*1289. Мечта Василия Шукшина

[Ион Друцэ]

Огонек № 13 (3114) 28 марта-4 апреля 1987 года

Когда ему исполнилось пятьдесят,
не было обычной в таких случаях
шумихи, связанной с награждением,
с творческими вечерами, с
банкетами — ничего этого не было,
потому что его самого уже не было
среди нас. И все-таки этот день
литература отметила. Летним
субботним вечером по телевидению
была показана большая передача,
посвященная его жизни и
творчеству.

Актеры, участвовавшие в
передаче, в качестве
вступления, в качестве
эпиграфа, что ли, начали
с бесконечно задумчивой
и бесконечно грустной
народной песни:
Миленький ты мой...
Возьми меня с собой!
Там, в стране далекой.
Назовешь меня женой...
Передача была долгая, около часа
с лишним. Построенная вся на документах,
она включала в себя отрывки
шукшинской прозы, сцены из его
пьес, фрагменты его актерских работ,
воспоминания друзей, но, не в
обиду авторам этой передачи будет
сказано, на протяжении всего вечера
они ни разу не смогли подняться до
уровня, заданного той грустной и щемящей народной песней, до той правды,
которую заключали в себя те четыре
строчки.
Таинственная это штука — жизнь,
но еще таинственнее ее отражение в
искусстве. Казалось бы, что общего
между прозой Шукшина и этой нехитрой
народной песней? Суровая,
жесткая проза Шукшина лежит не то
что на другом берегу — она на другом
континенте лежит. Но вот поди
ж ты, творчество писателя, и его
судьба, и та широчайшая любовь читающих
масс — все это как-то вдруг
на наших глазах слилось со стародавней
народной горечью, став на
наших глазах единым целым...
А время идет. Казалось, это было
совсем вчера, но между тем прошли
уже годы с того жаркого дня конца
августа, когда неожиданная весть
ворвалась в дом — умер Шукшин.
Скоропостижно скончался на съемках
фильма «Они сражались за Родину
» где-то в обожженных солнцем
донских степях. А он только-только
определялся на предначертанном
ему месте в литературе, его работы
только-только зазвучали в полный голос,
и, может, потому весть о его
скоропостижной кончине была так
неожиданна, так, сказал бы' я, несправедлива,
что горечи не было конца.
Журналы печатали еще рассказы,
полученные от него самого. В газетах
выходили горячие, обжигающие
душу строчки его последнего интервью.
В кинотеатрах еще шел его
последний фильм «Калина красная»,
в темных залах с утра до вечера, сеанс
за сеансом, волна за волной грохотал
его сильный, мужественный голос,
а сам он уже лежал в гробу в
Доме кино, и усталая сельская жительница
тихо плакала у его ног. Казалось,
это одна из героинь его рассказов,
и только когда женщина, вытерев
глаза, замирала в горе своем,
родство обличий выдавало в ней
мать.
В тот горький день траура вдруг
выяснилось, что Шукшин не просто
хороший писатель — он писатель народный,
и, казалось, не было конца
людской веренице, шедшей поклониться
его могиле и положить на
свежевырытую землю свой цветок.
Цветов и калины красной, говорят, в
тот день собралось на его могиле
так много, что они виднелись из-за
высокой каменной ограды Новодевичьего
монастыря.
Потом, как полагается, были поминки.
Потом запустили в кинопроизводство
и в печать все то, что так долго
никак не запускалось и никак не печаталось.
Выход каждого нового произведения
в кино, на телевидении, в
театре или в издательстве превращался
в новую встречу с Шукшиным и
в еще одно прощание.
* * *
«Впереди стаи бежал тот, крупный матерый, с опаленной мордой. Он чесал
ровно с санями, ни на что и никак
не отвлекаясь, весь стелясь в свой
бег. Макар кидал в него шапкой, соломой,
всем, что в санях попадалось
под руку, но волк бежал как ни в чем
не бывало. «Этого уж ничто не остановит,—
подумал про себя Макар.—
Этого только смерть остановит».
