ским
людям, он рассказал о русской земле, о
русской душе тан сильно, так много, что и
столетия спустя потомки наши с благоговением
будут пооизносить его имя. Жизнь наша
стала радостней и полнее оттого, что жил на
свете Сергей Есенин.
Отговорила роща золотая! Поэт умолк, смерть
унесла его от нас. Но живет и вечно будет
жить Голубая Р усь, певцом которой он был, и
великий наш народ, породивший Поэта. И,
значит, вечно будет жить он, Сергей Есенин.
Ник. КРУЖКОВ

[Елена Колоскова]

https://rodina-history.ru/2025/10/03...e-molodym.html

Тему 130-летия русского поэта Сергея Есенина завершаем подборкой архивных снимков о его жизни
03 октября 2025
Родина - Федеральный выпуск: №10 2025
поделиться
Однажды на деревенской улице Сережа Есенин показал свои стихи товарищу. "Совершенно неожиданно для меня, - вспоминает последний, - стихов у него оказалось довольно много". Кто мог тогда представить, глядя на деревенского паренька в нахлобученной на лоб кепке, что он станет великим поэтом России, к глубокому сожалению, закончившему свой жизненный путь в неполный 31 год, находясь в состоянии глубокой депрессии.

В Италии. 1922 г.
Фотограф не установлен. РГА КФФД. Арх. № 0-278448

В Италии. 1922 г.

Талант, данный природой, Сергей, вероятно, не реализовал и наполовину. Разудалая юность, непростой характер не способствовали этому. Но и то, что он сумел оставить россиянам после себя, сделало его поэтическим классиком.

Сергей Есенин. 1916 г.
Фото: Фотограф Н.И. Свищов-Паола. РГА КФФД. Арх. № 2-20129
Не одно поколение людей находит в его строках личное душевное созвучие. Да и как от этого спрячешься:

Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Фотографическое наследие поэта в фонде РГАКФФД весьма разнообразно. Сергея Есенина фотографировали разные фотохудожники, среди них: Николай Свищов-Паола, Джон Грауденц, Василий Савельев, Моисей Наппельбаум... Много фотографий биографического характера, связанных с Государственным музеем-заповедником С. Есенина в селе Константиново.

Киносъемки поэта, к сожалению, это лишь несколько секунд, запечатлевших выступление поэта на открытии памятника поэту А.В. Кольцову в Москве в 1918 г.