*1434. "Известия"

[Леонид Плешаков]

— Не знаю, Иван Дмитриевич, согласитесь вы
со мной или нет, но во всех э т и х пи сьмах есть
много общего. А в то ры вроде бы у тве рж д аю т , что
пе рес трой ки нет, а где-то в подтексте явно сож а леют,
что она может не по л учи ть ся .

[И. Д. Лаптев]

— Да, это явно просматривается: читатели, даже
утверждая, что они перестройку и гласность
не ощущают, тем не менее этой гласностью
пользуются. Вряд ли можно представить, чтобы
еще недавно писали они в газету такие мнения,
так формулировали свои сомнения и претензии.
Перестройка, гласность дали людям возможность
спорить, возражать, предлагать личные варианты
решения тех или иных проблем. И пусть это будут
слишком горячие, резкие, а то и просто ошибочные
мнения — что ж, истиной в последней инстанции
никто из нас не обладает. Такие горячие
споры как раз и есть общий поиск истины.

[Леонид Плешаков]

— Тут , правда, с ущ е с тв уе т одна то н ко с ть : далеко
не все «смельчаки» на зываю т себя и свои
адреса. Немало писем подобного рода анонимно.

[И. Д. Лаптев]

— Я думаю, это не меняет сути дела. Главное,
человек — пусть еще иногда и с оглядкой, пусть
с опаской — стал говорить о наболевшем. Я только
хотел бы добавить: подобные письма свидетельствуют
и о том, что немало людей все еще
перестройку воспринимают как кампанию. И это
тоже понятно и объяснимо. Ведь мы воспитали,
выработали у себя привычку к кампаниям. Эта
привычка просто въелась в нас. И когда начинают
говорить: ну покритиковали, пошумели, показали
— и хватит, сколько же можно,— это как раз
есть тот самый кампанейский подход, который породил
многие проблемы, выходящие сегодня нам
боком. Если допустить — к счастью, это можно
только чисто теоретически,— что гласность не станет
нормой жизни, не будет состоянием нашей
общественной души, мы через некоторое время
получим такие проблемы и такие реакции, каких,
может быть, раньше и не имели никогда. Худо-
бедно, а подавляющее большинство народа уже
иной жизни, иной духовной атмосферы не примет.
А если ему снова будет навязываться прежняя
атмосфера, разве он станет лучше работать,
с большим уважением относиться к закону или
возрастет его нравственность? Ни в коем случае.
Он просто скажет: меня опять обманули, поэто--
му я знать ничего не хочу. И тогда его интерес
к печатному слову и слову с экрана, которым
человек сегодня верит, в которых видит в известной
мере свою надежду, залог окончательного
восстановления социальной справедливости, тогда
все рухнет.

[Леонид Плешаков]

— Понятно, Иван Дмитриевич, что гл а сн о с ть в
этом о тнош ени и на нас налагает б о л ьш ую ответственно
сть . Теперь нам не пр о ход и т безнаназанно
ни кан ая ош ибка. Ведь мы сами тож е не можем
оставаться неприкасаемыми. Наверное, вы согласитесь,
что гл асн ость для нас, ж ур н а л и с то в , не
такое у ж простое дело?

[И. Д. Лаптев]

— Вопрос действительно чрезвычайно серьезен,
и для нашей работы, и для нашего партийного
и профессионального самочувствия, для
журналистской чести и совести. Когда мы д опускаем
сегодня ту или иную ошибку, мы должны
в первую очередь отдать себе отчет в следующем:
если мы врем, если мы непрофессионально
подаем материал читателю, мы подводим не просто
свою газету или свой журнал, где работаем,
мы подводим всю советскую прессу. Это раз.
Второе. Своими ошибками мы подрываем новый
курс партии, всю политику гласности, потому
что политика эта, ее действенность основаны на
колоссальнейшей вере людей в то, что с наших
полос и с нашего экрана они слышат и читают
правду. Если мы врем, мы подрываем эту веру,
и такая потеря практически невосполнима. Это
должно быть уяснено всеми нами, должно быть
нашей болью и постоянной заботой.
Третье. Как всякий человек, журналист не застрахован
от ошибок. Как быть? Видимо, только
так: наша работа должна стать такой же зоной
критики и гласности, как и все д ругие зоны и как
все другие лица, другие учреждения. Такой
принцип должен быть единым для всех. Если мы
начнем делать из него исключения, недалеко
уйдем, ничего серьезного не добьемся. Если допущена
ошибка, ее надо исправлять тоже открыто,
гласно. Чтобы люди прочли о том обязательно.
Да и извиниться за промах будет не грех.
А для себя сделать вывод: каждый материал
должен иметь трех-пятикратный запас прочности.
А то и больше.
Но хочу сказать и другое. Порой мы сталкиваемся
с такими случаями, когда признаем ошибку,
наказываем корреспондента, а проходит время,
и оказывается, что он был прав.

[Леонид Плешаков]

— Например?