Художника выдает стиль. Это редчайшее
явление в искусстве — художник,
у которого есть свой стиль. Он,
думается мне, этот стиль, не что
иное, как сплав таланта и характера
художника, ибо без характера в искусстве,
так же как и без таланта, делать
нечего. У Шукшина был яркий,
самобытный характер, и, конечно же,
у него свой стиль. Он пришел в искусство
уже зрелым, сложившимся
человеком, и стиль его, минуя все
стадии становления, заявил о себе с
самого начала, как о завершенном
литературном явлении. По типу своему
Шукшин был человеком хватким,
торопливым, какой обычно бывает у
тружеников земли перед весенним
севом, когда все важно, все надо
помнить и сделать в срок. В одном из
последних интервью он сетовал на то,
что, мол, слишком мало написал, всего-
то несколько книжек прозы. Кажется,
в нем жило ощущение, что он
слишком поздно переступил порог
художественного творчества и что
ему раньше других суждено будет
его покинуть. Этим, думается мне,
объясняется и некоторая его замкнутость,
некоторая излишняя категоричность
в суждениях и поступках.
Где-то мне довелось прочесть мимолетное,
но очень меткое суждение
о сельских парнях, которые, в пору
своей первой молодости, опьяненные
только что нарождающейся силой и
ловкостью, готовы буквально на асе,
лишь бы доказать всему миру и самим
себе, что они могут почти все.
Они сгорают на бегу, на лету, на полуслове,
и как важно, чтобы в эти
трудные минуты жизни рядом с ними
был кто-нибудь из односельчан, наделенный
рассудительностью и разумной
долей философского скепсиса.
Шукшин кинулся в пучину нашей
художественной жизни, поставив перед
собой не то что непосильные, а
изначально невыполнимые задачи, В
годы, когда многотомные эпопеи заняли
ведущее место в прозе, Шукшин
возобновляет демократические
традиции русской новеллистики. На
каждый ход томом в восемьсот страниц
он отвечал рассказом в десять—
двенадцать страничек и, как ни
странно, выигрывал и часто одним-
единственным рассказом.
В годы, когда пустые замыслы кинолент
летали, как бабочки, из кинотеатра
в кинотеатр, Шукшин решился
ставить фильмы, которые бы трещали
от соков окружающей, неприглажен-
ной действительности. В годы, когда
мало-мальски одаренные актеры снимались
почти одновременно на всех
киностудиях страны и подписывали
контракты, едва пролистав сценарий,
Шукшин болезненно, подолгу обдумывал
каждое предложение, и его
роли в чужих фильмах поражают своей
отточенностью и тем, насколько
тонко продолжал он в чужих фильмах
свою собственную тему, не нарушая
при этом чужой замысел.
Ему хотелось вернуть литературе с купо сть че с тно го , н е п о р о ч н о го слова;
ем у хотелось вер ну ть а к т е р с ком у
мастерству е го гр а ж д а н с к ую о сн о в у ;
ему хотелось отучить съ ем о ч н ую ка м
е ру от сма зл и вых л и ч и ко в , привив
ей вкус к гр у бы м , но п р е к р а с ны м в
своей пе р в о зд а н н о с ти лю д я м т р у да,—
видит б о г, задача эта непосильна
не то что для о д н о го ч ел ове ка , она,
мож е т статься, н епо сильна для ц е л о го
по кол е н и я .
Во всех своих л ите р а тур ны х , к и н е м
а то гр аф и ч е с ки х работах, во всех
своих выступле ни ях, в к а ж д о м слове
и п о с т у п ке Ш у кш и н оставался п р е данным
лю д ям тр уд а , се л ь с ким ж и т е лям.
Это была е го явная страсть. Что
бы мы там ни го в о р и л и , а ж и зн ь в селе,
и на м о й в з гл яд , н ам н о го тр уд н е е
ж и зн и го р о д с ко й . К о л х о з н и к у во м н о го
раз т р уд н е е достается к у с о к хлеба,
ми н ута отдыха. И, м ож е т , п о то му
х у д о ж н и ки , вы ход цы из д ер е в н и ,
остаются н ад ол го в е р ны м и той сре де ,
из к о т о р о й они вышли.
С Ш у кш и ны м я, к с ож а л е н ию , не
был зн а ком , но од и н раз видел его.
Центральный Д о м л и те р а то р о в устраивает
и н о гд а вечера под названием
«В к р у г у д р у зе й » . Эти вечера,
пр и зва н ны е к том у , что бы п о д кр е п и т ь
бы л ую славу н аш е го кл уба, тщательно
п о д готавл и ваю тся.
В пр и гл аш е н и и на од и н из таких
вечер ов соо бщ ал ос ь , что с чтением
с в о е го н о в о го ра сска за выступит Василий
Ш у кш и н . К а к раз к т ом у в р е м е ни
гр ем е л и по М о с кв е два новых ц и к ла
е го р а с с ка зо в , о п уб л и ко в а н ны е ,
каж ется, в «Н о в ом м и р е » и «Нашем
со в р ем е н н и ке » . Разумеется, это был
гво зд ь п р о гр ам м ы , главная е го п р и манка,
и п о том у в д у б о в ом зале яб л о ку
бы л о н е гд е упасть.
А вечер, ка к это ни уд ивител ьно ,
н ика к не выстраивался. Т р уд н о с ка зать
п о ч ем у . На ул иц е было хол о д н о
и н е ую тн о — не то ко н е ц зимы, не то
начало р а нн ей весны, но для зимы
было с л иш ком сы р о , для весны было
с л иш ком хол од н о . Это в ко н ц е к о н цов
с ка зы вало сь на н а строе ни ях, а
что та ко е ве ч е р в Ц Д Л , ка к не сумм а
н астрое ни й у ч а с тв ующ и х в нем лю дей?
Сначала выступил к то -т о из наших
вед ущ и х ю м о р и с то в . Ф е л ь е то н был
о с тр о ум е н , но затаскан на р а д и о и
телевидении до предела, и учас тни ки
вечера д ем о н с тр а ти в н о не см е я лись—
надо в ко н ц е ко н ц о в иметь с о весть.
Тогда о с ко р б л е н ны й автор п р о чел
новый фельетон, н и ко м у еще не
известный. К р у г д р у з е й напр ягся, л о вил
м ал ейш ий н ам е к на ю м о р , а е го
р еш и тел ь н о не было, ну п р ям о ни
следа...
С л е д ую щ им н о м е р ом были два студента
из ГИТИСа. Отд ел е н и е ц и р к о в
о го искусства. М о л о д а я д е в уш ка в
ку п а л ь н и ке , по д ня вш и с ь на н и зе н ь ки
й стол и к , поста вле нны й на пол у в
це н тр е зала, делала м о с ти к , шпагат,
стояла на о д н о й р у ке , на о д н ом
пальце, на о д н ом дыхании. Я р и с кн у
д аж е сказать, что она сделала сл иш ком
б о л ьш и е успе хи, а это в ц и р к о вом
и скусстве, так ж е к а к и в д р у ги х
искусствах, вещь нежелательная.
П о том был объявлен Ш у кш и н . Д о стал
о т к у д а -т о из ка рм а н о в ки п у страниц,
б у р к н у в пр и этом, что в п р о г р
ам м ке вечер а д о п ущ е н а о п е чат ка —
не новы й ра с с ка з , а о тры в о к из н о в о го
р а с с ка за он со б и р а е т ся пр очесть.
Пуб л и ка н е с ко л ь ко зашевелилась, п о том
п р иутихл а — о тры в о к , так о т ры вок.
I
Но мало то го , что это был о тры в о к ,
Ш у кш и н , б уд у ч и п р е кр а с ны м а к те р
ом , пр о ч ел свой к у с о к на р е д ко с ть
п л о хо — о д н о т о н ны м д е р е в я н ны м го л
о сом шпарил ф ра зу за ф р а зо й , ника
к не выделяя ни диалог, ни паузы.
Вместе с тем к у с о к был сочный , в к у с ный,
в зале по смеи вал и сь , и зр е д ка
а п л од ир овал и , но Ш у кш и н п р о п у с ка л
м и м о уше й все эти зна ки внимания и
шел к ко н ц у , ка к по шпалам. В этом
был он весь.
П р о в ож а л и е го в о с то рж е н н о , а он,
едва п о кл о н и вш и с ь , направился к
вы ход у — р а с с ка з е го п о -п р е ж н е м у
не устраивал, н уж н о бы л о спешить в
свою к р о х о т н ую к у х о н ь к у д ош л иф о -
вать его. Вы, мол, тут хлопаете, ви з ж
и те от уд оволь ствия , это ваше дело,
а мн е тут н е ко гд а рассиживать,
хоть мы с вами и посид ел и , ка к го в о рит
пр игл аш е н и е , в к р у г у д р у зе й ...