[И. Д. Лаптев]

— Как-то мы опубликовали острокритический
материал из Эстонии. Прокуратура республики
предъявила нам серьезные претензии, утверждая,
что публикация неточна, что люди, которых мы
взяли под защиту, не заслуживают этого, что они
нарушили закон и, очевидно, должны предстать
перед судом. Мы исследовали документы, которые
представила прокуратура, еще раз внимательно
изучили все дело. Получалось, что дали
маху. Пришлось публиковать опровержение, приносить
извинения, налагать взыскание на корреспондента.
Прошло время. Следствие было прекращено,
преступлений не обнаружилось. Другими
словами, корреспондент оказался все-таки
прав. Этот пример показывает, насколько бывают
сложными вопросы, насколько журналистам надо
быть доказательными, но и убежденными. Так
что работать сейчас чрезвычайно интересно.
Мне кажется, вообще идея особой взыскательности
по отношению к публикуемым материалам
в условиях тех тиражей, которые имеют наши газеты,
в условиях того авторитета и интереса, который
они сейчас приобрели в результате не
столько усилий журналистов, не будем забывать
об этом, а в результате перемен в нашем обществе,—
вот в этих условиях такая взыскательность
становится первым обязательным условием работы
прессы, ее полезности и неформального уважения
к ней. И если газета будет искать, абы
«жареным» пахло, абы только вывернуть фактик
побольнее и покрепче, то она рискует принести
большую беду. Поэтому сейчас, как никогда ранее,
нам, журналистам, необходимо умение докопаться,
а иногда просто умение почувствовать,
чего стоит человек, пусть даже совершивший
ошибку. У нас в руках слишком сильное оружие.
Им нужно пользоваться умело и справедливо.

[Леонид Плешаков]

— Но есть темы, которых мы просто исторически , неизвестно почему боимся. Вспомним хо тя бы
материал о первом отряде космонавтов Ярослава
Голованова, ко то ры й был оп убл и ко ва н в «Извес
ти я х» . Он, я знаю, д олго лежал. А, казалось бы,
что там особенного? И пе рес трахо вы вал и с ь -то
в основном ж у р н а л и с ты , р у ко вод ител и к о н к р е т ны
х реда кци й . Когда «Известия» о п убл и кова л и,
все с восторгом п р очли , н и к а к и х пр ете нзи й не
было. Вот о чем я хотел сп р о си ть : о нашем в н у т реннем
редакторе. З а ча с т ую мы боимся неизвестно
чего: а вд р у г что-то будет? А что, собственно,
будет? Первый отряд космон автов — это и с то р и я
вообще ко см о н а в ти ки всего мира. Т у т на с ко л ь ко
веков вперед ни заглядывай, набор Г агари на навсегда
останется первым в и с то р и и человечества
отрядом по кори те лей космоса. Почему о н и х
нельзя было рассказать?

[И. Д. Лаптев]

— Тут, по-моему, сразу несколько вопросов.
Попробуем рассмотреть их последовательно.
Во-первых, сам вопрос о гласности и ее понимании.
Я глубоко убежден, что гласность — отнюдь
не просто сообщение информации и даже
не просто выражение той или иной позиции. Гласность
есть форма общественного самоуправления
и самоконтроля. И задача ее в том, чтобы люди,
по словам Ленина, все знали, обо всем могли судить
и на все шли сознательно. Поэтому вы
должны думать не только о том, какое знание
вы тиражируете, но и о том, как оно отзовется
в сознании людей и на какое дело их подвигнет.
Если вы хоть в какой-то мере сознаете свою ответственность
редактора и журналиста, вы неизбежно
будете думать не только о том, что вы
печатаете, но и о том, чего вы хотите добиться
публикацией.
Во-вторых, все мы не свалились с неба. Мы
выросли в определенном времени и, естественно,
усвоили определенные взгляды, позиции, отношение
к жизни, к нашим ценностям. Более
того, мы, журналисты, эти взгляды и позиции формировали
у других людей, проводили, пропагандировали.
Так что все мы несем на себе этот
груз. Поэтому вопрос о том, существует ли в нас
внутренний редактор или не существует, надо
связывать с нашим прошлым. Конечно, внутренний
редактор существует у каждого. Но проявляет
он себя по-разному. У одних он так силен,
что не дает человеку никуда ступить. Это видно
и сегодня по некоторым изданиям, журналисты
которых отнюдь не спешат воспользоваться обстановкой
гласности и внести свою лепту в утверждение
нового курса партии. Перелистайте
иные газеты — не различишь, когда они вышли:
сегодня или пять лет назад. В том и заключается
одна из сторон перестройки — в проблеме личностной
перестройки, в проблеме внутреннего
перелома; через этот р убеж мы должны проходить
каждый день, каждый раз, в каждой строке,
в каждом материале.
Но есть еще и в-третьих. Недавно «Известия»
напечатали маленькую заметку, которая называлась
«Архивы станут доступнее». Когда мы ее готовили,
я узнал удивительнейшую вещь. Оказывается,
многие из тех архивов, которые мы сейчас
открываем, никогда не были закрытыми. Это
мы их считали таковыми. Считали из-за того, что
кто-то просто не хотел выдать ученому тот или
иной фонд хранения, может быть, по элементарной
лени, может быть, чтобы «от греха подальше
». Однако и наш внутренний редактор сказал
здесь свое слово. Многие были наперед убеждены:
архив наверняка закрыт. Оказалось, что
некоторые архивы вообще никогда не были востребованы.