Он п о ки н у л зал, п о л н о с тью е го и гн
о р и р у я . Я пишу об этом с у в е р е н ностью,
п о том у что вместе со всем
зал ом сам по чувствовал себя за д е тым,
и это бы л о ед и н ствен н ое , что
мн е в том ве ч е р е по нравилось...
* * *
Сказать, что Ш у кш и н жил, работал
и ум е р на наших глазах, бы л о бы невер
но . Ш у кш и н с го р ел на наших гл азах.
Ж и зн ь , ко то р а я обрел а себя
т о л ь ко под тридцать и оборвал ась в
с о р о к пять,— это тр а гед и я , и от этой
тра гед и и сове стли вой р у с с ко й л итер
а тур е н и куд а не уйти. К а к и любая
истина, не осво ен н ая еще до ко н ца ,
она ж д е т , к о гд а ее осмысл ят и сд е лают
частью ж и т е й с ко го опыта н а р о да.
Говорят, пе р е у том л е н был сверх
в сяко й м е ры . Д н е м снимался в зн о й ных,
пр о ка л е н ны х а в гу с то в с ким сол н цем
д о н с ки х степях, в усл ови ях, м а к симал
ьн о п р и б л иж е н ны х к б о е во й о б с
тан овке, а по ночам писал пьесу для
Л е н и н гр а д с ко го БДТ. К несчастью, все
в том го д у ем у давалось на у д и в л е ние:
и роль солдата отл ичн о выстраивалась,
и пьеса двигалась на
всех парах к Т о в с то н о го в у . П о сл ед ний
го д в ж и зн и х у д ож н и ка с е го неслыханными
уд ачами — какая это, в
с ущ н ости, печальная карти на !
Говорят, е го разрывал и м е ж соб ой
не т о л ь ко два ра зли чны х, но, м о ж е т
статься, п р о ти в о п о л ож ны х , вза им н о
и с клю ч ающ и х Д р у г д р у га вида искусства
— пи с ьм е н ны й стол и съ ем о ч ная
кам е р а . Слово р ож д а е т с я в тишине
и од и н очес тве , из по тр е бн о с ти
выразить себя и общаться с остальным
м и р ом . К ам е р а тре б уе т лю д с ко й
толчеи, шума и страстей— и чем б о л ь ше
толчеи, шума, и страстей, тем
бол ьш е п р о к у в той работе.
«Тебе, Василий, в ко н ц е ко н ц о в п р и дется
выбрать м е ж д у п и с ьм е н ны м
стол ом и к ам е р о й » ,— так сказал ем у,
по п р ед а н и ям , е го учитель и наставн
и к Михаил Ромм.
Ш у кш и н , к с во ем у несчастью,
с л иш ком д о л го р а зд умы вал над советом
с в о е го учителя. П о сл ед н ие его
и нтер в ью , по сл ед ни е с траницы го в о рят
о том, что вы б о р был им сделан
з по л ьз у п и с ьм е н н о го стола, но его
слова были с ка за ны у ж е оттуда, и з-
за той р о ко в о й черты, о т куд а во з в р а та
нету.
«Нравственность — это Правда»,—
сказал он в од н о й из по сл ед ни х сво их
бесед. М ы читали и радовались
то ч н ом у и ч е т ком у е го мыш л е н ию и
думали п р о себя, что еще томо в
двенадцать вел и ко л е п н о й п р о зы п о сл
ед ую т после э то го к р и ка д уши, а
он был бр ош е н нам у ж е оттуда, с
то го , д р у го го берега...
* * *
Вопр ос, п о чем у Ш у кш и н так п о зд н о
пр ишел и п о ч ем у так ра но п о ки н ул
то поле л и тер атуры , к о т о р о е он п р и зван
был возделыва ть,— этот во п р о с
д о л го и м у ч и те л ь н о еще буде т витать
п е р е д р у с с ко й л итер атур ой . И,
в о зм о ж н о , чувствуя, что мы се год н я
еще не в состоя ни и на н его пол н
о с тью ответить, мы опять снова и
снова во звр ащ а ем ся к э том у х у д о ж н
и к у и к а ж д ую н о в ую в с треч у п р е вращ
аем в тр о га те л ьны е п р о воды .
М о ж е т , п о э том у ем у, едва ли не
ед и н с тв е н н ом у из числа м н о ги х д о стойных
х у д ож н и ко в , п о ки н у вш и х в
по сл ед не е вр ем я этот ми р, рус с ка я
л итер атур а устроил а такие